Пока Динни одевалась и бежала по еще безлюдным улицам, она лихорадочно обдумывала, что ей делать. Письмо, присланное вечером с нарочным, несомненно, означало, что причиной раннего ухода Уилфрида был Маскем. А так как Уилфрид бесследно исчез, то вернее начинать поиски с другого конца. Зачем ждать, пока дядя повидается с Маскемом? Она может встретиться с ним сама, наедине, и это, пожалуй, будет даже лучше. Когда она добежала до Корк-стрит, было уже восемь часов.

– Стак, у мистера Дезерта есть револьвер? – было первое, что она спросила.

– Да, мисс.

– Он его взял с собой?

– Нет.

– Я спрашиваю потому, что вчера у него произошла ссора.

Стак провел рукой по небритому подбородку.

– Не знаю, куда вы едете, мисс, но, может, и мне поехать с вами?

– Нет, лучше проверьте, не сядет ли он на утренний поезд до Дувра!

– Хорошо, мисс. Я возьму собаку и схожу на вокзал.

– Машина внизу ждет меня?

– Да, мисс. Может, опустить верх?

– Пожалуйста, будет побольше воздуха.

Слуга кивнул, Динни показалось, что его глаза и нос стали еще больше и выразительнее, чем всегда.

– Если я нападу на след мистера Дезерта, куда мне дать вам знать, мисс?

– Я зайду на почту в Ройстоне справиться, нет ли мне телеграммы. Мне нужно повидать там некоего мистера Маскема. Это с ним произошла ссора.

– А вы успели перекусить, мисс? Разрешите, я подам вам чаю?

– Я уже выпила чаю, спасибо… – Эта маленькая ложь сберегала ей время.

Поездка по незнакомой дороге показалась Динни нескончаемой, в мозгу беспрерывно звучали слова дяди: «Не будь Джек так старомоден, я бы не беспокоился… Правда, он – живой анахронизм». А вдруг сейчас, в каком-нибудь укромном уголке Ричмонд-парка, Кен-Вуда или еще где-нибудь, они затеяли старомодную игру в «поборников чести»? Динни представила себе эту картину: вон стоит Джек Маскем – высокий, с размеренными движениями, и против него Уилфрид в пальто, туго перетянутый поясом; он вызывающе вскинул голову, а кругом деревья и воркуют лесные голуби; противники медленно поднимают правую руку… Да, но кто подаст знак стрелять? А пистолеты? В наши дни не разгуливают с дуэльными пистолетами. Если бы речь шла о дуэли, Уилфрид взял бы с собой револьвер. А что она скажет, если застанет Маскема дома? «Не обижайтесь, пожалуйста, что вас назвали подлецом и трусом! Вам хотели сказать приятное!..» Уилфрид не должен знать, что она вмешалась в это дело, а не то его гордость будет еще больше уязвлена. Уязвленная гордость! Самая древняя и непреодолимая причина всяческих бед; и в то же время что может быть естественнее и понятнее? А у него еще и сознание, что он изменил себе. Но ею владеет чувство, которое не поддается ни рассудку, ни законам, она любит Уилфрида ничуть не меньше оттого, что он изменил себе, – хотя это и не мешает ей видеть его слабости. Когда отец спросил: «Неужели такие люди могут быть оплеваны всяким, кому пригрозят пистолетом?» – слова запали ей в душу, и она поняла, что любовь в ней борется с врожденным представлением о том, каким должен быть настоящий англичанин.

Шофер остановился, чтобы проверить заднюю шину. От живой изгороди на нее так пахнуло цветущей бузиной, что она даже закрыла глаза. Ах, эти душистые белые цветы! Шофер сел, и машина рванулась вперед. Неужели жизнь всегда будет вот так отрывать ее от всего, что ей дорого? Неужели ей так и не суждено узнать, что такое покой и счастье?

«Дурацкая меланхолия! – выругала она себя. – А мне надо настроиться на другой лад – на стиль жокей-клуба».

Они въехали в Ройстон, и Динни сказала:

– Остановитесь, пожалуйста, возле почты.

– Слушаюсь.

Телеграммы для нее не было, и она спросила, где дом Маскема. Почтмейстер взглянул на часы.

– Да тут напротив, мисс, но если вам нужен сам мистер Маскем, он только что отправился верхом на свой конный завод, проедете город и свернете направо.

Динни вернулась в машину, и они медленно двинулись дальше.

Потом она никак не могла вспомнить, кто первый сообразил остановить машину – шофер или она. Он вдруг обернулся к ней и сказал:

– Тут, видно, чего-то не поделили, мисс.

Но она уже стояла в машине и старалась разглядеть, что творится в толпе, собравшейся посреди дороги. И совершенно отчетливо увидела грязные, окровавленные лица, беспорядочные удары, шатающиеся тела. Она распахнула было дверцу, но в голове пронеслось: «Он мне никогда этого не простит!» И, захлопнув дверцу, она так и осталась стоять, заслонив от солнца глаза, прикрыв другой рукой дрожащие губы. Шофер тоже поднялся.

– Вот это драка! – услышала она его восхищенный возглас.

Как странно, как дико выглядит Уилфрид! Но голыми руками они друг друга не убьют. Несмотря на испуг, ей вдруг стало весело. Молодец, сам приехал, чтобы подраться! И все же тело ее, казалось, чувствовало каждый удар, который он получал, словно это она сама сцепилась с противником.

– И вокруг ни одного полицейского, будь они трижды прокляты! – с восторгом воскликнул шофер. – А ну-ка, дай ему! Ставлю на молодого!

Динни видела, как они отскочили друг от друга, как Уилфрид ринулся вперед с протянутыми руками, услышала, как Маскем ударил его кулаком в грудь, увидела, как они схватились снова, покачнулись и упали, а потом поднялись на ноги, задыхаясь, с ненавистью глядя друг на друга. Потом ее заметил Маскем, а потом и Уилфрид, они разошлись, и все было кончено. Шофер воскликнул:

– Вот жалость!

Динни упала на сиденье и едва слышно попросила:

– Поедемте дальше!

Только бы уехать! Подальше отсюда! Достаточно и того, что они ее видели, более чем достаточно!

– Проедем немножко вперед, а потом повернем обратно в Лондон.

Теперь они больше не станут драться!

– Силы в руках у обоих немного, зато дерутся с душой! – сказал шофер.

Динни молча кивнула. Рука ее все еще была прижата к губам, но дрожь не унималась. Шофер пристально на нее поглядел.

– Вы что-то побледнели, мисс. Слишком уж они раскровянились. Давайте где-нибудь остановимся, выпейте глоточек коньяку.

– Только не здесь, – сказала Динни. – В следующей деревне.

– Это будет Болдок. Слушаюсь! – И он дал газ.

Когда она снова проезжала мимо гостиницы, толпа уже разошлась. Две собаки, человек, протиравший окна, полицейский – и никаких других признаков жизни.

В Болдоке Динни позавтракала. Казалось бы, она должна испытывать облегчение оттого, что взрыв наконец произошел, но вместо этого ее томили самые мрачные предчувствия. Он, наверно, будет очень недоволен, решит, что она приехала его защищать! Мало того, что ее появление помешало им закончить драку; она их видела избитыми, в крови, потерявшими человеческий облик. Динни решила никому не говорить о том, что видела, – даже Стаку и дяде.

Но в высокоцивилизованной стране всякие предосторожности тщетны. Живое, хоть и не совсем точное описание «Схватки в Ройстоне между известным коннозаводчиком мистером Джеком Маскемом, двоюродным братом баронета Чарлза Маскема, и достопочтенным Уилфридом Дезертом, младшим сыном лорда Маллиона и автором „Леопарда“, вызвавшего недавно такую сенсацию», появилось в тот же день в вечернем выпуске «Ивнинг Сан». Заголовок гласил: «Кулачный бой в высшем свете». Заметка была написана темпераментно, с воображением и заканчивалась такими строками: «Причина ссоры, как полагают, кроется в настойчивом желании мистера Маскема изгнать мистера Дезерта из некоего клуба, – таковы слухи. По-видимому, мистер Маскем высказался против дальнейшего пребывания мистера Дезерта в числе членов этого клуба после того, как тот публично признался в автобиографическом характере поэмы „Леопард“. Потасовка между этими джентльменами носила весьма боевой характер, хоть и не могла повысить уважения простого человека к нашей аристократии».

Эту заметку дядя молча положил перед Динни во время ужина. Прочтя, она оцепенела, но голос дяди заставил ее очнуться.

– Ты там была?

«Нет, он и в самом деле колдун!» – подумала Динни и не решилась откровенно солгать, хотя теперь уже привыкла уклоняться от истины; она только кивнула.

– В чем дело? – спросила леди Монт.

Динни сунула ей газету; та прочла заметку, щуря дальнозоркие глаза.

– Кто победил, Динни?

– Никто. Они просто разошлись.

– А где этот Ройстон?

– В Кембриджшире.

– Почему?

Этого ни Динни, ни сэр Лоренс не знали.

– Он посадил тебя сзади на седло, как на турнире?

– Нет, дорогая. Я оказалась там случайно, и в такси.

– От религии ужасно разгораются страсти! – пробормотала леди Монт.

– Да, – с горечью согласилась Динни.

– Их утихомирило твое появление? – спросил сэр Лоренс.

– Да.

– Вот это жаль! Лучше бы их унял полицейский или один из них вышиб из другого дух…

– Я вовсе не хотела, чтобы они меня заметили.

– А ты его после этого видела?

Динни покачала головой.

– Мужчины ужасно тщеславны! – заметила тетка.

На этом разговор кончился.

После ужина позвонил Стак и сообщил, что Уилфрид вернулся; но чутье подсказало Динни, что ей лучше туда не ходить.

Проведя бессонную ночь, она вернулась утром в Кондафорд. День был воскресный, и вся семья ушла в церковь. Динни почувствовала себя какой-то чужой. Дома все было по-прежнему: так же пахли цветы, так же выглядели комнаты, кругом те же люди были поглощены теми же делами, и, однако, все здесь казалось ей другим. Даже скотчтерьер и спаньели обнюхивали ее с недоверием, словно проверяли – своя она или чужая.

«А ведь и в самом деле, своя или чужая? – подумала Динни. – Когда душа томится, ничто тебе не мило».

Первой появилась Джин, – леди Черрел задержалась, чтобы принять причастие, генерал – подсчитать пожертвования, а Хьюберт – осмотреть деревенское поле для крикета. Джин нашла свою невестку на скамейке у старых солнечных часов, перед клумбой с дельфиниумами. Поцеловав Динни, она постояла, внимательно ее разглядывая.

– Возьми себя в руки, – сказала она, – не то свалишься с ног, имей это в виду!

– Я просто еще не обедала.

– Я тоже ужасно хочу есть. Раньше я думала, что папины проповеди – это пытка, даже после того, как я их сокращала. Но здешний священник!..

– Да, неплохо было бы его унять.

Джин опять помолчала, пристально вглядываясь в лицо Динни.

– Имей в виду, я целиком на твоей стороне. Немедленно выходи за него замуж, и уезжайте.

Динни улыбнулась.

– Для брака нужно согласие обеих сторон.

– А это правда, – то, что написано в утренней газете насчет драки в Ройстоне?

– Думаю, что не совсем.

– Но драка была?

– Да.

– Кто ее затеял?

– Я. Я – та злодейка, которая во всем виновата.

– Динни, ты очень переменилась.

– Что, уже не такая добренькая?

– Как хочешь, – заявила Джин. – Хочешь изображать тоскующую деву, – пожалуйста!

Динни поймала ее за юбку. Джин стала возле нее на колени и обхватила ее руками.

– Ты была настоящим другом, когда мне было плохо.

Динни рассмеялась:

– А что говорят отец и Хьюберт?

– Отец молчит, но вид у него мрачный. Хьюберт твердит: «Что-то надо сделать!» – а потом заявляет: «Нет, это уж слишком!»

– В общем, не важно, – вдруг сказала Динни. – Теперь мне уже все равно.

– Ты не знаешь, что он теперь будет делать? Ерунда, он должен делать то, что ты хочешь!

Динни снова засмеялась.

Ты боишься, что он убежит и бросит тебя? – сказала вдруг Джин с неожиданной проницательностью. Она уселась прямо на землю, чтобы удобнее было заглядывать Динни в глаза. – Ну да, с него станется. Ты знаешь, что я у него была?

– Ты?

– Да, но у меня ничего не вышло. Не могла выдавить из себя ни слова. У него огромное обаяние, Динни.

– Тебя послал Хьюберт?

– Нет. Это я сама. Я хотела ему сказать, что о нем подумают, если он на тебе женится, но не смогла. Странно, а я думала, он тебе рассказал. Он, верно, решил, что ты расстроишься.

– Не знаю, – сказала Динни. И она действительно не знала. В эту минуту ей казалось, что она вообще ничего не знает.

Джин молча ощипывала пушистый одуванчик.

– На твоем месте, – сказала она наконец, – я бы его соблазнила. Если ты ему отдашься, он не сможет тебя бросить.

Динни поднялась со скамейки.

– Давай пройдемся по саду и посмотрим, что уже расцвело.