В этот день солнечные кони долго стояли на полдне, ожидая Солнцебога с Олимпа, где шел суд над богом Аполлоном. И не знали солнечные кони, кто возьмет теперь в руки лучистые вожжи: древний титан Гелий или юный сын Зевса. Перебирали кони алмазными копытами, подняв кверху сияющие крылья, а над ними на золотом шесте висел солнечный венец бога.

И в этот самый долгий полдень на земле вернулся в пещеру Хирона Феникс, и следом за ним брел, опираясь на посох, слепой Тиресий — уже не провидец, а просто слепец.

Узнав Тиресия, обрадовался Хирон:

— Тиресий! Верно, чрезмерность страдания мешает мне ясно видеть невидимое, то, что сокрыто от смертных глаз. Я призвал тебя: скажи мне, ясновидец, где тело бога Асклепия?

Опустив низко голову, чтобы скрыть глаза, стоял перед Хироном Тиресий, и грустен был голос прославленного провидца:

— Я и видимого мира не вижу. Я — только слепец.

Понял Хирон, что утратил Тиресий дар прозрения, и спросил его:

— За что кара?

— Тайные мысли богов открывал я смертным, чтобы знали герои, что замышляют против них боги. И за это лишили меня боги дара прозрения. Закрылось для меня прошлое и грядущее. И не знаю я, где тело Асклепия. Теперь Тиресий больше не врач страдающей души и мысли — он только больной. Сам я брел по темным дорогам в поисках тебя или Асклепия. Лишили меня боги глаз для видимого мира, лишили и глаз для невидимого. И не смею спросить тебя, страдальца: где же врач, который исцелит меня?

Вздохнул тяжело Хирон и сказал:

— О Крониды, Крониды! Не слишком ли это много для Хирона? Что же еще подарите вы мне сегодня? Ведь страдание Хирона бессмертно, и нужна ему все новая пища. Шлите же ее, боги, шлите сыну Крона! Всему есть мера на земле, но, видимо, для страдания нет меры. — И, немного помолчав, добавил: — Но будет. — А затем, обратившись к Тиресию, утешил его, сам задыхаясь от боли:

— Потерпи, Тиресий. Скоро вернется к тебе утраченный тобою дар.

Тогда встал с земли Киклоп Телем и низко поклонился Хирону:

— Много веков прошли мимо Телема и большими шагами, и малыми. Видел я великую меру страдания и великую меру мужества. Но ты прав: нет меры для страдания титану, как нет меры и для его мужества. Ни перед кем не склонялся Телем. Сегодня поклонился я твоему мужеству, Хирон. Превзошел ты Прометееву меру.

Но еще никто из друзей Хирона в пещере — ни Телем, ни Феникс, ни Тиресий — не знали, какой новый подвиг великого мужества замыслил мученик-кентавр.

В эти часы и дни не входило Время в пещеру на Малее и не входил туда Сон. А в мире за пещерой текли годы, но никто не вел им счета.

Полна была земля — ив мире жизни живой, и в мире мертвой жизни — рассказами и вестями о делах-подвигах Геракла, который вышел от Хирона, чтобы вернуться нему с чем-то чудесно-могучим, побеждающим лернейский яд. Но умалчивали все летучие, и текучие, и сыпучие земные вестники о том, добыл ли Геракл неведомое целебное средство для Хирона, а говорили о Геракле, сыне Зевса, Истребителе титанов-оборотней, великанов и чудовищ. Не щадил он ни смертных, ни бессмертных. И ужаснулась мать-Земля Гея, и дивился титан Солнце-Гелий, и даже боги преисподней с тревогой смотрели на вход в аид: не появится ли там Сила Геракла. Сам демон Смерти Танад испытал мощь его рук, и уже не было Гераклу на земле противника.

Чу! Что за ночные голоса?

То, дрожа и зябко кутаясь в водяные плащи, говорили торопливо-пугливо струи ключей и потоков на Малее:

— Вырвал Геракл рог у отца рек — титана, Ахелоя, и стал быколобый Ахелой однорогим. Всегда полон этот рог плодами. Не для Хирона ли страдальца этот рог Изобилия? Не исцеляет ли он?

Чу! Снова чьи-то тяжкие шаги на Малее. И снова раздался у входа в пещеру Хирона голос, никогда не спрашивающий права на вход:

— Я к тебе, Хирон. Мне войти?

И ответил Хирон:

— Входи, друг.

Снова собрались в пещере вокруг Хирона все его друзья: Телем, Феникс, Тиресий и Геракл. И тут же, как всегда, лежал пьяный Силен с бурдюком.

Сказал Геракл:

— Вот рог Изобилия. Он голодного насытит и в пустыне, и в море, если тот радуется жизни. Только радующихся кормит этот рог. И всегда изобилие прибавляет он к изобилию. Вот колхидское волшебное зелье Гекаты из сока цветка Прометея. Неуязвимым делает оно тело. Вот бальзам из капель крови Горгоны Медузы. Оживляет он мертвых. Я хотел облегчить твою боль, Хирон. Все добыл я, чем владеет Асклепий, но не знаю, как применить. Ты же знаешь.

Положил Геракл три дара на каменный стол перед Хироном.

— А теперь мой путь лежит в сад Гесперид. Я добуду для тебя золотые яблоки с яблони Жизни. Принесу тебе и мертвую воду из аида.

И как раз тогда, когда сказал эти слова Геракл, влетела в пещеру голубка с каплей амброзии из ключа бессмертия, бьющего в том же саду Гесперид. Но не допустил ее к себе Хирон, чтобы не заразить ядом птицу, и стала голубка кружить по пещере, рассматривая гостей Хирона, так как только бессмертному могла она передать свою каплю. Наконец подлетела она к Телему — он был из древних Уранидов — и села к нему на ладонь. Но не было в руках Телема ни лепестка, ни чашечки цветка, чтобы принять эту каплю. Тогда вспорхнула голубка на стол и вложила амброзийную каплю в рог Изобилия. Сразу наполнился рог плодами, и все плоды, впитав в себя благоухающее дыхание капли, которое не иссякает, пока капля до конца не выпита, обратились в пищу бессмертных.

Улетела голубка, и стали друзья Хирона просить его съесть один из плодов бессмертия: может быть, плод утолит его боль. И хотя Хирон был тронут делами и заботой о нем Истребителя мира титанов, он сказал:

— Не нужны уже Хирону яблоки Гее пери д, не нужны ему и плоды бессмертия. И так во мне слишком много бессмертия — пища для яда. Но вот встанет Хирон и сам пойдет за Исцелителем.

Удивились друзья словам Хирона, ибо даже при легком шевелении с двойной силой набрасывалась на его тело боль, но и обрадовались они, полагая, что нашел Хирон целебное средство против неодолимого яда.

Стал Хирон подниматься с земли, говоря:

— И бессмертное тело уязвимо. Уязвимы и бессмертные боги.

Трудно было Хирону, пораженному жестоким ядом, поднять с земля свое конское тело, трудно было ему выпрямить на нем свое человеческое тело, пылающее свирепым жаром и потерявшее гибкость. Но никому не позволил он помочь Хирону.

И все же встал Хирон на конские ноги и выпрямил свой человеческий торс.

Сказал:

— Не в тартаре Асклепий. Где-то затаен он незримо на почве земли. Не обожгли его молнии. Только громы могли низвергнуть его оглушением и заглушить в нем голос бессмертия. Сам пойду я и найду его тело.

Тогда поняли друзья слова Хирона об Исцелителе. Поняли и то, что не нашел он средства против яда, а идет совершить новый подвиг и принять на пути еще новую, небывалую муку. Ибо каждый шаг Хирона по неведомой дороге к Асклепию будет пыткой и казнью.

Тогда шагнул вперед Геракл, сказал:

— Я пойду вместо тебя.

Но Хирон покачал головой. И хотя от боли трудно было ему говорить, он все же выговорил:

— Покройте меня всего веселой листвой. Оденьте ею мои плечи, и спину, и бока. Только голову оставьте, как есть. Не коснулся еще яд головы Хирона. Не хочет она стать безумной на радость Кронидам. Еще сильна моя сила бессмертия, подкрепленная знанием на зависть богам.

И одели его друзья широколистной листвой. В зеленый шатер на конских ногах, с головою бога превратился Хирон.

Но следовать за ним он своим друзьям запретил. И остались они в пещере на Малее.

Так началось хождение Хирона на поиски тела Асклепия, бога — Врачевателя смертных.