Сорок изыскателей, За берёзовыми книгами

Голицын Сергей Михайлович

ЗА БЕРЁЗОВЫМИ КНИГАМИ

 

 

Глава первая

Начинается разговор о берёзовых книгах

Я ещё не помню такого нашествия московских школьников в нашу поликлинику, как этой весной. Никогда работа не казалась мне столь напряжённой.

Ежедневно приходя на работу, я с ужасом оглядывал нетерпеливую толпу ребят, ожидавших меня. С каждым днём их являлось всё больше и больше…

Я надевал белый халат и начинал приём. То мальчики, то девочки появлялись в моём кабинете, смущённо раздевались, складывали кучкой одежду и нерешительно подходили ко мне.

Румяные щёки, налитые мускулы, крепкие грудные клетки неоспоримо доказывали, что все эти непоседы абсолютно здоровы, однако им нужны были справки о здоровье… Зачем?

Все они страстно, неудержимо мечтали куда-нибудь уехать на лето из Москвы.

Раздавая десятками справки, я наслушался столько волнующих, интересных рассказов о будущих путешествиях на Волгу, на Кавказ, на раскопки курганов, об экспедициях за редкими минералами… В конце концов я не выдержал и начал остро завидовать счастливцам.

А те, получив желанные бумажки, выскакивали на улицу и, наверное, тут же забывали обо мне.

Сын мой, Миша, улетал в вулканологическую экспедицию на Курильские острова, а дочка, шестиклассница Соня, собиралась в туристский поход в Крым.

И никому не было никакого дела, где я, пожилой детский врач, проведу свой летний отпуск. Неужели придётся отправиться в подмосковный дом отдыха? Это значит: с утра до вечера стучать в домино с чересчур болтливыми соседями или дремать с удочкой у заросшего тиной пруда…

Я поделился своими грустными мыслями с соседом по квартире, работником исторического архива Тычинкой.

Так его прозвал Миша за малый рост и худобу.

Пытливые глазки Тычинки ласково засветились сквозь толстые очки.

— Я вам давно хотел предложить одно дельце, — чуть улыбаясь, сказал он и тотчас же скрылся за дверью, а через десять минут легонько постучал в мою комнату. — Не угодно ли взглянуть на сию статеечку? — Он показал тускло-зелёный журнал «Библиограф» за 1889 год и, полистав пожелтевшие от времени, пахучие страницы, ткнул пальцем.

— «Об остатках библиотеки тринадцатого века», — прочёл я заглавие.

Статья была о найденных автором в башне одного монастыря четырёх рукописных книгах на пергаменте. На заглавных листах удалось прочесть, что эти книги принадлежали князю Василько Ростовскому.

— А кто такой был Василько? — робко спросил я.

— Василько был сыном Константина Мудрого — владельца самой богатой библиотеки того времени. В ней, кроме книг на пергаменте, несомненно, имелись также берёзовые книги.

— Ах, берёзовые книги!.. — подхватил я, тут же смолк и ещё более робко спросил: — А кто такой был Константин, которому принадлежали эти… — я запнулся, — книги?

— Константин был старшим сыном Всеволода Большое Гнездо — великого князя Владимирского, внуком Юрия Долгорукого. А о берёзовых книгах, точнее, о книгах, не напечатанных в типографии, не переписанных от руки на пергаменте, а процарапанных на бересте, я вам расскажу впоследствии, — снисходительно улыбнулся Тычинка.

Из всего услышанного мне были хорошо знакомы только одно имя и одно событие: «Юрий Долгорукий построил в Москве первый дом», как сказала однажды моя дочка Соня, когда ещё не поступила в школу. Пришлось мне признаться, что я ничегошеньки не знаю.

За несколько вечеров Тычинка прочитал мне целый курс русской истории.

Засунув руки в карманы брюк, он поднимал седую взъерошенную голову и, шагая между газовой плитой и холодильником, вёл свой рассказ. Он с такими подробностями говорил о летописях, о мирных переговорах, о бесконечных битвах, об основании городов, о страшном татарском нашествии, точно сам жил в те давние времена и со всеми теми бесчисленными князьями воевал, пировал и считал их своими закадычными друзьями.

Однажды он принёс несколько книг в жёлтых переплётах о раскопках в Новгороде и начал рассказывать:

— В этом древнем городе под толстым слоем насыпной земли, на старых пожарищах, в щелях между брёвнами древней деревянной мостовой археологи стали находить странные трубочки из бересты. Когда эти трубочки распарили и с величайшей осторожностью развернули, на них увидели надписи.

Тычинка показал мне многочисленные фотографии этих замечательных находок: тёмных, с оборванными краями полосок, с нацарапанными на них вкривь и вкось каракулями. Оказывается, на этих берестяных полосках новгородцы писали друг другу письма и записки самого разнообразного содержания. Прочтёт новгородец такое письмо, скажем, приглашение в гости, и бросит записку, а через семьсот лет археологи её найдут и будут в восторге от своей ценнейшей находки.

— Раньше историки считали, — пояснил Тычинка, — что в древней Руси только духовенство было грамотным. А эти ничтожные обрывки берёзовой коры неоспоримо доказывали существование высокой культуры тогдашнего Новгорода: там даже простые посадские люди и ремесленники, даже их жёны, даже ребятишки умели читать и писать! Замечательное, потрясающее открытие — грамоты на бересте! — Тычинка поднял очки на лоб, закрутил тонкие усы и прищурил подслеповатые, но вдохновенные глаза.

— Что мы знаем о литературе, созданной до татарского нашествия? Почти ничего не знаем. «Слово о полку Игореве» — величайшее творение безвестного древнерусского поэта, и только оно одно не забыто в наше время. Но, несомненно, имелись у «Слова» и братья и сёстры, жила и процветала прекрасная литература двенадцатого столетия. Долгими зимними вечерами русские люди собирались вместе и слушали дивные поэмы, славные сказания о богатырях — Илье Муромце, Добрыне Никитиче, Алёше Поповиче, Садко… Церковные книги писались на дорогом пергаменте из телячьей кожи. Эти поэмы и сказания считались произведениями как бы второго сорта. Их процарапывали острыми тетеревиными косточками на содранной с берёз бересте. Из таких берестяных листов сшивались берёзовые книги. Самая богатая библиотека была в городе Ростове Великом, у князя Константина Мудрого. Константин считался, несомненно, выдающимся учёным. Он знал несколько языков, основал первое на северной Руси училище.

— Куда же делась та знаменитая библиотека? — спрашивал, горестно вздыхая, Тычинка и сам же себе отвечал: — Страшные пожары то и дело сплошь опустошали города: ведь деревянные избушки и землянки лепились одна к другой. А нашествие татар варварски уничтожило последние сокровища.

— По правде говоря, я никогда не слышал о берёзовых книгах, — признался я.

— Не все учёные верят в их существование: ведь до сегодняшнего дня никто никогда их не находил, — печально ответил Тычинка. — «И самые книги не на хартиях писаху, но на берестях», — торжественно произнёс он. — Вот единственное, вполне достоверное упоминание в старинных источниках о берёзовых книгах! Но я убеждён: не всё сгорело, хранятся в укромных тайниках, в подземельях спрятанные рукописи, быть может, остатки библиотеки Константина. Надо их только разыскать… — Вдруг Тычинка схватил меня за руку и страстно зашептал: — Милейший доктор, вы захотели путешествовать — вот вам великолепная цель туристского похода: ищите берёзовые книги. Познакомьтесь с пионерами из какой-нибудь московской школы и отправляйтесь бродить по Владимирской и Ярославской областям. В старинных городах вы всегда найдёте учёных-археологов, которые с радостью возьмутся вам помочь, а возможно, будут руководить раскопками.

И с тех пор каждую ночь мне снились прелестные берёзовые рощи. Мелкие листочки трепетали от ветерка, белые стволы деревьев так ярко сверкали, что на них было даже больно смотреть. А шагая по утрам в свою поликлинику, я всё повторял про себя: «Берёзовые книги! Берёзовые книги!»

* * *

Однажды, придя утром на работу, я заметил белокурую, кудрявую девочку лет тринадцати. Все сидели на скамьях, а эта девочка стояла, притом у самой двери в мой кабинет.

Я невольно натыкался на неё каждый раз, когда выходил в приёмную. Я успел заметить её длинные-предлинные, густые ресницы и выжидающие большие серые глаза.

Казалось, девочка вот-вот должна была войти ко мне на приём. Но нет — она не шла и продолжала покорно стоять у двери. А на мой вызов: «Кто следующий?» — вскакивали и торопились другие ребята.

В конце концов я не вытерпел и спросил её:

— Что ты тут стоишь с самого утра?

Неподдельный испуг показался в глазах девочки, задвигались губы, но я не услышал ни слова.

— Иди сюда! — Я пропустил её вперёд в кабинет.

— Она без очереди! — воскликнул кто-то из мальчиков.

Я сделал вид, что не расслышал, запер дверь, сел и стал перелистывать карточки.

— Не ищите. Моей карточки у вас нет, — прошептала девочка.

— Почему нет?

— Я не ваша, я чужая, я из другого района…

— Так зачем же ты явилась ко мне? — рассердился я.

Любой врач немедленно выгнал бы несносную девчонку. Но я всегда считал себя внимательным и чутким. К тому же её настойчивость меня заинтересовала. Заметив мои колебания, девочка начала скороговоркой.

Она мячом прямо в школьный медпункт запустила, три лекарства разбила, и докторша теперь ужас как на неё сердита и ни за что не хочет дать справку о здоровье, а без этой справки в дальний туристский поход не берут. Тогда девочка достала справку и — сама виновата! — всем разболтала, сказала — от докторши, соседки по квартире. А ей говорят: «По знакомству не годится». Вот она и пришла сюда ко мне.

В конце своей длинной речи кудрявая девочка, видя, что я её внимательно слушаю, совсем ободрилась, умоляюще взглянула на меня и дрожащим голосом попросила:

— Пожалуйста, милый доктор, дайте мне справку, что я совсем здорова. Я и в волейбольной секции, и в баскетбольной самая натренированная…

— А какова цель вашего похода? Что вы собираетесь искать? — спросил я девочку.

— Ничего мы не будем искать. Мы пойдём просто так.

— Но это же совсем неинтересно! — воскликнул я. — Туристы обязательно должны иметь определённую цель похода. Самое интересное — если они будут искать что-нибудь неизвестное, редкое, таинственное. — И, не думая о каких-либо последствиях своих слов, я добавил: — Может быть, вы захотите искать вместе со мной берёзовые книги?

— Берёзовые книги? — нисколько не удивившись, деловито переспросила девочка. — Хорошо, мы созовём заседание штаба похода, и я доложу.

Она замолчала, потом снова умоляюще взглянула на меня лучистыми глазами:

— Так, пожалуйста, справку…

— Нет, сперва я тебя прослушаю, — как можно суше ответил я.

Ничего у неё не было — ни в горле, ни в лёгких. Только было собрался я выслушать сердце, как в дверь постучали.

— Не дыши, не дыши… Ну, что они там стучат? Просто немыслимо работать в такой обстановке!

Я подошёл к двери, повернул ключ, высунул голову в коридор. Несколько мальчишек тут же отскочили.

— Сейчас, сейчас, подождите ещё три минуты! — закричал я, захлопнул дверь и вновь повернулся к девочке. — Так, не дыши, не дыши… Гм-м… А в сердце-то у тебя шумок.

Вообще у ребят переходного возраста так называемый «функциональный» шум в сердце встречается довольно часто. Объясняется это явление тем, что рост и развитие сердца отстают от роста и развития всего организма. Нисколько это не страшно, и через два-три года такой шум бесследно исчезает.

— А что-нибудь ещё у тебя болит?

— Нет, нет. Нигде, нигде не болит, — упорно твердила девочка, глядя на меня подкупающе правдивыми глазами.

Опять раздался резкий стук…

— Ну ладно. Одевайся скорее и уходи.

Я расписался, подал девочке справку и пошёл открывать дверь. Девочка тут же исчезла…

«Кроме справки, ничего ей от меня не было нужно», — горько признался я самому себе.

В тот же момент в кабинет вбежало несколько чересчур шумливых мальчиков, и я позабыл об этой девочке и думать.

 

Глава вторая

Новые знакомства

На следующий день была суббота. Я пришёл домой рано и только уселся читать газету, как зазвонил телефон.

— Здравствуйте, доктор, — услышал я звонкий и самоуверенный тоненький голос. — Девочки восемнадцатой школы шестого класса «Б» вас очень благодарят. Мальчишки, наверное, тоже вас бы благодарили, но они ничего не знают, мы с ними уже неделю как не разговариваем, с тех пор как они мою косу засунули в чернильницу.

Безобразие! Какая-то назойливая девчонка из-за какой-то чернильницы оторвала меня от газеты! Я хотел было повесить трубку, но услышал такие слова:

— Мы очень заинтересовались поисками берёзовых книг.

— Что, что, что?

— Мы, девочки шестого «Б», благодарим вас за справку, которую вы дали нашей подруге Гале. Теперь она вместе с нами отправится в большой туристский поход.

— А куда вы идёте? — начиная волноваться, спросил я.

— Под вашим руководством за берёзовыми книгами, — невозмутимо и звонко ответил телефон. — Штаб нашего туристского похода мне поручил с вами договориться.

Мы условились: ко мне на квартиру сейчас придут члены этого самого штаба.

Жена обиделась на меня. Она купила два билета в кино, а я отказался идти. Пришлось ей пригласить Розу Петровну — нашу соседку, Тычинкину супругу.

Миши, как всегда, не было дома. Соня готовила уроки.

Наконец раздался долгожданный звонок и явились три чинные и учтивые девочки в синих туристских шароварах, в синих куртках и с красными галстуками.

Они смущённо поздоровались и сели рядком на диванчик, положив руки на колени. Одну из них я узнал — это была та самая кудрявенькая, что приходила за справкой.

Соня сидела в пол-оборота и изредка окидывала девочек критическим взглядом, и те так же критически щурились, посматривая на неё.

— Ну-с, — начал я, — итак…

— Итак, — подхватила самая большая, белокурая, в очках с толстыми стёклами.

И я узнал тот самоуверенный и звонкий голос, который слышал по телефону.

— Всю зиму наш класс тренировался, мы собираемся в многодневный туристский поход…

Белокурая рассказывала очень быстро и без запинки; между прочим, искоса взглянув на Соню, ввернула, что она отличница, а сверх того — председатель драматического, астрономического и кролиководческого кружков, председатель волейбольной и хоккейной секций, заместитель председателя какой-то коллегии.

Словом, я понял, что она самая деятельная и самая примерная девочка в классе.

Она занята по горло, но всё же нашла время, разыскала меня по телефону и сейчас явилась ко мне вместе с двумя подругами.

Звали её Лариса.

«Когда же успевает готовить уроки эта Лариса Примерная?» — удивился я про себя, а вслух спросил:

— А скоро ли вы собираетесь идти в поход?

— Вы думаете: надели рюкзаки и пошли? — Очки Ларисы Примерной презрительно заблестели. — Это так сложно, нужно столько приготовлений!

И тотчас с невозмутимой самоуверенностью она принялась рассказывать о том, как в январе организовался штаб туристского похода. Зимою школьники собирали бумажную макулатуру и металлолом, сдали государству кроличьи шкурки, детская туристская станция обещает дать палатки, кое-что дадут родители, и, наконец, как только кончатся школьные занятия, их класс поедет жить в сельскую школу. Ребята будут ходить в тренировочные туристские походы, купаться, играть и, самое главное, работать в колхозе по три часа в день. Ребята дали честное пионерское не бездельничать. И только в середине июля тридцать школьников шестого «Б» смогут отправиться в путь.

— А сколько дней мы будем путешествовать? — робко спросил я. В душе я уже решил, что непременно пойду с ними в поход.

— Пока не найдём берёзовых книг, — твёрдо ответила Лариса Примерная. — Вы, доктор, заранее запомните, что должны взять с собой: ложку чайную, ложку столовую, кружку, миску, зубную пасту, зубную щётку, мочалку, одеяло, две смены белья, два полотенца, три пары носок. — Лариса Примерная, по-видимому, вызубрила туристский справочник. — А ещё мы положим в ваш рюкзак груз общественный — десять банок мясных консервов. Мы рассчитываем ходить по двадцать километров в день.

— Пустяки! Я и тридцать проходила, — словно куда-то в сторону сказала Соня.

Лариса Примерная сжала тонкие губы, но смолчала.

Чернокосая девочка Таня, худенькая и изящная, как тростиночка, давно уже порывалась также что-то сказать. Сейчас, воспользовавшись паузой, она подняла на меня чуть, выпуклые чёрные глаза и начала:

— И я считалась бы отличницей, да в одной задаче надо было помножить, а я разделила… И я тоже доктор. — И, опустив свои длинные серповидные ресницы, она скромно добавила: — Будущий. Я буду лечить во время похода. А вы мне поможете, если я к вам обращусь за консультацией?

— У меня возникла идея, — неожиданно перебила Лариса Примерная, — пойдёмте в школу прямо сейчас. Вы застанете всех участников похода.

Я посмотрел на часы. Что же, до обеда оставалось ещё много времени. Мы встали, я надел плащ, и мы отправились в путь.

По дороге рассказывала одна Лариса Примерная. Я узнал — сегодня они отправятся в тренировочный поход с ночёвкой. Никто не имеет права жаловаться, хныкать и, самое главное, просить пить. Все должны доказать свою выносливость. Даже за одно словечко «вода» или «пить» любого могут посчитать слабым или даже не годным к походу.

Мы свернули сперва в один переулок, потом в другой и неожиданно очутились перед громадным, ослепительно белым зданием школы.

На залитом асфальтом дворе выстроились по четыре в ряд мальчики и девочки, все в синих майках и длинных синих шароварах.

— Раз, два, три, четыре… — бесстрастным голосом командовал конопатый, щупленький и беловолосый мальчик.

И все изгибались то вправо, то влево, приседали, вытягивая обнажённые руки то вперёд, то вверх, то в стороны…

— За опоздание ставлю на вид! — сердито крикнул беловолосый.

— Надо же! — возмутилась Лариса Примерная.

— У нас уважительная причина! — вспыхнула Танечка.

Девочки торопливо скинули свои куртки и галстуки и встали в строй.

— Раз, два, три, четыре!

Тридцать синих мальчиков и девочек выпрямлялись и нагибались, снова вскидывали руки вверх, вперёд…

— Раз, два, три, четыре! Не задерживать дыхание! Руки в стороны! — командовал беловолосый, которого звали Вовой.

Я чувствовал себя несколько неловко: на меня никто не смотрел, никто не обращал внимания…

У крыльца лежала груда туго набитых рюкзаков, вёдра, какие-то длинные тёмно-зелёные свёртки — верно, палатки…

Вдруг во двор школы въехал грузовик и повернул прямо на ребят. Гимнастические упражнения пришлось прервать.

Из кабины выскочил здоровенный детина в ковбойке и стал командовать шофёру:

— Так, так, разворачивай! Задний ход! Сюда! Ещё сюда! Так!

Машина то пятилась, то поворачивалась, то двигалась вперёд, наконец, встала у крыльца.

Ребята столпились вокруг машины, с любопытством заглядывая за борта. В кузове я увидел большой токарный станок. Детина в ковбойке, очевидно грузчик, лязгая засовами, быстро открыл боковой борт. Мальчики тут же полезли на верх машины, перекинули две деревянные лаги с кузова на крыльцо, взяли в руки ломы и стежки…

— Слушать мою команду! — закричал великан-грузчик. — Гриша, поддевай отсюда! Миша, дай сюда лом! Раз, два — взяли!

Я начал раздражаться — столько потерял времени зря! К тому же я с утра ничего не ел. А жена сегодня обещала жареную скумбрию под белым соусом…

— Раз, два — взяли! Ещё взяли! — командовал грузчик.

Девочки тоже устремились к машине. Будущие туристы дружно со всех сторон облепили станок и кто ломом или стежком, а кто просто плечом попытался продвинуть его в дверь.

Растрёпанный, успевший где-то загореть, краснощёкий грузчик подсунул под станок толстый лом, напряглись мускулы его рук…

Ох и силы же у него!

Станок перевалился через порог, и вскоре вся масса ребятишек во главе с грузчиком, толкаясь, исчезла вслед за станком за дверью школы.

— Уйду, и всё! — в досаде пробормотал я. — Никому до меня нет никакого дела.

А есть так хотелось, что я подошёл к цветнику, сорвал молоденькие листочки настурции и стал их жевать.

В эту минуту из двери школы выскочил грузчик, за ним ребята. Все тотчас же окружили меня.

— Простите, я не знал, что вы должны прийти. А нам так нужно с вами встретиться! Вы представляете — шефы подарили токарный станок. Директор меня и попросила его забрать. Разрешите познакомиться — старший пионервожатый и начальник похода Николай Викторович…

Свою фамилию он произнёс нарочно невнятно. Получилось нечто вроде «Кап-кап-ко».

— Первый вопрос — меня крайне интересует, что это за берёзовые книги?

— Начала тринадцатого века, до татарского нашествия, — без запинки ответил я.

— Очень хорошо! Мы собираемся организовать в школе музей. Найденные экспонаты поместим в исторический отдел.

Я было хотел заметить, что разговор идёт о редкостях мирового значения, которые ни за что не отдадут в школьный музей, но подумал, что надо ещё сперва найти эти редкости.

— Да, о скольких вещах нам предстоит предварительно переговорить, сколько подробностей рассчитать, — задумчиво сказал Николай Викторович и взглянул на часы. — Простите, мне ужасно неудобно перед вами, — быстро сказал он, — нам пора в тренировочный поход.

Что ж, мне оставалось только пробормотать: «Ничего, ничего…» И я снова вспомнил о скумбрии.

Мы договорились, что во вторник я опять приду в их школу к последнему уроку. Николай Викторович ещё раз попросил у меня прощения и дал честное слово, что ни за каким станком больше не поедет.

— Гриша, подойди сюда, — позвал он.

Небрежно заложив руки за спину, к нам подошёл высокий толстогубый мальчик. Его светлые волосы торчали, как петушиный гребешок. Видимо, мальчик очень гордился своей причёской и постоянно взбивал её кверху.

— Командир отряда, видишь часы? — Николай Викторович постучал по левой кисти. — Если через десять минут не будете готовы, мы опоздаем на поезд. Знаешь, как в армии командуют?

— Есть как в армии! — звонко крикнул Гриша и подбежал к мальчикам. — Ребята, этот конец сюда заложить! Этот отсюда давай! Держи верёвку!

Руки мальчиков и девочек забегали. Одна палатка, другая исчезли в недрах чехлов, кастрюли и вёдра загремели…

Николай Викторович отвёл меня в сторону.

— У меня к вам есть одно дело, — прошептал он. — Школьный врач сегодня из-за вас наговорила мне кучу неприятных слов. Вы же Гале выдали справку?

— Вообще при шумах в сердце подобного характера я обычно разрешаю заниматься туризмом, — холодно возразил я. — Но школьный врач, постоянно наблюдающий за девочкой, лучше меня её знает. Я мог недостаточно внимательно её осмотреть.

— Позвольте, — загорячился Николай Викторович, — Галя мне дала честное пионерское, что была у вас на приёме целых полчаса и даже другие ребята начали волноваться. Неужели она мне всё наврала?

— Нет, вам она говорила чистейшую правду.

— А я так обрадовался вашей справке, — сказал Николай Викторович, — я считал, Галя может идти с нами в поход.

— Раз школьный врач возражает, я просто не имею права оспаривать её мнение.

Я начал раскаиваться, что поторопился тогда с Галиной справкой.

— Ну что ж, нельзя так нельзя, — вздохнул Николай Викторович. — Хотя я никогда не сумею убедить Галю, что мы поступили с ней справедливо, — с досадой добавил он и отошёл от меня к ребятам.

А с дальнего конца школьного двора давно уже с каким-то испуганным ожиданием глядела на меня Галя. Она, несомненно, понимала, что говорят о ней.

Ко мне, крадучись, подошла Лариса Примерная.

— Я знаю, это вы о Гале совещались, — возбуждённо прошептала она. — Неужели вы тоже не пустите её в поход?

Я молча пожал плечами.

— Ну не обидно ли — изо всего класса только одну её. А хотите, она достанет третью справку?

— Ты ничего не понимаешь, никакие справки не помогут, — оборвал я.

Лариса густо покраснела.

В это время в воротах показалась очень толстая, краснощёкая девочка. Она еле шла, согнутая под тяжестью рюкзака, переваливаясь, как гусыня.

— Ну вот, видели нашу красавицу? Все давно в сборе, а Лида только сейчас является. Почему опоздала? — строго спросил Николай Викторович.

— Да я… — едва шевеля губами, жалобно оправдывалась девочка. — Мама ушла за покупками, я никак не могла одна…

— А почему мама? Сама должна была ещё с вечера всё собрать. А почему рюкзак такой большой? Чем ты его набила? Сейчас же покажи.

Лида медленно сняла рюкзак с плеч, ещё медленнее начала выкладывать на крыльцо его содержимое.

Николай Викторович по-разному оценивал вынимаемые предметы.

— Так, пирожки — очень хорошо! Колбаса — ещё лучше! Шерстяной платок совершенно не нужен! А это что, подушка? Товарищи, видели? — Он высоко поднял над головой большую подушку в белой с кружевами наволочке.

Все захохотали.

— Отнеси немедленно подушку и платок в учительскую!

К нам подскочил Гриша:

— Товарищ начальник похода, все готовы, прикажете строиться?

— Приказываю строиться!

— Отряд, становись! — отрывисто скомандовал Гриша.

Все быстро надели рюкзаки и встали по росту. Видно, каждый хорошо знал, за кем он стоит.

— Первый! Второй! Третий! Четвёртый! — по очереди выпаливали ребята, рывком откидывая голову налево.

Гриша приставил руку к бумажному колпаку на голове и лихо отрапортовал:

— Товарищ начальник похода, отряд в количестве тридцати человек выстроен, больных нет, опоздавших нет, разрешите начать поход?

— Дай сигнал, — коротко ответил Николай Викторович.

— Рюкзаки за плечи! Отряд, вперёд! — выкрикнул Гриша.

Юные туристы сразу оживились, вскинули рюкзаки и, гремя посудой, один за другим двинулись налево. Я остался стоять.

— До сви-да-ни-я! — проскандировали ребята.

Шедшая позади всех Галя помахала мне издали рукой. Вскоре туристы скрылись за углом дома.

Как же я им всем завидовал!

 

Глава третья

Приговор объявлен

Во вторник, точно в назначенный час, я открыл дверь школы.

Меня встретил Николай Викторович, солидный, серьёзный, одетый в безукоризненный, тёмный в полосочку костюм с красным пионерским галстуком. Но, честное слово, ковбойка грузчика и шаровары туриста ему шли гораздо больше.

— Здравствуйте, с вами хочет познакомиться наш директор.

Мы пошли по коридору. Из крайней двери высунулись знакомые рожицы. Николай Викторович сердито нахмурил брови.

— Не шуметь! Через две минуты мы придём.

Мы вошли в кабинет директора.

— Вера Ильинична, разрешите вам представить врача, о котором… — начал Николай Викторович.

Высокая полная брюнетка встала из-за стола, энергичным жестом протянула мне руку.

— Здравствуйте. Очень приятно! — отрывисто бросила она и тут же резко обернулась к Николаю Викторовичу: — Мне всё известно! Это ваши затеи! Туристский поход? Очень хорошо! Прекрасно! Инициативу молодёжи всецело приветствую, всецело поддерживаю! Но вы перегибаете палку! — Директор, видно, очень сердилась.

— Вера Ильинична, я ничего не понимаю! — попытался защищаться Николай Викторович.

— Только что я разговаривала с Елизаветой Павловной, она крайне возмущена. И я тоже крайне возмущена! — Директор быстро обернулась ко мне: — Елизавета Павловна — школьный врач. Она категорически запретила брать одну девочку в поход. У той что-то с сердцем. Вы со мной согласны?

Я молча кивнул головой…

— И что же, вы думаете, затеяла эта скверная девчонка безусловно по наущению старшего пионервожатого?

— Вера Ильинична, только не по наущению, — взволнованно перебил Николай Викторович. — Я очень жалею Галю, но я никогда ни в чём…

— Да будет вам! — Директор снова обернулась ко мне: — Так вот, эта самая Галя — удивительная проныра! Она сперва достала справку от врача, любезной соседки по квартире. Мы говорим: «Не годится!» Она отыскала какого-то другого, совершенно безответственного врача…

Я невольно вздрогнул. Мне вдруг захотелось убежать.

— Вера Ильинична, всё ясно, — снова чересчур поспешно перебил Николай Викторович. — Разрешите, я сам объявлю Гале ваш приговор.

— Пожалуйста! — пожала плечами директор и неожиданно очень любезно взглянула на меня. — Ничего не поделаешь, иногда приходится одёргивать чересчур непоседливых пионервожатых, — шутливо сказала она. — Как я рада, что вы идёте в поход с нашими ребятами! Я буду спокойна за их здоровье. — Она приветливо улыбнулась.

Мы попрощались, вышли в пустой коридор.

— А вы знаете — Галя лучшая спортсменка нашего отряда, — со вздохом заметил Николай Викторович.

— Ничем не могу помочь, — сухо ответил я.

Николай Викторович промолчал.

Нас уже заметили через щёлку двери; галдёж прекратился. Когда мы вошли в класс, все чинно сидели за своими партами. Ребята тотчас же вскочили. Их алые галстуки ярко выделялись на фоне серых курточек и коричневых платьиц.

— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, — сказал я.

В самом дальнем углу я заметил Галю. Она была так же беззаботна, как и все остальные. Она и не подозревала, какой тяжёлый разговор только что вёлся в кабинете директора.

— Привести класс в походное положение! — скомандовал Николай Викторович.

И тотчас же начались, наверное, уже много раз повторенные, почти бесшумные манёвры с партами — четыре передние поставили у стен, учительский стол убрали в угол. Все тесно расселись вокруг по ближним партам. Николай Викторович положил прямо на пол большой зелёный лист.

Голоса смолкли, ребячьи шеи вытянулись, головы наклонились. Николай Викторович сел на корточки перед этим листом.

— Товарищи, вот карта! Мы начинаем обсуждение маршрута нашего похода, — сказал он и нагнулся.

— В поход! В поход! С палатками, с компасом, с большущими рюкзаками! — Черноглазый мальчик, которого звали Миша, видимо сверх меры переполненный жизненной энергией, выскочил из-за парты и, расталкивая всех, лёг на живот посреди пола.

Следом за Мишей сорвались другие мальчики, сели на пол вокруг карты.

Вскочили и девочки, но, увы, все лучшие места уже были заняты, и девочки столпились сзади.

— Вечно мальчишки лезут вперёд! — обидчиво бросила Лариса Примерная и демонстративно села за парту во втором ряду.

Хорошо бродить по родной стране с тяжёлым рюкзаком за плечами, но и хорошо помечтать о будущем походе, глядя на карту. Зелёные пятна — это леса, чёрные линии — это дороги, синие извилистые ниточки — это реки, большие многоугольники — города, маленькие кружки и точки — деревни… Николай Викторович начал прикидывать линейкой по карте и так и эдак, мерял, диктовал Ларисе Примерной цифры; та множила и делила. Ребята заспорили — хотелось побольше пешком, поменьше по железной дороге.

В конце концов после длительных обсуждений «за» и «против» мы наметили примерный маршрут: от Москвы до Владимира поездом, далее пешком — через города Суздаль, Юрьев-Польской, Ростов и до Ярославля. А из Ярославля до Москвы снова поездом. Мы прошагаем двести с лишним километров или больше. Если нападём на следы берёзовых книг, то свернём по этим следам куда-нибудь в сторону.

— Ну как, ребята, дойдём? — оглядел всех Николай Викторович. — На каждый день уж не так много придётся.

— Дойдём! Непременно дойдём!

— Итак, обсуждение закончено, — торжественно объявил Николай Викторович, — сейчас доктор будет нам рассказывать о берёзовых книгах.

Все вскочили, отряхнулись, бесшумно и быстро сдвинули парты на прежние места и сели.

Теперь, после бесед с Тычинкой, я знал древнюю русскую историю назубок. Невольно подражая Тычинке, я так же принялся расхаживать по комнате и говорить особенным, торжественным голосом.

Все сидели тихо. Лариса Примерная усердно записывала.

Я рассказал о Владимиро-Суздальском княжестве и его могучих государях — Андрее Боголюбском, его младшем брате Всеволоде, за своё многочисленное потомство прозванном Большим Гнездом, о старшем сыне Всеволода — Константине Мудром и его бесследно исчезнувшей библиотеке.

Ребята меня слушали внимательно, и я начал рассказывать о недавно открытых при новгородских раскопках берестяных грамотах и о никогда и нигде ещё не найденных берёзовых книгах.

Когда я кончил, сразу все зашумели. Больше всех был возбуждён черноглазый Миша. Николай Викторович дал ему слово; он вскочил, тяжело дыша:

— Ребята! Ребята! Мы непременно… Мы… — Видно, он хотел сказать очень много, но от волнения не смог продолжать, покраснел и сел на место.

Бедняжка Галя была увлечена и возбуждена не меньше других. Она тоже попыталась что-то сказать, но от смущения замолкла.

Наконец слово взяла Лариса Примерная. Она неторопливо встала и, сверкая очками, начала говорить так долго и так нудно, что я не понял, как она предлагала организовать поиски берёзовых книг.

Собрание кончилось. Все с шумом выбежали из класса. Я спустился по лестнице, окружённый толпой ребят. Миша теребил меня за рукав, снова пытаясь сказать что-то необыкновенно важное, но только заикался от волнения.

Мы обменялись телефонами с Николаем Викторовичем, крепко пожали друг другу руки и договорились, что он мне позвонит в начале июля, когда вернётся из летнего лагеря, — дня за четыре до нашего отъезда во Владимир. Будущие изыскатели берёзовых книг что-то возбуждённо мне рассказывали. Мы вышли на улицу, вновь меня окружила толпа.

— Галя, мне нужно с тобой поговорить, — услышал я за спиной тихий, но твёрдый голос Николая Викторовича.

Издали я увидел, как будущий начальник похода и Галя остановились на крыльце школы. Галя стояла низко опустив голову, а Николай Викторович что-то ей доказывал.

 

Глава четвёртая

Рассказ о рюкзаках

В середине июля наконец раздался долгожданный звонок Николая Викторовича:

— Доктор, не раздумали ехать?

— Нет, нет, что вы! Я весь месяц мечтаю о нашем будущем походе.

— То-то же, — засмеялся Николай Викторович.

— Как отдыхали? — спросил я.

— А мы не только отдыхали. Деньги в колхозе на весь поход заработали, — похвалился он и повесил трубку.

Всю организационную подготовку к походу Николай Викторович взвалил на свои выдерживающие любой груз плечи. Каждый день он мне звонил и рассказывал:

— Оформили путёвку в детской туристской станции. Закупили продукты и перевезли их в школу…

Наконец он радостно объявил:

— Взяли тридцать один билет до Владимира, завтра в шесть часов вечера выезжаем.

На следующий день я был готов отправиться в путь. В соломенной шляпе, в белых кедах, с громадным рюкзаком за плечами я вышел на площадку лестницы. Меня провожала вся наша квартира.

— Я надеюсь, что ваша расторопность и природная сметка… — горячо пожал мне руку Тычинка. (Где это он откопал во мне такие качества?) — Я надеюсь, принесут большую пользу исторической науке.

— Берегись дождя, — кинула жена, когда я спускался по лестнице.

Сбор всех участников похода был назначен в школе. Там, в просторной прихожей, толпилось двадцать девять изыскателей, двадцать девять изыскательских мамаш да ещё сколько-то папаш, учительниц и нянечек. Взрослые разговаривали, спорили, цыкали на ребят, а те носились без толку взад и вперёд, прыгали, хохотали.

Все пришли, кроме Гали.

Вдоль стены валялись распотрошённые рюкзаки; в углу громоздились горы консервных банок, мешочки с крупами, сахаром, макаронами, батоны лежали на скамейках, как штабели дров; тёмно-зелёные эмалированные вёдра выстроились в ряд, на столе стояла огромная кастрюля.

В дальнем углу сидел Николай Викторович, всклокоченный, потный, даже не красный, а лилово-багровый, словно он только что выскочил из бани.

Один за другим подходили к нему мальчики и девочки со своими рюкзаками, и он выдавал каждому по нескольку банок консервов и какие-то мешочки. Возле него стоял, поставив ногу на табуретку, завхоз — длинноногий горбоносый Вася, нахохлившийся, важный, похожий на аиста. Он держал на колене кожаную, набитую до отказа полевую сумку и время от времени что-то записывал.

— До поезда два часа! Я в четвёртый раз спрашиваю, кто взял четвёртый топор? — Зычный баритон Николая Викторовича перекричал остальные голоса.

Вася бросился трясти подряд все рюкзаки и обнаружил четвёртый топор вместе с третьим — у Танечки.

— Ни капельки не тяжело! Донесу, мама, донесу! — уверяла раскрасневшаяся Танечка.

Танина мама с негодованием подняла дочкин рюкзак.

— Чтобы моя детка тащила такую несусветную тяжесть!

Николай Викторович тут же переложил из Танечкиного рюкзака в свой часть вещей. И мама успокоилась.

Со мной торопливо поздоровалась Вера Ильинична. Она заметно нервничала, подходила то к одному, то к другому, гладила по голове, говорила не то ободряющие, не то сердитые слова…

— До поезда один час! — загремел Николай Викторович.

Пора было ехать на вокзал.

Миша обладал исключительной способностью дудеть в кулак, подражая пионерскому горну. Трель переливалась, звенела, раскатывалась весело и призывно.

Ребята отцепились от своих мамаш, надели рюкзаки и, толкаясь, вышли во двор; взрослые поспешили вслед за ними.

Будущие изыскатели берёзовых книг выстроились по росту в один ряд, все в одинаковых синих куртках и шароварах, все в белых кедах. Они отрывисто кидали один другому:

— Двадцатый… Двадцать первый… Двадцать второй…

Очевидно, Гриша несколько дней специально репетировал. До чего же здорово он подскочил к Николаю Викторовичу!

— Товарищ начальник похода, отряд в количестве двадцати девяти человек выстроен! — звонко отрапортовал он, отчеканивая каждое слово. — Разрешите начать поход?

— Снять рюкзаки! — скомандовал Николай Викторович.

Вперёд вышла Вера Ильинична. Она говорила совсем не по-директорски, а как любящая мать, отпускающая своих дорогих деток в далёкое странствие.

— Ну, ребятки, счастливого вам пути! Набирайтесь сил, возвращайтесь домой такие же бодрые и весёлые, какими я вижу вас сегодня. И старших слушайтесь… — Она замолкла, вдруг спохватилась и помахала рукой. — Да, и эти самые книжки непременно найдите.

Меня очень обидела последняя фраза — «книжки», да ещё «эти самые».

— Отряд, рюкзаки за плечи! В поход за берёзовыми книгами шагом марш! — скомандовал Николай Викторович.

Эти слова мне очень понравились.

Николай Викторович пошёл направляющим, Миша — замыкающим, я — сзади всех. Гурьбой торопились мамы.

Меня догнала Вера Ильинична.

— Я вас очень прошу, — взволнованно заговорила она, — вы видите, какой Николай Викторович? Я его люблю и ценю, но иногда он ещё сам как маленький ребёнок. Пожалуйста, очень вас прошу…

— Да, да, — ответил я, не совсем понимая, что от меня требуется.

Мы приехали на Курский вокзал, вышли на перрон, с шумом забрались в вагон и заняли несколько скамеек. Николай Викторович и мальчики закинули рюкзаки на багажные сетки.

Ребятам не сиделось на месте. Они то выскакивали на платформу к родителям, то снова вбегали в вагон.

Наконец до отправления поезда осталось пять минут. Путешественники в последний раз обнялись с родителями, вскочили в вагон и тотчас же высунулись в открытые окна…

— Ура-а-а! Поехали!

Родители замахали руками и платочками, побежали вдоль поезда, но скоро отстали.

— Всё! Уф! — Николай Викторович в полном изнеможении сел на скамью. — Теперь можно отдохнуть. Вася, дай полевую сумку.

Он взял у Васи сумку и показал мне большой разноцветный бланк с печатями. Это был наш путевой лист. Я прочёл: «Цель похода — поиски старинных рукописей. Руководитель похода — Николай Викторович… Научный консультант…» Ого! Это я — научный консультант. Ниже был список всех ребят; фамилию бедной Гали кто-то зачеркнул жирной синей чертой.

Против меня села Лариса Примерная и вынула тетрадку. Оказывается, ей поручено было вести дневник похода с самого начала и до самого конца. Штаб её освободил от всех дежурств.

— А почему ты одна будешь вести дневник, а не все по очереди?

Лариса молча пожала плечами, и я догадался — это пожатие означало: «Неужели вы не понимаете, что лучше меня никто не сможет выполнить такую ответственную задачу?»

Подошла Танечка:

— Я хочу посоветоваться с доктором.

Лариса поморщилась, но уступила место. Танечка мягко, по-кошачьему, подсела ко мне, открыла санитарную сумку и начала вынимать по очереди всё, что ей надавал школьный врач. Тут были: жгут для остановки кровотечения, грелка для живота, индивидуальные пакеты, бинты двойной и тройной ширины, скальпель, пинцет, шприц, множество пузырьков и пакетов с лекарствами… Танечка увлечённо показывала, объясняла, поминутно вскидывая на меня свои большие чёрные глаза.

Поезд начал тормозить.

— Первая остановка! Сейчас будет первая остановка! — загремел Миша и побежал через весь вагон.

Все тотчас же вскочили и побежали в тамбур. Только один самый маленький и щупленький мальчик Лёнечка остался сидеть, аккуратно держа ладошки на коленях. Он читал «Капитан Сорвиголова».

Сразу наступила тишина.

— Слава те господи! Угомонились! — облегчённо вздохнула в углу старушка в пёстрой шали.

Николай Викторович сел против меня.

— Смотрите, они просто кипят весельем. И ведь ни один не вспомнит о Гале. Я думал, она провожать нас придёт. Не пришла — видно, с утра уткнулась в подушку…

Поезд остановился.

— Ура-а-а! Ура-а-а! — заорали ребята, столпившись в тамбуре.

— Безобразники, право слово! — рассердилась какая-то женщина.

Она вошла в вагон только сейчас и с трудом пробралась с двумя чемоданами сквозь толпу ребят.

— Пойти навести порядок, что ли? — Николай Викторович было привстал, но раздумал, махнул рукой и остался сидеть. — Ладно, пусть лучше в тамбуре беснуются, чем в вагоне.

Мы с ним потихоньку задремали…

Нас разбудили бесцеремонные мальчишки. Они притащили какой-то большой коричневый рюкзак, вспрыгнули на скамейку, скинули несколько рюкзаков, а этот, коричневый, сунули под самый низ на сетку, заложили его сверху остальными вещами и вновь с хохотом выбежали в тамбур. Оттуда опять послышались приглушённые крики и смех.

— Кто тут старший над этими туристами? — Грозное предупреждение железнодорожника снова заставило нас открыть глаза.

— Я старший, — поднялся Николай Викторович. — А что такое?

— А то, что пассажиры жалуются!

Николай Викторович вскочил, выбежал в тамбур…

И вдруг воцарилась полная тишина, такая, как в лесу перед грозой…

Николай Викторович быстро вернулся в вагон; он вёл за собой…

— Не может быть! — невольно вырвалось у меня.

Николай Викторович тащил за руку… Галю.

Лёнечка, сидевший против меня, выронил книжку, снял очки и разинул рот. Кажется, я тоже открыл рот почти так же широко, как Лёнечка.

Николай Викторович с силой взял Галю за плечи и поставил её в проходе между скамейками. Сам он встал напротив неё, скрестив руки на груди. Он глядел на Галю в упор, и Галя глядела на него также в упор. Эта кудрявая тринадцатилетняя девчонка, не моргая, выдержала взгляд своего пионервожатого.

В полном молчании ребята столпились вокруг и ждали, что будет. Все пассажиры, не понимая, что происходит, с любопытством глядели на Николая Викторовича и на Галю.

Николай Викторович молчал.

Галя была одета в такие же, как и мы, синие шаровары и куртку, обута в такие же белые кеды. Она первой начала говорить, слова произносила медленно, с расстановкой, но без запинки. Одновременно она протянула Николаю Викторовичу конверт и деньги:

— Вот вам от мамы письмо, а вот вам десять рублей семьдесят копеек. Десять — это мама передаёт, а семьдесят копеек я сама накопила.

Николай Викторович по-прежнему стоял, скрестив руки на груди, и по-прежнему молчал.

— Я с мамой до первой остановки на электричке проехала, а потом меня мама к вам в вагон посадила. А в моём рюкзаке килограмм колбасы ветчинно-рубленой, очень хорошей… А где мой рюкзак? — Галя вдруг спохватилась, беспокойно оглядела ребят.

— Цел, цел твой рюкзак, — шепнул Миша.

Невыносимое молчание Николая Викторовича длилось уже несколько минут.

— А как же Галя сюда попала? Значит, она тоже пойдёт с нами в поход? — вдруг выскочил Лёнечка.

Гриша щёлкнул его по носу.

Николай Викторович всё ещё удручающе молчал. Наконец, не говоря ни слова, он протянул руку, взял от Гали письмо. Она хотела передать ему деньги… Он отмахнулся, будто от горящих углей, и начал читать письмо про себя, потом молча передал листок мне.

Я прочёл:

Дорогой Николай Викторович, простите, пожалуйста, но иначе поступить я не могла. Вера Ильинична меня не хочет и слушать, а я убеждена, что ваше замечательное путешествие послужит только на пользу моей дочери. Никогда она ничем особенным не болела. Если бы вы знали, как безумно она хочет идти в поход! Посылаю с ней…

Затем шли две строчки про колбасу.

Я дочитал письмо и отдал его Николаю Викторовичу.

— Вы как считаете, может ли она идти с нами в поход или нет? — Николай Викторович пристально взглянул на меня.

— Мм-м, с одной стороны, нельзя не считаться с мнением школьного врача, — начал я, — но, с другой стороны, мать утверждает, что её дочь совершенно здорова, а шум в сердце достаточно частое явление среди детей переходного возраста, с третьей стороны, медицинские инструкции, случается, разрешают, а случается — не разрешают…

— Вы мне ответьте прямо: может Галя идти с нами в поход или не может? — очень невежливо перебил меня Николай Викторович. — Иначе я высажу её на следующей остановке.

Многие ребята ахнули.

— И что это Галкино сердце вдруг вздумало шуметь?! — воскликнула Танечка.

— Я вам дам ответ после того, как самым внимательным образом выслушаю Галю, — стараясь быть каменно-твёрдым, ответил я.

— Так это же очень просто сделать! — обрадовалась Танечка. — Мы вытащим из рюкзаков одеяла, девочки встанут с ними на скамейки — вот здесь и здесь, всё загородят, и получится прехорошенькая комнатка.

Николай Викторович одобрительно кивнул головой, но я горячо запротестовал:

— Нельзя выслушивать сердце на ходу поезда.

В конце концов договорились: Галя едет с нами до Владимира, там я её осматриваю и решаю, взять ли её с собой в поход или безжалостно отправить в Москву.

Я оглядел ребят. Впереди стояли Лариса Примерная, Танечка, Миша, Гриша, Вова… Галя успела уже спрятаться за спины подруг — её не было видно. Только невозмутимый Лёнечка вновь уселся в сторонке со своим «Капитаном Сорвиголова». Он, видимо, пришёл к убеждению, что весь переполох благополучно разрешился.

— Как эти книги найдём, ничего ему не скажем. Пускай возвращается с пустым рюкзаком. — Эти угрожающие слова Миша явно бросил в мой огород.

Ух, как они на меня неприязненно смотрели! Неужели это те самые мальчики и девочки, которые совсем недавно вместе со мной с таким увлечением мечтали о походе?!

«Наш поход вот-вот сорвётся, — с ужасом подумал я. — А вообще, кто меня связал со школой? Она».

И мне сделалось нестерпимо жалко девочку, но как врач я знал, что не имею права её жалеть.

Ко мне обратилась Танечка:

— Доктор, милый, я стану за ней ухаживать. Мы её будем так беречь, только пустите её…

Лариса Примерная сняла очки, и я впервые увидел её серые живые глаза. Обычно сдержанная, даже суховатая, сейчас она волновалась, смотрела на меня так выразительно.

— Доктор, не выгоняйте Галю, — попросила она.

— А я никаких книг искать не буду, — пробурчал про себя беловолосый Вова.

Темнело. Мы закрыли окна. Постепенно ребята успокоились, расселись по скамьям. Галя безмятежно дремала на плече Танечки. Лариса Примерная неистово строчила в свой дневник. Да, сейчас ей придётся наверняка не меньше пяти страниц накатать.

Николай Викторович подозвал Гришу:

— Знали вы про Галю?

Гриша молчал и ерошил свой чубчик.

— Ты мой ближайший помощник, давай признавайся.

— Знали, только Лёнечке побоялись рассказать, — ухмыльнулся Гриша.

— Ах вот как! У вас настоящий заговор был? — притворно повысил голос Николай Викторович.

Кажется, сам он больше, чем ребята, хотел, чтобы Галя пошла с нами в поход…

А поезд всё мчался, колёса вагона мерно стучали. За окном в полной тьме мелькал совсем чёрный лес. Ребята спали, кто сидя, кто лёжа на скамьях…

 

Глава пятая

Город Владимир

Ещё перед нашим отъездом Николай Викторович связался по телефону с Владимирской областной туристской станцией. Там устроимся ночевать.

Мы приехали во Владимир ночью. Вокзальная площадь была пустынна, дремали тёмные автобусы, молчаливые дома стояли один за другим… Немногие случайные прохожие объяснили нам, как пройти. Мы двигались молча, беспорядочной толпой, хотелось спать. Лида ковыляла сзади всех с закрытыми глазами. Слева и справа стояли дома, большей частью белые, каменные, с магазинами в нижних этажах.

Идти ночью по обезлюдевшим улицам незнакомого города было немного страшно и вместе с тем любопытно.

Прямо посреди улицы неожиданно возникло перед нами большое белое, не похожее ни на какие другие постройки здание.

Высокая арка соединяла две могучие башни с маленькими оконцами. Эту не то церковь, не то сказочный терем из тридевятого царства венчал золотой купол, исчезавший в высоте, в таинственной тьме ночи.

Такова была знаменитая крепость двенадцатого века — Золотые Ворота, построенные ещё Андреем Боголюбским. Ни один враг никогда не сумел взять их приступом. Даже в страшные дни татарского нашествия, когда хан Батый жёг Владимир, здесь, в башнях Золотых Ворот, грудью оборонялись отважные русские дружинники и выстояли против полчищ завоевателей.

Наконец после долгих блужданий мы нашли в тихом полутёмном переулочке туристскую станцию. Молчаливая, заспанная старушка открыла нам дверь, зажгла свет, показала две комнаты. В каждой комнате стояли в два ряда койки, покрытые серыми одеялами.

— Девочки, — крикнул Николай Викторович, — быстренько заходите и сейчас же спать! Если начнёте хихикать…

Какое там хихикать — половина девочек спала стоя.

Мы с мальчиками направились в соседнюю комнату.

— Нас семнадцать, а коек пятнадцать… Кому-то придётся спать на полу. — Николай Викторович оглядел ребят.

Черноглазый Миша выскочил вперёд, поднял руку:

— Можно, я буду спать на полу?

За Мишей выдвинулся белобрысый Вова, за Вовой — ещё двое.

— Я тоже хочу на полу!..

— И я!..

— И я!..

Все мальчики, кроме Гриши, Васи и Лёнечки, решили устроиться на полу. Гриша и Вася, как начальники, выбрали самые лучшие места у дальнего окна.

А Лёнечка удивлённо пожал плечами и изрёк бесспорную истину:

— Зачем я буду спать на полу, когда столько свободных кроватей?

Остальные мальчики сдвинули койки к одной стене, сняли с них матрасы и прочее, устроили себе на полу постели и улеглись все подряд.

Утром Миша оглушительно продудел «подъём» в свой кулак-рожок. Все умчались во двор на утреннюю зарядку; я повернулся на другой бок и задремал.

Не успел я забыться, как все девочки с пронзительным визгом, хлопая дверью, влетели в нашу спальню.

— Доктор спит, не видите, что ли! — крикнул на всю комнату Вова.

— Он нам так нужен, — с дрожью в голосе ответила одна из девочек.

Я сразу понял: они прибегали узнать, скоро ли я встану, и, наверное, хотели ещё раз замолвить словечко за свою подругу. Они снова затопали босыми ногами мимо моей койки и выскочили в коридор.

Делать нечего, придётся вставать.

Я неторопливо оделся, умылся в сенях из рукомойника и вошёл в соседнюю комнату.

За длинным столом сидели все наши и, собираясь завтракать, о чём-то возбуждённо разговаривали. Как только я вошёл, все моментально стихли.

Я поздоровался; мне сдержанно ответили и сказали, что бабушка-сторожиха любезно предоставила для медицинского осмотра свою комнату.

Мы пошли: бабушка впереди, потом очень бледная Галя, потом я, потом Танечка как консультант.

Николай Викторович кинул мне вслед:

— Вы не очень-то верьте этой болтушке. Учтите: она врёт больше, чем все наши девочки, вместе взятые.

— Пожалейте девчоночку, — улыбаясь, прошептала сморщенная бабушка-сторожиха, закрывая за нами дверь.

Выслушивая Галю, я понял, почему школьный врач запретила ей идти в поход. Дело было не только в безопасном «функциональном» шуме в сердце. Просто девочка была слабенькая, малокровная, узкогрудая. Да ведь таким-то туристский поход особенно полезен. К сожалению, не все врачи это сознают. Правда, меня несколько смущала Галина простуда — сильный насморк. Но Галя давала честное пионерское, что насморк у неё начался только вчера. «От сильных переживаний», как она старалась меня уверить.

И я решился: буду за Галей следить, и вернётся она из похода неузнаваемо окрепшая.

Я нарочно сделал сердитое лицо и заворчал:

— Не мочить ног, не бегать босиком, не перегреваться на солнце, не ходить в мокрой одежде, без моего разрешения не купаться.

Галя, глядя на меня своими лучистыми, безмерно счастливыми глазами, покорно повторяла:

— Обещаю, обещаю…

Мы вернулись к своим. Они по-прежнему сидели за столом; перед каждым была миска. По нашим сияющим лицам все тотчас же догадались, как решилась Галина судьба.

Какими ликующими криками и смехом встретили нас ребята, иные девочки даже повскакивали с мест и бросились обнимать подругу.

— Ура-аа-а! Галя с нами пойдёт! — закричал Миша.

— Николай Викторович, у меня колбаса может испортиться, — неожиданно сказала Галя.

— Ах, да-да-да! Ты хвасталась, у тебя колбаса мировая, — засмеялся Николай Викторович.

Миша и Вася бросились к вещам, сложенным в кучу, выкопали снизу коричневый рюкзак, бесцеремонно залезли в него. Гриша стал резать колбасу.

— Николай Викторович, а деньги у меня возьмёте? — попросила Галя.

— А как же! Давай сюда десятку, а семьдесят копеек оставь себе на мороженое.

Насупившаяся Лида между тем раздавала манную кашу из ведра.

— Вам каши побольше положить?

— Да, пожалуйста, — ответил я и протянул миску Лиде. Манную кашу я вообще очень люблю, а сегодня она имела такой заманчивый кофейный оттенок.

Но когда я проглотил первую ложку, то понял происхождение этого оттенка. Каша безнадёжно подгорела, и вторая ложка застряла на полдороге между миской и моим ртом.

— Вот видишь, доктор тоже морщится. — Николай Викторович гневно взглянул на Лиду.

Взглянул на Лиду и я. Она была вся пунцовая. Я пожалел оплошавшую дежурную и через силу начал есть.

Все ребята молча жевали один хлеб.

— За такой завтрак надо строгий выговор, — проворчал Гриша.

— Я не виновата, это электроплитка… никогда в жизни… — Голос Лиды задрожал, она готова была разрыдаться.

— Пока не доедите каши, не встанете из-за стола. Что это такое — колбасу за две минуты, а кашу и не начинали? — повысил голос Николай Викторович. — Имейте в виду, каша стынет и с каждой минутой делается всё более невкусной.

— Девочки, давайте есть, ничего не поделаешь, — вздохнула Лариса Примерная и наклонилась над миской.

Кое-кто, бурча себе под нос, тоже стал шевелить ложкой в каше. Со всех мест послышалось негромкое позвякивание ложками. Первой встала Лариса Примерная. Лицо её одновременно выражало и страдание и самодовольство. Дескать, посмотрите на меня, какая я хорошая, я силком заставила себя проглотить такую невкусную кашу.

В конце концов, грустно вздыхая, доели кашу все, кроме Гали. Она даже не дотронулась до миски.

Николай Викторович пересел на другое место, напротив Гали.

— Ты что? И не начинала?

Галя взглянула на него и молча опустила глаза.

— Все тебя ждут.

— Галька, давай кончай как-нибудь, — сказал Миша.

Галя только подняла одну бровь, взглянула на Мишу и вновь опустила глаза.

— Я никогда не ела, даже с изюмом, а тут эту подгорелую, — негромко, но упрямо бросила Галя.

— А ты чтó доктору обещала? — строго спросил Николай Викторович.

— Так это я про мокрые ноги, про купание, а насчёт манной каши мы не договаривались.

— Будешь есть манную кашу?

— Нет, не буду.

— Будешь?

— Не буду.

— Ребята, придётся нам подождать, пока наша Принцесса не кончит завтракать. — Николай Викторович встал. — Иду звонить в музей.

Как только он вышел из комнаты, Миша крикнул:

— Лидка, выручай.

Лида кротко вздохнула, села за стол и взяла ложку. Николай Викторович вернулся.

— Экскурсовод нас ждёт, будет показывать музей.

Вдруг он увидел невозмутимо чавкающую Лиду. Он на миг остановился, кашлянул.

— Гриша, давай команду строиться! — приказал Николай Викторович, искоса взглянул на Галю и вышел во двор.

За ним последовали мы все.

Николай Викторович вызвал вперёд Галю и деревянным голосом начал:

— За отказ съесть завтрак, который все остальные нашли очень вкусным, объявляю выговор и предупреждаю, что в случае повторения подобных капризов будут приняты более строгие меры.

Галя как ни в чём не бывало вернулась в строй. Её лицо не выражало ничего.

В эту минуту вышла на крыльцо Лида, вытирая губы платочком и облизываясь.

Николай Викторович посмотрел на неё и продолжал тем же деревянным голосом:

— За нерадивое отношение к своим обязанностям ответственного дежурного, выразившееся в изготовлении недоброкачественного завтрака, объявляю выговор. — Николай Викторович на секунду остановился. — Одновременно за добровольное уничтожение подгорелой манной каши объявляю благодарность, — закончил он.

Громкий хохот всех ребят приветствовал Лиду.

— Отряд, в музей! Шагом марш! — крикнул Гриша.

* * *

Молодая, сухощавая брюнетка-экскурсовод рассказывала просто и понятно и сумела нас увлечь. Ребята шли за нею, не отставая, по залам музея, внимательно слушали объяснения.

Вся история города Владимира прошла перед нашими глазами. В первой витрине мы увидели древнейшие глиняные черепки, кремниевые ножи, наконечники для стрел и многое другое, найденное в раскопанных курганах и городищах. А в последнем зале стоял настоящий, очень чистенький, свежевыкрашенный трактор.

— Пойдёмте смотреть старину, — сказала экскурсовод и повела нас к выходу из музея.

Мы очутились на краю высокой горы.

Но не старину мы увидели прежде всего, а раскинутый внизу и по соседним холмам огромный промышленный город со многими высокими зданиями, белыми и жёлтыми, весь в зелёных садах. Голенастые краны вздымали кое-где на стройках свои журавлиные шеи; белый дым клубился из чёрных труб заводов…

И только здесь, рядом с нами, по обеим сторонам длинного и жёлтого дома высились белокаменные соборы, направо — пятиглавый Успенский, налево — одноглавый Дмитриевский. Стары были соборы: один стоял семь с половиной веков, другой — восемь; много событий видели их белые стены… А сейчас мимо проносились автомашины, торопились по своим делам прохожие, да мы, московские туристы, разинув рты глядели на великолепные творения древнерусских зодчих.

Мы узнали, что купола бывают шлемовидные, ровно закругляющиеся, как шлем древнерусского богатыря, и луковичные, более вытянутые вверх и одновременно выпуклые с боков.

Серебряные купола соборов были шлемовидные. Будто богатыри русские поднялись верхом на конях на высокую гору и встали над обрывом — пять в одном месте и один на отлёте.

Экскурсовод подвела нас к Успенскому собору. Здесь, когда татары напали на Владимир, заперлась великокняжеская семья и многие женщины, дети и старики. Мы услышали страшный рассказ: враги не смогли пробить железные кованые двери собора, разложили под окнами костры и все, бывшие внутри, задохнулись от дыма и погибли. Потом татары ушли, и несчастных похоронили под полом собора. Когда несколько лет назад вскрыли могилы, останки младенцев оказались завёрнутыми в берестяные полотнища.

— Берестяные? — переспросил я.

— К сожалению, — продолжала экскурсовод, — могилы вскрывали ещё до новгородских находок. Младенцев вновь похоронили, а куски бересты исчезли неизвестно куда. Никто не догадался поискать, нет ли на них процарапанных надписей.

Мы с Николаем Викторовичем только молча переглянулись. Он принялся фотографировать собор, а Лариса Примерная записывать в свой дневник всё, что услышала. Затем мы направились к одноглавому белокаменному Дмитриевскому собору.

Наверху, под крышей собора, шёл ряд камней с изображениями святых, ниже по всем стенам сверху донизу на каждом отдельном камне были вырезаны бесчисленные звери и птицы. Я обошёл здание кругом. Каких только я не увидел сказочных драконов, грифонов, кентавров, трёххвостых львов, странных птиц. Мастера старались один перед другим: кто затейливее, прекраснее, тоньше высечет на камне чудище.

«А если, — думалось мне, — безвестные мастера-камнесечцы создавали такие удивительные существа, значит, в те времена пелись песни, сказки сказывались о таких зверях и птицах. А может, нашёлся мудрый человек, который записал на пергаменте или на бересте древние сказания? Неужели за восемь веков погибли все записи?..»

Где-то на западе из далёкой голубой лесной дымки возникала Клязьма. Она текла на восток по лугам и меж кустами, подходила под нашу гору и вновь исчезала в голубой дымке.

А за рекой, по холмам и ложбинам, тянулись тёмно-зелёные леса, кое-где проглядывали деревни, рисовалась на фоне облаков тонкая чёрточка фабричной трубы…

Ребята притихли и смотрели кто на реку, кто на лесные дали, кто на современный город, выросший внизу и по холмам.

Одна Лариса Примерная никуда не смотрела: она уткнулась в свой дневник…

И хотелось верить, да наверняка оно так и было, среди нынешних строителей вон тех заводов и тех белых и жёлтых жилых зданий Владимира немало имелось потомков прежних талантливых умельцев.

— Расскажите что-нибудь таинственное, историческое, — попросила Танечка.

— А ведь есть одна такая загадочная, но вполне достоверная история, — засмеялась экскурсовод.

Вот что она нам рассказала:

— В начале пятнадцатого века татары напали на Владимир. Церковный ключарь Патрикей ночью собрал ризы с икон в драгоценных каменьях, священную утварь, сосуды серебряные и золотые, старинные книги, вынул один из камней в стене Успенского собора и замуровал за этим камнем все драгоценности. Татары, когда взяли Владимир, узнали о спрятанных сокровищах, схватили Патрикея и стали пытать: они жарили его на сковороде, забивали под ногти щепки и гвозди, в конце концов привязали несчастного за ноги к конскому хвосту и пустили коня вскачь. Патрикей умер, не сказав ни слова. С тех пор в течение многих лет делались попытки разыскать клад Патрикея, но до сих пор никто ничего не сумел найти.

Я был просто ошеломлён:

— Как! В самый первый день нашего похода, и вдруг мы узнаём, что буквально в десяти шагах спрятаны драгоценности и книги, может быть, даже берёзовые книги!

Ребята переглянулись между собой, подтолкнули друг друга локтями.

— Вряд ли клад был высоко замурован, — задумчиво сказал Николай Викторович, — скорее, в нижних рядах камней спрятано.

— А давайте попробуем искать, — предложил Миша.

— А если топорами простукать подряд по всем камням? Как пустота — значит, стой! Что-то есть! — предложил Гриша.

— Мальчик, учти, — заметила экскурсовод, — во время постройки собора кладка велась одновременно в две стены, и снаружи и внутри, а середину засыпали мусором и щебнем, потом заливали известковым раствором. Пустоты нигде нет.

— А мы всё-таки попробуем, сперва хоть один ряд простукаем, — не унимался Миша.

— А если вы вздумаете стукать, да ещё топором, — рассердилась экскурсовод, — вашим руководителям будут очень большие неприятности. Эти соборы — замечательные памятники древнерусского искусства, недавно их восстановили такими, какими они были до татарского нашествия. Памятники старины беречь надо, а не портить.

Я вновь взглянул на соборы. Издали особенно прекрасными казались их удивительно чёткие и стройные очертания. Да, экскурсовод права: это величайшее варварство — даже дотронуться обухом топора до белых камней их стен.

— А если вам очень хочется что-нибудь искать, идите вон туда, в сквер. — Экскурсовод показала на юные топольки за голубым палисадником. — Увидите большую яму, где-нибудь возле ямы обязательно ходит наш археолог. Он в соломенной шляпе, в сером костюме. Он ведёт раскопки.

Ребята помчались, забыв даже сказать «спасибо». Николай Викторович сердечно поблагодарил экскурсовода, и мы распрощались с нею. Обидно было отступать от клада ключаря Патрикея, но что же делать: я не видел никаких возможностей поисков.

И действительно, в сквере мы увидели археолога, ещё не старого человека, с желтоватым, болезненным лицом, с прищуренными глазами. Он задумчиво стоял на краю небольшого котлована, глубиной около трёх метров. На дне котлована кое-где торчали колышки с номерами.

— Здравствуйте, нам сказали, вы ведёте тут раскопки, — обратился к археологу Николай Викторович.

— Да, веду, но сегодня у рабочих выходной день, — сухо ответил тот. — А в чём дело?

— Мы московские туристы, — сказал Николай Викторович. — Хотите, мы вам будем копать?

— Копать? — Лицо археолога ожило. — Если вы желаете потрудиться для науки, пожалуйста!

— Мы собираемся организовать школьный музей, — сказал Николай Викторович, — вы не могли бы…

Археолог нахмурился и замотал головой:

— Нет, я разрешу копать только при условии, что вы все найденные предметы передадите мне.

— А не объясните ли вы нам, что вы ищите? — спросил я.

Археолог, словно нехотя, рассказал нам, что недавно стали копать тут яму для телефонного столба. Один из музейных работников случайно проходил мимо, заглянул и увидел так называемый культурный слой. Археолог протянул палец по направлению котлована. На его дне, возле светло-жёлтого песка, мы ясно увидели более тёмные, неправильной формы пятна. Мы узнали, что светлый песок — это естественный грунт, там, разумеется, искать нечего, а тёмные пятна — это и есть культурный слой: весь тот мусор, который за сотни лет накопился вокруг человеческого жилья. Много веков подряд люди выбрасывали остатки пищи, разбитую посуду или теряли какие-нибудь предметы — монеты, рыболовные крючки, бусины, пуговицы, разные украшения. А теперь археологи находят всё то, что не успело сгнить.

Мы наклонились и увидели дно когда-то выкопанной тут землянки. Землянка состояла из трёх комнат. Археолог показал колышки. Я следил за движениями его рук, мысленно соединяя отдельные колышки линиями. И тут неожиданно эти неопределённой формы тёмные пятна превратились в три прямоугольника.

— Подождите, никак не успеваю записывать, — жалобно попросила Лариса Примерная.

Археолог не расслышал мольбы Ларисы и объяснил нам, что по найденным характерным голубовато-зелёным бусам и по немногим черепкам посуды землянку можно отнести к двенадцатому веку. Судя по обнаруженным углям, землянка сгорела, видимо, во время татарского нашествия.

Лопат, спрятанных в кустах, было три. Николай Викторович, Гриша и Миша начали копать осторожно, только там, где виднелся тёмный грунт — культурный слой, — и каждую вынутую горсть земли передавали на лопате наверх. Остальные ребята тщательно перебирали землю между пальцами, стараясь не пропустить даже самый маленький твёрдый комочек. С горящими глазами все молча расселись по краям котлована.

Я подошёл к археологу и спросил его:

— Скажите, пожалуйста, а берестяные грамоты вам не попадались?

— Разумеется, нет! Какие могут быть грамоты во Владимирской области? — сказал археолог и презрительно пожал плечами.

У меня захватило дыхание.

— Но почему же? Ведь вот в Новгороде…

— В Новгороде совершенно другое дело. Береста в земле сохраняется только в том случае, когда постоянно очень сухо или когда постоянно очень сыро. А здесь, в песке и суглинке, где так близки подпочвенные воды, уровень коих то поднимается, то вновь опускается, конечно, ничего не сохранится.

Я не считал себя побеждённым:

— Позвольте, а как же младенцы, погибшие в Успенском соборе? Ведь они были завёрнуты в бересту.

— Совершенно верно: под полом собора всегда было абсолютно сухо, — начиная раздражаться, ответил археолог. — Да хотя бы эта землянка. Она, несомненно, стояла на деревянных, возможно, даже дубовых столбах. Но, как видите, никаких следов дерева не сохранилось.

— А что вы скажете о библиотеке Константина?

— Библиотека Константина вся сгорела во время одного из многочисленных пожаров. Это очевидная истина, — равнодушно пожал плечами археолог, и вдруг, не окончив фразы, неожиданно заторопился к ребятам, которые, собравшись в кучу и сидя на корточках, что-то разглядывали.

— Дайте сюда! — потребовал археолог.

Девочки протянули ему что-то.

— Иголка! — Жёлтое лицо археолога просветлело. — Пожалуйста, осторожнее! — предупредил он копавших.

Эта ржавая иголка, пролежавшая в земле восемьсот лет, напоминала прошлогоднюю, полусгнившую сосновую иглу. Даже нельзя было понять, с какого конца было ушко.

«А пожалуй, в стогу сена легче отыскать иголку», — подумал я.

Вскоре Вова передал грязный круглый камешек.

Археолог вынул из кармана зубную щётку, расчистил находку и показал нам большую зеленоватую бусину.

Ребята искали в земле сосредоточенно и молча, только пальцы их быстро двигались.

Ко мне подошла Лида.

— Обедать пора, а они всё копают, — хмуро сказала она.

— До самого вечера будем копать, потом обедать, — отмахнулся Миша.

Остальные молча и с ещё бóльшим усердием продолжали перебирать комочки земли.

Нашли ещё семь иголок, пять бусин и остатки гребня.

Археолог бегал то к одному, то к другому, находки тут же заворачивал в газеты, что-то записывал и прятал пакетики в маленький чемоданчик.

— Ну, довольно, уже три часа. Благодарю вас! — Он пожал мне руку, видимо считая меня за начальника, и, несколько волнуясь, добавил: — Между прочим, ваши поиски оказались весьма удачными: вы подтвердили правильность некоторых моих предположений. Отсутствие остатков кухни и, наоборот, наличие типично женских предметов, найденных вами в землянке, особенно несколько иголок, доказывают, что здесь в двенадцатом веке существовало не жильё, а, возможно, княжеская швейная мастерская. Ведь дворец Всеволода Большое Гнездо стоял тут, недалеко, — он показал рукой, — где теперь выстроен этот длинный трёхэтажный дом.

Вежливо приподняв соломенную шляпу, археолог распрощался с нами и зашагал к калитке.

А мы заторопились в столовую. Ребята шли и весело болтали с Николаем Викторовичем, обмениваясь впечатлениями о раскопках.

Я брёл сзади, низко опустив голову. Хорошо, что никто, кроме меня, не слышал разочаровывающих слов археолога о берёзовых книгах и о библиотеке Константина.

 

Глава шестая

Об Андрее Боголюбском

Ещё Тычинка настоятельно советовал побывать в Боголюбове, где сохранилась часть великокняжеского дворца двенадцатого века, построенного Андреем Боголюбским, и находится замечательный памятник архитектуры того времени — церковь Покрова на Нерли. Не нападём ли мы там на следы берёзовых книг?

Ехали мы, ехали на автобусе по асфальтовому шоссе и всё не могли выехать из Владимира. Кончался один завод, начинался другой. Из-за свежей зелени тополевых аллей виднелись то многоэтажные корпуса цехов с широкими, горевшими на солнце стёклами окон, то какие-то высокие металлические сооружения, то горы каменного угля…

Доброе село упоминается в летописях с тринадцатого века — там велись раскопки древнего городища. А какое же это было село — всё тот же огромный и нарядный новый Владимир. Весёлые и светлые высокие дома с яркими вывесками магазинов мелькали за окнами автобуса. А недавно возле последней троллейбусной остановки экскаватор неожиданно выкопал захоронение древнейшего во всей Владимирской области человека, жившего десятки тысяч лет назад.

Наконец приехали мы в Боголюбово, тоже современный город, и только там, на задворках монастыря, сзади белого здания школы, отыскали старину.

Какая-то бабушка вышла из-за угла Госбанка, отирая о фартук руки.

— Сторожем я при музее. Пойдёмте за мной, покажу вам, — заговорила она с сильным ударением на «о».

Ребята засмеялись, услышав непривычное владимирское оканье, засмеялась и бабушка. Маленькие, живые глазки её ласково оглядели нас.

— Откуда вы, граждане хорошие?

— Московские мы, московские, — нарочно так же на «о» ответил Николай Викторович.

— Вот дворец Ондрея Боголюбского, — показала сторожиха.

Я всегда считал: раз дворец — значит, это нечто огромное, со множеством окон, с массой вычурных украшений, с роскошными залами… А тут за палисадником запрятался небольшой, с узкими оконцами, белокаменный двухэтажный терем.

Украшений на нём почти не было; только поперёк стен шёл выпуклый поясок с маленькими полуколонками, свисавшими вниз. Оконца разместились как будто беспорядочно: то здесь одно, то там два вместе.

Бабушка тут же нам объяснила, что сам дворец давно был разрушен до основания, а от старины сохранились только сени дворца и башни перехода к собору; сам собор тоже давно погиб.

Вид очень портила колокольня, воздвигнутая над этими сенями вместо уничтоженной крыши. Впрочем, сразу можно было догадаться, где сохранилась истинная старина, а где в прошлом столетии надстроили безвкусицу.

Я припоминал свои знания по русской истории: когда-то отец Андрея — Юрий Долгорукий — убил боярина Степана Кучку, владевшего землями по Москве-реке. На месте усадьбы убитого боярина Юрий основал небольшую крепость Москву, а сыновей Кучковичей принял в свою дружину. Кучковичи, казалось бы, верно служили Юрию, а впоследствии сыну его — Андрею; но в сердцах своих они таили злобу и месть… Андрей, прозванный Боголюбским, основал на северо-востоке Руси сильное государство. Города Владимир, Суздаль, Ростов, Ярославль, Муром — все земли между Окой и Волгой были под его властью. Но Кучковичам и другим боярам не по нраву пришлась тяжёлая рука Андрея…

Ребята между тем обступили бабушку, и она начала рассказывать:

— А они-то, братья Кучковичи, шурьями приходились Ондрею. Их сестра Улита была за ним замужем. Кучковичи и повели меж собой такой разговор: «Князь-то Ондрей приказал нашего братана, тоже Кучковича, зарубить, значит, и до нас доберётся». Анбал, ключник, с вечера пролез в княжьи покои и выкрал меч Ондреев. Ондрей этот меч завсегда на ночь возле своей постели клал. Их, злодеев, было человек, верно, двадцать. Подошли они к этой дверце…

Мы, юные туристы, пройдя под тяжёлыми сводами перехода, с невольным трепетом так же подошли к этой самой, маленькой, вросшей в землю железной дверце. В величайшей спешке Лариса Примерная застрочила в своём дневнике.

— …Враги стали стучать. Ондрей изнутри спрашивает: «Кто там?» А какой-то из злодеев говорит: «Это я, Прокопий». А Прокопий был самый верный слуга князя, только злодей Анбал услал Прокопия в ту ночь во Владимир. Ондрей и открыл дверь…

Сторожиха огромным, размером с полено, ключом открыла эту самую, массивную железную дверь. Мы увидели узкую, крутую лестницу с поворотами, с узкими, крошечными оконцами, то справа, то слева. Каменные ступени, исчезавшие в полутьме, вели в верхние покои. Мы стали медленно подниматься по лестнице…

Бабушка продолжала рассказывать, как здесь, на этих ступеньках, и выше, в первой горнице, завязалось страшное побоище двадцати вооружённых против одного безоружного. В тесноте злодеи не могли наброситься на свою жертву все вместе. Андрею удалось выхватить меч у одного из убийц и тяжело его ранить.

Но враги перебили Андрею руку, перебили ногу, ударили мечом по голове. Он упал, потеряв сознание. Враги сочли его мёртвым, спустились во двор. Андрей между тем очнулся, пополз вниз по лестнице и спрятался в небольшой нише стены…

Сторожиха показала нам эту историческую нишу. Мы увидели засохший берёзовый веник, прислонённый к задней стенке ниши.

— Никак не успеваю записывать, — простонала Лариса Примерная.

— И не записывай! — огрызнулся на неё Миша. — Только слушать мешаешь.

Враги, видимо желая ограбить, вторично поднялись по лестнице и, не найдя трупа Андрея, испугались. При свете факелов по кровавым следам обнаружили они в нише раненого, выволокли его во двор и там добили. Тело несчастного шесть дней пролежало в огороде, пока его не похоронили.

Владимирские горожане жестоко расправились с убийцами: они поймали их, связали, положили в просмоленные гробы и бросили в озеро, которое называется поэтому Плавучим. А княгиню Улиту, подозреваемую в соучастии, утопили в другом озере. И с тех пор то озеро называется Поганым.

Бабушка так картинно рассказывала, с такой уверенностью водила нас по всем тем закоулкам, где шёл смертный бой, точно жуткое убийство произошло не в 1174 году, а совсем недавно, и она сама видела обезображенный труп Андрея и хоронила его.

Мы притихли, подавленные этим рассказом, и направились смотреть две низкие полутёмные, холодные и такие неуютные горницы дворцовых сеней со сводчатыми расписными потолками, с толстыми, чуть ли не метровой толщины, такими же расписными стенами, увидели замурованную дверь, которая когда-то вела в исчезнувший дворец Андрея. Потом мы вновь спустились во двор. Хватит с нас этих ужасов!..

Бабушка нам показала, где несколько лет назад велись раскопки.

Возле древней стены увидели мы траншеи глубиной свыше двух метров. На дне траншеи различались каменные плиты — мостовая двенадцатого века.

Сейчас и сени и башня перехода как бы вросли в землю. Чтобы войти внутрь, мы спустились на две ступеньки вниз. А раньше какими они казались высокими! Тут, несомненно, стояло ныне не существующее крыльцо. Конечно, оно было резное, из того же белого камня, с острым чешуйчатым деревянным верхом… А равнодушные к старине монахи, когда крыльцо начало разрушаться от времени, не стали его подновлять, а безжалостно снесли, так же как снесли сам дворец…

Бабушка, видя, что мы её внимательно слушаем, вошла во вкус и принялась рассказывать о раскопках.

— Тут копали студенты и нашли разные железки, бусины, черепки, монеты и костяное шило.

— Это не шило, это чтобы писать на бересте! — воскликнул Миша.

Спросили мы бабушку о берёзовых книгах и о берестяных свитках, скатанных в трубочки.

Наш вопрос нисколько её не удивил. Она тут же начала рассказывать, что произошло на Руси после убийства Андрея Боголюбского.

Два года во владимирской земле была великая смута. Рязанские князья, воспользовавшись беспорядками, напали на Владимир, забрали разные драгоценности, в том числе и книги, и увезли к себе. Но потом, когда великокняжеский престол занял младший брат Андрея — Всеволод Большое Гнездо, — он заставил рязанцев вернуть все эти драгоценности. Но какие там были книги, берёзовые или другие, — этого бабушка не запомнила.

— А то костяное шило где? — спросил Гриша.

Бабушка ответила, что шило взял начальник над раскопками, Аркадий Данилович Курганов. Он сейчас в Суздале живёт, только вы от него всё равно никакого толку не добьётесь. Он-то, Аркадий Данилович, ведь совсем глухой.

Бабушка призналась, откуда у неё такие богатейшие сведения из русской истории и откуда она знает такие подробности убийства Андрея Боголюбского: тот же Курганов много раз привозил сюда экскурсантов из Владимира, из Москвы и даже из Америки, и она всегда с большим интересом слушала его рассказы.

Лариса Примерная, потерявшая было надежду что-либо занести в свой дневник, тотчас же записала фамилию Курганова.

— Нашёл! — раздался гулкий крик откуда-то снизу. Мы все бросились бежать. Я почувствовал, как у меня ёкнуло сердце.

Траншея раскопок заворачивала за угол. Там под башней виднелась чёрная дыра. Оттуда-то и вылезал сейчас Миша.

— Смотрите! — победно закричал он и протянул нам снизу большой, свёрнутый спиралью бараний рог.

Николай Викторович засмеялся:

— Ну вот, барана зарезали, из головы холодец сварили, а рог бросили.

— Я рог нашёл на каменном полу двенадцатого века, значит… — не задумываясь, воскликнул Миша, — значит, э-э-э, это первый экспонат нашего музея!

— Так весь поход и потащишь? — усмехнулась Лариса Примерная. — Тебе никто помогать не будет.

— Так и потащу! — заупрямился Миша.

На этом мы распрощались со сторожихой. Она показала нам, как пройти к церкви Покрова на Нерли.

 

Глава седьмая

Две эпохи

Уже солнце клонилось к закату. Мы двигались цепочкой один за другим. Кроме одеяла, белья, чего-нибудь тёплого и других личных вещей, мы несли за спиной трёхдневный запас продуктов — консервные банки, крупу, сахар, компот, хлеб. В руках у нас были свёрнутые в чехлы восемь палаток да ещё три громадных кастрюли, четыре ведра, сумка с медикаментами, топоры, сапёрные лопатки. За плечами я ощущал весьма и весьма солидную тяжесть.

И всё-таки… И всё-таки, несмотря на впивающиеся в плечи лямки рюкзака, до чего же мне было хорошо и легко на душе!

О Москве не хотелось и думать.

Возле станции мы перешли рельсы и зашагали по маленькой тропинке через нескошенный луг. Слева виднелись два моста — один шоссейный, другой железнодорожный. Там текла невидимая Нерль, впадавшая где-то недалеко в Клязьму. Качались от ветра колокольчики, ромашки, розовые луговые васильки, жёлтые бубенчики. Бабочки летали с цветка на цветок. Стрижи носились высоко в небе. Животворящий воздух, насыщенный запахами травы и цветов, свободно входил в лёгкие…

Мы двигались один за другим. У девочек на головах были шапочки и косынки, у мальчиков — панамки и бумажные колпаки. Никто из нас не говорил ни слова — все понимали важность этого часа: началось наше странствие пешком.

Нерли по-прежнему не было видно: она угадывалась налево, совсем недалеко, где росли вётлы на её берегу.

Поперёк речной поймы шли мачты линии высоковольтной передачи. Словно древний богатырь наставил на лугу вереницу огромных и воздушных кружевных башен. Эти башни появлялись со стороны Владимира, перешагивали через Нерль и исчезали за лесом, возле той дальней фабрики.

Вдруг впереди, в небольшой рощице, мелькнуло что-то ослепительно белое и ослепительно золотое.

Белокаменная, с большим золотым куполом над крышей церковь стояла окружённая группой столетних ветвистых вязов на берегу небольшого озерка и гляделась в его зелёные, покрытые ряской воды. Белые водяные лилии и золотые кувшинки заслоняли опрокинутое отражение белых стен, золотого купола и тёмных ветвей вязов.

Мы подошли ближе.

Справа от высокой узкой двери я увидел белую мраморную доску с надписью:

Я обошёл вокруг церкви. Все четыре стены её были удивительно просты, почти без украшений, преобладали вертикальные линии с полукружиями под крышей. Длинные, очень узкие окна, маленькие выпуклые полуколонки-пояски — всё было удлинённой формы, как бы устремлено вверх.

Сзади церкви стояла одна из мачт линии электропередачи. Её железные, удивительно лёгкие очертания также устремлялись к небу.

Это соединение двух столь различных эпох нисколько не резало глаз, наоборот, оно было совершенно, было прекрасно…

Мы сбросили рюкзаки. Кто сел, кто остался стоять. Все молчали.

— А где мы будем ночевать? — неожиданно спросил Лёнечка.

Да, вопрос был очень существенный. Ничего не поделаешь: пришлось нам спуститься на землю из царства сказок.

Рядом стояло два кирпичных дома, в одном жил сторож, а другой пустовал.

— Может, в палатках лучше? — нерешительно предложил Вова.

— Ну да, в палатках! — подхватил Вася.

— Погода совсем не жаркая, а Галя простужена, — твёрдо сказал я. — Она в палатке спать не может. А остальным совершенно всё равно — в этом ли помещении или в палатках.

— Нет! — гневно ответила Лариса Примерная. — Мы Галю одну никуда не отпустим. Где она, там и остальные девочки.

Мальчики о чём-то оживлённо зашептались. Миша горячо заспорил с Васей.

А бедная Галя, стоя в сторонке, наклонилась над своим рюкзаком. Конечно, ей были очень неприятны и очень обидны такие споры.

В конце концов солидарность с девочками победила. Мы великолепно переночуем в доме на полу. Все поместимся. Нарвём травы на подстилку, сверху разложим палатки, будет мягко и очень удобно.

За ночь погода сильно испортилась, подул сильный холодный ветер, с запада надвинулись низкие свинцовые облака, того и гляди, начнёт накрапывать дождь.

Утром, после подъёма, Николай Викторович заставил ребят скинуть куртки, шаровары, тапочки. Следом за ним вся команда помчалась вокруг церкви, мимо мачты, завернула к реке, закрутилась по мокрому лугу, подбежала к берегу. Николай Викторович скинул майку и прыгнул в воду. Только Вова и Миша решились последовать его примеру. Озябшие девочки встали рядком, как овечки. Наконец все бегом вернулись к костру и сели завтракать.

После завтрака Гриша созвал внеочередное заседание штаба. Он предложил утвердить Мишу в должности директора будущего школьного музея. Миша больше всех интересуется раскопками, бегает, ищет, старается; нашёл, например, бараний рог.

Принимая новую должность, Миша мне подмигнул, и я понял: раз он согласился весь поход нести тяжёлый и, по-моему, совершенно ненужный бараний рог, значит, он будет самым деятельным изыскателем берёзовых книг.

Вдруг за деревьями послышались чьи-то оживлённые голоса.

Посланный на разведку Миша вскоре вернулся с широко открытыми глазами. Зелень травы испачкала спереди его майку и шаровары.

— Какие-то дяденьки на грузовике приехали, — задыхаясь от возбуждения, повторял он.

Ему удалось подползти совсем близко. Он увидел, что дяденьки выгружают…

— Да идёмте, идёмте скорее!

Мы тотчас же вскочили, плотной толпой двинулись следом за Мишей и увидели крытую грузовую машину. Несколько мужчин нагнулись над двумя таинственными приборами, напоминавшими соединённые между собой попарно «огнетушители».

Трое были одеты в синие комбинезоны, а четвёртый, высокий, черноволосый, в одни только огненно-красные плавки. Мы подошли поближе, заметили в чемоданчиках ещё какие-то приборы…

Что собирались тут делать эти приезжие? Главным начальником у них, несомненно, был тот, высокий, голый, с толстым животом: он разговаривал громче всех, жестикулировал, распоряжался.

— А вон ещё двое, — указала Галя.

В стороне стоял сутулый пожилой человек, одетый в потёртый серый костюм, и, прищурясь на церковь, с увлечением что-то объяснял худощавому юноше в ковбойке.

— Профессор, идите же, без вас мы не можем начинать съёмку, — с раздражением позвал человек в плавках.

— Ага! — догадался Николай Викторович. — Это киносъёмка, а люди в синем — кинооператоры.

Пожилой, которого назвали профессором, недовольно оглянулся и продолжал увлечённо рассказывать.

Человек в плавках пожал плечами, сел на траву, открыл один из чемоданчиков и всунул ноги в длинные тёмно-зелёные ласты, напоминавшие лапы гигантских лягушек. За спиной ему укрепили на манер рюкзака эти «огнетушители». Он надел на голову резиновую маску с круглым стеклянным окошком впереди, похожим на автомобильную фару. Две резиновые трубки шли от «огнетушителей» к маске и соединялись вместе с помощью пластмассового мундштука. Человек взял в рот мундштук.

— Он сейчас полезет в озеро! — воскликнул Миша.

— В гости к русалкам, — добавила Галя.

— Тш-ш! — остановил их Николай Викторович.

Мы стояли затаив дыхание. Оказывается, и в наше время можно увидеть, правда, не русалку, но «русала» с широкими лягушиными ластами вместо рыбьего хвоста. Что он хочет искать?

Недавно я читал, как французские аквалангисты разыскали на дне Средиземного моря древнегреческий корабль, который две с половиной тысячи лет пролежал под водой.

Что же будет найдено в загадочной пучине этого озерка-старицы?

Профессор и его собеседник в ковбойке приблизились к берегу. «Русал» начал осторожно спускаться в воду — кинооператоры наставили на него свои аппараты и завертели их.

Погода была холодная, и сейчас любое купанье было подвигом, а лезть в глубину… Я посмотрел на «русала» с искренним уважением. Он зашёл по грудь, нагнулся, раздвигая жёлтые кувшинки, и исчез под водой; только пузыри забулькали возле большого белого цветка водяной лилии. Тут же вновь показалась голова в маске. «Русал» торопливо вышел из воды, сорвал маску и дрожа стал обтираться мохнатым полотенцем

— На дне ключи нестерпимо холодной воды, — говорил он, натягивая штаны.

— Вдоль берега должна идти белокаменная отмостка, — сказал профессор.

— Ничего не заметил, — отмахивался полотенцем «русал», — полное отсутствие видимости, ил, грязь, муть, холод. Валера, полезай ты в своём водолазном костюме, — повернулся он к молодому человеку в ковбойке.

Пока доставали из кузова автомашины водолазный костюм, пока молодой человек с помощью кинооператоров одевался, пошёл мелкий дождь.

Кинооператоры тотчас же объявили, что, к сожалению, продолжать съёмку не могут, спрятали свои аппараты и залезли в кузов — под брезентовую крышу.

Бывший «русал» укрылся под вязом и оттуда время от времени отдавал распоряжения и бранил дождь. Профессор остался на берегу.

Мы все, не обращая внимания на непогоду, приблизились к водолазу и с интересом стали разглядывать его тёмно-зелёный прорезиненный костюм. Миша даже осмелился дотронуться до чёрного, похожего на старушечий ботик, резинового башмака со свинцовой подошвой. Николай Викторович помог водолазу надеть на спину баллоны-«огнетушители».

— Постарайтесь нащупать, до каких пор тянется по откосу каменная отмостка, — говорил профессор. — Даже если вы ничего, кроме отмостки, не найдёте, и то я вам буду бесконечно благодарен.

Николай Викторович и двое мальчиков спустили водолаза на верёвке.

Наступила напряжённая тишина. Дождевые капли падали на траву, на воду; между кувшинок булькали и лопались пузыри; тихо пересмеивались между собой под защитой брезента кинооператоры; верёвка то натягивалась, то вновь ослабевала…

Не знаю, сколько прошло времени: может, час, может, десять минут. Наконец трижды дёрнулась верёвка. Николай Викторович, Миша и Вова потянули и выволокли водолаза.

Лицо молодого человека было бледно-зелёное, как у русалки, губы виновато улыбались. Николай Викторович помог ему снять костюм. Кинооператоры не выдержали, соскочили с кузова и заторопились к нам.

— Ил жидкий, как сметана, в этой мути ничего не видно, — рассказывал водолаз, тяжело дыша. — Я пополз на животе, ощупывая дно руками; отмостка прослеживается до глубины трёх метров.

Профессор тщательно вымыл в озере находку — два белых камня — и стал рассматривать их в лупу. Наши мальчики окружили учёного и с разинутыми ртами глядели на него.

Камень побольше был вытесан в виде ровного, гладкого параллелепипеда, поперёк одной из граней другого камня шла бороздка.

— Часть водосточного желобка, — говорил профессор. Его выразительные глаза блестели.

Мы узнали, что Клязьма текла раньше под самым Боголюбовом, оттуда заворачивала сюда, к церкви, и, огибая её слева, соединялась с Нерлью. Уровень воды в реках тогда стоял значительно ниже, чем сейчас в этом озерке-старице. Холм, на котором высится церковь, искусственный — его воздвигли на самом мысе между обеими реками.

Церковь построили по воле Андрея Боголюбского в течение одного лета 1165 года в память его сына Изяслава, убитого во время похода. Позднее Нерль и Клязьма повернули свои русла, камни со склонов насыпанного холма были увезены.

— А скажите, — обратился профессор к молодому человеку, — вы под слоем ила ещё ничего не нащупали?

— Какие-то мелкие предметы, кажется, просто камешки, — слабым голосом отвечал молодой человек. Он никак не мог прийти в себя.

— А маленькие трубочки из бересты вам не попадались?

Все наши тотчас же насторожились. Но водолаз ответил отрицательно.

Я решил выбрать подходящий момент и обязательно спросить профессора о берёзовых книгах.

В разговор вмешался бывший «русал». Он сказал, что раз из-за ледяных ключей нырять в плавках нельзя, ил мешает передвигаться по дну в водолазном костюме, а кинооператоры из-за пасмурной погоды не могут заниматься съёмкой, значит, подводные археологические изыскания придётся прекратить.

— Очень жаль! — сухо заметил профессор.

— Нашим мальчикам водолазный костюм велик будет, — шепнул за моей спиной Миша.

Выступил вперёд Николай Викторович:

— Дайте мне акваланг, я нырну.

Это было так неожиданно! Мальчишки одобрительно загудели. Глаза девчонок расширились от восторга и тревоги.

— А вы, собственно говоря, кто такой? — Бывший «русал» смерил Николая Викторовича не очень дружелюбным взглядом.

— Я начальник похода московских школьников, — с достоинством ответил Николай Викторович. — А подводным спортом занимаюсь несколько лет.

— Пусть попытается, — попросил профессор.

— Даю разрешение, — словно нехотя процедил бывший «русал».

— Мой водолазный костюм третьего роста, сорок восьмого размера, — предупредил молодой человек в ковбойке.

— А у меня пятый рост, пятьдесят второй размер, — конфузливо признался Николай Викторович. — Я нырну в одних плавках.

Он быстро разделся.

Мальчики, едва дыша от нетерпения, помогли ему закрепить на спине баллоны, на ногах ласты…

— Меня заинтересовали те небольшие предметы, — говорил профессор Николаю Викторовичу.

— Постараюсь найти, — ответил тот.

Он расправил свои могучие мускулы, надел маску, взял в рот мундштук, решительно шагнул в воду и исчез под круглыми, как тарелки, листьями кувшинок.

Снова забулькали пузыри. Затаив дыхание мы ждали, следя за пузырями, передвигающимися куда-то влево. Дождь к этому времени перестал.

Скоро ли, скоро ли?

Пузыри беспрерывно булькали, теперь они передвигались вправо. Раз пузыри, значит, всё в порядке, значит, человек дышит, человек живёт… И всё-таки невольно сжималось сердце.

Как невыносимо долго!

Наконец показалась голова, туловище… Николай Викторович, скользя по крутому откосу, вышел, что-то прижимая к груди. Мальчики тотчас же подхватили найденные предметы. Николай Викторович сорвал маску…

— Уф! До чего же там мерзко и холодно! — вздохнул он полной грудью и энергичными движениями стал растираться.

Профессор и мальчики занялись полосканием находок в озере.

Из-за голов наших ребят «русал» никак не мог рассмотреть пять белых камешков, рядком положенных на траву.

— Что они тут мешаются, уведите их отсюда! — раздражённо накинулся он на меня.

Мальчики и девочки испуганно отскочили, уступая место «русалу» и кинооператорам.

Увы, Николай Викторович не нашёл берестяных трубочек, а только белые камни. Четыре из них оказались просто обломками, а пятый, самый большой, был вытесан в виде полуцилиндрика с выпуклыми поперечными поясками поверху и понизу. Профессор поднял этот камень к самому лицу, тщательно осмотрел.

— Пойдёмте, — сдерживая волнение, позвал он и повёл нас к самой церкви.

По алтарной стене храма, по трём апсидам, от подошвы и до крыши тянулись восемь тонких полуколонок. Именно эти прямые, устремлённые вверх линии вместе с узкими щелями — окнами — создавали иллюзию особенной воздушности здания. Каждая полуколонка стояла на резном основании, диаметром чуть пошире, чем найденный нами полуцилиндрик.

— Знаете, откуда этот девятый — лишний? — сказал профессор. — Когда-то храм опоясывала с трёх сторон белокаменная галерея. Несколько лет назад под моим руководством здесь велись раскопки, и мы нашли остатки фундамента, нашли несколько резных камней с изображениями грифонов, барсов, поднявшихся в прыжке, и других чудищ. Ну, а найденный полуцилиндрик — лишнее доказательство существования этой галереи… — Профессор говорил всё живее, всё увлечённее. — Я так ясно представляю себе на ярком солнце тот первоначальный белый храм, «измечтанный всею хитростию», как выразился летописец. Он возвышался, окружённый белокаменной галереей, на белом холме между Клязьмой и Нерлью, на фоне зелёных лугов и деревьев. Иноземные послы, заморские гости-купцы, когда приплывали сюда на ладьях на поклон к великому князю Андрею, поражались и восхищались немеркнущей красотой и великолепием русского зодчества…

— Нам пора ехать, — бесцеремонно вмешался бывший «русал».

Все наши изыскатели плотной стеной тотчас же окружили профессора.

О, мы понимали, мы чувствовали: он так много знает, он сможет нам помочь. Стараясь говорить короче, я рассказал ему о цели нашего похода.

Профессор, не обращая внимания на бывшего «русала», задал мне ряд наводящих вопросов, откинул голову, задумался немного, прищурил свои живые глаза и наконец заговорил:

— Да, пожалуй, я согласен с вашей теорией. Да, книги из бересты некогда существовали, хотя в летописях только однажды встречается упоминание о них. Да, кроме «Слова о полку Игореве», русские люди двенадцатого века, несомненно, создали иные, не дошедшие до нас поэмы и сказания. А вот сохранились ли в каких-нибудь укромных тайниках спрятанные берёзовые сокровища — это вопрос другой.

Бывший «русал» снова перебил профессора:

— Послушайте, скоро вы?

— Ну так поезжайте без меня, а я приеду на поезде, — резко ответил тот и снова с тем же увлечением продолжал нам рассказывать и давать советы. — Непременно разыщите в Суздале археолога Курганова. Редкой души человек, старый коммунист, крупнейший знаток древнерусской истории. Он наверняка вам поможет.

И, пожелав нам счастливого пути, профессор легко вскочил в кузов, за ним вскочили кинооператоры, молодой человек в ковбойке. «Русал» полез в кабину.

Машина поехала в сторону Боголюбова.

Пора было и нам двигаться в путь. Все стали в ряд. Гриша, как полагается, сбоку. Он провёл перекличку, проверил имущество.

— У кого топоры, поднимите руки. У кого лопаты, поднимите руки. Покажите вёдра и кастрюли. Покажите палатки…

Солнце раздвинуло облака, дождевые капли заблестели на каждой былинке. Оглянулись мы в последний раз на златокудрую царевну — белокаменную Покрова на Нерли — и пошли лугом по вчерашней тропинке.

Сегодня луга были иные — по всей Нерльской пойме начался сенокос. Народу было сравнительно немного. Тракторы на высоких колёсах с весёлым пыхтеньем тащили косилки, а высокая, как башня, машина захватывала охапки сена и навевала очередной стог.

Путь наш теперь лежал в город Суздаль. И сторожиха в Боголюбове и профессор — оба, не сговариваясь, назвали нам суздальского археолога Курганова. Нам обязательно нужно его отыскать.

Мы пересекли железную дорогу, пересекли шоссе и пошли отмахивать километры вдоль голубой тихоструйной Нерли.

 

Глава восьмая

День рождения

Нет отдыха прекраснее, здоровее, интереснее и привольнее, чем дальний пеший туристский поход! Как тут красиво и просторно! Какие леса раскинулись на той стороне Нерли! Они начинались корявыми вётлами и серо-зелёными ольховыми зарослями у самого берега. На песчаных гривах их сменял медноствольный сосновый бор, а дальше уже не поймёшь, какие породы лесов заслоняли редкие деревеньки. А ещё дальше лесное море переходило в голубовато-лиловые тучи.

Мы двигались цепочкой по самому краю знаменитого Владимирского Ополья. Деревни следовали одна за другой, но мы проходили их стороной — возле крайних домов, вдоль берега реки.

Ещё во времена Андрея Боголюбского Ополье славилось плодородием. Далёкие предки здешних жителей вырубили леса, раскорчевали пни и занялись тут хлебопашеством и разведением овощей. Здесь даже кустарника было мало. С холма на холм перекидывались волнистые, лоснящиеся на солнце колхозные поля поспевающей ржи, ещё зелёной пшеницы, тучные, черноземные, лучшие во всей Владимирской области…

— Галя! — негромко позвал Николай Викторович. — Подойди сюда.

Галя вышла из цепочки.

Я уже успел подметить: начальник похода очень любит разговаривать со своими питомцами наедине, по душам.

Николай Викторович и Галя шли в сторонке. Он — высокий, широкоплечий, она — тоненькая, словно травка-овсяница. Остальные девочки с явной завистью поглядывали на свою подругу.

Но на этот раз, пожалуй, завидовать не стоило бы: слышался только приглушённый голос Николая Викторовича. А Галя шла, крепко закусив губу, вцепившись руками в лямки рюкзака. Кажется, она раскаивалась. Впрочем, у кончиков её губ нет-нет да мелькала неожиданная озорная смешинка.

Какие же тут признания! Просто очередная, самая настоящая проборка. Нечего мне любопытничать! Я ускорил шаг и перегнал даже направляющего, Мишу. Он хихикнул. Я оглянулся. Вот он, быстроглазый, показал свои крепкие белые зубы и кинул выразительный взгляд в сторону Николая Викторовича и Гали.

— За то, что в поезд прыгнула, — не станет. — Миша поправил свой трофей — бараний рог, накрепко привязанный к верху рюкзака, покосился на меня и доверительно шепнул: — Знаю: за манную кашу.

Николай Викторович всё читал Гале нравоучения, а Галя всё вздыхала. Мы по-прежнему шли молча, невольно стараясь прислушаться к убеждающему шёпоту начальника похода.

Возле старой мельницы выбрали место для большого обеденного привала.

Только мы скинули рюкзаки, как Николай Викторович неожиданно объявил, что с этого часа он в отпуску, он отдыхает и приказывать больше не станет, если только не произойдёт какого-нибудь исключительного безобразия. Есть же штаб и командир отряда Гриша.

Гриша, услышав такую неожиданную, приятную для себя новость, тут же подтянул шаровары, вздёрнул чубчик и завертелся вокруг Танечки. Кажется, он не совсем был равнодушен к чёрным Таниным глазам… А еда? Едой пусть занимается Вова — он сегодня дежурный.

Солнце клонилось к закату. И опять Вася заспорил с Мишей. И опять мальчики уступили девочкам.

Решили искать ночлег в помещении.

Через час мы уже шагали по деревенской улице. Мальчишки сбегались со всех сторон, даже взрослые выходили на крылечки.

Мы узнали: в деревне есть клуб, где можно переночевать, и есть колхозный бригадир, у которого хранится ключ от клуба. Сейчас бригадир в поле; когда вернётся, неизвестно.

Мы направились к этому самому клубу. Каждый наш мальчик и каждая наша девочка двигались в кольце ребятишек. Степенно и деловито отвечали мы на тысячи вопросов: «Откуда?», «Куда?», да «Как?», да «Почему?», да «В каком классе учишься?». На вопрос: «За чем мы идём?» — наши изыскатели делали большие глаза и загадочным шёпотом говорили: «За берёзовыми книгами». Десятилетние ребятишки удивлённо раскрывали рты, и Лариса Примерная со своим всегдашним апломбом на ходу разъясняла, откуда взялись берёзовые книги и почему их так важно найти.

Навстречу нам, поднимая пыль, двигалось колхозное стадо — коровы, овцы. Вдруг за избами застрекотала настоящая пулемётная очередь, и откуда-то с бокового прогона вылетел на деревенскую улицу мотоциклист самого воинственного вида: в тёмных очках, в кожаном шлеме. Мотоцикл так оглушительно трещал, так неистово пылил и дымил, что тёмно-серая завеса заволокла избы и палисадники. Коровы, овцы, куры шарахнулись в стороны, собаки с лаем кинулись в атаку.

Мотоциклист лихо подкатил к нам, лихо остановился, сорвал шлем и очки, спрыгнул со своего стального коня.

Это и был колхозный бригадир, весёлый, несколько смущённый, докрасна загорелый парень. Его старая военная гимнастёрка, брюки, сапоги, его лицо, кудрявые, цвета пшеницы волосы были напудрены дорожной пылью. Светлые глаза его устало щурились из-под запылённых ресниц. Видно, с самого рассвета он накатал немало километров и за свой большой, беспокойный рабочий день вряд ли успел съесть краюшку хлеба.

— Николай Иванович, куда переходить моему звену? — приставала к бригадиру пожилая худощавая колхозница.

— Николай Иванович, а мы уже всё скосили, — теребила другая.

— Николай Иванович, завтра нам две подводы, — дёргала бригадира за рукав третья.

— Погодите, вот устрою сперва путешественников, тогда и вами займусь.

— Верно, заморились с дороги? — спросил он нас, когда мы шли по деревенской улице.

Новенький клуб, сверкающий янтарными брёвнами стен, помещался на дальнем конце деревни. Бригадир подошёл к голубой, только что выкрашенной двери, вынул ключ из щёлки в косяке, обернулся и с хитринкой посмотрел на меня.

Разумеется, вся деревня знала это хранилище, но я понял: без хозяина никто не имел права открывать заветную дверь, а хозяином в деревне являлся, конечно, он — колхозный бригадир.

В зрительном зале стояли длинные лавки, дальше, в полутьме, возвышалась небольшая сцена с двумя фанерными комнатками — кулисами.

Бригадир попрощался с нами и ушёл, за ним разошлись все деревенские. Мы остались одни. Дежурные отправились за огороды разводить костёр.

Две маленькие, очень смущённые и очень серьёзные деревенские девочки принесли нам по кринке молока.

— Ужин будет вó! — и Вова красноречиво поднял большой палец, а потом показал на большую кастрюлю.

Заикаясь и краснея, обе девчурки рассказали, что их послал дедушка не только с молоком: он хочет нам показать очень толстую и тяжёлую берёзовую книгу.

Первой ахнула Галя, потом закричали остальные девочки, на крик сбежались мальчики. Ужин был тотчас же забыт. Мы тут же поспешили за девчурками. Побежали все. Один Вова не покинул своего ответственного поста дежурного повара и продолжал деревянной палкой помешивать суп.

Белобородый и высокий, похожий на древнего колдуна, дед медленно шёл нам навстречу с громадной, толщиной с ладонь, книгой под мышкой.

Мы ещё не успели приблизиться к деду, как поняли, что девчурки всё напутали. Книга-то была не рукописная, не на бересте, а просто напечатанная на обыкновенной бумаге. Вдобавок она была сильно испорчена: и коричневый кожаный переплёт, и уголки всех страниц обгорели.

Но, перелистав книгу, мы убедились, что она была, пожалуй, тоже ценная. Вот что мы прочли на обложке:

СОВРЕМЕННИКЪ

Литературный журналъ,

издаваемый

Александромъ Пушкинымъ

1836 

На первой странице стоял треугольный штамп:

В один толстый том был переплетён годовой комплект известного журнала.

На мой вопрос, откуда у старика эта книга, он не торопясь объяснил, что ещё до революции ездил на подводе в город Ростов-Ярославский и просто купил её там на базаре за двадцать копеек. Купил так дёшево, потому что книга обгорела; продавцу, видно, невдомёк было, что, может, сам Александр Сергеевич её в руках держал.

— Пожалуйста, уступите нам её для нашего школьного музея, — попросил Миша. — За банку мясных консервов.

Старик, важно расчёсывая пальцами бороду, обидчиво нам ответил, что у него свой поросёнок откармливается и такую ценную книгу ни за что не отдаст каким-то прохожим.

Теперь обиделись мы. Гриша сказал:

— Мы не прохожие, а туристы.

А Лариса Примерная добавила:

— В таком случае подарите вашу книгу Суздальскому музею.

— А возьмут её там? — недоверчиво спросил старик.

— Возьмут, возьмут! — хором ответили мы и вернулись к закипавшим над костром вёдрам.

Старик побрёл домой со своей книгой под мышкой.

Утром бесцеремонные девочки разбудили меня очень рано, ещё до подъёма. Они расселись на клубной сцене, оживлённо шушукаясь. Я посмотрел на них нарочно самым сердитым взглядом, какой только мог придумать. Девочки подползли ко мне.

— Доктор, пожалуйста, уведите куда-нибудь Николая Викторовича на полчаса, — попросили они меня.

— Сегодня его день рождения, — доверительно шепнула Танечка.

— А день рождения полагается праздновать, — пояснила Лариса Примерная.

Хотел было я сделать им замечание: «Почему так рано разбудили?» — но раздумал, обулся и вышел из клуба.

Очертания деревни едва проступали сквозь жемчужный утренний туман, дул тёплый ветерок.

Николай Викторович стоял возле костра и критически, но молча наблюдал за приготовлением завтрака.

— Здравствуйте! Пойдёмте умываться, — позвал я его.

Мы спустились вниз к реке. С нами увязался Лёнечка.

— Как спали? — спросил меня начальник похода.

— Неважно, слишком рано пришлось подняться, — буркнул я.

— А я, представьте себе, спал великолепно.

«Да, с таким здоровьем всегда и везде вам будет великолепно!» — проворчал я про себя.

Мы подошли к самой реке. Под нашими ногами сквозь гальку проступала вода. Туман ещё не успел подняться с реки, и тонкие сиреневые струйки его светились на солнце.

Я присел на корточки у самой воды, положил на камешек мыльницу, начал чистить зубы. Рядом со мной устроился Лёнечка.

— Доктор, правда, умываться на реке очень приятно и очень полезно? — улыбаясь, спросил он.

С каждым днём этот милый щупленький мальчик мне всё больше и больше нравился. Ему, как и всем прочим ребятам, исполнилось тринадцать лет. Но меня так и подмывало погладить его русую головку. Я заметил: он чистил зубы порошком «Для самых маленьких» и умывался «Детским» мылом.

Глядя на его ласковые и безмятежные наивные голубые глаза, мне расхотелось сердиться, и я почувствовал, что моё дурное настроение быстро улетучивается вслед за утренним туманом.

Николай Викторович разделся до пояса. Играя своими бронзовыми мускулами, он нагибался, зачерпывал ладонью воду и растирал грудь и плечи. Я только чуть-чуть побрызгал себе на нос и на щёки.

— А вас, кажется, можно поздравить? — наконец догадался я сказать.

— Да, — ответил Николай Викторович.

Во всю ширь своей грудной клетки он вобрал воздух, выпрямился, расправил руки.

— Сколько же вам исполнилось лет?

Николай Викторович покраснел, как иногда краснеют девчонки нашего туристского отряда. Какой он счастливый! Я тоже скрываю свой возраст, но, увы, в другую сторону.

Я вспомнил просьбу девочек и предложил ему пройтись.

И мы медленно пошли вдоль берега. Песок и галька хрустели под нашими кедами. Туман поднимался. Река голубой дорогой уходила вдаль. Наш берег возвышался высоким глинистым обрывом…

Вдруг Николай Викторович покосился на меня, опять густо покраснел и признался, что до сих пор никак не мог урвать свободную минуту и рассказать о себе нечто очень важное. Оказывается, он уже три месяца как был женат на чудесной девушке. Она студентка. Учится на историческом факультете. И самое замечательное, если Ира (её зовут Ирой) сумеет сдать досрочно последний экзамен, она присоединится к нам.

— Как хорошо! — с восторгом воскликнул я. — Девушка-историк превратится в изыскателя берёзовых книг!..

Сияющий Николай Викторович добавил, что осенью переезжает в новую квартиру.

— Ещё лучше, поздравляю! — радостно ответил я.

— А сколько метров будет в вашей квартире? — неожиданно пискнул шедший сзади нас Лёнечка.

Николай Викторович живо обернулся; он так был увлечён беседой, что совсем забыл о мальчике.

— А ты не вмешивайся в разговор взрослых и не подслушивай, — недовольно бросил он.

Лёнечка заморгал глазами и отстал от нас. Но разговор уже расклеился, мы замолчали, поднялись на гору и подошли к нашему клубу.

Под двумя берёзами ребята накрыли праздничный стол. Собственно, слова «накрыли» и «стол» не совсем точно передавали увиденное нами зрелище.

Как в сказке о трёх медведях, у каждого из нас миска и кружка были разного цвета и разного объёма. Николай Викторович вместо миски имел небольшой тазик и тёмно-коричневую литровую кружку, Галя — обливной глиняный горшочек, Лёнечка — маленькую кружку цвета сметаны с изображением котяток, играющих в мяч. На Васиной миске зияла вмятина от удара лопаты. Моя миска и моя кружка были неопределённого рыжего цвета, и я никак не мог их запомнить.

Сейчас все эти посудины выстроились на траве в виде аккуратного прямоугольника. Место, огороженное мисками, как раз и являлось нашим праздничным столом с зелёной скатертью. У каждого прибора лежало по горсти печенья, кучка разноцветного драже и соевая конфетка. У прибора Николая Викторовича я заметил букет полевых цветов и газетный фунтик с земляникой. Где и когда успели набрать ребята землянику, мне было непонятно.

Празднество началось с выступления Ларисы Примерной. Она сказала:

— Дорогой и уважаемый наш старший пионервожатый, в знак глубочайшей любви…

Но тут Лёнечка неожиданно перебежал через стол, торжественность момента оборвалась. Лариса негодующе блеснула очками, кашлянула и скороговоркой добавила:

— Одним словом, вот вам от всех нас подарок.

На полотенце она преподнесла своему пионервожатому складной походный столовый прибор — соединённые вместе ножик, ложку и вилку. На зелёной пластмассовой рукоятке была выгравирована изящная надпись: «Дорогому Николаю Викторовичу в день его рождения от пионеров».

Николай Викторович встал, поднял вместо бокала вина свою вместительную кружку чая.

— Должен сказать, я тронут, даже очень тронут. Никак не ожидал…

Оказывается, Миша, Вова и Вася на рассвете переплыли на лодке с деревенскими ребятишками через Нерль и принесли с того берега три кружки ягод. А столовый прибор и все сладости ребята потихоньку от взрослых запрятали в свои рюкзаки ещё в Москве.

Галя, сидевшая рядом со мной, обернулась ко мне:

— Я вашу миску после завтрака вымою. А вы пустите меня в следующий раз в лес за ягодами? — заискивающе улыбнулась она.

— По утренней росе? Ни в коем случае!

Галя покорно наклонила голову и отошла от меня.

Миша приложил кулак ко рту и протрубил. Праздник окончился. Все вскочили, стали собираться в дорогу.

К вечеру мы должны попасть в древний город Суздаль.

 

Глава девятая

Город-музей

Остались последние километры до Суздаля. Солнце уже клонилось к закату. Боковые долины и овраги прорезали коренной берег невидимой Нерли. Из лощин выглядывали деревни в садах. Наша дорога шла картофельным полем и постепенно поднималась в гору.

И вдруг я заметил: впереди из-за картошки начали выглядывать там и сям какие-то гигантские островерхие ёлки. Откуда тут, в Ополье, очутились ёлки? Но против солнца было так трудно глядеть. Я остановился, приставил щиток-ладонь к бровям… Вот это что такое!..

За полем, и правее и левее, вырисовывались вовсе не ёлки, а макушки множества колоколен.

Мы пошли быстрее, и по мере нашего приближения всё вырастали из-за горы новые острия.

Как мешают солнечные лучи! Одни колокольни были повыше, другие поприземистее, то желтоватые, то серые, то ослепительно белые, а рядом самые церкви в одну, в пять луковиц. Справа показался целый городок розовых стен и башен, ещё правее — другой городок, совсем белый.

Ещё во Владимире мы узнали, что ночевать в Суздале будем в Доме пионеров. Долго блуждали мы по переулкам, наконец отыскали белое трёхэтажное здание. Двери его были заперты, молчаливые окна неприветливо темнели… И никого, ни души…

А между тем уже зашло солнце. Ребята сбросили рюкзаки и сели на них. Конечно, все страшно устали, хотели есть.

— Командир отряда, отдавай распоряжения, — повернулся Николай Викторович к Грише, который в это время оживлённо шептался с Танечкой.

— Сейчас, сейчас, моментом. — Гриша вскочил, повёл плечами туда-сюда, бойко посмотрел на Танечку, поправил свой чубчик и вдруг сразу поник и жалостно скосил глаза на Николая Викторовича.

— Ну что же, командир отряда, думай, думай, как ночевать устроиться. — Николай Викторович, прищурясь, продолжал насмешничать над Гришей. — Может быть, лучше вместе будем думать?

Гришу выручил кругленький, надутый мальчик лет десяти, который неожиданно вылез из лопухов овражка.

— Моя мамка в Доме пионеров главная начальница и старшая уборщица. Она гуляет на свадьбе, ночью придёт, — важно объявил мальчик.

— Этого ещё недоставало! Мы устали, а она на свадьбе! — неожиданно загремел и закипятился Николай Викторович. — Сейчас же веди меня на гулянье. Я её вытащу, твою мамку, вместе с ключами.

— Ключи у меня. Я могу пустить туристов, — ещё более важно произнёс малыш. — Только в Доме пионеров на полу придётся спать, а в интернате — на кроватях с матрацами и подушками.

Это сообщение мы выслушали с величайшим интересом.

— Где интернат? — быстро спросил Николай Викторович.

— Тут! — Мальчик гордо показал на второй этаж Дома пионеров.

— А интернатская хозяйка где?

— Там! — Малыш также гордо ткнул пальчиком на домик за огородом. И вдруг лицо его сразу приняло испуганное выражение. — Только, дяденька, не сказывай, что это я послал тебя.

Николай Викторович в два прыжка очутился у двери домика, скрылся внутри и через минуту вновь вышел, предупредительно уступая дорогу пожилой женщине с накрашенными, завитыми локонами и заплаканным красным носом.

— Интернат, конечно, не обязан, но раз вы очень устали, я считаю своей обязанностью… — тянула женщина сильно в нос.

— Да, да, да, — кивал Николай Викторович.

— Но вы, конечно, обязаны, чтобы полный порядок, чтобы чистота…

— Да, да, да, только, пожалуйста, поскорее, — торопил Николай Викторович.

Две комнаты с рядами коек пустовавшего по случаю летних каникул интерната были предоставлены в наше распоряжение. Спали мы в ту ночь на настоящих матрацах, на подушках, спали крепко, без просыпу — хоть из пушек стреляй.

Утром Миша приставил трубочку из кулака ко рту и протрубил «подъём». Николай Викторович вскочил и задёргал подряд все одеяла мальчиков, потом выбежал в коридор и задубасил в дверь к девочкам.

Четверо очередных дежурных под руководством интернатской хозяйки уже давно возились на кухне.

— Я, конечно, не обязана, но я всё же вам предоставила и плиту, и титан, и даже дрова… — сквозь перезвон мисок и кружек слышались монотонные поучения хозяйки.

В одних трусах и майках мальчики и девочки выскакивали во двор. Девочки, сонно моргая, на ходу кое-как переплетали косы; мальчики, толкая друг друга, прыгали по лестнице через три ступеньки.

В четыре ряда ребята выстроились перед невозмутимым Вовой. Сейчас он будет проводить утреннюю зарядку.

После завтрака отправились мы в музей на поиски того самого глухого археолога Аркадия Даниловича Курганова.

От прохожих мы узнали, что музей находится в двух шагах от нас, внутри кремля.

Мы ожидали увидеть внушительные, вроде московских, кирпичные стены кремля, с зубцами, с башнями, но, к нашему разочарованию, наткнулись на размытый за девять веков существования земляной вал, поросший выжженной травой. Равнодушные козы, привязанные к колышкам, мирно щипали траву. Музей помещался в большом старинном здании бывших архиерейских покоев.

Молоденькая музейная кассирша, печально вздохнув, сказала, что Аркадий Данилович тут бывает очень редко, где он сейчас находится, неизвестно. Как его найти, тоже неизвестно. В конце концов она посоветовала нам просто походить по городу, расспрашивая подряд всех прохожих.

Совет кассирши был довольно-таки неопределённый, но мы были полны желания во что бы то ни стало отыскать Аркадия Даниловича.

Перед музеем нам попался вчерашний мальчуган.

— Аркадий Данилович? — быстро переспросил он. — Видел. Только-только на машине проехал, кирпич повёз… Знаю куда — в Покровский монастырь.

Мы свернули налево под гору и остановились на мосту через маленькую речушку Каменку, всю заросшую тростником и широкими листьями кувшинок.

— Сразу два кремля! — удивлённо протянула Галя.

Да, такую тесную толпу луковиц, луковок, башен со шпилями вряд ли можно было где увидеть, разве что в Большом театре на декорациях опер «Иван Сусанин» и «Борис Годунов». Я насчитал тридцать четыре острия. На левом низком берегу речки расположился весь снежно-белый Покровский монастырь — белые башни, белые стены. Напротив, на правом высоком берегу, стоял Спасо-Евфимиев монастырь. Розовые высокие стены опоясывали гору. Розовые башни с чёрными щелями бойниц, с зелёными островерхими крышами высились по углам стен. В речке ныряли и плавали гуси, ломая розовые отражения.

— А что, если берёзовые книги или в том, или в этом кремле? — мечтательно вздохнула Галя.

— В наступление на монастырь! — скомандовал Николай Викторович.

— Тру-ту-ту-ту! — призывно загудел в свой кулак-рожок Миша, и все ребята во главе со своим пионервожатым понеслись по тропинке через картошку и капусту к белым стенам Покровского монастыря.

Я вынужден был тоже заторопиться, ворча на Николая Викторовича за его чересчур безудержную прыть.

Один милый мальчик Лёнечка, увидев, что я запыхался и шагал сзади, тотчас остановился и сочувственно меня подождал.

— А неужели, чтобы искать берёзовые книги, всегда нужно так быстро бегать? — пискнул он.

— Конечно, нет, — раздражённо ответил я.

Большая, похожая на корабль белая церковь была вся в лесах. Маляры штукатурили стены и выведенные заново фигурные наличники вокруг окон. Две девушки лопатами сыпали на носилки известку.

В стороне два человека: один — пожилой и плотный, в очках, в соломенной шляпе; другой — молодой, краснощёкий, с пушкинскими бакенбардами — стояли и потихоньку переговаривались. Затем пожилой кивнул молодому и торопливым шагом направился к воротам, а молодой подошёл к нам.

— Интересуетесь реставрационными работами? Смотрите, как восстанавливаются памятники архитектуры? — спросил он.

— Интересуемся, это точно, только никто нам толком не объяснит, что к чему, — недовольно пробурчал Николай Викторович.

— Да вы бы Аркадия Даниловича спросили.

— Не найдём его никак.

— Вот он, только что пошёл.

— Этот, в очках? Да он вовсе не глухой! — опешил Николай Викторович.

— Он, он! И учтите, очки у него такие, что он в них сквозь землю видит, знает, где клады закопаны. Да бегите скорее, догоните его.

— Айда за мной! — Николай Викторович, а за ним и все мальчики помчались во весь дух.

Юноша с бакенбардами скрылся в глубине двора.

Через две минуты пожилой низенький человек в очках показался из-за угла. Мальчишки, окружив его, забросали вопросами. Рядом шагал высоченный Николай Викторович и что-то доказывал, размахивая руками. Вся согбенная фигура пожилого выражала полную покорность судьбе. Дескать, всё равно от этих шустрых туристов не отвяжешься. Шествие приближалось к нам.

Николай Викторович уже успел рассказать Аркадию Даниловичу о теории Тычинки и о нашем походе за берёзовыми книгами. Разговор перешёл на библиотеку Константина.

— Все книги, видимо, сгорели? — спросил Николай Викторович.

Аркадий Данилович сперва очень вежливо поздоровался со мной за руку, потом улыбнулся девочкам и только тогда не торопясь ответил:

— О том, что у нас в Суздале сожгли ценнейшую библиотеку, — это я знаю точно, во Владимирском областном архиве подлинная переписка хранится. А вот библиотека Константина, может, сгорела, а может, и нет.

— А почему вы так думаете? — быстро спросил Николай Викторович.

— О том, что у Константина была библиотека, мы знаем из летописей, а о том, что она сгорела, там нет ни слова.

— А из чего были сделаны те книги? — выскочил вперёд Лёнечка.

— Ну конечно, не из бумаги. Бумагу тогда ещё не придумали. Из телячьей кожи выделывали пергамент, а на пергаменте писали и переписывали от руки. Писец по году, по два выводил буковки, разукрашивал их, рисовал картинки тончайшей кистью красками на яичном желтке. Царапали также и на бересте. Величайшими сокровищами были тогда книги. При пожарах их спасали в первую очередь.

— А в сгоревшей Суздальской библиотеке были книги на бересте? — Миша протиснулся поближе и встал разинув рот, как говорится, съедая глазами Аркадия Даниловича.

— Думаю, что были, — грустно вздохнул учёный. — Величайшее варварство произошло в нашем городе в конце восемнадцатого столетия. Протопопу собора понадобилась для хранения дров старинная пристройка к колокольне, где издревле береглись в связках многие неизвестные книги и рукописи. Он обратился с прошением к епископу, и тот «благословил» всё сжечь. Снесли на площадь и сожгли.

— А что сейчас находится в той пристройке? — держа наготове карандаш, спросила Лариса Примерная.

— Ох! — ещё более грустно вздохнул учёный. — В той пристройке я теперь живу. — И, словно желая переменить разговор, он добавил: — Интересное дело затеяли — найти в наших краях берёзовые книги. Береста — какой прочнейший материал! Знаете ли вы, например, что под башни и под стены Московского Кремля просмоленные берестяные листы подложены? Это чтобы сырость не проникла.

— Посмотрите, какие у него очки. Понятно, что он в них сквозь землю видит, — толкнул меня Миша, возбуждённо сверкая чёрными бусинками глаз.

Я всмотрелся и понял загадку исчезнувшей глухоты Аркадия Даниловича: прозрачная оправа очков была толще обычной и внутри одного из крыльев за ухом спрятался крошечный слуховой аппарат.

Слушая археолога, все мальчики и девочки уставились не в его глаза, а именно в эти невиданные очки. Лариса Примерная нагнулась над своим блокнотом.

Аркадий Данилович стал рассказывать о суздальских археологических раскопках:

— Суздаль намного старше Москвы и Владимира. Он основан неизвестно когда, впервые упоминается в летописях в 1024 году. Понятно, что такой древний город битком набит историческими ценностями, копнёшь — вот тебе старинная монета, или черепок, или гвоздик, которому семьсот с лишним лет. Водопровод недавно проводили — меч заржавленный нашли, дом строили — и, представьте, детская свистулька двенадцатого века попалась…

Ух как загорелись глаза у мальчиков, у девочек, у Николая Викторовича да, наверное, и у меня!

— Э-э-э! Где клады копать? Вы нам только покажите, — затеребил Аркадия Даниловича Миша, а за ним и другие ребята.

— Какие вы скорые — копать! Да без меня ни одной ямки нельзя! Мало ли что, а вдруг на древнюю землянку наткнётесь, и, не зная археологии, разрушите её.

— А если с вами? — робко спросил Миша.

— Со мной? — Аркадий Данилович насмешливо прищурил глаза. — Со мной можно. Давайте так договоримся: мне ещё надо посмотреть, как наши девушки-каменщики работают, потом я вам дам лопаты и покажу, где копать. Может, на ваше счастье, если не берёзовая книга, так грамота на бересте попадётся. Разве не интересно такую диковину отыскать?

Мы пошли вслед за Аркадием Даниловичем и остановились против низенького кирпичного дома, очень невзрачного с виду.

— В этом доме сейчас наша кладовка помещается, — объяснил он, — а раньше была монастырская контора и архив. Видите, какой дом-нескладёха — окна широкие, вкривь и вкось пробитые. А теперь зайдёмте сюда.

Мы зашли за угол и на стене этого дома увидели заново отделанное, перестроенное из подобного широкого, маленькое оконце с наличниками в виде двух белокаменных резных столбиков по сторонам и с затейливым треугольником наверху.

Три девицы под окном Пряли поздно вечерком… —

вспомнились мне стихи.

Не такими ли наличниками были украшены окна в том старом тереме? Но времена царя Салтана давно миновали. Сейчас у окна сидели также три девицы, но не в кокошниках и сарафанах, а в запачканных известью синих комбинезонах. Девицы не пряли — они работали каменщиками и сейчас, сидя на корточках, усердно прилаживали справа от окна вылепленные под старинный лад узоры.

— Эх, вы! И не стыдно вам? — неожиданно рассердился Аркадий Данилович.

Девицы в комбинезонах вскочили, смущённо краснея.

— Сколько классов окончили?

— Десять, — пролепетали они.

— Очень хорошо! Два года поработаете, в вуз поступите, архитекторами сделаетесь, новые города строить будете. А знаете, сколько классов окончил неизвестный каменщик семнадцатого века? Ни одного! — И Аркадий Данилович любовно погладил соседнее узенькое оконце с побитыми и отломанными кое-где украшениями: видимо, подлинно старинное. — Смотрите, тот каменщик, словно игрушечку, оконце вывел, а у вас как наляпано!

И правда, наличник девушек был и грубее, и толще старинного и немного косил.

— Всё переделать! Не хочу смотреть. — Аркадий Данилович колюче посмотрел на девушек из-под очков и обернулся к нам. — Пойдёмте за лопатами.

Он повёл нас через низенькую дверь внутрь домика.

Мы спустились на три каменные ступеньки и увидели бумажные мешки с цементом и алебастром, ящики с гвоздями, топоры, пилы, банки с красками и многое другое, что полагается держать в кладовках на небольших строительствах.

— Сюда смотрите! — неожиданно восторженно воскликнул Аркадий Данилович и хлопнул ладонью по широкому столбу, стоявшему посреди комнаты…

Этот столб, как в Грановитой палате Московского Кремля, расширяясь кверху, четырьмя крыльями переходил в сводчатый потолок.

— Вот где искусство старинных каменщиков! Каждый ряд кирпичей выложен по-своему. А ведь тогда никаких чертежей в заводе не было — только мастерство, только руки золотые да глазомер тончайший. Так выкладывали своды триста лет назад. Весь потолок держится на одном столбе…

— Скоро ли мы начнём копать? — не вытерпел Миша.

— Идёмте, идёмте, — ответил Аркадий Данилович и показал на три лопаты, прислонённые к знаменитому столбу.

Мы вышли следом за Аркадием Даниловичем из домика. Через монастырский двор он повёл нас к большой церкви. Мы увидели, что под её полом в земле находится ещё помещение — низкие сводчатые окна, едва заметные из-за бурьяна. Пахнуло на нас холодом и сыростью. Аркадий Данилович нам объяснил, что здесь, в подземелье, похоронены в шестнадцатом и семнадцатом веках многие царицы и царевны, сосланные сюда московскими государями.

Придётся пока отложить поиски берёзовых книг. Мы спустились вниз по каменным ступенькам в холодное и полутёмное подземелье и не сразу разглядели ряды каменных прямоугольных возвышений на полу склепа.

Аркадий Данилович стал показывать нам одну гробницу за другой.

— Соломония Сабурова — первая жена Василия III, московского князя. Евпраксия Старицкая — жена двоюродного брата царя Ивана Грозного. Анна Васильчикова — четвёртая жена Грозного. Александра Сабурова — жена царевича Ивана, убитого собственноручно своим отцом Иваном Грозным… — Голос Аркадия Даниловича гулко перекатывался под тяжкими сводами каменного подземелья. — Иных привозили сюда совсем юными, всю жизнь томились они за этими стенами, тут и умирали.

«Сколько же слёз женских и девичьих было пролито за этими безмолвными стенами», — подумалось мне.

Наконец мы вылезли из подземелья и увидели солнце, синее небо, зелень деревьев.

— Как тут тепло! Как светло! — закричала Галя.

И мне так привольно показалось на солнце! Я вздохнул полной грудью.

Десятка два голубей, быстро перебирая малиновыми лапками, деловито сновали по траве у самых наших ног. У запасливого Васи нашёлся в кармане кусочек хлебца.

Вдруг Миша потихоньку дотронулся до моего локтя. Его чёрные глаза озорно искрились.

— Смотрите, что я нашёл!

Из его пазухи высовывались два желтоклювых грачонка с вытаращенными от ужаса голубыми глазками.

— На лестнице, у входа в подземелье, смотрю — к стенке прибились. Только пока молчок! — шепнул он мне.

Один из грачат вдруг каркнул. Все захохотали. После мрачных могил нам хотелось особенно громко и беззаботно смеяться. Вместе с нами заразительно смеялся и Аркадий Данилович.

— Правильно! Живые грачата куда занятнее мёртвых цариц, — воскликнул он. — А теперь давайте копать вот тут. — И он показал нам на небольшой холмик, сплошь заросший крапивой.

Николай Викторович, Гриша и Вася лихо начали сшибать крапиву и бурьян. Показалась чёрная, жирная, перемешанная с обломками кирпичей земля. Изыскатели принялись копать столь неистово, точно Аркадий Данилович сквозь землю увидел, что монеты, меч, детская свистулька и, самое главное, берёзовые книги были зарыты именно тут, именно в этой крапиве, левее старой башни и правее новенькой будки телефона-автомата.

Остальные мальчики, девочки и я смотрели на копавших затаив дыхание.

— Да что вы! Что вы! Разве так можно! — закричал Аркадий Данилович и полез напролом через крапиву. — Если вы стукнете лопатой по драгоценности…

Но копавшие не слышали его предостережений. Я дёрнул Николая Викторовича за рукав ковбойки.

— Археология не выносит варварства! — по-настоящему рассердился Аркадий Данилович. — Копайте сугубо осторожно, землю выбрасывайте только сюда. А вы все, — подскочил он к нам, — тщательно перебирайте отвалы руками, не пропустите самую малую черепушку, самую крохотную заржавленную железину. Перебранную землю откидывайте в сторону.

Мы сели на корточки и в ожидании находок погрузили свои пальцы в рыхлую землю. Найдём или не найдём? Найдём или не найдём?

Галя робко подала что-то Аркадию Даниловичу.

— Вот, уже найдено! Подойдите все сюда! Черепок от горшка двенадцатого века! — торжественно провозгласил он.

Мы вскочили и с благоговением стали разглядывать грязный и тёмный плоский камешек, который держала на ладони сияющая Галя.

— Видите, — объяснял Аркадий Данилович, — черепок очень ровный, значит, горшок выделан на гончарном круге. Глиняная посуда до двенадцатого столетия в этих краях лепилась руками; следовательно, более древние черепки никогда не могли получиться столь ровными. — Аркадий Данилович безжалостно разломал Галину находку пополам. — Смотрите, ясно видны три слоя: по краям — два светлых, посередине — более тёмный с песком. Значит, горшки обжигались в маленьких печах, поэтому обжиг получился неравномерный.

— Где три слоя? Пустите меня вперёд, — расталкивала всех вечно опаздывавшая Лариса Примерная. — Я прежде вас должна посмотреть.

Её остро отточенный карандаш быстро-быстро забегал по блокноту.

— А можно нам… для нашего школьного музея? — спросил с дрожью в голосе Миша. Его круглые блестящие, напоминавшие две смородинки глаза выразительно взглянули на Аркадия Даниловича.

— Ну конечно, только вам. Всё, что найдёте, — только для вашего собрания древностей. Если попадётся что-нибудь уж очень выдающееся, ну, тогда я попрошу для нашего Суздальского, — ласково улыбнулся сквозь очки Аркадий Данилович.

То один, то другой подносили новые найденные черепки.

Аркадий Данилович их тут же определял: двенадцатый век, а этот — шестнадцатый, видите — однослойный, обожжённый равномерно в большой печи.

— Посмотрите мой! Мой самый красивый! — подошла, ликуя, Лариса Примерная.

— Да, с глазурью, обливной. — Хитринки загорелись в глазах Аркадия Даниловича, и вдруг он размахнулся и швырнул черепок в самый бурьян.

— Надо же! — обиженно дёрнула плечами Лариса.

— Бабушка вчера горшок разбила, — равнодушно бросил Аркадий Данилович и нагнулся над свежей ямой. — Довольно копать глубже, смотрите — культурный слой вы прошли, показался песок. Теперь копайте в стороны.

Перебирая руками выброшенную землю, мы нашли ещё несколько черепков и двенадцатого и шестнадцатого веков, и тех, что «бабушка вчера разбила», нашли два заржавленных старинных гвоздя, кованных от руки в кузницах.

Миша успел набрать для школьного музея целый мешочек находок.

— А вы знаете, ребята, где копали? В монастырской помойке. Семьсот лет подряд сюда монашки мусор таскали да ушаты выливали. Но увы! Монашкам грамота не больно требовалась. Ни одного берестяного листочка вы не нашли, а жаль. Я давненько эту помойку высматривал, всё искал случая покопать. Ну, товарищи, извините, мне надо ещё проверить, как мои каменщики в городе работают. А сейчас вы идите в наш музей.

— Большое вам спасибо! Спасибо вам! Спа-си-бо!

* * *

В музее мы узнали, что древний Суздаль был известен не только своей славной историей и луковицами церквей, но и великолепным, самым лучшим в мире огородным луком. Нам показали золотые, как маковки церквей, луковицы величиною с кулак.

После музея и обеда мы пошли просто погулять по улицам.

Суздаль жил такой же рабочей, деловой жизнью, как все небольшие советские города. И вывески на домах были самые обычные: «Раймаг» и «Сберкасса», «Чайная» и «Школа», «Райисполком» и «Почта». Мимо нас проехали три машины с лесом, колхозные девушки сидели в кузове на брёвнах и пели песенки. За углом юноши в запачканных спецовках красили здание школы золотой, как луковицы, краской и о чём-то смеялись. В магазины входили и выходили покупатели; позванивая, проносились велосипедисты; мальчишки, оживлённо переговариваясь, бежали с удочками на рыбную ловлю; гуси чванливо вышагивали наперерез затормозившему автобусу.

В интернате хозяйка нам сказала, что заходил Аркадий Данилович и, не застав нас дома, попросил срочно прийти к нему на квартиру по важному делу.

Приход такого занятого человека всех нас очень удивил. Забыв об усталости, мы сейчас же отправились его искать. К шатровой кремлёвской колокольне прилепился старинный, розовый, с выпуклыми наличниками, небольшой каменный двухэтажный домик, где жил археолог.

Мы расположились в тени деревьев на траве, с невольной неприязнью глядя на тот дом, где когда-то сожгли драгоценные книги и рукописи. Наш посол Миша один поднялся по наружной лестнице прямо на второй этаж и осторожно постучал в дверку.

Аркадий Данилович быстро спустился к нам, лицо его заметно потускнело и потемнело. Да, за свой насыщенный рабочий день он, конечно, сильно утомился; сейчас посидеть бы ему в кресле, почитать бы книгу или газету, а не с изыскателями беседовать.

— Смóтрите на мои злополучные хоромы? — спросил он. — Да, те сгоревшие сокровища мне то и дело снятся. Но не из-за них сейчас позвал я вас к себе. — Он обвёл нас внимательным взглядом из-под очков и вновь заговорил: — Вот что, дорогие товарищи, я вспомнил, что видел ещё до войны в Ростовском музее написанные от руки сочинения некоего крестьянина Артынова, жившего в прошлом столетии. Тридцать толстенных томов не поленился исписать этот любопытнейший самоучка; так вот, в одном из томов есть упоминание о книгах на бересте. То ли сам Артынов те книги видел, то ли говорил ему о них известный собиратель книг и древних рукописей купец Хлебников? Простите, пожалуйста, позабыл.

— Позвольте! — воскликнул Николай Викторович. — Вы сейчас упомянули о собрании книг ростовского купца Хлебникова?

— Хлебниковская библиотека также сгорела, это произошло задолго до революции, — сказал Аркадий Данилович.

— Да ведь мы вчера видели у одного деда книгу из этого собрания, — настаивал Николай Викторович.

— И она обгорелая, — робко добавила Галя.

— Дедушка, может быть, подарит её вашему музею, — вставил Миша.

— Ох, дорогие товарищи, вы что-то напутали. Повторяю, собрание Хлебникова, как и наша библиотека, сгорело дотла, — ответил Аркадий Данилович и устало закрыл глаза.

Конечно, это было настоящее безобразие — спорить с таким утомлённым человеком. Успеем узнать о купце Хлебникове в Ростовском музее. Пора было прощаться и уходить.

— Да! Не хотите ли, я вас немножко подброшу? — неожиданно предложил Аркадий Данилович. — Завтра в шесть утра я посылаю машину в Гаврилов-Посад. Ваш маршрут идёт на Юрьев-Польской, вы попадёте на двадцать пять километров правее. Ну, а потом через Юрьев доберётесь до. Ростова.

На машинах туристам, как известно, не положено кататься, но зато…

— Хотим! Хотим! — особенно рьяно закричали девочки.

От всей души поблагодарили мы этого очень хорошего и отзывчивого ребячьего друга и распрощались с ним.

* * *

Проснулись мы не в пять, а в четыре утра от пронзительного крика мерзких грачат. Миша успел приспособить для них специальный ящичек с ручкой и с дырками и поставил самодельную клетку в угол нашей комнаты. Николай Викторович приподнял голову с подушки:

— Миша, если ты сейчас же их не выкинешь, то…

Но я так и не узнал, чем грозило это «то». Миша вместе с ящиком стремглав выскочил из комнаты.

Заснуть уже никто не смог. Мы встали, наскоро позавтракали, вскинули рюкзаки за плечи и вышли на большую и пустынную главную площадь города.

Грузовик оказался с крытым брезентом верхом, с лавками по краям. Все расселись, в серёдку уложили рюкзаки; мы поехали.

Я устроился сзади. Хотелось взглянуть на Суздаль ещё раз.

Машина затряслась по камням мостовой.

И вот уже мы за городом, и я гляжу во все глаза на удаляющийся Суздаль. Там, на горе, вдоль берега Каменки, над домами, над зеленью садов вперемежку с мачтами телевизоров видны колокольни и луковицы многих церквей.

Теперь я понял, почему старый коммунист Аркадий Данилович Курганов так печётся и заботится о ремонте и реставрации памятников прошлого. Ну, разрушится какая-нибудь церквушка, притом не имеющая архитектурной ценности; можно бы снести её, разобрать на кирпичи… Но Суздаль-то ведь славен не отдельными творениями древнего зодчества, а всем своим неповторимым созвездием полсотни церквей и многих башен.

Всё равно как в букете: вытащить несколько цветков, хоть самых невзрачных — и букет поблекнет и потеряет свою прелесть. Пожалуй, несколько таких городов-музеев нужны. Пусть туристы, юные и взрослые, приезжают и приходят сюда: здесь они научатся любить старину и гордиться славными творениями и подвигами своих предков.

Постепенно город скрывается за горою. Наша машина катит по Владимирскому Ополью. Всюду поля и поля, освещённые косыми солнечными лучами; по сторонам дороги то пшеница, то золотая рожь, дальше кукуруза и картофель, а вдали уже не видно, что посеяно, — жёлто-зелёный ковер уходит куда-то за бугор. А ещё дальше, по ту сторону ручья, у самого горизонта, поля сливаются с голубой утренней дымкой…

Николай Викторович запевает удалую туристскую песню, ребята её подхватывают… А машина, прыгая по ухабам, мчится всё вперёд и вперёд по чёрной, прибитой дождями дороге…

 

Глава десятая

Почему Лида не попала в кино?

Фабричные корпуса, новые стандартные дома Гаврилов-Посада выглядели островами среди зелени садов. Вместо колоколен в небо устремлялись карандаши фабричных труб да водонапорная башня. Искать берёзовые книги здесь было бессмысленно.

Автомашина довезла нас до привокзальной площади; мы высадились и сложили рюкзаки в кучу под забором.

Тотчас же члены штаба турпохода собрались на совещание: ведь мы сегодня ничего ещё не ели, надо срочно организовать завтрак.

— Ребята, сами думайте, как и где будем питаться, — сказал Николай Викторович, — а мы с доктором пойдём разговаривать по телефону с Москвой. Надеюсь, когда мы вернёмся, вы нас покормите.

Я говорил с Москвой первым, пожелал жене здоровья, попросил передать Тычинке, что поиски берёзовых книг продолжаются с переменным успехом, и повесил трубку.

Николая Викторовича телефонные новости очень расстроили. Экзамен Ира сдала, сдала на «отлично», но заболела тётка Ириной подруги, и какого-то ребёночка она обещала провожать в детский садик и чьей-то бабушке приносить из молочной кефир.

Все причины были, как видно, вполне уважительные, поэтому Ира сможет присоединиться к нам не раньше чем через неделю.

Мы вернулись на площадь. Ребята со всеми нашими пожитками исчезли, оставив Галю ждать нас.

Галя рассказала, что к ним подошла неизвестная девушка, спросила, откуда мы, и увела всех в клуб. Первый же мальчишка-всезнайка нас проводил к деревянному небольшому зданию.

Там наши очередные дежурные уже хлопотали вокруг плиты. Их фигуры едва различались сквозь облака ароматного пара, витавшего над кастрюлями.

Девочки тут же нас познакомили с белокурой, дочерна загорелой, очень маленькой девушкой Люсей.

Она была секретарём комсомольской организации здешнего совхоза и одновременно участковым агрономом. Это она устроила ребят тут, в совхозном клубе и сейчас ждёт Николая Викторовича и меня, чтобы идти знакомиться с директором. После обеда мы пойдём полоть сахарную свёклу. Завтра утром совхозная машина отвезёт нас в Юрьев-Польской, а сегодня вечером мы пойдём в кино.

Словом, наши ребята обо всём договорились как нельзя лучше.

Вася щёлкал сумкой. Гриша тряс чубчиком, щурился, подмигивал, подёргивал плечами.

— Видите, видите, это я придумал, это я предложил…

Танечка, сидя на рюкзаке, любовалась издали Гришей. Лариса Примерная уткнулась в углу и, ни на кого не глядя, усердно писала в блокноте.

Люся повела Николая Викторовича и меня в контору совхоза.

Оба мы были высокого роста. Шагая между нами, маленькая девушка застенчиво поглядывала на нас снизу вверх и рассказывала о своей не очень богатой событиями жизни: она москвичка, год назад окончила сельскохозяйственный техникум, приехала в совхоз на работу. Дел тут очень много — поля разбросаны, и за день нужно объехать на велосипеде километров пятнадцать. Совхоз передовой, скоро начинается уборочная…

Так, разговаривая, мы подошли к конторе совхоза. Директор, в очках на чугунно-загорелом лице, в чёрном, запылённом кителе, сидел в своём кабинете за письменным столом и кого-то крепко пробирал по телефону.

Наконец он с силой стукнул телефонной трубкой, поднял глаза, несколько секунд изучал нас, затем резким движением пожал нам руки:

— Здравствуйте! Поможете — спасибо скажем! Сейчас горячка, сенокос, рожь поспевает; прополка — наше слабое место. — Директор неожиданно улыбнулся по-отечески, ласково посмотрел на Люсю. — Молодец у нас агроном! Прямо на улице рабочую силу ловит.

Люся вся зарделась, застенчиво потупила глаза.

Директор повернулся к нам.

— Устроились хорошо? — спросил он.

— Великолепно! Спасибо! — поблагодарил Николай Викторович.

— А машину вам на завтра выделю. — Директор снова крепко пожал нам руки.

Мы поспешили в клуб.

После обеда наскоро собрался штаб турпохода.

Решили выйти в поле всем отрядом, за исключением двух дежурных.

Люся повела нас за три километра. Без рюкзаков идти было очень легко и приятно.

Мы шли и пели песни.

Совхозные земли протянулись вдоль речки. На бесконечных грядках в двух-трёх местах пыхтели стоявшие на приколе тракторы и качали воду для полива. Струи били косыми фонтанами далеко в стороны, радуги переливались в блистающих на солнце брызгах…

Люся, окружённая толпой девочек, вела велосипед.

— Какие вы счастливые, что путешествуете! — говорила она. — А у меня отпуск будет только зимой. Но ведь и зимой можно чудесно и весело отдохнуть. Я на лыжах побегаю, на коньках…

Она показала нам борозды сахарной свёклы, сильно заросшие лебедой, осотом и другими сорняками.

Нам роздали четырёхпалые «цапки», похожие на лапу рыси с выпущенными когтями. Каждый занял борозду и айда махать цапками, наперегонки теребить, вырывать с корнями зелёных врагов. Разумеется, надо было полоть подчистую, но иные спешили. Кто вперёд? Кто дойдёт до посадок капусты и начнёт другую борозду?

Люся уехала на велосипеде, но через час вернулась, оглядела прополотые ряды и покачала головой. Она подошла к одному торопыге, к другому, к третьему и потихоньку, чтобы никто не расслышал, предложила им переделать работу.

Гриша было обогнал всех. Сейчас, смущённо опустив голову, он проследовал мимо меня к самому началу своей борозды.

Люся опять уехала, пообещав вскоре вернуться.

Наверное, ни у кого не попалось таких густых и колючих сорняков, как у меня. Занозив руки в десяти местах, я полз позади всех. По соседней борозде ползла толстушка Лида. Она краснела, пыхтела и всё же передвигалась быстрее меня. Однако я стал замечать, что она пропускает много сорняков… А что было совсем возмутительно — она кидала вырванную траву на мою борозду.

Как научный консультант похода, я имел право наказывать, но я ещё ни разу не воспользовался своим правом.

Вдруг целый веник лебеды упал прямо перед моим носом. Я чихнул.

— Лида, строгий выговор!

Все обернулись, прекратили полоть, кое-кто привстал.

— Ого-го! — злорадно возликовал Вася.

Всё это увидела незаметно подъехавшая на велосипеде Люся.

Лида сделалась вся пунцовая:

— Я вам никогда в жизни этого не прощу!

Мне тут же сделалось невыносимо жалко провинившуюся, но было уже поздно: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь».

— Какой у вас сердитый начальник! — послышалось за моей спиной удивлённое замечание Люси.

— Хуже тигра! — с трудом удерживая слёзы, прошептала Лида.

Я сделал вид, что не расслышал.

К четырём часам мы закончили весь заданный урок и снова с песнями отправились домой. Удручённая Лида молча плелась сзади всех.

Большинство ребят после обеда залегло спать. Члены штаба турпохода собрались на экстренное совещание.

— Лида, раскаиваешься ли ты в своём проступке? — спросила судья Лариса Примерная.

Лида всхлипывала, но виновной себя не признавала.

Мне было очень жалко Лиду. Я робко попросил:

— Нельзя ли отменить выговор?

— Нет, нельзя! — угрюмо ответила Лариса Примерная.

— Нет, нельзя! — подтвердили другие.

Взяла слово Танечка:

— Вечером мы идём в кино. А Лида пусть останется вещи стеречь.

Члены штаба единогласно подняли руки. Лариса Примерная тут же записала постановление штаба в свой блокнот.

Услышав столь жестокий приговор, Лида, всхлипывая, выскочила из комнаты.

Мы ушли в кино. Сегодня шёл приключенческий фильм про шпионов.

Зрители смотрели картину и переживали: догонят — не догонят, поймают — не поймают… Вдруг — бац! — в ту самую секунду, когда шпион, спасаясь от погони, прыгнул в пропасть, оборвалась лента. Зажёгся свет. Зрители неистово завопили, затопали…

— А бедная ваша Лида, верно, скучает и плачет, — заметила сидевшая сзади меня Люся.

Я так увлёкся кинофильмом, что забыл про наказанную Лиду. Мне сделалось очень стыдно: я не мог больше сидеть в зале, вскочил и заторопился к выходу.

В клубе мне попалась на глаза бедная Лида, крепко спавшая на постеленных посреди пола палатках; Лицо её распухло, верно, от пролитых слёз.

«Нет, никогда никого не буду наказывать», — твёрдо решил я.

А между тем погода переменилась, тускло-серые тучи заслонили заходившее солнце. Пошёл дождь, мелкий и упорный… Ребята вернулись из кино и легли спать.

Миша ещё с вечера вынес грачат в сени. На рассвете птенцы принялись орать столь неистово, что их было слышно даже через три двери. Я открыл глаза и больше не мог уснуть.

А дождь, правда очень тёплый, не переставая барабанил по стёклам окон.

Мы встали в восемь. Дождь всё продолжал идти. Явилась сияющая Люся в широченном брезентовом плаще с капюшоном, в резиновых сапогах. Под дождём она успела прокатиться по шоссе на велосипеде вдоль ближайших участков полей и убедилась, как посвежели и оправились поникшие стебли пшеницы, посадки кукурузы, свёклы, картофеля… И вдруг Люся нахмурила свои тонкие брови и тревожно оглядела всех нас.

Дорога-то в Юрьев-Польской всегда была плохая: значит, никакая машина сейчас туда не проедет.

Что же делать? Хмурое небо серыми хлопьями нависло над деревьями. Казалось, дождь никогда не кончится.

Накинув розовую прозрачную накидку, принадлежавшую Ларисе Примерной, Николай Викторович зашлёпал по лужам в контору. Вскоре он вернулся.

Нечего и думать о машине. Ждать, когда перестанет дождь, когда просохнет дорога, — невозможно. В конторе подсчитали, сколько мы заработали денег. Николай Викторович их получил. На эти деньги мы отправимся в Юрьев-Польской поездом.

Гриша приказал всем разуться. По грязи и дождю мы зашлёпали на станцию.

Я уже лет сорок как не бегал босиком и сейчас испытывал величайшее наслаждение. Земля была тёплая-тёплая, а травка мягкая, ласковая, словно кошачья шёрстка…

Через два часа поезд нас доставил в город Юрьев-Польской.

 

Глава одиннадцатая

Художник и камни

В Юрьеве-Польском мы ночевали в Доме пионеров. Я встал ещё задолго до подъёма и отправился один осматривать город.

Это был тот тихий утренний час, когда подоенных коров уже выгнали в стадо и одни голуби деловито перепархивали по пустынной улице, а местные жители ещё не собирались вставать на работу. Голубое небо обещало ясную погоду, капли ночного дождя блестели на утреннем солнышке, на травке палисадников.

Я перебрался через древний земляной вал. Где-то здесь бережётся жемчужина, о которой мне рассказывал ещё Тычинка. Перед нашим отъездом он собственноручно вписал в мою записную книжку следующий текст из Тверской летописи: «И съсда ю Святославъ чюдну, рѣзанымъ каменемъ».

Надпись эта означала, что неведомый зодчий, а вовсе не князь Святослав — один из сыновей Всеволода Большое Гнездо — создал в Юрьеве-Польском в 1234 году церковь из резного камня — Георгиевский собор.

Не сразу позади других построек отыскал я эту белокаменную жемчужину, «церковь чюдну», или, скорее, чуднýю. Маленькая, головастая, приземистая, как грибок-боровичок, была она удивительно милой, забавной, уютной, совсем не похожей на другие, виденные нами гордые храмы двенадцатого столетия.

Я подошёл ближе и поразился: каждый отдельный камень её низких стен был настоящим вдохновенным творением художника. На каждом камне безвестные мастера вырезали неведомого сказочного зверя, или птицу, или святого.

Здешние каменные чудища были куда хитроумнее и вычурнее владимирских. Ни один камень не был похож на другой. Этот лев упёрся в цветок всеми четырьмя лапами, другой — поднял одну лапу, а вон тот раскрыл пасть, и его язык превратился в пламя.

Камни по стенам были размещены в полном беспорядке: святой чередовался с трёххвостым барсом, гирлянды стеблей вовсе обрывались.

Незадолго до нашего похода Тычинка мне рассказал историю этого беспорядка.

Двести с лишним лет простоял Георгиевский собор и неожиданно обрушился. Из Москвы был прислан мастер Ермолин с приказом восстановить храм. Мастер приехал и увидел только остовы стен и груды резных белых камней. Ермолин пытался в них разобраться, пытался подобрать узоры, переходящие с одного камня на другой. Но задача для него оказалась явно непосильной.

Он восстановил собор, не сумев разгадать гениального замысла того, первого зодчего.

И снова, как во Владимире и в Боголюбове, я думал о том, что народ, создавший эти дивные каменные книги, одновременно создал замечательные поэмы и сказания о зверях, о птицах, о людях и записал эти сказания, но не на дорогом пергаменте, а на бересте. Но злосчастна была судьба древнерусского искусства: от многих пожаров, от татарского нашествия камни уцелели, а береста, а берёзовые книги…

Курганов называл бересту прочнейшим материалом. Да неужели беспощадное пламя погубило всё, до последней берёзовой страницы?..

Самым тщательным образом, ряд за рядом, я рассмотрел каменный ковёр одной стены, затем другой, зашёл за угол третьей и неожиданно наткнулся на молодого человека, сидевшего на травке с альбомом для рисования в руках.

«Как это он не поленился встать в такой ранний час?» — подумал я и хотел обойти стороной.

Но меня проняло невольное любопытство, и я заглянул в альбом.

Художник очень тщательно срисовывал узоры с отдельных камней — цветы, зверей, птиц.

Я остановился невдалеке от него. Он недовольно кашлянул, чёрная вьющаяся прядь волос упала ему на лоб, и он с раздражением откинул её.

— Простите, не помешаю? — извинился я.

— Да нет, ничего. Мне скоро на работу пора.

Только сейчас я увидел глаза художника — круглые, чёрные, ну в точности, как у нашего Миши, — настоящие живчики. Художник изучающе и недоверчиво оглядел меня с головы до ног и наклонился к альбому. И тотчас же непокорная прядь вновь соскочила ему на лоб.

— Вы что же, работаете тут, в городе, а в свободное время карандашиком балуетесь? — спросил я.

— Это не баловство, а моя работа, — буркнул художник.

И тут же сердитые огоньки в его глазах померкли. Видимо, он раздумал обижаться. Да, в это солнечное утро, лицом к лицу с каменными чудесами, уж очень не к месту было хмурить брови.

Я отошёл и начал разглядывать изображение сказочной птицы с головой девы.

— А рассказать, зачем я рисую? — неожиданно спросил меня художник.

— Расскажите. Это интересно, — попросил я.

— Хотите, приходите к нам на фабрику, в нашу мастерскую.

Я узнал, что мой собеседник всего несколько месяцев назад окончил художественный вуз и получил назначение на здешнюю текстильную фабрику. Только вчера он вернулся из своей первой творческой командировки. Он налетал тысячи километров, побывал в Узбекистане и на Кавказе, в костромских деревнях и в ярославском музее…

— Что я там искал, сами увидите. Пойдёмте, пойдёмте! Ведь вы не здешний, приехали посмотреть наш знаменитый собор. Ваш поезд пойдёт ещё не скоро, и делать вам всё равно нечего. Пойдёмте!

Это порывистое приглашение меня озадачило. Но, видно, молодому человеку уж очень не терпелось как можно скорее показать свои произведения. Кажется, он принимал меня за своего собрата. Придётся признаться.

— Простите, я не приехал сюда, а пришёл пешком и ни на какой поезд не тороплюсь, и потом я не один.

— А сколько же вас?

— Пятнадцать девочек, пятнадцать мальчиков и двое взрослых.

Художник на секунду оторопел и вдруг радостно расширил свои и без того круглые глаза.

— Значит, с вами юные туристы! Как хорошо, что вас так много! Тогда тем более побывайте на нашей фабрике — вы увидите такие волшебные выдумки! И обязательно зай