Редькин пришел на стенд ровно в девять. Перевешивая номерок на табельной доске, он увидел, что Маевский уже на месте. Юрка сидел с линейкой на круглом табурете у пульта в неудобной, скрюченной позе и что-то считал.

– Петух встает рано, а злодей еще раньше, – сказал Игорь вместо "здравствуй".

Маевский промолчал.

– Отсекатели проверял? – спросил Игорь. Маевский замотал головой.

Редькин приоткрыл тяжелую дверь и вошел в бокс. На установке работало двое механиков: Петька Сокол (фамилия его была Соколов) и Михалыч. Поздоровались за руку.

– Ну вот, Игорь все знает, не даст соврать, – продолжал Михалыч прерванный разговор. – Скажи, адмирал ведь больше получает, чем генерал, а? И пенсия у них больше!

– А шут их знает, – ответил Игорь. – А ты что беспокоишься? Или тебя обсчитали?

– Зачем, – скромно потупился Михалыч, – просто интересно…

– Так ведь ты уже и букву "А" и букву "Г" окончил, сам должен знать, – поддразнил Петька, почуяв в Игоре союзника.

– Действительно, – поддержал Редькин, – ты уж где сейчас? Поди, на "Ш".

– До "Ш" далеко, – спокойно отвечал Михалыч. – Вчера начал "Земля – Индейцы", семнадцатый том… Михалыч был человеком удивительным. Начал он здесь работать задолго до войны. При нем шли испытания первых советских ракет. Он запускал первый жидкостный двигатель на кислороде. Сам вез для него из города жидкий кислород. Дорогу к полигону размыло осенними дождями, и телега, в которой стояли дьюары, застряла в грязи. А кислород парил, его становилось все меньше и меньше.

Тогда он выпряг лошадей, сделал из оглобель подобие носилок, и они вчетвером перетаскали дьюары по холодной, густой, как масло, грязи. "Гляди, кипяток несут", – кричали деревенские ребятишки, глядя на белый кислородный пар. Э, да разве можно все пересказать… Многие, кого помнил он совсем еще мальчишками, стали докторами наук, академиками, большими людьми, запросто вхожими в самые высокие кабинеты. Главный, где бы ни встретились они, кто бы ни стоял рядом, здоровался с Михалычем первым. И за руку! Он был в бригаде сборщиков первого спутника, за что получил орден. Помимо уникальных золотых рук, Михалыч имел голову удивительной емкости, вмещавшую массу различных сведений, как нужных ему, так и совершенно бесполезных. Он, например, помнил число "пи" до двенадцатого знака, точно знал последние изменения курса иностранной валюты, объяснял, как происходит спаривание у китов. Последней его затеей была покупка Большой советской энциклопедии, которую он читал том за томом подряд.

Михалыч был хитрющий и опытнейший механик, друг всех кладовщиков и снабженцев.

Он мог достать все, наивыгоднейшим образом составить расписание опытов и провести два эксперимента, где другие едва успевали сделать один. Инженеры переманивали его друг у друга, и борьба за Михалыча заходила подчас так далеко, что в спор должен был вмешиваться сам Бахрушин.

Петька Сокол тоже был когда-то первоклассным механиком, но за последнее время, как говорил Михалыч, "сноровистость утерял".

Два года назад Петьку избрали секретарем комитета комсомола всего предприятия.

Должность освобожденная, и Петька со стенда ушел. Работал он хорошо. В райкоме считался одним из лучших секретарей. Чуть было не уехал на фестиваль даже. На следующий год Петьку снова избрали. Тут он возгордился, приобрел сталь в голосе, любил постращать вызовом на комитет, приспособился говорить на собраниях лихие речи. Петька так свыкся со своим положением "вождя" и всеми вытекающими отсюда привилегиями, что даже помыслить себя не мог ни в каком другом качестве.

Поэтому, когда на последней комсомольской конференции его с треском "прокатили", он даже не сразу понял, что произошло. Да, его провалили. Аня Григорьева, комсорг из сектора Егорова, взяла тогда слово и "выдала" ему. Зал сидел – муха летит и то слышно. Потом встал Залесский (уж от него Петька никак не ожидал), потом Квашнин. А перед самым перерывом еще Пахомов из парткома… Почему-то Петька запомнил одну очень обидную его фразу: "Часто живую комсомольскую работу Соколов подменяет фразой и администрированием". Так и сказал: "подменяет фразой". Зал аплодировал, и тогда Петька понял, что его провалили. Ничего, однако, не оставалось делать, как возвращаться в лабораторию на стенд. И Петька вернулся. Все это было осенью. Месяца три Петька ходил сам не свой, смотреть людям в глаза было ему стыдно, словно он совершил какую подлость. Если где смеялись, Петьке казалось – над ним. Если молчали, казалось – бойкотируют. Он совсем извелся.

В чувство его привел Михалыч. Взял в напарники и "натаскал" на новую аппаратуру, которая появилась, пока Петька "сидел в верхах".

Сейчас они вдвоем кончали проверку тормозной установки перед запуском.

– Как отсекатели? – спросил Редькин.

– А что отсекатели? – в свою очередь спросил Петька.

– Смотрели?

– Все смотрели.

– До обеда пустим?

– Не торопись, – сказал Михалыч. – К обеду отладим все, а тогда и пустим…

– Мы, как слоны: два часа – бросаем бревна, обед! – вставил Петька.

– Ты уж помолчи, "слон", – едко сказал Михалыч.

– А может, до обеда? А то завтра Егоров отнимет стенд… – не унимался Игорь.

– Погуляй, – ласково сказал Михалыч, – не мешай работать…

Игорь понял: Михалыч до обеда ТДУ не пустит, – и вышел из бокса…

Михалыч не упрямился. Он видел за свою жизнь сотни ракетных движков и знал их нравы лучше другого инженера. Тормозная двигательная установка Редькина и Маевского ему нравилась. Она была красива той неповторимой, понятной далеко не каждому красотой машины, которая идет не от внешнего вида, а от внутренней гармонии и совершенства. Михалыч чувствовал, что она стоит на границе возможного сегодня, чувствовал ее необычность. Поэтому он и не торопился. Если этот двигатель погорит, ему будет его жаль, хотя он чувствовал по многим мелким признакам, что на "Марс" он, конечно, не пойдет…

– Вот как ты думаешь, Петро, – спрашивает Михалыч, подтягивая ключом соединение одного из клапанов, – есть разумная жизнь на Марсе?

– Это знать, бесспорно, интересно, – глубокомысленно говорит Петька, – но еще интереснее: если есть, то лучше или хуже, чем у нас?