Кризис в боевом снабжении. — Винтовки. — Пулеметы. — Ружейные патроны. — Артиллерия. — Артиллерийские огнеприпасы. — Военно-техническое снабжение. — Автомобили. — Авиация. — Квалифицированные рабочие. — Отсутствие единства в организации работы тыла. — «Особые Совещания». — Мобилизация промышленности. — Бессилие правительства. — Революция.

Кризис в боевом снабжении

Кризис, который переживался Россией в течение войны в области боевого снабжения, хорошо всем известен. Причины этого кризиса двух родов.

Одни лежат в области объективных условий российской действительности, о которых мы говорили в первой книге.

Другие должны быть отнесены к неумению «предвидеть» и «организовать» наших руководящих кругов.

Дать исчерпывающую картину снабжения нашей армии всеми видами боевого снабжения не представляется возможным. Ни рамки предпринятого нами труда, ни сохранившиеся исторические материалы этого не позволяют. Но дать общее представление все-таки можно. Это-то мы и попытаемся сделать.

Уже через четыре месяца после начала войны русская армия стояла перед катастрофой. «Размер потребностей, — пишет бывший генерал-квартирмейстер Ставки ген. Данилов,— превзошел все самые широкие предположения и потому удовлетворение их встречало все возраставшие затруднения. Тыл не поспевал за фронтом, и армия с каждым днем уменьшалась в своем составе, как равно уменьшалась степень ее обеспеченности. Мы стояли перед безусловной необходимостью коренного обновления нашей вооруженной силы».

«Наш мобилизационный отдел, — пишет несколько дальше тот же автор, — много поработал над тем, чтобы усовершенствовать систему приведения войск на военное положение… но вопросы о поддержании армии в дальнейшем на уровне боевых требований, а тем более о последовательном развитии ее мощи в период самой войны остались почти незатронутыми. Между тем именно в этой работе и лежало реальное воплощение идеи вооруженной нации и всенародной войны, идеи, которая должна была быть положена в основу военной подготовки всякого современного государства, желающего обеспечить себе военный успех».

Винтовки

Первым, по времени своего обнаружения, кризисом был кризис в снабжении винтовками.

Согласно мобилизационному плану предполагалось:

а) иметь к началу войны в войсках и запасах 4 500 000 винтовок в готовом виде;

б) развить в течение войны производительность казенных заводов до 700 000 винтовок в год.

В действительности же потребовалось:

а) на вооружение армии по окончании ее мобилизационного развертывания около 5 000 000 винтовок;

б) для последующих призывов — около 5 500 000 винтовок;

в) для пополнения убыли, считая по 200 000 в месяц, в течение 3 лет войны — около 7 200 000 винтовок.

Следовательно, согласно мобилизационному предположению, было бы достаточно иметь:

4 500 000 + (700 000 х 3) = 6 600 000.

Оказалось же нужным:

5 000 000 + 5 500 000 + 7 200 000 = 17 700 000 винтовок.

Таким образом, действительные потребности армии превзошли мобилизационные расчеты более чем на 150 %. 11 миллионов винтовок не хватало и их откуда-то нужно было получить.

В ниже приводимой таблице указано, в какой мере и откуда это требование армии было выполнено.

Из этой таблицы мы видим, что 35 % потребности в винтовках так и не было покрыто.

Недохват в винтовках тормозил укомплектование пехоты.

«Вследствие отсутствия винтовок, — пишет генерал Данилов, — войсковые части, имея огромный некомплект, в то же время не могли впитывать в себя людей, прибывавших с тыла, где, таким образом, люди без пользы накапливались в запасных частях, затрудняя своим присутствием обучение дальнейших очередей. К концу ноября (1914), например, в запасных войсках имелся обученный в большей своей части контингент в 800 000 человек, в то время как действующая армия страдала от ужасающего некомплекта. Бывали такие случаи, что прибывавшие на укомплектование люди должны были оставаться в войсковых частях при обозах вследствие невозможности поставить их в ряды по отсутствию винтовок».

В 1915 г. это явление приобретает характер катастрофы. Насколько велика была эта катастрофа, можно судить из прилагаемой к этой главе копии донесения британского военного агента своему правительству. Это свидетельство одного из представителей наших союзников очень показательно. Составитель упоминаемого донесения приходит к выводу, что во всей русской армии, растянувшейся от Ревеля до Черновиц, в начале октября 1915 г. имелось только 650 000 действующих ружей

Трудно на словах передать всю драматичность того положения, в котором оказалась русская армия в кампанию 1915 г. Только часть бойцов, находящихся на фронте, была вооружена, а остальные ждали смерти своего товарища, чтобы в свою очередь взять в руки винтовку. Высшие штабы изощрялись в изобретениях, подчас очень неудачных, только бы как-нибудь выкрутиться из катастрофы. Так, например, в бытность мою генерал-квартирмейстером IX армии я помню полученную в августе 1915 г. телеграмму штаба Юго-Западного фронта о вооружении части пехотных рот топорами, насаженными на длинные рукоятки; предполагалось, что эти роты могут быть употребляемы как прикрытие для артиллерии. Фантастичность этого распоряжения, данного из глубокого тыла, была настолько очевидна, что мой командующий, генерал Лечицкий, глубокий знаток солдата, запретил давать дальнейший ход этому распоряжению, считая, что оно лишь подорвет авторитет начальства. Я привожу эту почти анекдотическую попытку ввести «алебардистов» только для того, чтобы охарактеризовать ту атмосферу почти отчаяния, в которой находилась русская армия в кампанию 1915 года.

Трагические последствия недостатка в винтовках увеличивались еще тем, что военное министерство Сухомлинова долго не хотело внять голосам, исходившим с фронта. Приученное в мирное время к чисто бюрократическим приемам, оно, конечно, не могло найти в себе мужества прямо смотреть в глаза надвигавшейся катастрофе. Характерным примером этого отсутствия «живого» отношения к делу может служить следующий пример.

Мобилизационным планом не была предусмотрена организация достаточно мощных мастерских для капитального ремонта винтовок. Когда этот вопрос обрисовался во всю свою величину, то военное министерство не нашло ничего лучше, как взвалить капитальный ремонт оружия, который не мог быть выполнен средствами самих войск и местных (окружных) мастерских, на ружейные заводы. Эти заводы (Тульский, Ижевский и Сестрорецкий) как раз в это время переживали крайне трудное положение: они должны были развертывать свое производство новых винтовок в размерах обрисовавшейся потребности армии. «Заводы, конечно, протестовали против такой работы, так как занимаясь приготовлением лишь новых винтовок и направив на усиление выпуска их все без остатка свои средства, как механические, так и личного состава, они только в явный ущерб для своего основного дела, особенно в фазе столь трудного его развертывания, могли бы, что называется, «выжать» у себя часть помещений, станков и мастеровых для подкинутого им детища. Но их заставили это сделать вместо того, чтобы сразу же в широком масштабе поставить капитальный ремонт ручного оружия в ружейных мастерских окружных артиллерийских складов, а, кроме того, устроить несколько специальных мастерских в районах военных действий. Все это и было сделано впоследствии, но, к сожалению, с немалым запозданием, отчего заводы не избегли получения этих нарядов, сильно затормозивших их главную работу».

Нежелание военного министерства своевременно увидеть надвигающуюся катастрофу вредно отразилось и на своевременности покупки винтовок за границей. Уже в сентябре 1914 г. Главное артиллерийское управление, убедившись в невозможности удовлетворить потребности армии в винтовках при помощи своих ружейных заводов, приступило к розыску в союзных и нейтральных государствах каких-либо винтовок, хотя бы и не новейших систем и даже не под свой патрон (но в последнем случае, конечно, обеспеченных патронами). Но начавшиеся уже переговоры по приобретению за границей готовых ружей были приостановлены по приказанию военного министра генерала Сухомлинова под предлогом, что будто бы невозможно допустить на одном театре военных действий нескольких калибров винтовок. Только после телеграммы 15/28 декабря начальника Штаба Верховного главнокомандующего, в коей передавалось повеление покупать винтовки за границей не стесняясь калибром, было наконец приступлено к покупкам. Но три месяца было потеряно, причем с января 1915 г. заграничные рынки были уже заняты нашими союзниками и нашими врагами.

Не лишено интереса отметить здесь то, что высшие штабы и, в особенности наше военное министерство, в очень мрачных красках рисуют небрежное отношение русского солдата к находящейся в его руках материальной части.

«В мирное время, — пишет генерал Данилов, — мы настойчиво учили солдата беречь винтовку. Мы говорили ему, что в бою, почувствовав себя раненым, он, прежде чем отправиться на перевязочный пункт, обязан сдать свою винтовку и патроны на сбережение ближайшему начальнику или просто соседу. Войсковые части различными положениями обязывались вести строгий учет вооружению, а сбор оружия и предметов боевого снабжения на полях сражения входил в непременные обязанности хозяйственных органов различных инстанций. К сожалению, все эти мудрые правила, с выходом армии на войну, были основательно забыты, и можно было бы привести ряд вопиющих примеров легкомысленного отношения к вопросу о сбережении предметов вооружения и снаряжения. Утеря, порча и оставление оружия не преследовались или преследовались недостаточно. Припоминается, например, рассказ одного начальника дивизии, которому удалось легко собрать несколько сот брошенных винтовок при обыске селений по пути следования частей дивизии. Установлению столь пагубного отношения к предметам огромнейшей военной ценности, между прочим, содействовало правило, согласно которому роты пополнения должны были прибывать из запасных частей в войска в полном вооружении и походном снаряжении. Таким образом, части оказались непосредственно не заинтересованными в сборе и сохранении винтовок и предметов снаряжения. Вскоре, однако, военное министерство, в ведении которого оставались главнейшие заготовки для нужд армии, было вынуждено отказаться от этого правила за полным истощением имевшегося запаса винтовок и ввиду затруднений, возникших в вопросе о его пополнении…»

Чем дальше в тылу сидит критик, тем строже бичует он строевой состав армии за его небрежность и тем мрачнее рисует он картину. Нам предстоит еще возвратиться к этому вопросу в дальнейшем, здесь же мы считаем нужным остановиться на рассмотрении его существа. Несомненно, что русский солдат, вследствие его меньшей культурности, относился менее бережно к находящейся на его руках материальной части, нежели солдат французский, британский, американский или немецкий. Малой сознательности его в политической жизни соответствовало непонимание громадного государственного значения проявления каждым бойцом величайшей заботы к своему вооружению, так как в современных массовых армиях каждый случай отсутствия бережливости множится на миллионы. В этом отношении малое распространение образования среди толщи населения России тяжело отражалось на боевой силе нашей армии, но эта отрицательная особенность нашей армии должна была быть учтена руководящими верхами. Между тем, именно этого и не было сделано. Из второй половины приведенной выше выдержки из книги генерала Данилова мы видим, что сам автор уже переносит часть своего обвинения со строевого состава на военное министерство, не сумевшее «предусмотреть», а потому установившее несоответствующий порядок (посылка маршевых рот с полным числом ружей).

Пишущему эти строки пришлось близко видеть работу строевого состава русской армии в течение всей войны. Мы считаем себя в праве утверждать, что нападки на недостаточное внимание строевого начальства к вопросам о сохранении вооружения, как правило, несправедливы. Полки делали все, что было в их возможности, но беда в том, что высшие штабы не учитывали всю ограниченность этих возможностей и не помогали делом, а только писали и требовали. В течение 1915 и 1916 гг. автор этой книги, будучи генерал-квартирмейстером IX армии, а затем начальником Штаба VII армии, организовал ряд армейских летучих команд по сбору оружия, ряд передвижных и ряд местных оружейных мастерских для того, чтобы оказать реальную помощь войсковым частям. Деятельность этих организаций, нашими положениями непредусмотренная, разгрузила работу войсковых частей и сразу же изменила бывшую до того картину беспорядка; VII и IX армии ставились в пример прочим и, думаю, что в отношении заботливости о сохранности оружия и прочей материальной части не уступали армиям наших союзников и врагов. Вопрос заключался, таким образом, прежде всего в умении сверху «организовать порядок», а не только писать выговоры и приказания, подчас неисполнимые.

Не было и послабления со стороны строевого начальства, о котором упоминает генерал Данилов. Во многих корпусах был отдан приказ отказывать в перевязке легкораненым в тех случаях, когда они являлись на перевязочные пункты, бросив свое оружие. Кажется, что дальше некуда было идти. Несомненно, что степень внимательного отношения к своему оружию с началом войны сильно упала. Но ведь с мобилизацией кадровый солдатский состав быстро потонул в миллионах запасных, по большей части утративших солдатский облик и представлявших собой забывших военное воспитание мужиков. Когда же, по мере убыли в пехоте, начали прибывать наскоро обученные укомплектования, положение дела изменилось еще к худшему. При непродуманном военным министерством устройстве запасных частей в нашу пехоту вливался солдатский состав без всякого военного воспитания, и не только не приученный к порядку, но часто считавший беспорядок нормальным положением вещей. Кто, как не наше военное министерство, должно было учесть в мирное время слабую сторону наших народных масс, требовавших более долгого военного обучения, нежели более культурный западноевропейский солдат? Кто, как не военное министерство, должно было обеспечить нашу армию более многочисленным унтер-офицерским составом, дабы око ближайшего начальника солдата все время за ним следило? В первой книге мы имели случай указывать, с каким невниманием относилось в мирное время к этому вопросу наше военное министерство. С объявлением же войны это отношение приобретает уже характер государственного преступления.

«Нашими мобилизационными расписаниями, — пишет генерал Данилов, — срочно служившие унтер-офицеры запаса не были взяты на особый учет и потому, вместо того, чтобы при мобилизации быть выделенными в особые запасные части для прохождения повторных унтер-офицерских курсов, они поступали на укомплектование войсковых частей наравне с рядовыми. В результате в начале войны в ротах оказался переизбыток людей унтер-офицерского звания, которые, оставаясь на должностях рядовых, несли двойные потери, и, таким образом, были использованы нерасчетливо. Что касается подготовки нового унтер-офицерского состава в запасных частях, то попытка эта дала совершенно неудовлетворительные результаты. Люди прибывали в части без должного опыта, знания, воспитания и авторитета, почему оказывались для назначения на вакантные унтер-офицерские должности непригодными».

Автору лично известен случай, когда при мобилизации в строю роты в числе рядовых стояло семнадцать унтер-офицеров. Каждый, хотя немного знающий быт русской армии, понимает, что всякий прибывший из запаса унтер-офицер должен был бы расцениваться на вес золота. Все эти люди, столь нужные именно для нашей армии с ее малокультурным солдатским составом, были выбиты в первых же боях. Вот где лежит истинное объяснение вышеприведенных слов генерала Данилова, в которых он, обвиняя наши войска в небрежном отношении к оружию, говорит: «К сожалению, все эти мудрые правила с выходом армии на войну были основательно забыты».

Пулеметы

Согласно мобилизационному заданию, в действующей армии и в ее тыловых запасах должно было состоять 4990 пулеметов. В действительности же в июле 1914 г. не хватало для удовлетворения плановой потребности 883 пулемета. Ввиду этого Главное артиллерийское управление предписало начальнику Тульского оружейного завода, в составе которого имелся единственный на всю Россию пулеметный отдел, усилить до крайней степени всю производительность, с тем чтобы к 1 января 1915 г. недостающее число пулеметов было бы закончено и сдано. Это и было выполнено.

В первых же боевых столкновениях даже каждый рядовой боец мог убедиться в до крайности возросшем значении пулеметного огня, поэтому достойно удивления блаженное спокойствие, в котором пребывал генерал Сухомлинов и его ближайшие сотрудники в вопросе о снабжении армии пулеметами. В действительности же было о чем беспокоиться. Предусмотренных по плану 4 990 пулеметов, из которых 454 составляли 10 % запас, для 3 000 000 действующей армии было немного. На самом же деле ко дню объявления войны имелось налицо в войсках и в запасе 4 152 пулемета. Ежегодное же производство пулеметов было предусмотрено нашим мобилизационным планом лишь в размере возобновления 10 % запаса, то есть 454 пулемета в год. Между тем пулеметное производство являлось одним из самых сложных и вместе с этим долго устанавливаемых производств. Оно являлось гораздо более сложным, нежели ружейное; так, требуемая в нем предельная точность достигала 0,0005 дюйма, в то время, как в ружейном эта точность равнялась 0,001; некоторые же части пулеметного замка не терпели никакого допуска и должны были пригоняться «впритирку», то есть должны были изготовляться с точностью лекал. Отсюда понятно, какое огромное значение имело заблаговременное предвидение потребности в пулеметах, так как постановка пулеметного производства требовала не месяцы, а полтора-два года. Но военное министерство Сухомлинова упорно молчало в течение всего первого года войны и не давало своему довольствующему органу Главному артиллерийскому управлению никаких указаний ни относительно ожидаемой общей (единовременной) потребности в пулеметах, ни по вопросу об увеличении норм ежемесячного снабжения.

Только со вступлением в должность военного министра ген. Поливанова военное министерство очнулось от своего летаргического сна и в сентябре 1915 г. заявило требование к Главному артиллерийскому управлению на 12 039 пулеметов. Через три недели это требование было увеличено и доведено до 31 170 пулеметов. Для выполнения этого требования давался 15-месячный срок, что приводило к заданию ежемесячно доставлять в армию 2078 пулеметов.

К счастью, Главное артиллерийское управление по собственной инициативе с начала войны приняло ряд энергичных мер для расширения своего пулеметного производства и довело его в 1915 г. до средней 350 пулеметов в месяц, подготовляя увеличение этой месячной нормы в 1916 г. до 1000 пулеметов.

Но этого увеличения производства оказывалось уже недостаточно. Пришлось обратиться к заграничным заказам. К этому же времени вся производительность, не только нормальная, но и повышенная, всех заграничных пулеметных заводов была уже занята нашими союзниками и нашими врагами. Приходилось принимать исключительные меры, дабы как-нибудь проталкивать наши заказы.

А тем временем требования на пулеметы все росли и росли.

В нижеследующей таблице указано то число пулеметов, которое в действительности русская армия получила.

Для того чтобы составить себе представление, какое же число пулеметов не хватало русской армии, необходимо принять во внимание их износ и потерю. Ввиду того, что норма пулеметов, приданных войскам в течение войны, быстро растет, интересующая нас недохватка пулеметов все время увеличивается. Поэтому мы приурочим решение вопроса к началу 1917 г., когда наша Ставка окончательно формулировала потребность русской армии в пулеметах, определив ее в размере 133 000 пулеметов. Налицо состояло к 1 января 1917 г. всего 16 300 пулеметов. Это составляло всего 12 % потребности армии.

Ружейные патроны

Правильный расчет запаса ружейных патронов, исходящий из наличия в мобилизованной армии винтовок и пулеметов, показывал, что этот запас должен был бы достигать 3 346 000 000 штук. Но военное министерство Сухомлинова при помощи чисто канцелярского трюка сократило эту норму запаса до 2 745 000 000 штук. Этим способом оно подводило мобилизационную норму к количеству имевшегося налицо запаса (2 446 000 000), сокращая таким образом фактическую нехватку в ружейных патронах с одного миллиарда на 300 миллионов.

Однако подобная укладка норм, выработанных наукой, в прокрустово ложе бюрократических ухищрений должна была при первом же столкновении с жизнью привести к катастрофе.

Так оно и случилось. К сожалению, недостаток в ружейных патронах не был обнаружен Ставкой в начале войны. «Объясняется это тем, — пишет генерал Данилов, — что в первый период войны, особенно на Галицийском фронте, где действовала главная масса нашей армии, успех в боях обеспечивался по преимуществу артиллерийским огнем. Эти условия естественно уменьшали расход винтовочных патронов и сберегали имевшийся у нас запас военного времени. Вследствие изложенного, несмотря на то, что мы начали войну с нехваткой винтовочных патронов в 300 миллионов штук и отпустили в 1914 г. Сербской армии до 200 миллионов патронов, несмотря на то, что мы должны были считаться с недостаточной производительностью наших патронных заводов и встретили затруднения в изготовлении пороха соответствующего сорта, — несмотря на все это, у нас в первые месяцы войны в центральных складах все же сохранился в неприкосновенности большой запас винтовочных патронов, который и позволил беспрепятственно пополнять текущий расход в войсках даже тогда, когда потребность в патронах значительно возросла. Но этого запаса патронов, с которыми войска научились обращаться бережливо лишь путем горького опыта, хватило только до начала 1915 года; с наступлением его картина резко изменилась к худшему. Впоследствии пришлось даже пустить в ход, взамен новых патронов с остроконечными пулями, запас старых тупоголовых патронов, что должно было значительно сказаться на понижении действенности ружейного огня».

Вот как рисуется картина с «высот» Ставки. Для смотрящих снизу — это картина была гораздо мрачнее. Как только тыловые склады заметили перебои в пополнении своих запасов ружейных патронов, они начали придерживать отпуск их в войска. В снабжении последних почувствовались еще более сильные перебои. Один из таковых автору пришлось лично пережить уже в ноябре 1914 г., то есть на четвертом месяце войны. IX армия, генерал-квартирмейстером которой был в это время автор, подошла к Кракову. Здесь она была контратакована двумя австрийскими армиями. Как раз в критические два дня боя произошел перебой в снабжении ружейными патронами. В результате многие войсковые части оказались близки к катастрофе, так как были корпуса (например XXV), в которых, считая и носимый на людях запас, оставалось на винтовку всего 25 патронов. Только меры исключительного порядка спасли тогда IX армию от катастрофы.

В 1915 г. положение с ружейными патронами стало очень плохим. О пополнении войсковых запасов не приходилось и думать. Сколько было случаев, что развитие удачных операций приходилось останавливать из-за экономии в патронах.

Помнится следующий случай в сентябре 1915 г. Он имел место в той же IX армии, в которой автор продолжал состоять генерал-квартирмейстером. IX армия перешла в контрнаступление между реками Серетом и Стрыпой против наседавших на нее австро-венгров. Успех был огромный. В течение пяти дней было захвачено более 35 000 пленных и сделан прорыв шириной в 60 километров. За этой зияющей дырой у противника не было вблизи ни одной свежей дивизии. Последние могли быть подвезены только из соседних армий по железной дороге. IX же армии удалось сосредоточить для использования прорыва две пехотные дивизии и две кавалерийские дивизии. Но беда была в том, что ружейные патроны были на исходе. Командующий армией генерал Лечицкий вызвал к аппарату Юза главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова и умолял его прислать на грузовиках один миллион ружейных патронов. Генерал Иванов отказался, и намеченная операция должного развития не получила, так как посылать войска без патронов генерал Лечицкий считал преступной авантюрой.

Нужно было пережить хотя бы один из подобных инцидентов, чтобы понять, как революционный яд накапливался в душе участников боевых действий.

Если Ставка, державшаяся в слишком большом моральном отдалении от войска, чувствовала с опозданием их действительные нужды, то в Петрограде, в военном министерстве, пульса войны совсем не чувствовали. Шла только увеличившаяся переписка, в значительной мере имевшая своей целью оправдаться от сыпавшихся нареканий и свалить вину на другого. Таким виновным «стрелочником» являлись всегда войска. Так и в данном случае. Прежде всего стали ссылаться на небрежное отношение войск к казенному имуществу. Даже такой вдумчивый работник, как генерал Маниковский, представлявший собою редкое исключение среди военно-чиновничьего Петрограда, и тот не избег этого соблазна. На с. 122 1-й части его книги «Боевое снабжение русской армии в 1914–1918 гг.» мы встречаем следующие строки:

«…Следует отметить совершенно недопустимую, перешедшую всякие границы и явно преступную расточительность в расходовании, вернее, в расшвыривании ружейных патронов на фронте. Иного выражения, как расшвыривание, и подобрать нельзя для охарактеризования того безумного обращения с ружейными патронами, которое после первых же неудач на германском фронте стало наблюдаться в наших войсках. Из свидетельства участников, из донесений начальствующих лиц и из отчетов заведующих артиллерийскими снабжениями ярко обрисовывается картина позорного распутства, допущенного в этом отношении командным составом, к тому времени, правда, очень ослабленным в своей кадровой части убылью убитыми и ранеными и сильно разбавленным разного рода скороспелыми пополнениями. Под впечатлением сокрушительного «завесного» огня, неизменно направляемого немцами в тыл наших позиций, при каждой их атаке, у наших войск сложилось убеждение, что на своевременное пополнение патронов сквозь такие завесы даже в ночное время по ходам сообщения, рассчитывать нельзя, а поэтому-де, мол, это надо делать заблаговременно и при том с возможным избытком. Поэтому загодя забивались патронами не только назначенные для этого ниши и погребки, но самые окопы, блиндажи и ходы сообщения; патроны кучами сваливались за окопами; наконец, из ящиков с патронами сооружались траверсы и даже бруствера. Нечего и говорить, что о какой-либо экономии (хотя бы только разумной и целесообразной) при самой стрельбе — уже не могло быть и речи, а чего стоила при таких условиях эта стрельба — больно и говорить.

При таком положении дела, естественно, всякое передвижение вызывало потерю всех этих патронных запасов, которые в случае отступления легко попадали в руки противника, в случаях же (редких) наступления оставлялись, как были, на тех же местах и или терялись здесь, или попадали в руки разных темных спекулянтов… (Так, полевой генерал-инспектор артиллерии во время одной из своих поездок на фронте нашел на небольшом участке недавно оставленной позиции около 8 миллионов вполне исправных патронов).

Такой разврат естественно передался с передовых позиций в тыловые части фронта, и повсюду началось безумное мотовство ружейных патронов. На них не смотрели как на драгоценную часть боевого оружия, а как на какой-то ненужный и часто обременительный хлам, который поэтому можно и не очень беречь, а при случае, например при отступлении, и прямо бросить. Все протесты и обращения Главного артиллерийского управления к высшему командному составу армии и все грозные по этому поводу приказания из Ставки особого действия не имели.

А принятая потом мера — в виде назначения денежных премий за доставленные патроны и гильзы, в расчете на поощрение к добросовестному сбору их, дала результаты неожиданные: начались хищения патронов из складов, парков, позиционных хранилищ и даже из своих носимых запасов самими бойцами ради получения за них обещанных денег. Наконец, дошло до того, что патрон обратился в «денежную единицу» на прифронтовом рынке, и предметы солдатского обихода — табак, папиросы, чай и т. п. наряду с деньгами расценивались и покупались за известное количество патронов». Мы привели эту длинную выдержку из книги генерала Маниковского, ибо она ярко характеризует отношение нашего тыла к войскам. Мы не впадем в преувеличение, если будем утверждать, что ни в одном из воевавших государств не проявлялась столь строгая требовательность сверху вниз, а также с тыла вперед, как в России. Чем ниже был ранг человека и чем ближе стоял он к неприятелю, тем больше от него требовали; никакие его ошибки или недостатки ему не прощались. Всегда во всем, в конце концов, виноват был он. Совершенно упускалось из виду, что масштаб требований должен был быть как раз обратный. Внизу и впереди стоял массовый боец — человек миллионов. Несомненно, что этот массовый боец нес на себе отпечаток тех низов народа, из которых пришел. И русский солдат вместе со своим геройством принес свою темноту и непонимание «общих» интересов. Дело начальников всех степеней было учесть его недостатки и предусмотреть, как их парализовать. Казалось бы, что в вопросе снабжения ружейными патронами для русской армии должна была быть установлена большая норма, чем средняя норма, выработанная наукой; мы видели выше, что сделано было как раз обратное. Когда же жизнь наказала за непредусмотрительность верхов, последние, в целях самооправдания, начали сейчас же искать виновных внизу. Заинтересованность тыловых обвинителей, естественно, приводила к утрате чувства меры. Внимательное прочтение обвинений генерала Маниковского, представляющих собою голос Главного артиллерийского управления, сразу же обнаруживает несправедливое отношение. Он протестует против того, что при организации обороны войска заботились о том, чтобы заблаговременно и с возможным избытком обеспечивать себя ружейными патронами. А как же иначе поступать? Воюют ведь не для сохранения огнестрельных припасов, а для поражения противника. Войска совершенно правильно учитывали, что в случае неприятельской атаки их окопы будут отрезаны артиллерийским огнем, а ходы сообщения уничтожены. И мы, их начальники, так и учили их. Ведь мы же требовали от солдат жертвы жизнью; нельзя же при этом ограничивать их в средствах борьбы. В случае потери окопов часть находившихся патронов попадала к неприятелю; но окопы не сдавались добровольно, а после кровавой борьбы. Нельзя воевать и ценить материальную часть дороже человеческих жизней. К сожалению, таково было отношение тыла к армии. Вышеприведенная всеподданнейшая Записка 28 членов «Особого Совещания по обороне» это констатирует.

Сбор патронов в тех случаях, когда наши войска переходили в наступление (и в противоречие ген. Маниковскому, скажем, случаях частых, а не редких), должен был быть организован высшими штабами (корпусов и армий). Там, где это имело место, патроны эти не терялись. Правда, что именно в области всякого рода организации мы более всего и грешили неведением. Но все-таки такой мрачной картины, которую рисует ген. Маниковский, до марта 1917 г. не было. Конечно, были исключения, но только исключения. Правота наших слов доказывается тем, что если подсчитать расход ружейных патронов в русской армии, то он не превосходит норму этого расхода в армиях наших союзников и врагов. Несправедливость утверждений ген. Маниковского объясняется тем, что он писал свою книгу в то время, когда Россия находилась под игом большевиков. Вся же литература последних, касающаяся минувшей войны, ярко окрашена тенденцией показать, что старая русская армия развалилась уже до революции.

Рисуя ужасающую картину хищения патронов, ген. Маниковский не упоминает, что это относится к периоду, когда в 1917 г., с началом революции, началось разложение русской армии; он не упоминает о том, что этот развал ускорялся бессовестной пропагандой большевиков, учивших солдат бросать оружие и уходить домой; в создавшейся обстановке измены Родине и убийств командного состава продажа и хищение патронов представляли собой сравнительно небольшое зло; это было лишь одно из выполнений лозунга, брошенного в темные народные массы — «грабь награбленное».

Всех этих оговорок ген. Маниковский, конечно, не мог сделать. Да может быть, он и сделал, но большевистская цензура их не пропустила.

Выше очерченная психология наших тылов не благоприятствовала быстрому исправлению ошибок в мобилизационных предположениях. Последние же грешили не только недостаточностью размеров запаса ружейных патронов, но и тем, что самое производство патронов в военное время было рассчитано совершенно несоответственно масштабу войны. Согласно мобилизационному плану считалась достаточной общая годовая производительность наших трех патронных заводов (Петроградского, Луганского и Тульского частного) в 550 000 000 в год. В действительности же средняя месячная потребность нашей армии в ружейных патронах достигала 250 000 000, то есть истинная годовая потребность превосходила предположения почти в 6 раз.

Крайнее форсирование работы вышепоименованных трех патронных заводов утроило их производительность. Поднялся вопрос о постройке нового патронного завода, но решение этого вопроса затянулось до апреля 1916 г.

Заграничные заказы патронов вследствие запоздания помещения их встретили большие затруднения; заграничный рынок был уже перегружен заказами воюющих государств.

В ниже приводимой таблице указаны числовые данные о снабжении русской армии ружейными патронами.

Изучая эту таблицу, мы можем заключить, что в окончательном итоге потребность нашей армии в ружейных патронах была удовлетворена. В самом деле, 3 года войны потребовали около 9 миллиардов патронов, дано же армии было 9,5 миллиардов. Но в эту картину кажущегося благополучия должны быть введены две существенные поправки.

Во-первых, соответственное потребностям поступление ружейных патронов началось лишь в 1916 г. Непредусмотрительность и запоздание в принятии нужных мер со стороны нашего военного министерства заставило армию пережить в 1915 г. сильный кризис в снабжении ружейными патронами.

Во-вторых, сама потребность в ружейных патронах исчислялась на основании их расходования в армии. Но в русской армии все время не хватало винтовок (35 % ее потребности так и не было удовлетворено), а число находившихся на ее вооружении пулеметов составляет только 12 % того, что требовалось, по мнению Ставки, в конце 1916 г. Таким образом, удовлетворить в 1916 и 1917 гг. потребность русской армии в ружейных патронах удалось только потому, что потребности в винтовках и в пулеметах не были удовлетворены.

Артиллерия

В первой части нашего труда мы подробно указывали, насколько недостаточно была снабжена к началу войны русская армия артиллерией.

Бои с немцами сразу же ярко это показали. Первые же наши неудачи в Восточной Пруссии — катастрофа армии ген. Самсонова и поражение, понесенное ген. Ренненкампфом, — всецело обусловливались подавляющим преимуществом германцев в числе батарей.

Подробному исследованию этих наших первых операций в Восточной Пруссии посвящена наша специальная книга. Здесь же для иллюстрации нашего утверждения мы только приведем таблицу, указывающую на соотношение в числе батарей, находившихся у противников во время начальных боев, и на результаты каждого из этих столкновений.

К сожалению, на верхах нашего военного руководства этого не понимали. Наша Ставка была составлена из офицеров Генерального штаба, по-прежнему веривших в устаревшую суворовскую формулу: «Пуля — дура, штык — молодец». Насколько упорно жил на верхах нашей армии этот пережиток древней старины, свидетельствует книга, неоднократно нами цитированная, а именно, книга генерала Данилова («Россия в Мировой войне»). Последний, состоявший в должности генерал-квартирмейстера Ставки, являлся фактически вдохновителем всей нашей стратегии. Это придает его книге особый исторический интерес. Хотя книга генерала Данилова и составлена в 1924 г., когда, казалось бы, опыт Мировой войны совершенно определенно выявил огневой и сильно «артиллерийский» характер современной тактики, тем не менее автор продолжает упорствовать в своих прежних ошибках, он продолжает утверждать, что двойное превосходство в силах во время первых операций в Восточной Пруссии было на стороне русских. Этот вывод является результатом сопоставления только одного числа батальонов на обеих сторонах, вместо того чтобы брать за единицу оперативного расчета пехотную дивизию с коэффициентом за счет силы ее артиллерийского огня. Такой подсчет приводит к совсем другим выводам, освященным уже приговором Истории.

Только что приведенный пример чрезвычайно показателен. Из него можно убедиться в упорстве, с которым деятели Ставки не желали понять слабость русской армии в артиллерии. Это упорство являлось, к сожалению, следствием одной свойственной русским военным верхам отрицательной черты: неверия в технику. Деятели типа Сухомлинова вели на этом отрицательном свойстве своего рода демагогическую игру, которая была люба всем, в ком были сильны рутина мысли, невежество и попросту лень.

Вот почему в нашем высшем Генеральном штабе осознание недохвата в артиллерии требовало очень много времени. Потребовалось удаление из Ставки начальника Штаба генерала Янушкевича и генерал-квартирмейстера генерала Данилова, удаление с должности военного министра генерала Сухомлинова для того, чтобы, наконец, родилось в наших военных верхах правильное понимание снабжения нашей армии артиллерийскими средствами. Но и после смены этих лиц прошел год, пока все требования в этом вопросе вылились, наконец, в планомерную форму. Только к началу 1917 г., ко времени сбора в Петрограде Межсоюзной конференции, потребности русской армии в артиллерии были окончательно оформлены и приведены в систему. Таким образом, для этого выяснения потребовалось почти 2,5 года тяжелой событиями на фронте войны.

Наиболее компетентным свидетелем безыдейности и бессистемности в требованиях наших руководящих военных верхов в области артиллерийского вооружения является ген. Маниковский, стоявший во главе заготовительного органа по артиллерийскому снабжению. Во 2-й части своего труда «Боевое снабжение русской армии в 1914–1918 гг.» он рисует подробную картину этого хаоса. Здесь мы ограничимся очерком, сделанным лишь в крупных штрихах.

1. Потребность в легких 3" пушках, полевых и горных

«Новые формирования из легких орудий в первое время войны, — пишет ген. Маниковский, — велись бессистемно, без определенного плана; пополнение убыли этих орудий (поврежденных и потерянных в боях) также долго не выливалось в определенную форму, поэтому говорить о каких-либо «нормах», то есть о планомерности снабжения этими орудиями в течение первого года войны не приходится». Первые более или менее систематизированные требования на полевые и горные орудия поступили из Ставки лишь в мае-июне 1915 г. В них указывалась ежемесячная потребность в 293 полевых и горных 3" пушках. Но уже со сменой Ставки эта норма была сразу повышена до 560 штук. Наконец, в программе, представленной в Межсоюзническую конференцию 1917 г., количество 3" пушек на период с 1 января 1917 г. по 1 января 1918 г., исчислено так:

а) ежемесячное пополнение убыли по 560 в месяц, всего — 6 720

б) для усиления существующей артиллерии в дивизиях(при доведении числа батарей в дивизии с шести до девяти) и для новых формирований — 4 120

в) кроме того, для исправления расстрелянных орудий требовалось заготовить труб — 3 780

Всего: 14 620

Из этого исчисления вытекает, что ежемесячная норма подачи 3" орудий должна была достигнуть 1 200. Согласно же мобилизационному плану производительность артиллерийских заводов намечена была всего в 75 пушек в месяц. Таким образом, окончательно выяснявшаяся потребность в 3" пушках требовала от наших заводов производительность в 16 раз большую, чем предполагалось.

2. Потребность в легких полевых гаубицах (4"—5" калибра)

«Требования на эти орудия, — пишет ген. Маниковский, — вполне планомерно определились лишь к концу 1916 г., то есть ко времени созыва в Петрограде Межсоюзнической конференции. До этих же пор требования были бессистемны и случайны».

Ежемесячная потребность в самом начале была определена всего в 35 штук. В середине 1915 г. эта норма была повышена до 100 штук. В начале 1916 г. норма была повышена до 105. К моменту Межсоюзнической конференции 1917 г. вопрос о снабжении нашей армии легкими гаубицами был, наконец, окончательно разработан и вылился в следующую форму для периода с 1 января 1917 г. по 1 января 1918 г.:

а) ежемесячное пополнение убыли по 130 гаубиц в месяц — 1 560

б) для новых формирований с целью придать каждой пех. дивизии по одному гаубичному дивизиону — 740

Всего: 2 300

Это требование приводило к ежемесячной подаче в 1917 г. в 200 гаубиц. Согласно же мобилизационным предположениям производительность наших заводов была рассчитана на 6 гаубиц в месяц. Таким образом, окончательно выяснившаяся потребность в легких полевых гаубицах требовала от наших заводов производительность в 33 раза большую, нежели это предполагалось.

3. Потребность в полевой тяжелой артиллерии

«Требования на 4,2" скорострельные пушки и на 6" полевые гаубицы, — пишет ген. Маниковский, — определились планомерно лишь ко времени созыва Межсоюзнической конференции. До тех пор все та же неопределенность и переменчивость требований, что и с легкой, и мортирной артиллерией».

В программе вооружения, составленной для конференции, потребность на 12 месяцев 1917 года исчислялась:

4,2" пушки

а) ежемесячное пополнение убыли (каждый месяц по 23 4,2" пушки) всего в год — 276

б) для новых формирований (предполагалось снабдить каждый корпус одним полевым тяжелым дивизионом из 1 батареи 4,2" пушек и 2-х батарей 6" гаубиц) — 108

Итого: 384

6" гаубицы

а) ежемесячное пополнение убыли (каждый месяц по 43 6" гаубицы), всего в год — 516

б) для новых формирований (предполагалось снабдить каждый корпус одним полевым тяжелым дивизионом из 1 батареи 4,2" пушек и 2-х батарей 6" гаубиц) — 244

Итого: 760

Всего: 1144

Это требовало ежемесячной производительности в 95 орудий. По мобилизационным же предположениям эта производительность должна была равняться всего 2-м орудиям в месяц. Ошибка в расчете доходила таким образом до 47раз.

4. Потребность в тяжелой артиллерии крупного калибра

«До какой степени поздно стала понятна роль настоящей тяжелой артиллерии нашему командованию на фронте и руководящим сферам в тылу, — пишет генерал Маниковский, — свидетельствует следующий факт:

…Даже особая распорядительная Комиссия по артиллерийской части под председательством генерал-инспектора артиллерии, существовавшая до половины 1915 года, ни одним словом не обмолвилась о тяжелых орудиях осадного типа. И лишь когда не осталось никаких сомнений в том, что война приобретает чисто позиционный характер, с фортификационными сооружениями такой прочности, что без основательной артиллерийской подготовки нельзя двинуться ни шагу, — только тогда и нам стало ясно, как необходима в современной войне именно та «тяжелая» артиллерия, о применении которой в полевых операциях говорилось до войны лишь в тоне снисходительной уступки фанатикам артиллерийских увлечений, неисправимым «огнепоклонникам», как окрестил еще покойный Драгомиров сторонников того взгляда, что ввиду современного развития техники в предстоящих войнах, преобладающая роль принадлежит именно могущественной артиллерии. И вот только год спустя после начала войны мы беремся за этот вопрос».

22 октября (3 ноября) 1916 г. полевой генерал-инспектор артиллерии подает начальнику Штаба Верховного главнокомандующего доклад (№ 1774), в котором предполагается создание особого артиллерийского резерва, сосредоточенного в руках Верховного главнокомандующего. Этот артиллерийский резерв должен был состоять из всех орудий осадного типа и служить для придачи тому фронту, на котором будет производиться главный удар. Этот доклад был сейчас же одобрен начальником Штаба Верховного главнокомандующего ген. Алексеевым. Предположенный к сформированию артиллерийский резерв получил наименование «ТАОН» (Тяжелая артиллерия особого назначения).

Ввиду того, что мы «не только не предвидели в мирное время», пишет генерал Маниковский, «такой решающей роли артиллерии вообще, тяжелоосадной в особенности, а даже не вполне отдавали себе отчет в истинном значении ее в течение более года войны, и вполне ясная картина нашей потребности по части крупнокалиберной артиллерии и подробно выработанная организация тяжелой артиллерии осадного типа — вырисовывается у нас лишь к приезду в Петроград Межсоюзнической конференции, когда нормы нашей потребности в ТАОН заявляются Ставкой на 12 месяцев 1917 года в таком виде:

6" пушки — 812

8" гаубицы — 211

9,2" пушки — 168

11" гаубицы — 156

12" гаубицы — 67

Итого; 1414

Виду того, что наши мобилизационные предположения совершенно не предвидели потребности армии в тяжелой артиллерии особого назначения, то все эти требования в орудиях крупного калибра, требования при этом крайне запоздалые, оказались для наших заводов совершенно неожиданными.

Для того чтобы дать полную картину потребностей нашей армии во время войны в артиллерийском вооружении, остается упомянуть еще о двух, тоже совершенно неожиданных для наших заводов потребностях, а именно:

потребности в зенитной артиллерии и

потребности в траншейной артиллерии.

Первая из этих потребностей выяснилась попутно с громадным развитием авиации. Потребность в зенитной артиллерии явилась столь же неожиданной и для всех прочих воюющих стран, так что в этом отношении наш мобилизационный план не был хуже других. Но когда во время войны этот новый вопрос уже выяснился, у нас обнаружилась такая же медленность мышления, как и в других областях артиллерийского вооружения. Окончательно в планомерной форме потребность в зенитной артиллерии была заявлена только на Межсоюзнической конференции в начале 1917 г. Эта потребность определялась так: для каждого корпуса — по одной зенитной 4-орудийной батарее, для каждой армии — по три таких батареи и для каждого фронта — по четыре таких батареи. В итоге это приводило к необходимости получить в течение 12 месяцев 1917 г. 1 052 зенитных орудия. Потребности в траншейной артиллерии были двойного рода:

а) потребность в малокалиберных траншейных пушках и

б) потребность в бомбометах и минометах.

«О специально-траншейных пушках до войны совсем не было и речи… — пишет ген. Маниковский. — Первое пожелание об изготовлении у нас траншейных пушек было высказано в июле 1915 года телеграммой Ставки…» В течение 1916 г. удается удовлетворить требование войск в малокалиберных пушках лишь в самых ничтожных размерах. Между тем потребность пехоты в этих орудиях выясняется все в большем и большем масштабе, так что к созыву Межсоюзнической конференции вырабатывается следующая норма: каждый пехотный полк должен иметь в своем составе одну 4-орудийную батарею малокалиберных 37-мм пушек. Вместе с 5 % запасом это требовало получения в течение 12 месяцев 1917 г. 4476 таких пушек.

«Бомбометы и минометы, — пишет ген. Маниковский, — также не предполагалось иметь до войны в составе вооружения армии. И хотя в курсах артиллерии и фортификации упоминалось об орудиях «ближнего боя» и осада Порт-Артура подтвердила их необходимость, тем не менее серьезного значения в полевом бою им не придавалось… А вот грянувшая война показала, что такие орудия совершенно необходимы и что если их нет, то надо поскорее заводить. Впервые такие орудия появились у немцев… Ближе наши войска познакомились с этими орудиями после того, как удалось взять несколько их в плен. Тогда началось, ввиду несложной конструкции их, кустарное изготовление подобных орудий самими войсками, в ближайших к фронту мастерских. Затем пошли заявления требований на такие орудия в Главное артиллерийское управление с присылкой как пленных экземпляров, так и образцов собственного изготовления. Заявления эти были, как и всегда вначале, случайны, бессистемны и долгое время не давали ясного представления о том, какие, собственно, требования к этому новому орудию предъявляют войска…»

«Таким образом, первая стадия этого вопроса протекла в условиях изрядной бестолковщины: определенных требований с фронтов и от Ставки ни качественно, ни количественно не получалось, а потому и начали готовить бомбометы по образцу «германского» и в числе лишь десятков и сотен экземпляров, никак не предполагая, что потребность в них окажется в тысячах. И вот с лишком год спустя после начала войны получается, наконец, в августе 1915 г. первое определенное требование Ставки — сразу на 10 000 бомбометов. При этом вначале не было никакого разделения на бомбометы и минометы; последний термин появился много позже, в конце 1915 года, а вполне определенное содержание в него было вложено в начале 1916 года, причем, как и по отношению к бомбометам, потребность на минометы была сразу заявлена на 4 550 штук».

Сравнительная легкость приготовления бомбометов и минометов и энергичные меры Главного артиллерийского управления привели к тому, что к концу 1916 г. потребность армии в этого рода траншейной артиллерии была в значительной мере удовлетворена. В программе вооружения, составленной Ставкой для Межсоюзнической конференции, потребность бомбометов и минометов на период 12 месяцев 1917 г. была выражена так:

а) бомбометов — 7 000 (потребность удовлетворена)

б) минометов — 4 500

в) минометов «тяжелых» для «ТАОН» — 2400

Итого: 13 900

Подведем итоги всем потребностям русской армии в артиллерийском вооружении к началу 1917 г., то есть к тому сроку, когда Ставкой была, в конце концов, осознана эта потребность и приведена в систематизированный вид.

Из изложенного выше мы видели, что вопрос шел не только об увеличении числа боевых единиц армии, но главным образом о довооружении нашей армии, вышедшей на войну с недостаточным артиллерийским вооружением. В ниже приводимой таблице приведено сравнение существовавшего артиллерийского вооружения русской армии с тем вооружением, которое Ставка в конце 1916 г. признала необходимым.

Из этой таблицы мы видим, что вопрос, поднятый Ставкой в конце 1916 г., был по существу вопросом перевооружения русской армии. При этом интересно заметить, что признанная Ставкой в 1916 г. необходимой норма вооружения отвечала той, с которой германская армия вступила в войну в 1914 г. Поэтому говорить о преувеличенных требованиях Ставки не приходится. Наоборот, следует иметь в виду, что для германской армии опыт первых двух с половиной лет войны не прошел даром, и ее «норма» артиллерийского вооружения еще повысилась. Таким образом, можно утверждать, что Ставка в своей программе вооружения русской армии, составленной в конце 1916 г., отставала от новых требований жизни.

Но и эти, по существу говоря, скромные претензии нашей Ставки оказывались неосуществимыми. Мы указывали в первом томе нашей книги, в каком печальном виде находилось до войны наше орудийное производство.

Пришлось обратиться к заказам за границей.

Здесь позднее осознание руководителями военного ведомства слабости артиллерийского вооружения привело к тому, что мы застали заграничный рынок уже забитым заказами других воюющих стран. В приводимой ниже таблице указывается число орудий, полученных в течение войны русской армией.

Данные этой таблицы позволяют охарактеризовать степень участия заводов отечественных и заграничных в снабжении нашей армии артиллерийскими орудиями. Довольно распространено мнение, что наша отечественная промышленность совершенно сплоховала и что заграничное снабжение, то есть помощь наших союзников, была в этом отношении чрезвычайно велика. Факты разрушают эту легенду.

Генерал Маниковский, анализируя этот вопрос на с. 165–172 своего труда, математически доказывает, что доля союзников в полученном русской армией артиллерийском вооружении ни в коем случае не более 25 %; если же учесть работу русских заводов по ремонту орудий, то доля помощи наших союзников еще уменьшится. Таким образом, более трех четвертей артиллерийского вооружения русской армии было изготовлено своей промышленностью. Это потребовало от нее напряжения отнюдь не меньшего, чем то, которое испытали промышленности других воюющих государств.

Приведенная на следующей странице таблица снабжения русской армии артиллерийскими орудиями позволяет нам ответить еще на другой важный вопрос.

Довольно широко распространено мнение, что будто бы в 1917 году русская армия как раз была вполне снабжена материальной частью. Эту точку зрения проводит такое, казалось бы, авторитетное лицо, как генерал Ляхович, заменивший генерала Маниковского в должности начальника Главного артиллерийского управления. «Когда в предпарламенте в начале октября 1917 года, — пишет ген. Ляхович, — последний военный министр Временного правительства ген. Верховский, проводя идею необходимости прекращения войны, в числе других доводов привел необеспеченность боевым снабжением армии, то некоторые члены предпарламента, знакомые с вопросами снабжения по своему участию в Особом Совещании (еще в хороший его период), категорически запротестовали против этого довода генерала Верховского… Покойный ныне генерал Карачан, исключительно сведущий артиллерист, вызванный по моему ходатайству с Южного фронта, где он был инспектором артиллерии, на должность начальника всех артиллерийских училищ, рассказывал, что когда он руководил размещением батарей на участках, то ему неоднократно приходилось слышать от участковых начальников, что такого числа орудий разместить нельзя».

Последние строки могут вызвать только улыбку, ибо в это самое время на французском театре войны степень насыщенности фронтов франко-британского и германского во много раз превосходила нашу. Поэтому говорить о перенасыщении русского фронта артиллерией по меньшей мере смешно. Вся же приведенная нами выдержка заставляет удивляться, насколько знание фактов ускользало из поля зрения многих деятелей нашего тыла. Ниже мы приводим таблицу, составленную на основании данных, собранных автором в Ставке в октябре 1917 г., когда он готовился к поездке на Межсоюзническую конференцию 1917 года (назначенную на ноябрь 1917 г. в Версале).

Этими данными автор как главный военный представитель России собирался обрисовать на Межсоюзнической конференции нашу бедность в тяжелой артиллерии.

Из этой таблицы мы видим, что в октябре 1917 г. русская армия в отношении снабжения ее полевой тяжелой и тяжелой артиллерией была достаточно оборудована только на Кавказском фронте, то есть для борьбы с турками.

По сравнению же с немцами и австро-венграми мы были в два раза слабее. При этом особенно резко заметно превосходство противника на Северном и Западном фронтах, где нам противостояли исключительно германские войска. Не лишено интереса обратить внимание, насколько румынская армия была богаче снабжена гаубичной артиллерией, нежели русская.

Но для того чтобы дать более полное представление, насколько в 1917 г. русская армия была недооборудована в артиллерийском отношении, мы сопоставили требования Ставки на 1917 г. с числом доставленных в армию в 1917 г. орудий.

Один только взгляд на третий столбец вышеприведенной таблицы показывает, насколько неосновательно утверждение ген. Ляховича.

Разбирая выше требования Ставки на 1917 год, мы указали, что Ставка после большого запоздания, наконец, осознала слабость артиллерийского вооружения русской армии и наметила довести это вооружение до того уровня, на котором германская армия находилась уже в самом начале войны. Мы указали также, что говорить о преувеличении в этих требованиях Ставки не приходится.

Из только что приведенной таблицы мы видим, что русская армия получила в 1917 г. лишь некоторую часть того артиллерийского вооружения, которое нужно было для того, чтобы достигнуть хотя бы уровня требований 1914 г. Но так как в 1917 г. уровень требований жизни значительно повысился, то по сравнению со своими врагами и своими союзниками русская армия оказывалась к осени 1917 г. хуже вооруженной, нежели в 1914 г.

Артиллерийские огнеприпасы

Едва начались боевые действия, как с обоих фронтов и из Ставки Верховного Главнокомандующего буквально градом посыпались в военное министерство требования одно другого настойчивее и тревожнее на пушечные патроны. Чтобы дать некоторое представление о быстроте, с которой разразился кризис в снабжении нашей артиллерии огнестрельными припасами, мы приведем только некоторые из телеграмм, которые сотнями посыпались в Петроград в первые же два месяца войны.

Первый бой на Северо-Западном фронте разыгрался 7/20 августа 1914 г. (21-й день мобилизации) у Гумбинена. Здесь 6,5 пех. дивизий ген. Ренненкампфа столкнулись с 8,5 немецкими пех. дивизиями ген. Притвица. Уже через три дня (10/23 августа) начальник снабжения Северо-Западного фронта шлет военному министру следующую телеграмму (№ 409):

«Крайне упорные бои первой армии потребовали огромного расхода трехдюймовых патронов. Генерал Ренненкампф требует подачи ста восьми тысяч шрапнелей и семнадцати тысяч ста гранат, равно пятидесяти шести миллионов винтовочных патронов. Могу дать ему и даю последний запас: две тысячи гранат, девять тысяч шрапнелей и семь миллионов винтовочных патронов. Главнокомандующий приказал просить вашего содействия скорейшей высылке на пополнение израсходованных».

28 августа/11 сентября 1914 г. (42-й день мобилизации) начальник снабжения Юго-Западного фронта шлет военному министру телеграмму № 272, в которой указывается на крайнюю нужду в артиллерийских патронах армий, завязавших в Галиции сражение с австро-венгерскими армиями:

«В дополнение к № 262 и 270. Бой напряженный идет по всему фронту — расход патронов чрезвычайный, резерв совершенно истощается. Безотлагательное пополнение необходимо, положение критическое. Прошу экстренной высылки пушечных шрапнелей, хотя бы и не целыми парками, а отдельными вагонами, направляя их в Брест — Здолбуново. Необходимо отправление их экстренными поездами».

В тот же день (28 августа/11 сентября) начальник Штаба Верховного главнокомандующего телеграфирует военному министру (телеграмма № 577):

«Расход патронов, особенно пушечных, чрезвычайно громадный, необходима экстренная подача Юго-Западному фронту местных легких, винтовочных, мортирных, горных парков, не стесняясь их номерами. Во избежание роковых последствий прошу решительного содействия. На места мною командированы генералы Ронжин и Кондзеровский».

На следующий день, 29 августа/12 сентября 1914 г. (43-й день мобилизации) главнокомандующий Юго-Западного фронта генерал Иванов посылает непосредственно военному министру крайне тревожную телеграмму (№ 1014):

«Отпуская последние легкие и полевые патроны местных парков, убедительно прошу выслать экстренно хотя бы сто пятьдесят тысяч легких пушечных и двадцать пять тысяч полевых гаубичных патронов, в противном случае придется остановить операции по недостатку боевых припасов артиллерии. На днях представляю соображения ближайшей местной потребности».

В тот же день (29 августа/12 сентября) начальник Штаба Верховного главнокомандующего подтверждает военному министру телеграммой № 652 критическое положение армий Юго-Западного фронта:

«Положение снабжения пушечными патронами положительно критическое. Вся тяжесть современных боев — на артиллерии. Она одна сметает смертоносные пулеметы противника и уничтожает его артиллерию. Пехота не нахвалится артиллерией, однако последняя достигает этого чрезмерным расходом патронов. Непрерывные шестнадцатидневные и более бои нарушают теоретические расчеты. Питание Юго-Западного фронта уже идет за счет Северного и Одесского округов. Безотлагательная помощь необходима. Без патронов нет успеха. Для выяснения положения этого вопроса и громадных требований войск были командированы лично на фронт генералы Кондзеровский и Ронжин. Оба, имея все цифровые материалы, личными переговорами с начальством тыла убедились в справедливости тревожных симптомов, грозящих катастрофой, быть может, в последнюю минуту поражения противника. Наискорейшая помощь в этом деле безусловно и неотложно необходима. Убежден лично, что в этом залог окончательного успеха над австрийцами».

8/21 сентября 1914 г. (53-й день мобилизации) Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич счел нужным обратиться непосредственно к государю (телеграмма № 4141):

«Уже около двух недель ощущается недостаток артиллерийских патронов, что мною заявлено было с просьбой ускорить доставку. Сейчас генерал-адъютант Иванов доносит, что должен приостановить операции на Перемышле и на всем фронте, пока патроны не будут доведены в местных парках хотя бы до ста на орудие. Теперь имеется только по двадцать пять. Это вынуждает меня просить Ваше Величество повелеть ускорить доставку патронов».

Так началась война.

В первое время удовлетворение требований армии о подаче огнестрельных припасов при наличии запасов, заготовленных в мирное время, могло встречать затруднение лишь в отношении срочности выполнения этих требований. Благодаря энергии нашего артиллерийского ведомства готовность наших местных парков была значительно ускорена и в течение первых четырех месяцев войны, то есть к концу ноября 1914 г., все 112 легких парков, наличие коих предусматривалось мобилизационной подготовкой, были поданы на театр военных действий.

К этому времени накопился уже и некоторый опыт для определения действительной месячной нормы пушечных патронов при более или менее удовлетворительном питании нашей артиллерии. А именно, считалось необходимым иметь до 300 выстрелов в месяц на каждую легкую пушку, что за округлением должно было составить по одному местному парку на корпус нормального состава или ежемесячно 50 парков на всю действующую армию, из расчета наличного числа пехотных дивизий на театре военных действий.

Выполнение этого задания было непосильно для нашего артиллерийского ведомства. Мы говорили уже в нашей книге, насколько маломощна была наша военная промышленность и насколько отсутствовала подготовка ее развертывания в военное время. Развитие этой промышленности требовало продолжительного времени, в течение которого наши запасы пушечных патронов обречены были на катастрофическое падение. Достаточно сказать, что в течение декабря 1914 г. и первых месяцев 1915 г. мы могли ожидать к поступлению на пополнение расхода в пушечных патронах к легким пушкам ежемесячно не свыше 12 парков, что составляло менее 25 % потребности в них. В еще худшем положении находился вопрос о пополнении огнестрельными припасами тяжелой артиллерии. И если этот вопрос не приобрел столь же острой формы, как вопрос об обеспечении боевыми припасами легкой артиллерии, то лишь потому, что количество полевых тяжелых батарей в нашей армии было совершенно ничтожное и пользование ими составляло для наших войск как бы исключение. Тяжелой же артиллерии и совсем не было. Таким образом, со стороны нашего военного министерства требовалось проявление сверхэнергии.

Как раз этого и не было. Руководители нашего военного министерства во главе с Сухомлиновым не желали считаться с требованиями жизни. Первым делом они стали искать виновных, и таковыми оказались опять войска. В этом отношении крайне характерны различные доклады лиц, причастных к работе в военном министерстве и посылаемых в войска для расследования патронного голода. Вывод, который можно было сделать из этих докладов, тот, что войска слишком много стреляют. Теперь, когда мы знаем данные опыта наших врагов и союзников, это заключение поражает своим полным непониманием современного боя.

В № 1,2 и 3 «Красного архива» опубликована переписка генерала Сухомлинова с начальником Штаба Верховного главнокомандующего генералом Янушкевичем. Чтение этих писем показывает, насколько переживаемый в армии кризис мало отражался на самочувствии военного министра. Интриги в высшем бюрократическом мире, личные счеты с неугодными лицами, благотворительная деятельность его супруги занимают несравненно большее место, чем ответы на просьбы о помощи армии, изложенные в письмах начальника Штаба Верховного главнокомандующего.

Да и эти ответы всегда неосновательны и, по большей части, противоречат действительности. В этих ответах ген. Сухомлинов тоже пробует оспаривать нужды армии, ссылаясь на своих непосредственных корреспондентов, явно желающих подслужиться к всесильному военному министру сообщениями угодных ему сведений. Так, например, в одном из своих писем он пишет ген. Янушкевичу, что начальник Штаба III армии ген. Добророльский, который пользовался большим благоволением военного министра, написал ему, что армия вполне достаточно снабжена огнестрельными припасами. Это вызывает со стороны ген. Янушкевича в письме от 20 февраляреплику: «…Сейчас — самая тревога — патроны. Их нет. Добророльский дал вам легкомысленную справку и теперь кается в опрометчивости. По 2–3 раза в день фронт просит патронов, а их нет. Жутко на душе».

В результате ген. Сухомлинов очень долго пребывает в самодовольном упоении замечательно выполненной им подготовкой к войне в то время, когда из армии несутся буквально вопли отчаяния, он продолжает везде уверять, что снарядов у нас достаточно.

Вполне беспристрастный иностранный свидетель, уже неоднократно нами цитированный, генерал Нокс, записывает в начале 1915 г. свои наблюдения:

«Секретничание русских официальных кругов и в то же время упорное желание представить создавшееся положение вещей вполне благополучным до крайности затрудняет представителям союзников своевременно и верно сообщать своим правительствам о потребностях России. Вот пример: 25 сентября ген. Жоффр запросил телеграммой британское и российское правительства — позволяют ли существующие огнестрельные запасы продолжать долго войну с тем же напряжением, как до сих пор, а если нет, то как предполагается организовать снабжение. Французский посол изложил этот вопрос российскому правительству в официальном письме. 28 сентября русский военный министр ответил, что боевое снабжение не внушает опасений и министерство приняло все меры для получения всего, что нужно. В то же время французский военный агент из неофициальных источников узнал, что ежемесячное производство артиллерийских снарядов равняется всего 35 000. К глубокому сожалению, он не имел возможности доказать, что к тому времени потребности фронта достигали размеров 45 000 снарядов в день…

Если генерал Сухомлинов побеспокоился бы правильно оценить истинное положение вещей в конце сентября, то он бы узнал, что боевых припасов хватает всего на два месяца войны, и он сразу предпринял бы действительные меры для помещения нужных заказов за границей…

Спустя год я узнал из достоверного источника, что в середине октября ген. Кузьмин-Караваев, старый и уважаемый человек, подавленный ответственностью, которую он нес как начальник Главного артиллерийского управления, на докладе у ген. Сухомлинова заплакал, заявив, что Россия вынуждена будет окончить войну из-за недостатка в снарядах. Военный министр ответил ему: «Убирайтесь вон! Успокойтесь!». И заказы за границей не были сделаны».

С весны 1915 г. для русской армии наступила, в полном смысле слова, трагедия. Как раз эта кампания ознаменовалась перенесением со стороны Германии ее главного удара с французского театра на русский.

То, что пережила русская армия в летние месяцы 1915 г., не поддается описанию.

На массовый, «барабанный» огонь мощной артиллерии противника она могла отвечать лишь редкими выстрелами своей и без того во много раз менее численной артиллерии. Были периоды, в которые в некоторых армиях разрешалось выпускать в день не более десятка снарядов на орудие.

Вот воспоминания начальника одной из самых доблестных наших дивизий:

«Весна 1915 года останется у меня навсегда в памяти. Великая трагедия русской армии — отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость — физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть.

Помню сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии… одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали — нечем. Полки, истощенные до последней степени, отбивали одну атаку за другой — штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… два полка почти уничтожены одним огнем…

Господа французы и англичане! Вы, достигшие невероятных высот техники, вам небезынтересно будет услышать такой нелепый факт из русской действительности:

Когда после трехдневного молчания нашей единственной шестидюймовой батареи ей подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением…»

21 марта/3 апреля начальник Штаба Верховного главнокомандующего генерал Янушкевич, сообщая в письме генералу Сухомлинову о нашем дальнейшем отступлении, пишет:

«Свершился факт очищения Перемышля. Брусилов ссылается на недостаток патронов — эту bete noire вашу и мою… Из всех армий вопль — дайте патронов…»

Несомненно, что катастрофический характер, который приняла для России кампания 1915 года, в значительной мере обусловливался снарядным голодом.

Зимою 1915/16 г. снарядный кризис начал проходить. И к летней кампании 1916 г. наша легкая артиллерия оказалась уже в удовлетворительной мере обеспечена огнестрельными припасами. Труднее было со снарядами для легких гаубиц и для тяжелой артиллерии, но вопрос этот не обострялся, так как количество этого рода орудий было все время значительно меньше нужной для армии нормы.

Теперь попытаемся установить в числовых величинах рост потребности нашей армии в артиллерийских припасах в различные периоды войны.

Выше мы видели, что в ноябре месяце Ставка исчисляла эту потребность в 50 парков, то есть приблизительно 1 500 000 выстрелов в месяц.

Генерал Поливанов в первые же дни своего вступления в должность военного министра, то есть в июне 1915 г., определил эту потребность уже в 100 парков в месяц, то есть в 3 000 000 выстрелов.

Осенью 1916 г. Ставка исчисляет месячную потребность для легких пушек в 4 400 000, а для легких гаубиц и тяжелых орудий — в 800 000, то есть в итоге 5 200 000 выстрелов в месяц. Генерал Маниковский, рассматривая в своем труде эти требования Ставки, считает их преувеличенными. Для доказательства своего утверждения он приводит расход снарядов в летнюю кампанию 1916 г. Действительно, этот расход не превосходит 2 000 000 в месяц. Весьма вероятно, что некоторое преувеличение в расчетах Ставки для легкой артиллерии и есть. Оно являлось естественным психологическим последствием пережитой в 1915 г. катастрофы. Но с другой стороны, ген. Маниковский упускает из виду то обстоятельство, что в 1916 г., хотя русская армия и вышла из катастрофы в снабжении снарядами, она все-таки не была удовлетворена в требуемой степени. Из личного опыта участия в четырехмесячном сражении в Галиции в качестве начальника Штаба VII армии могу засвидетельствовать, что мы никогда не получали просимого нами количества снарядов. Каждое наше требование, хотя и основанное на тщательном расчете, сильно сокращалось. Таким образом, расход в летнюю кампанию 1916 г. не является нормальным расходом, а урезанным.

В конце декабря 1916 г. Ставка составила расчет потребности в артиллерийских снарядах на период 12 месяцев 1917 г. для представления на Межсоюзническую конференцию. В этом расчете потребность в легких снарядах была уменьшена, но потребность в выстрелах для гаубичной и тяжелой артиллерии увеличена; первая исчислялась равной 3 500 000, вторая в 915 000. Итого — 4 415 000 выстрелов в месяц.

В таблице на следующей странице указывается рост снабжения артиллерии припасами в различные периоды войны.

Интересно сравнить, пишет ген. Маниковский, число выстрелов, считавшееся достаточным для ведения войны (мобилизационные запасы), с тем количеством, которое фактически пришлось подать на фронт и которое, как известно, все же не удовлетворило заявленной оттуда потребности:

3" — 6,4 млн. и 60,1 млн.

средн. калибра — 0,6 млн. и 11,7 млн.

Вместе с тем из приведенной ниже таблицы мы видим, что львиная доля рассматриваемого нами снабжения была выработана отечественными заводами. 4/5 патронов для 3" пушек, 3/4 выстрелов для средних калибров дала русская промышленность. Как видно отсюда, заграничная помощь была во много раз меньше, чем принято думать. Только для крупных калибров 3/4 снарядов приходило от союзников. Но это объясняется исключительно тем, что и большинство орудий крупного калибра приходилось выписывать из-за границы.

Для того чтобы отдать себе отчет, какое героическое усилие должна была приложить наша отечественная промышленность, дабы достигнуть указанных в таблице результатов, достаточно сравнить их с той производительностью, к которой были подготовлены наши заводы в мирное время. В результате непродуманной нашей мобилизации к началу войны к поставкам 3" снарядов были готовы только два завода (Златоустовский и Ижевский) с месячной производительностью в 25 000 снарядов каждый, а всего 50 000 снарядов в месяц. На самом же деле в последние месяцы наша промышленность довела эту производительность до 2 000 000 снарядов, то есть в 40 раз больше того, чем это предполагалось. Не меньшее превышение действительно сделанной работы над предположенной мобилизационными расчетами мы видим и для средних и крупных калибров.

Военно-техническое снабжение

Выше мы дали довольно подробную картину потребностей русской армии в главных видах боевого снабжения, а также степени их удовлетворения.

Дать такой же полный очерк снабжения всеми видами военно-технического снабжения не представляется возможным. Во-первых, не имеется достаточных исторических материалов. Во-вторых, это слишком бы увеличило размеры настоящего труда. Мы ограничиваемся поэтому начертанием более общей картины.

Все нормы военно-технического снабжения были превзойдены требованиями жизни во много раз. В 1915 г., в особенности в летнюю кампанию этого года, русская армия переживала кризис во всех областях военно-технического снабжения. В этом отношении можно наблюдать полный параллелизм со степенью удовлетворения потребностей армии в огневом вооружении и в огнестрельных припасах.

В 1916 г. военно-техническое снабжение армии значительно улучшается и достигает своего максимума. В 1917 г., с началом революции, производительность наших заводов падает; привоз из-за границы в нашу армию тоже уменьшается, ибо мы вынуждены были с выступлением Румынии в конце 1916 г. занять часть нашею графика из Архангельска прибывающими для румынской армии грузам.

Мы ограничимся рассмотрением в интересующем нас отношении лишь самого благополучного 1916 года.

Начнем с проволоки для заграждений, потребность в которой с переходом армии к позиционной войне оказалась очень большой. В первые месяцы 1916 г., пока наша армия заканчивала оборудование своих укрепленных позиций, занятых с осени 1915 г., требовалось в месяц по 2 200 000 пудов. 4/6 запасов колючей проволоки было выписано из-за границы и этим грузом была занята часть и без того ограниченного для нас заграничного тоннажа.

В середине 1916 г. выяснилось, что потребность в колючей проволоке сократилась, а именно измерялась лишь 1 640 000 пудами в месяц. Все армейские и фронтовые склады были переполнены, и Ставка просила остановить дальнейшую высылку в действующую армию колючей проволоки.

Вследствие этого к концу 1916 г. во Владивостоке, в Архангельске, а также на складах внутри России образовались запасы колючей проволоки и скоб в количестве 6 250 000 пудов.

К 1 января 1916 г. в действующей армии состояло налицо: 3 204 000 лопат, 413 000 топоров, 477 000 кирок-мотыг.

Потребность же в этих предметах на период с 1 января 1916 г. по 1 июля 1917 г. исчислялась так: лопат 13 419 000, топоров 5 151 000, кирок-мотыг 3 940 000.

Поступило же в действующую армию за весь 1916 г. лопат 5 700 000, топоров 2 200 000, кирок-мотыг 1 700 000. Отсюда мы видим, что поступление не покрыло даже 50 % потребностей на 1916 год.

В 1916 г., наконец, был услышан голос войск, отказавшихся от присылавшихся им ножниц ружейного типа для резки проволоки. Эти ножницы были бессильны против употребляемой для проволочных заграждений проволоки. Войска требовали ручных ножниц, годных для резки проволоки в 10 мм. Заготовка этих ножниц встретила затруднения ввиду недостатка металла. Тем не менее часть потребности армии была удовлетворена, а именно было выслано 1 733 000 ручных ножниц.

Удовлетворение потребности войск в касках находилось в худшем положении. Мы не имеем цифровых данных, но по личному опыту в качестве начальника Штаба VII армии думаем, что все наши армии получили не более 10–15 % нужного им количества касок. А между тем наличие касок, как показал опыт на всех театрах военных действий, имело громадное значение; процент смертельного исхода от ранений в голову значительно понижался. Вместо того чтобы напрячь все силы для благополучного решения этого вопроса, наше военное министерство обращало большое внимание на снабжение армии броневыми щитами. Но в течение всего 1916 г. все его заботы в этом направлении носили по преимуществу опытный характер, и в армию было отправлено лишь 330 000 щитов различных типов.

К 1 января 1916 г. в действующей армии налицо состояло: 4000 телефонных аппаратов, запас телефонных и телеграфных проводов на 27 000 верст, станций искрового телеграфа — 240 Потребность на ближайшие 18 месяцев (с 1 января 1916 г. по 1 июля 1917 г. исчислялась: 298 000 телефонных и телеграфных аппаратов, 680 000 верст проводов, 2000 искровых станций. За 12 месяцев 1916 г. было доставлено в действующую армию 105 000 телефонов, 3000 телеграфных аппаратов, 236 000 верст проводов и 802 радиостанции. Из этого мы видим, что потребность hi 1916 г. не была покрыта. А между тем в самом 1916 г. выяснилось, что потребность в средствах связи настолько возросла, что на 1917 г. намечено было увеличение табельных норм телефонно-телеграфного имущества с доведением их до 40–50 телефонов и 90-100 верст проводов на каждый пехотный полк Это требовало дополнительной поставки в войска: 340 000 телефонов, 3 000 телеграфных аппаратов и 450 000 верст проволоки. Эта потребность, конечно, совершенно не была покрыта.

К 1 января 1916 г. в действующей армии налицо было 280 прожекторов. Потребность на 18 ближайших месяцев была исчислена в 900 прожекторных станций. За 12 месяцев 1916 г. прибыло в армию прожекторов: 170 полевых конных станций, 32 автомобильные станции и 156 позиционных. Потребность опять не была покрыта.

Автомобили

К 1 января 1916 г. в армии налицо было 5300 автомобилей разного назначения, 1350 мотоциклов и 3500 самокатов. Потребность на ближайшие 18 месяцев была исчислена: 19 300 автомобилей, 13 600 мотоциклов, 9 300 самокатов. Получено было в течение 12 месяцев 1916 г.: 6 800 автомобилей, 1 700 мотоциклов, 8 800 самокатов. По сравнению с теми ничтожными средствами этого рода, которые были в армии налицо к 1 января 1916 г., конечно, поступление в 1916 г. большое. Но оно не отвечало действительной потребности, которая в 1916 г. значительно еще возросла по сравнению с ранее намеченными цифрами.

В итоге, состояние автоимущества и исчисляемая Ставкой потребность в нем были таковы, как это указано в нижеследующей таблице:

Сравнивая данные, приведенные в 1 графе, с табелями автоимущества наших союзников и наших врагов, мы можем убедиться, насколько эти цифры ничтожны. Но и в этих более чем скромных размерах русская армия снабжена не была: это свидетельствуют графы 2 (наличие) и 3 (некомплект). Наконец, 4 графа опять ярко подтверждает, насколько скромна была в своих исчислениях потребностей Ставка. Выполнение ее требования привело бы в 1918 г. к наличию в русской армии немногим больше чем 14 000 автомашин грузовых и специальных. Для того чтобы увидеть все несоответствие этих цифр с действительною потребностью армии, нужно только вспомнить, что французская армия, почти вдвое менее численная, нежели русская, имела в 1918 г. около 90 000 таких машин.

Авиация

В еще более печальном положении находилось удовлетворение потребностей русской армии в авиации. Производство авиационных моторов в мирное время в России отсутствовало, если не считать отделения завода Гнома в Москве, дававшее не более 5 двигателей этого рода в месяц. Вследствие этого снабжение нашего воздушного флота авиационными моторами могло основываться главным образом на привозе из-за границы. Но наши союзники, занятые чрезвычайным усилением своих воздушных войск, очень скупо уступали нам эти двигатели.

В воспоминаниях председателя Государственной Думы М.В. Родзянкоупоминается о записке, поданной им осенью 1916 г. государю императору, в которой обрисовывалось критическое положение нашей авиации. Нам удалось ознакомиться с этой запиской, а также с ответом, данным на нее Управлением заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии.

В момент объявления войны на вооружении русской авиации состояли главным образом Ньюпоры в 70 сил, в некоторых отрядах Фарманы типа XVI и XXII (учебные аппараты). Материальная часть во многих отрядах была совершенно изношена, и отряды выступили на войну с самолетами, пролетавшими два года. На войну были отправлены даже Ньюпоры постройки завода Щетинина. Эти Ньюпоры, построенные хотя и по утвержденным, но совершенно неправильным чертежам, имели отрицательные углы атаки крыльев, что повлекло за собой целый ряд смертельных аварий; несмотря на это, аппараты оставались на службе и были посланы на войну.

Общий состав воздушных сил русской армии к началу войны был следующий:

Авиационных отрядов (эскадрилий) — 39

Самолетов — 263

Воздухоплавательных рот — 12

Летчиков — 129

Наблюдателей — 100

Через несколько месяцев после начала войны, то есть в зиму 1914/15 г., многие отряды (эскадрильи) очутились в совершенно критическом положении вследствие полной изношенности аэропланов и моторов. Пришлось эти отряды отвести в тыл для перевооружения аппаратами и для переучивания летчиков полетам на новых системах. Часть отрядов, имевших Ньюпоры, перевооружились Моранами-Парасоль. Некоторые отряды получили отремонтированные захваченные нами немецкие и австрийские аппараты; еще позже появились Вуазены с 130-сильными моторами. Но все это перевооружение производилось без плана и хаотично. К весне 1915 г. большая часть отрядов была перевооружена и вновь появилась на фронте. Начали работать и авиационные школы, но все снабжение материальной частью по-прежнему было неудовлетворительным: мы получали из Франции только те образцы, которые считались там устарелыми.

Осенью 1915 г. германское наступление на Сербию прервало нашу кратчайшую связь с Францией, и отправленные нам аппараты и моторы оказались отрезанными в Салониках. Пришлось их переслать в Архангельск, куда, по причине раннего замерзания, они не дошли и остались зимовать в Александровске (на Мурмане).

Вследствие этого к весне 1916 г. наша авиация вновь оказалась в критическом положении. Выписанные нами французские самолеты лежали частью на Мурмане, частью во Франции; аппараты, выстроенные в России, за неимением к ним моторов загромождали склады и заводы. Когда же в июне месяце 1916 г. прибыли, наконец, в отряды французские аппараты, то они оказались совершенно устарелыми, и мы оказались не в состоянии бороться в воздухе с неприятелем на равных шансах. Большинство воздушных боев между немецкими «Фоккерами» и нашими аппаратами оканчивается не в нашу пользу, и длинный список доблестно погибших наших летчиков растет ежедневно.

К 1 сентября 1916 г. наши воздушные силы достигли следующего состава:

Авиационных отрядов (эскадрилий) — 75

Воздухоплавательных рот — 36

Самолетов — 716

Летчиков — 502

Наблюдателей- 357

Если мы сравним выше напечатанные цифры с соответствующими данными, приведенными для начала войны, то нельзя не констатировать роста наших воздушных сил. Но такое примитивное сравнение говорит слишком мало. Дело в том, что за тот же период времени возросла и сама численность русской армии. К 1 сентября 1916 г. число пехотных дивизий в действующей армии, по сравнению с началом войны, удвоилось. Таким образом, при сравнении сил наших воздушных войск начала войны и конца 1916 г. нужно принять во внимание, что во втором случае эти войска должны были обслуживать в два раза более численную армию. Подойдя к интересующему нас сравнению с такой точки зрения, мы должны придти к заключению, что в конце 1916 г. русская армия оказалась оборудованной авиацией лишь очень немногим лучше, нежели в начале волны. Но если принять во внимание то, что за 2,5 года войны германская армия, так же как французская и британская, сделали громадные шаги по пути развития своих воздушных сил, то окажется, что к концу 1916 г. русская армия стала еще беззащитнее в воздухе, чем была в 1914 году.

В печатаемой ниже таблице приведены данные о произведенных нашей авиацией полетах с начала войны до I сентября 1916 г.

Приводимые в этой таблице цифры ярко показывают, насколько незначительной по своим размерам была работа авиации в русской армии. Возьмем для примера месяц самой интенсивной работы. Это — август 1916 г., в течение которого совершено было 2116 полетов с общей продолжительностью 3444 часа. Это дает в среднем на один день августа 68 полетов с общей продолжительностью в 111 часов. Но в этом время русская действующая армия состояла из 14 армий (№ 1 — 12, Особая и Кавказская) с общим составом более 200 пехотных и 50 кавалерийских дивизий. Протяжение боевой линии, не принимая в расчет Кавказского фронта, превосходит 1000 километров. И для обслуживания таких колоссальных сухопутных сил авиация может производить в день лишь 68 полетов общей продолжительностью в 111 часов. Чрезвычайная слабость наших воздушных сил отчетливо сознавалась во всех инстанциях русского командования. «Брусилов, Каледин, Сахаров, — записывает в июне месяце в своих воспоминаниях председатель Государственной Думы М.В. Родзянко, — просили обратить самое серьезное внимание на авиацию. В то время как немцы летают над нами как птицы и забрасывают нас бомбами, мы бессильны с ними бороться…» Отлично сознавала это наша Ставка и потому внесла на Межсоюзническую конференцию, собравшуюся в январе 1917 г., просьбу о присылке русской армии в ближайшие после 1 января 1917 г. восемнадцать месяцев 5200 самолетов.

Квалифицированные рабочие

Мы начали настоящую главу с указания на то, что причины кризиса, переживавшегося русской армией в течение Мировой войны, были двух родов: одни являлись следствием объективных условий, другие должны быть отнесены к неумению наших руководящих верхов «предвидеть» и «организовать». На более внимательном рассмотрении последних мы и остановимся в конце этой главы, так как причины эти имели следствия не только в области материальных явлений, но и в области психики армии и страны. И в армии, и в стране росло недоверие и накапливалось то неудовлетворение, которое, несомненно, ускорило революционный взрыв.

Нам уже приходилось указывать на то, что ни наш закон, ни наше военное министерство не предусмотрели вопрос о военной повинности квалифицированных рабочих. Это чрезвычайно чувствительно отозвалось на нашей и без того очень слабо развитой в мирное время военной промышленности. «Все протесты Главного артиллерийского управления, — пишет генерал Маниковский, — оставались без внимания, а между тем, работа на военных заводах требовала такой большой точности и тонкости, что успешность ее была под силу только особым специалистам, вырабатывающимся не скоро. Интересно отметить, что на многих наших казенных заводах это ремесло обратилось в наследственное, преемственное, передававшееся из поколения в поколение. На этих гнездах мастеров развивалась и совершенствовалась вся наша военная заводская промышленность.

Когда же значительная часть этих рабочих без всякого разбора была взята в войска, на заводах настал кризис, справиться с которым было трудно, так как освобождение от строевой службы специалистов-рабочих, служащих в рядах войск в качестве нижних чинов, вызывало на практике большие затруднения.

Как видно из доклада начальника Генерального штаба генерала Беляева от 22 февраля/7 марта 1915 г., военное министерство решительно не допускало возвращения на заводы и фабрики тех рабочих нижних чинов, которые уже попали в регулярные части войск. Мотивом к этому выставлялось «удручающее моральное впечатление, которое производило бы такое возвращение на товарищей этих нижних чинов, остающихся в строю». Решено было допускать возвращение рабочих лишь в исключительных случаях, но тогда заводы, ходатайствующие о возвращении им рабочего нижнего чина, должны были сами указывать ту войсковую часть, в которой он служит. Подобная бюрократическая уловка сводила возможность использовать это и без того скупое разрешение почти к нулю. При порядке 4-6-недельного обучения новобранцев и ратников в составе запасных батальонов и распределения их затем по войскам штабами фронтов, Главное управление Генерального штаба, так же как и местное начальство военных округов, было лишено всякой возможности получить сведения о месте нахождения данного нижнего чина. На практике же заводы могли сообщать только о том, куда направил воинский начальник данного рабочего, и не могли указать, в какой войсковой части служит лицо, о котором они ходатайствуют, поэтому подобные ходатайства удовлетворились лишь как редкое исключение.

Другой категорией военнообязанных рабочих, освобождение которых от военной службы вызывало осложнения, были новобранцы. Как видно из письма начальника Главного штаб! начальнику Главного артиллерийского управления от 18 февраля/3 марта 1915 г., Главный штаб полагал освобождение новобранцев недопустимым ввиду того, что молодые люди являлись в высшей степени желательным элементом для пополнения рядов войск; вместе с этим Главный штаб считал, что вряд ли эти молодые люди могли обладать значительным рабочим опытом и быть незаменимыми специалистами на заводах.

Начальник Главного артиллерийского управления протестовал против этой точки зрения, ибо именно молодые люди, поступая на заводы далеко до призывного возраста, приобретали все необходимые навыки и являлись ко времени их призыва вполне опытными рабочими. Подыскать же взамен их новый контингент рабочих при существовавшей во время войны обстановке было чрезвычайно трудно.

Прошло более года войны, пока вопрос этот был урегулирован. Но кроме квалифицированных рабочих, всем казенным заводам в это горячее время не хватало и простых рабочих. Это сказывалось особенно сильно в некоторые периоды. Например летом, когда из-за отлива рабочих на полевые работы сокращалось производство. Главное артиллерийское управление отдавало себе ясный отчет в той опасности, какой угрожает боевому снабжению армии такое положение вещей. И вскоре после начала войны внесло в Совет министров проект перевода казенных заводов на особое положение, считая их как бы мобилизованными. Проект этот совершенно правильно рассматривал работу на заводах, изготовляющих предметы государственной обороны, как особую форму отбывания воинской повинности, предусматривал прикрепление рабочих к их заводам и устанавливал повышенную наказуемость по правонарушениям промышленной жизни как в отношении рабочих, так и заводской администрации.

Однако Совет министров признал этот проект несвоевременным.

В декабре 1914 г. этот проект был вновь внесен на рассмотрение Совета министров и вновь отклонен.

Между тем вредные последствия действия законоположений мирного времени давали себя чувствовать в неоднократных случаях внезапного ухода рабочих с казенных заводов. Вследствие этого упомянутое выше представление Главного артиллерийского управления было внесено в Совет министров в третий раз 22 февраля/7 марта 1915 г. Однако Совет министров, как видно из письма председателя Совета министров к военному министру, «считаясь с вполне лояльным, и в общем спокойным настроением фабрично-заводского населения и опасаясь дать повод к нежелательным толкам и волнениям», окончательно отклонил это предложение.

Таким образом, мобилизационная готовность казенных заводов в отношении людского состава была совершенно не охранена; заводы оставались бессильными перед такими фактами, как, например, уход сразу 3000 человек (в летнюю уволку) с Ижевского завода, единственного в России, изготовлявшего ствольные и коробочные болванки (для всех оружейных заводов); подобные одновременные уходы имели место и на других заводах (1000 человек с Сормовского завода, 700 человек с завода Посселя и так далее).

Отсутствие единства в организации работы тыла

«Главной ошибкой в тыловой работе России являлось, — пишет подполковник Ребуль в статье «Промышленная мобилизация России во время войны», — отсутствие единого руководства и общего плана работы. В Петрограде не было создано того единого центра, который мог бы составить объединенную в одно целое программу; только такая программа может урегулировать работу каждой технической службы, каждого производственного центра в зависимости от степени потребности армии и наличия сырья и полуфабрикатов. Иначе неизбежен полный разнобой в производстве».

Нужно признать, что по существу дела подполковник Ребуль прав.

Вот небольшой пример. Прошел год войны, и генерал Маниковский никак не мог добиться от Министерства торговли и промышленности сведений, на каких заводах (коксовальных) и в каком количестве производится добыча сырого бензина и переделка (разгонка) его на толуол, каковы перспективы этого министерства по части обеспечения нашей потребности в кислотах — серной и азотной, а также в смазочных маслах, где можно достать квалифицированных рабочих таких-то специальностей и т. п.

«И вместо того, — продолжает дальше генерал Маниковский, — чтобы министр торговли и промышленности с первого же дня войны сел рядом с военным министром и стал бы его первым и ближайшим помощником, он вместо этого избрал благую часть, совершенно отстранившись от дела и продолжая лишь ту исключительно «бумажную» работу, которая и в мирное время была, строго говоря, и бесплодна, и не нужна».

Но и в недрах самого военного ведомства, во главе которого стоял генерал В.А. Сухомлинов, надлежащей организационной работы не было…

Для того чтобы достигнуть наибольшей продуктивности в работе современного тыла, мало еще подчинения всего дела одному лицу. Последнее может привести лишь к формальному, если можно так выразиться, к механическому единству. В сложной работе современного тыла существенное значение имело не только то, чтобы установить какую-либо комбинацию, а требовалось избрать наилучшую для данных условий комбинацию. Объясним это на примере:

Когда приступлено было в 1915 г. к массовому производству снарядов, была создана особая организация во главе с генерал-майором Банковым для установления на отечественных заводах упрощенного производства цельнотянутой 3" гранаты французского образца. Простота этой работы позволяла привлечь к производству снарядов наиболее слабые заводы. Так было сделано во Франции. У нас же ген. Банков для выполнения возложенного поручения привлек целый ряд таких солидных заводов, как Коломенский, и много таких же других и этим отвлек их от не менее важных, но более сложных работ.

На предыдущих страницах этой главы читатель может найти много аналогичных примеров. Напомним хотя бы то, как на наши малочисленные и слабосильные оружейные заводы, в самый критический для них период, был взвален ремонт ручного оружия. Напомним также то, как вместо того чтобы использовать крайне ограниченный для России тоннаж для привоза из-за границы станков для заводов, мы везли из-за границы колючую проволоку, организовать производство которой не представляло больших трудностей. Главной причиной этого отсутствия организации снабжения в нужном государственном масштабе являлась полная неподготовленность к этому наших военных руководящих верхов. Мы видели, как эти верхи опаздывали с осознанием размеров каждой из потребностей армии. Буквально каждый раз армии нужно было выдерживать длительную борьбу, чтобы доказать правильность своих требований. Господа, сидящие в глубоком тылу, первым делом старались доказывать, что армия преувеличивает, затем, что армия небережлива, и только после новых и новых тяжелых уроков на полях брани приступали по-настоящему к требуемой работе. И тогда, поняв, как много времени уже упущено, все в тылу бросались на скорейшее удовлетворение требуемого в данную минуту, совершенно упуская из виду возникающие в это время новые требования.

Не будем повторять сказанного об ошибках в наших мобилизационных расчетах, основанных на предположении быстротечности войны. Но, казалось бы, что уже после первого месяца войны эти ошибки стали ясно видны и наше военное министерство должно было бы приступить к широчайшему развертыванию нашей промышленности. Для этого требовалось, в первую очередь, получение из Америки станков и прочих предметов оборудования заводов. Этого не было сделано. Когда же мы, спустя много времени, бросились со своими заказами в Америку, то пришлось убедиться, на горьком опыте, что американский рынок оказался неприспособленным; ему потребовалось для развертывания военной промышленности столько же времени, сколько потребовалось бы для такого же развертывания в России. В итоге: «Без особо ощутительных для нашей армии результатов, — пишет генерал Маниковский, — в труднейшее для нас время пришлось влить в американский рынок колоссальное количество золота, создать и оборудовать там на наши деньги массу военных предприятий; другими словами, произвести на наш счет генеральную мобилизацию американской промышленности, не имея возможности сделать того же по отношению к своей собственной».

По мере того, как в армии стал ощущаться недостаток в боевом снабжении, в ней начало расти недовольство тылом. Это недовольство быстро передавалось в общественные круги. Когда же недостаток в боевых припасах начал принимать катастрофический характер, это недовольство породило множество часто совершенно необоснованных слухов. Говорили о колоссальном воровстве, о взяточничестве и даже об измене. Эти слухи создавали своего рода психическую атмосферу, от влияния которой не могли уклониться даже такие лица, как председатель Государственной Думы, в чем можно легко убедиться, читая воспоминания М.В. Родзянко.

Неспособность нашего военного министерства удовлетворить потребности армии вызвала в общественных кругах и в среде членов Государственной Думы стремление добиться контроля в деле снабжения армии.

«Особые Совещания»

По настоянию председателя Государственной Думы, несмотря на препятствия, встреченные в бюрократических кругах, 7/20 июня 1915 г. последовало высочайшее утверждение изданного в порядке 87-й статьи Основных государственных законов «Положения об Особом Совещании для объединения мероприятий по обеспечению действующей армии предметами боевого и материального снабжения».

Председателем этого Совещания назначался военный министр. В состав Совещания должны были войти: председатель Государственной Думы и по высочайшему назначению по четыре члена от Государственной Думы и от Государственного Совета, четыре представителя от торговли и промышленности, представители министерств — морского, финансового, путей сообщения, торговли и промышленности, а также чины Государственного контроля и чины военного ведомства. Совещание подчинялось непосредственно верховной власти, и никакое правительственное место или лицо не могло давать ему предписаний и требовать от него отчетов.

Несочувствие, с которым было встречено министерством Сухомлинова образование Особого Совещания, отразилось на первоначальной его работе. Но 12 (25) июня 1915 г. ген. Сухомлинов был уволен от должности военного министра и на его место избран генерал Поливанов. Последний широко пошел навстречу новому учреждению, видя в нем единственный способ восстановить доверие общественных кругов к работе военного министерства, а также для широкого привлечения этих кругов к делу снабжения армии. 18 (31) июня генерал Поливанов вносит в Государственную Думу новый законопроект, согласно которому уже учрежденное «Особое Совещание» получало наименование «Особое Совещание для объединения мероприятий по обороне государства». В нем по-прежнему состоял председателем военный министр, но состав его был расширен. В него входили: председатели Государственной Думы и Государственного Совета, по девять членов от каждого из этих законодательных учреждений, министры: морской, финансов, торговли и промышленности, внутренних дел, земледелия, путей сообщения, Государственного контроля, начальники главных управлений военного министерства, представители промышленности и представители Земского и Городского союзов, а также представители только что возникшего Военно-промышленного комитета.

Кроме этого Особого Совещания по объединению мероприятий по обороне, новый закон учреждал еще несколько «Особых Совещаний», а именно:

«Особое Совещание по перевозкам».

«Особое Совещание по топливу».

«Особое Совещание по продовольствию».

Каждое из этих Совещаний находилось под председательством соответствующих министров (путей сообщений, торговли и промышленности, земледелия).

Целью этих Особых Совещаний являлось внесение объединения в использовании транспорта, топлива и продовольствия. При необходимости согласовать действия всех Совещаний собирались объединенные заседания под председательством военного министра.

Несомненно, что созданный для объединения работы тыла аппарат «Особых Совещаний» являлся чрезвычайно громоздким. Эти многолюдные собрания не способны были к быстрой творческой работе. Нельзя не согласиться в известной справедливости критики «Особого Совещания по обороне», которую можно встретить в труде генерала Маниковского.

«Во-первых, — пишет ген. Маниковский, — это Совещание было слишком многолюдным, чтобы быть рабочим и достаточно продуктивным, ибо — это уже бесспорная истина — никакое практическое дело нельзя делать толком в собрании 50–60 человек, да еще такого разношерстного состава, каким было это Совещание.

Во-вторых, в этом огромном составе все же было очень мало людей, действительно понимающих военную технику и причины неудовлетворительности снабжения нашей армии и могущих указать меры, необходимые для его усиления. Зато было много таких, которые видели в этом Совещании главным образом орудие политической борьбы и в соответствии с этим и вели линию поведения…»

Приходится поэтому признать, что вывод, сделанный подполковником Ребулем в статье «Промышленная мобилизация в России во время войны», указывающий на отсутствие в России тесно объединенной работы тыла, по существу дела, верен. Коренное разрешение вопроса могло быть только одно: создание Министерства снабжения, которое и должно было действенно объединить всю работу по снабжению как армии, так и страны. Хотя этот вопрос и подымался некоторыми членами Государственной Думы во время рассмотрения законоположения об «Особых Совещаниях», но он не встретил сочувствия в этом законодательном учреждении. В этот период войны отношения между правительством и Государственной Думой обострились. Правительство потеряло доверие общественных кругов. Общественные круги и выразительница их, Государственная Дума, опасались, что вновь образованное Министерство снабжения сразу же станет столь же мертвящим бюрократическим учреждением, каковым оказалось военное министерство.

Несмотря на вышеуказанную отрицательную сторону, присущую организации «Особых Совещаний», создание их, в особенности же «Особого Совещания для объединения мероприятий по обороне государства», сыграло положительную роль.

Даже такой сторонник ген. Сухомлинова, каким является его ближайший сотрудник ген. Лукомский, вынужден это признать.

«Но все же со времени образования Совещания, — пишет он в своей записке, — заказы стали даваться значительно шире. Происходило это, конечно, отчасти вследствие того, что вообще к этому времени для военного министра и начальников главных довольствующих управлений более определенно выяснилась необходимость значительно усилить снабжение, но в значительной степени и от того, что вошедшие в состав Совещания члены Государственной Думы, и особенно ее председатель, постоянно в резкой форме настаивали на необходимости производства новых заказов, считаясь лишь с требованиями фронта и стараясь их предусмотреть вперед».

Беспристрастный историк должен произвести оценку значения учреждения «Особого Совещания по обороне» несравненно шире.

Это была «живая вода», хлынувшая в бюрократическое болото. Это был прорыв общественных сил через плотину устарелых учреждений, способных только с большим запозданием плестись в хвосте требований жизни. Это был «контроль», освещающий «темные места» и подхлестывающий к работе, предусматривающий события. Поэтому учреждение «Особого Совещания по обороне» являлось началом спасения России из того катастрофического положения, к которому привело армию министерство Сухомлинова. Рассматривая выше различные области боевого снабжения, мы видели, что везде, начиная с осени 1915 г., наступает улучшение, и к 1916 г. русская армия не только выходит из агонии, но даже в состоянии одержать большую победу в Галиции.

«Особое Совещание по обороне» расширило возможность для общественных сил страны принять активное участие в деле снабжения армии. Уже это одно имело громадное значение, ибо самая мобилизация промышленности началась у нас по общественному почину.

Мобилизация промышленности

Мобилизация промышленности как общественное движение зародилась на состоявшемся 8-11 июня1915 г. в Петрограде IX очередном съезде представителей промышленности и торговли. На этом съезде была вынесена, по обсуждении доклада «Промышленность и война» и после смелого выступления П.П. Рябушинского, резолюция, в которой русская промышленность призывалась к объединению и дружной работе для обслуживания всех нужд войны.

Для этой цели съезд нашел необходимым поручить всем торгово-промышленным организациям образовать районные комитеты, объединяющие местную промышленность и торговлю и имеющие задачей приспособить предприятия к изготовлению всего необходимого для армии и флота, а также согласовать для сего общую деятельность фабрик и заводов. Согласование же между собою работ отдельных районов и этих же работ с деятельностью правительственных учреждений съезд постановил возложить на учреждаемый им в Петрограде Центральный военно-промышленный комитет, в состав которого должны были войти представители научно-технических сил, представители от отдельных торгово-промышленных организаций, от управления железных дорог и пароходств и от Всероссийских союзов земств и городов.

Сформировавшийся таким образом Центральный военно-промышленный комитет приступил прежде всего к выяснению перечня предметов, в которых нуждаются армия и флот, чтобы вслед за тем определить программу планомерного использования производительных сил страны для изготовления этих предметов. Так как, однако, единого плана в деле снабжения не было, то на практике комитету пришлось вырабатывать свою программу частями, по мере заказов от военного ведомства. В течение первых же двух месяцев были образованы местные военно-промышленные комитеты в 73 городах. Главная нужда, которую комитет испытывал на пути к развитию своей деятельности, — это был недостаток станков, ибо как для расширения производства на старых заводах, так и для устройства новых заводов станки были необходимы, а между тем станки привозились из-за границы.

Одновременно с мобилизацией крупной промышленности Военно-промышленным комитетом началась и мобилизация средней и мелкой промышленности. В этой области усилия Военно-промышленного комитета встретились с работами Всероссийских союзов земств и городов.

«Привлечение общественных сил к снабжению армии и учреждение Особого Совещания, — записывает в конце июля в своих воспоминаниях председатель Государственной Думы М.В. Родзянко, — было с удовлетворением встречено в стране; на фронте облегченно вздохнули, и горечь последних неудач была смягчена надеждой на более светлое будущее. Возможность работать для армии, активно участвовать в подготовке ее успехов помогла переживать плохие известия с фронта, где мы продолжали отступать».

Образование Военно-промышленного комитета не встретило особого сочувствия со стороны правительства, хотя уход Сухомлинова и очистил несколько атмосферу недоброжелательства к «вмешательству общественности в дела военные», и, несмотря на то что новый военный министр относился весьма сочувственно к возникновению Военно-промышленного комитета и к председателю последнего А.И. Гучкову. Помощник управляющего делами Совета министров A.R Яхонтов издал свои подробные записи заседаний Совета министров. Вот что записано у этого автора про начало заседания Совета министров 4/7 августа, на котором рассматривался проект «Положения о Военно-промышленном комитете» и на которое был приглашен председатель Центрального военно-промышленного комитета А.И. Гучков.

«Впервые со времен графа Витте в официальной части заседания присутствовало лицо «свободной профессии», с правительственной службой не связанное. Это был Александр Иванович Гучков, приглашенный на заседание по настоянию генерала Поливанова для участия в рассмотрении проекта положения о Военно-промышленном комитете. Все чувствовали себя как-то неловко, натянуто. У Гучкова был такой вид, будто он попал в стан разбойников и находится под давлением угрозы злых козней. Вернее, он напоминал застенчивого человека, явившегося в незнакомое общество с предрешенным намерением рассердиться при первом поводе и тем проявить свою самостоятельность. На делаемые по статьям проекта замечания Гучков отвечал с невызываемой существом возражений резкостью и требовал либо одобрения положения о комитете полностью, либо отказа в санкции этого учреждения, подчеркивая, что положение это выработано представителями общественных организаций, желающих бескорыстно послужить делу снабжения армии. В конце концов, обсуждение было скомкано, и все как бы спешили отделаться от не особенно приятного свидания».

«По выходе, однако, А.И. Гучкова из комнаты заседания, — замечает другой свидетель, а именно генерал Поливанов, — И.Л. Горемыкин проворчал неодобрительно и о многочисленности состава центрального комитета, и о том, что там проектировано ввести 10 представителей от рабочих, и о том, что он много шумит, а сделает ли что-нибудь — это мы увидим».

Даже строгие критики нашей «общественности» все-таки вынуждены признать большую заслугу перед Родиной Военно-промышленного комитета. «Создавшийся Военно-промышленный комитет, — пишет генерал Лукомский, — имевший свои отделы во всех промышленных центрах России, давал основание считать, что с его помощью будет достигнуто полное напряжение отечественной промышленности, а армия и страна получат от внутреннего рынка все, что только Россия в состоянии дать. Действительно, надо отдать в этом отношении справедливость Военно-промышленному комитету, который, постепенно расширяя все более и более свою деятельность, объединяя фабрично-заводские предприятия и кустарные артели, а также создавая новые предприятия, принес в деле снабжения армии колоссальную помощь военному ведомству. Можно, конечно, критиковать деятельность Военно-промышленного комитета в том отношении, что на организацию собственного аппарата он тратил очень значительные суммы; что хотя он и не поощрял, но, во всяком случае, очень слабо боролся с громадными аппетитами многих промышленников, стремившихся нажиться на казенных поставках. Обвинений в этом отношении против Военно-промышленного комитета было много, но считаю, что при существовавшей обстановке и при отсутствии правильной организации центрального органа снабжения приходилось часто переплачивать, лишь бы скорее дать необходимое армии. Надо также иметь в виду, что Военно-промышленный комитет являлся не единственным заказчиком на внутреннем рынке. Кроме него, заказывали Городской и Земский союзы и крупные заказы продолжали даваться главными довольствующими управлениями, а следовательно, Военно-промышленному комитету приходилось иметь дело уже с определившимися расценками на различные предметы снабжения».

Упрек, который делает генерал Лукомский Военно-промышленному комитету в том, что он слабо боролся с аппетитами многих промышленников, чрезвычайно серьезен, но причины этого зла лежали глубже недр Военно-промышленного комитета.

Осуществить надлежащую организацию тыла можно было только при условии издания «Закона о всеобщей промышленной военной повинности», составленного на основании тех же принципов, что и «Закон о всеобщей воинской повинности». Государство, считающее себя вправе требовать от своих граждан жертвы кровью и жизнью, конечно, имеет еще большее право требовать от своих граждан, оставшихся в тылу, жертв личным трудом и имуществом. Вопрос этот для всех государств был новый. Он требовал большой научной и социальной зрелости. Он был под силу только сильному правительству. Наша же верховная власть, хотя и боролась все время за осуществление самодержавия, но, восстановив против себя общественные круги и не сумев удержать расположение к себе народных масс, по существу дела, являлась слабой. Мы видели выше, как Совет министров трижды отклонил законопроект о милитаризации заводов, работающих на оборону. Несомненно, что он боялся рабочих. Так же точно он не смел по-настоящему бороться со злоупотреблениями промышленников.

Бессилие правительства

В цитированных выше записях помощника управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтова, посвященных секретным заседаниям Совета министров в августе и сентябре 1915 г., ярко вырисовывается бессилие Совета министров в большинстве вопросов управления страной. Мы не будем здесь останавливаться на подробном рассмотрении причин этого бессилия. Их много, и многие из них обусловливаются событиями войны. Об этом мы будем говорить в III часта нашего труда. Здесь же мы укажем на главную, которая резко сформулирована самими министрами в последних заседаниях. «Правительство не может висеть в безвоздушном пространстве и опираться на одну полицию», — говорит в заседании 8 сентября министр иностранных дел С.Д. Сазонов.

На заседании через два дня другой видный министр, а именно министр земледелия А.В. Кривошеий, развивает ту же мысль: «Что мы ни говори, что мы ни обещай, как ни заигрывай с прогрессивным блоком и общественностью — нам все равно не поверят. Ведь требования Государственной Думы и всей страны сводятся к вопросу не программы, а людей, которым вверяется власть. Поэтому мне думается, что центр наших суждений должен бы заключаться в постановке принципиального вопроса об отношении его императорского величества к правительству настоящего состава и к требованиям страны об исполнительной власти, облеченной общественным доверием. Пускай монарх решит, как ему угодно направить дальнейшую внутреннюю политику, по пути ли игнорирования таких пожеланий или же по пути примирения, избрав во второй случае пользующееся общественными симпатиями лицо и возложив на него образование правительства. Без разрешения этого кардинального вопроса мы все равно с места не сдвинемся. Лично я высказываюсь за второй путь действий — избрание государем императором лица и поручение ему составить кабинет, отвечающий чаяниям страны».

С этим заявлением А.В. Кривошеего соглашается большинство министров.

Государь избрал первый путь, и главный исполнительный орган, Совет министров, стал еще бессильнее. Социальный процесс изоляции правительства пошел еще быстрее. Авторитет его окончательно пал. При таких условиях правительство оказывается не только бессильным произвести какие-либо коренные органические реформы в структуре работы тыла, оно даже неспособно объединить в стройную организацию те крайние усилия, которые проявляет теперь вся страна, чтобы спасти свою армию от катастрофы.

Эта неспособность правительства увеличивается еще тем, что самый подбор министров чрезвычайно неудачен. Последнее не случайно, а является лишь одним из звеньев того социального процесса, который происходит. Выбор верховной власти до крайности ограничен. Все лучшие элементы должны быть заподозрены в оппозиции к власти. И вот на замену уволенного 15/28 марта генерала Поливанова назначается военным министром генерал Шуваев. Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко так характеризует генерала Шуваева: «…Честный, хороший человек, но недостаточно подготовлен для такого поста в военное время; его председательствование в Особом Совещании делало заседания путанными и утомительными».

Гораздо строже отзывается о нем французский министр снабжения г-н Тома, присланный французским правительством для ознакомления с нуждами русского военного снабжения. На просьбу председателя Государственной Думы откровенно указать наши больные места в организации снабжения, французский министр ответил: «Россия должна быть чрезвычайно богата и очень уверена в своих силах, чтобы позволять себе роскошь иметь правительство, подобное вашему, где премьер-министр является бедствием, а военный министр — катастрофой».

Отзыв г-на Тома, быть может, слишком жесток. Но несомненно, что генерал Шуваев выше уровня обыкновенного строевого генерала или рядового интенданта подняться не мог. Выбор ген. Шуваева на должность военного министра обусловливался тем, что верховная власть рассчитывала, что он будет бороться с все более и более усиливающейся ролью общественных сил в деле снабжения армии. «После ухода Поливанова, — пишет М.В. Родзянко, — великий князь Сергей Михайлович повел агитацию против Особого Совещания и убеждал государя вовсе упразднить его. С Шуваевым на заседаниях происходили постоянные столкновения и казалось, будто он нарочно вызывал резкости, чтобы иметь причины для ликвидации Совещания».

Но генерал Шуваев не оправдал связанных с его назначением политических расчетов.

«В заседании 5-го ноябряслучилось событие, которое оставило сильное впечатление не только в Думе, но и в стране. Во время заседания в зале заседаний появились военный министр Шуваев и морской — Григорович. Они обратились к председателю, сообщив о желании сделать заявление. Когда Марков 2-йокончил свою речь, на трибуну поднялся Шуваев и, сильно волнуясь, сказал, что он как старый солдат верит в доблесть русской армии, что армия снабжена всем необходимым благодаря единодушной поддержке народа и народного представительства. Он привел цифры увеличения поступления боевых припасов в армию со времени учреждения Особого Совещания по обороне. Закончил он просьбой и впредь поддерживать его доверием».

Вскоре после этого выступления, а именно в начале января 1917 года, генерал Шуваев был заменен на посту военного министра генералом Беляевым. Назначение последнего состоялось по выбору императрицы Александры Феодоровны как человека вполне верного принятому курсу самодержавной политики. Генерал Беляев представлял собой тип «военного чиновника». Все свое трудолюбие и большую работоспособность он направлял по «бумажному» руслу. В армии он был очень непопулярен, ибо за ним установилась репутация человека, мертвящего всякое живое дело. За ним даже прочно установилась кличка «мертвая голова».

Отрицательного влияния на дело снабжения назначение Беляева не могло оказать, так как в начале марта вспыхнула революция.

Революция

В разбушевавшейся революционной стихии сразу же начала падать на заводах и промышленных предприятиях трудовая дисциплина. Технический и административный персонал, который не был изгнан рабочими, не имел возможности руководить делом. Он был терроризован рабочими. В результате — крайняя небрежность в работе и все увеличивающееся падение производительности. Московская металлообрабатывающая промышленность уже в апреле пала на 32 %, производительность петроградских фабрик и заводов — на 20–40 %, добыча угля и общая производительность Донецкого бассейна к 1 июля — на 30 % и так далее. Расстроилась также добыча нефти на бакинских и грозненских промыслах.

Временное правительство оказалось совершенно бессильным бороться с возраставшей в стране анархией. Промышленные предприятия стали гибнуть. К июню месяцу было закрыто 20 % петроградских промышленных заведений. Вообще за первые месяцы революции зарегистрированный и, конечно, неполный мартиролог промышленности выражался в следующих цифрах:

На боевом снабжении армии в течение летней кампании 1917 г. потрясения, переживаемые в промышленности, еще не успели сказаться. Ввиду невозможности вести с армией, не желавшей драться, военные операции в том же масштабе и того же напряжения, как это было в предыдущей кампании, расход в боевом снабжении значительно уменьшился. Запасы, созданные патриотическим подъемом и напряжением страны в конце 1915 г. и в течение 1916 г., удовлетворяли этим потребностям.

Происшедший в начале ноября 1917 г. большевистский переворот довершает разложение России…

Насколько повысился уровень военно-технического оснащения русской армии к 1917 году?

Нам пришлось уже выше упоминать о довольно распространенной у нас точке зрения, что к осени 1917 г. русская армия была, как никогда вооружена и снабжена. Одно из доказательств этого видят в том факте, что вспыхнувшая затем Гражданская война в течение трех лет питалась накопленными для ведения большой войны запасами.

В подобном рассуждении скрыта элементарная ошибка. Технические требования, предъявленные большой войной на нашем европейском театре, настолько превосходят таковые же Гражданской, что невозможно даже сравнивать их между собой. Поэтому те запасы, которые были бы недостаточны для ведения большой войны, могли с избытком и во много раз покрыть потребности борьбы на внутреннем фронте.

Оценка вопроса о боевом снабжении армии осенью 1917 г. не может также обсуждаться в узких рамках накопления запасов применительно к более чем недостаточным нормам вооружения 1914 г. Приходится сослаться на сказанное нами выше, а именно на наш вывод, что осенью 1917 г. русская армия, по сравнению со своими союзниками и врагами, была хуже вооружена, нежели в 1914 г. Шел 4-й год войны, и наши враги, и наши союзники не довольствовались одним только количественным увеличением своего вооружения, хотя и в этом отношении их масштаб во много раз превосходил наш.

Они шли дальше. Они изыскивали новые виды вооружения и новые способы поражения. Они переходили к массовому изготовлению танков. Они создавали боевую авиацию, могущую принять участие в наземном бою. Они готовились к массовому применению химических снарядов.

Те, кто продолжает утверждать о полном благополучии в нашем вооружении и снабжении к осени 1917 г., забывают старую истину, ярко сформулированную Дж. В. Дрэпером.

«Война, — пишет Дрэпер, — заставляет народ быстро проходить через различные фазисы своего развития. Если бы арабы как нация пользовались глубоким миром, потребовалось бы несколько тысячелетий, чтобы довести их до того умственного состояния, какое было ими достигнуто в течение одного столетия».

Этот закон чрезвычайного ускорения темпа эволюции во время войны выразился в минувшую большую войну в быстроте развития вооружения. Не будет преувеличением сказать, что кампания 1918 г. на европейском театре отличается более от кампании 1914 г., чем эта последняя от войны 1870–1871 гг.

Те, кто упорствует в приложении к 1917 г. масштаба 1914 г., могут быть уподоблены пассажиру скорого поезда, ожидающему увидеть в окно через несколько часов пути все тот же вид, который представлялся им раньше.

Приложение

ВЫДЕРЖКА ИЗ ДОКЛАДА БРИТАНСКОГО ВОЕННОГО АГЕНТА В ПЕТРОГРАДЕ ПОДПОЛКОВНИКА А. НОКСА

«Распределение и сила русской армии в октябре 1915 года»

12 октября 1915 г.

Силы русской армии велики только на бумаге. К несчастью, ее действительная сила составляет лишь одну треть штатной.

После долгих колебаний генерал-квартирмейстер Западного фронта показал мне ведомость действительного состояния армий Западного фронта к 28 сентября. Я выписал из этой ведомости данные для каждой из армий. Здесь же привожу лишь итоги для всего фронта. Все эти данные должны считаться весьма секретными.

Предполагая, что в 15,5 кавал. дивизиях имелось всего 1608 офицеров, 86 пулеметов и 169 полевых пушек, мы приходим к следующим итогам для пехотных дивизий Западного фронта:

По сравнению со штатным составом, пехотная дивизия имеет в среднем сейчас налицо:

Указанный только что средний наличный состав пехотной дивизии верен и для всех 122 пехотных дивизий, дерущихся на Северном, Западном и Юго-Западном фронтах.

Исходя из этого предположения, мы приходим к следующим, общим для всех 122 пехотных дивизий, итогам:

Штыков — 595 726

Пулеметов — 2 440

3-дюйм. Орудий — 3 782

Вся боевая сила русской кавалерии к настоящему моменту может оцениваться следующими цифрами:

Винтовок — 55 000

Пулеметов — 150

3-дюйм. Орудий — 275

Отсюда следует, что истинная общая боевая сила всех действующих против Германии и Австро-Венгрии русских армий измеряется следующими цифрами:

Винтовок — 650 000

Пулеметов — 2 590

3-дюйм. Орудий — 4 057

Сто десять офицеров на дивизию в 16 батальонов и шесть батарей, конечно, слишком мало. Число офицеров будет увеличено производством в офицеры молодых людей, прошедших ускоренную подготовку; несомненно, что эта подготовка может быть только весьма относительной, но материал эти молодые люди представляют отличный.

Шестьсот пятьдесят тысяч ружей — вот все, что имеет сейчас Россия для защиты своей границы от Ревеля до Черновиц, протяжением в 1000 миль. Весь вопрос в недостатке ружей. Из 122 пехотных дивизий, те, которые имеют номера свыше сотого, вооружены японскими винтовками. Солдаты называют их «японскими» дивизиями. Некоторые из частей вооружены винтовками, захваченными у австро-венгров. Таким образом, общее количество русских трехлинейных винтовок, находящихся сейчас на вооружении в русской армии, не превосходит 600 000. Ополченские дружины вооружены старыми ружьями системы Бердана.

Подполковник А. Нокс