Огромный многоэтажный цех. Пятый цех, цех общей сборки. Если подняться к его стеклянной крыше – туда, где под рельсами мостовых кранов тяжело висят перевернутые вверх ногами вопросительные знаки крюков, – перед вами предстанет – удивительная, грандиозная панорама, центр которой занимают гигантские тела ракет – циклопических, невероятных сооружений, монументальность которых может соперничать с великими пирамидами. Ракеты расчленены на части – значит, скоро в путь. Только так, по частям, можно вывезти ракету из цеха, доставить на ракетодром. Это будет уже совсем скоро – в июле. Если будет.

В цех входит Ширшов. За ним – Раздолин. Входит и останавливается перед зрелищем ракет. – Ну, вот они… – говорит Ширшов. Раздолин молчит. Он знал, что они большие, очень большие, но никогда не думал, что они такие большие.

– В порядке телега? – улыбается Сергей, покосившись на Раздолина. Не очень-то он чуткий человек, этот Сергей, и всякие восторги людские для него так, "коту редькинскому под хвост". (Это он так любит говорить, имея в виду фотографию – единственное украшение их комнаты.) Он знает, что Раздолин видит ракету в первый раз, понимает его, помнит, как сам увидел ее впервые (не эту, лунную, чуть поменьше) и стоял – не вздохнуть, не выдохнуть. Но сейчас он показывает Раздолину ракету и уже поэтому не может проявлять никаких восторгов. "Для меня это – дело привычное. Быт", – вот что он хочет сказать своей улыбочкой-ухмылочкой и "телегой". Хочет сказать и наврать, потому что, сколько бы раз он ни видел ракету, она всегда волнует его, всегда остро чувствует он щемящий душу восторг, глядя на маленькие фигурки людей рядом с ней, такие маленькие и слабые, что нельзя поверить, будто они создали ее. Ширшов, человек в чувствах своих скупой, здесь, в цехе, испытывает радостную влюбленность в людей.

И чувство это кажется ему каким-то книжным, надуманным, недостойным настоящего мужчины. В его лексиконе подобного рода волнения называются "размазыванием соплей".

– Домчит с ветерком, – опять говорит Ширшов и тут же понимает, что чувство меры уже изменяет ему. Черт его знает, может быть, он и не такой уж нечуткий человек, этот Ширшов.

– Значит, ты теперь вместо Чантурия? – спрашивает Сергей, помолчав.

– Вроде пока да.

– По правде сказать, мы удивились, когда Коля сказал, что Чантурия сняли…

Здоров, как бык…

– Галактион самый здоровый, это верно, – соглашается Раздолин. – Немного нервничал в сурдокамере, вот и сняли… Он потом шумел. "Я, – говорит, – общительный человек. Надо это учитывать…" Сергей улыбнулся.

– Тебе смешно, а ему? Я и сам не понимаю, зачем сурдокамера, когда летят втроем… Ну, ладно… Пошли?

– Ну пошли…

И они идут к одной из ракет и становятся все меньше и меньше не только потому, что удаляются, но и потому, что приближаются к ней.