Вечер застал их в огромном зале, где установлены счетные машины – серые тысячеглазые существа, то низко гудящие, то громко прищелкивающие, то как-то хлестко, с присвистом постукивающие. За окнами уже совсем темно. Нина, усталая, расстроенная путаницей со шторками, сидит у одной из машин. Они с Виктором только что отладили программу, и "задача пошла". Что получится, еще неясно.

Виктор Бойко в конце зала курит, выпуская дым в приоткрытую дверь. Но дым почему-то не хочет уходить, лезет обратно в зал.

Внимание Виктора привлекают два пыльных, видно, очень давно уже висящих на стене плаката. "Вступайте в ряды ДОСААФ!" – написано на первом из них под тремя фигурами очень красивых молодых людей: девушки-санитарки, летчика и радиста.

"Странное какое-то слово получилось: ДОСААФ, – думает Виктор, – Библейское…

Авраам, Исаак и ДОСААФ…" На втором плакате – флаги, цветы и надпись: "Да здравствует наша любимая Родина!"

"А зачем он? – думает Виктор. – Для кого? Жил-был, не любил Родину, прочел плакат – полюбил. Так, что ли? Да здравствует Родина… Мурманск, где он родился и вырос… Белые ночи, крики кораблей в порту, эти сосенки за домом деда…

Потом Ленинград… Какое это счастье, что на свете есть такой город… Москва, музыка курантов… А затем Сибирь… А у Нины свое. Разве можно все это забыть?

Или можно не любить? Вот была Космодемьянская Зоя. Она, что же, плакат такой читала? Или те ребята, трактористы в Казахстане, которых он узнал, когда студентом ездил на уборку… Он никогда не забудет, как Мухтар тогда ночью спросил: "Сколько лет самому старому городу на свете?" Виктор не знал, но сказал: "Три тысячи лет". – "Вот тут мы построим город, который простоит тридцать тысяч лет! – сказал Мухтар. – Разве есть земля красивее?" Кругом без края стояла пшеница… Может быть, сейчас Мухтар уже строит его – город тридцати тысячелетий… А у них "Марс"… А зачем плакат? Ведь тогда надо выпустить плакаты: "Любите мать", "Не бейте стариков"… Он бросил окурок в урну и пошел к Нине.

– Интересно, – спросил Виктор, – какие чувства ты испытывала, когда читала вон тот плакат? Нина прищурилась.

– Откровенно говоря, я его первый раз вижу.

– Он висит года три.

– Серьезно? Я не замечала.

– В этом вся штука, – задумчиво сказал Виктор. – А ты хочешь, чтобы здравствовала наша любимая Родина?

– Отстань, я устала…

– Нет, ты отвечай: хочешь или нет?

– Ты что, спятил?

– Я серьезно спрашиваю: хочешь или нет?

– Хочу.

– А Кудесник, Юрка, Игорь, Сергей, Бах, – они хотят?

– Хотят.

– И без плаката хотят?

– И без плаката.

– А кто не хочет?

– Все хотят.

– А враги?

– Какие враги?

– Ну всякие… Империалисты, скажем. Они хотят?

– Не хотят.

– Правильно, Нинка! Вот их и надо агитировать, сволочей! Так зачем его тут повесили?

– Отстань… Значит, надо.

– Кому надо? Если никому из нас не надо, то кому же надо?

– Художникам надо рисовать плакаты, – нехотя, только чтобы отделаться от него, сказала Нина. Виктор помолчал, подумал и заключил:

– Тот, кто это рисовал, безусловно, не художник… Не художник, потому что он холодный человек. Впрочем, он, может быть, даже любит Родину. Но ему думать лень. И боязно: вдруг что не так! А тут он спокоен: у кого поднимется рука критиковать такой плакат? Он холодно спекулирует высоким и дорогим. Да, он спекулянт… В двадцатых годах он спекулировал хлебом, в войну – дровами, продовольственными карточками, потом книгами, сейчас – словами. Он всегда спекулировал тем, чего всем нам не хватало. А сейчас, мне кажется, очень часто не хватает именно настоящих слов…

– Ну, ладно, давай поглядим, что она теперь насчитала. – Нина встала.

И они склонились над свежей лентой – ответом электронного математика.

Электронному математику было легко: он ведь только отвечал на вопросы. А задавали их люди.