Огненный пояс. По следам ветра

Голубев Глеб

В книге помещены две приключенческие повести Глеба Голубева. Первая из них — увлекательный рассказ о приключениях трех молодых советских ученых, погрузившихся в батискафе в глубины Тихого океана. Внезапно подводный обвал оборвал трос, связывающий батискаф с кораблем. Запас кислорода у экипажа — всего на несколько часов. Поиски не дали результатов, все считают, что батискаф пропал без вести и экипаж погиб. Как удалось экипажу выйти из сложных и опасных приключений и даже сделать немало интересных научных наблюдений, неожиданно приводящих к очень важным открытиям, вы узнаете, прочитав эту повесть.

Герои второй повести, «По следам ветра», тоже странствуют под водой. На дне Черного моря они ищут остатки древних затопленных городов и затонувших тысячи лет назад кораблей. Поиски богаты приключениями — порой опасными, порой смешными. Ключ к загадкам древней истории помогает найти совершенно далекая, казалось бы, от этого наука — метеорология.

Обе повести, отличаясь занимательным, напряженным сюжетом, содержат богатый познавательный материал.

 

 

Огненный пояс

 

Пропали без вести

«Связь с батискафом прервалась 18 августа в 12 часов 42 минуты московского времени — как раз в момент второго, наибольшего толчка, достигшего десяти баллов. Все попытки нащупать батискаф с помощью эхолота и гидроакустической системы не увенчались успехом, так как в результате землетрясения произошли сильные смещения донных осадков на склонах глубоководной впадины, что вызвало искажения в показаниях приборов и практически сделало их совершенно бесполезными.

На протяжении последующих трех суток велись поиски батискафа как с борта „Богатыря“ так и с воздуха — экспедиционными вертолетами и несколькими самолетами, специально выделенными береговыми аэродромами. Поиски затруднялись плотной и низкой облачностью, закрывавшей все это время возможный район всплытия батискафа, и ни к чему не привели.

Радиосвязь с берегом и самолетами часто нарушалась из-за сильных магнитных возмущений, что весьма осложняло координацию поисковых работ.

Запас воздуха позволял батискафу находиться под водой в погруженном состоянии максимум двадцать часов, Если даже он всплыл раньше истечения этого времени, то, вероятно, в поврежденном состоянии, о чем свидетельствует отсутствие с ним связи. За трое же суток безрезультатных поисков в данном районе произошли новые серьезные стихийные бедствия, которым не приспособленный к надводному плаванию и к тому же поврежденный батискаф противостоять не мог:

1. 20 августа в 05.48 московского времени прошли одна за другой с интервалом 12–15 минут три волны цунами, достигавшие, по наблюдениям с борта „Богатыря“, девяти метров высоты. Они были порождены, видимо, землетрясением в районе Алеутской гряде.

2. Через восемнадцать минут после прохождения последней волны цунами — в 06.83 московского времени — судовыми сейсмографами, было зарегистрировано новое землетрясение на дне океана, эпицентр которого располагался на глубине 70–80 километров в, точке с координатами 45 ° 18' сев. 154 ° 33' вост. Сила землетрясения достигала девяти баллов.

8. По данным авиаразведки, в тот же день в указанном районе акватории произошло извержение подводного вулкана. Пламя было видно даже сквозь толщу облаков, достигавшую здесь 600–800 метров. В дальнейшем намечено специально исследовать этот район.

Учитывая все вышесказанное, считаю…»

Докончить фразу было нелегко. Начальник экспедиции отложил перо, сердито потряс рукой — было неприятное ощущение, что она страшно затекла.

Потом он, ссутулившись, с минуту смотрел, ничего не видя, куда-то в угол каюты. Было тихо. Только изредка что-то щелкало в трубах судового отопления.

Вздохнув, он снова взял ручку и твердо, с нажимом дописал:

«…считаю дальнейшие поиски батискафа бесполезными и прошу разрешения продолжать выполнение намеченной исследовательской программы».

Старик яростно, разбрасывая брызги с пера, подписался и швырнул ручку на стол. Она скатилась на пол, но он не стал наклоняться за ней, тяжело поднялся, медленно подошел к койке, отдернул, едва не сорвав, веселенькую шелковую занавеску и лег, не снимая кителя с золотыми нашивками.

Он лежал так долго, глядя в потолок, по которому скользили туманные блики. В дверь громко постучали.

— Да. Войдите, — буркнул начальник, поднимая седую лохматую голову.

Вошел капитан. В одной руке он держал фуражку, в другой — голубой листочек радиограммы.

— Вы отдыхали, Григорий Семенович? Виноват…

— Ничего. Что там?

— Сообщение, Григорий Семенович. Береговые станции прослушивания уловили в звуковом канале на глубине четырехсот метров слабые сигналы. Позывные батискафа и несколько отрывочных фраз: «…вынуждены всплывать… не работает… определиться не… баз», — прочитал капитан. — Очень плохая слышимость. Старик сел на койке, задохнувшись, спросил:

— Запеленговали?

— Да. Это миль семьдесят от нас, к северо-востоку. Вот точные координаты.

Они одновременно подошли к столу. Начальник экспедиции углубился в радиограмму, капитан развернул лежавшую на столе карту. Оба склонились над ней.

— Подают сигналы, значит живы, — проговорил Старик и посмотрел на капитана, потом снова начал внимательно изучать радиограмму. — Но какой дьявол их туда занес, хотел бы я знать? И что вообще с ними приключилось? «Баз…» — это, видимо, Базанов. Тарабарщина какая-то. И добавил, опять поднимая на капитана удивленные глаза:

— Но как они уцелели под водой, если прошло трое суток, а воздуха у них было на двадцать, часов?!

 

Координаты неизвестны

(Судовой журнал с комментариями С. Ветрова)

 

1

«18 августа, 09.05. Дана команда к погружению. Экипаж батискафа занял места согласно бортовому расписанию. Приборы и механизмы проверены. Все в порядке».

Славное было утро, когда, плотно позавтракав, я вышел на палубу. Легкая зыбь лениво и мерно покачивала корабль. Небо было чистым и синим, море сверкало под солнцем. От иллюминаторов и надраенных поручней по волнам танцевали веселые «зайчики».

По палубе, топоча сапогами, сновали матросы. Скрипели тали, где-то на баке постукивала лебедка. Начиналась станция.

Станцией мы, океанографы, называем каждую остановку в море для производства научных наблюдений. Иногда она бывает короткой, иногда — продолжительной. Порой приходится стоять на одном месте целые сутки, регулярно повторяя наблюдения, чтобы знать, как живет океан в этом месте и днем и ночью.

Но сегодня станция была необычайной. Под нами Курильская впадина — огромная трещина в морском дне с глубинами до десяти с лишним километров. И вот в нее-то и предстояло нам нынче нырнуть.

На юте трое матросов готовили к спуску дночерпатель, широко разинувший свои стальные челюсти-ковши. Когда он сядет на дно, челюсти захлопнутся, захватив кусочек грунта со всеми обитателями морского дна, подвернувшимися по неосторожности.

Рядом, придерживая одной рукой фуражку, опускал за борт вертушку для измерения скорости подводных течений мой приятель Павлик Зарубин. Проходя мимо, я успел вытащить у него одну папироску: они, как газыри, торчат из карманов куртки.

Увернувшись от его дружеской затрещины, поспешил дальше — туда, где виднелся из-за мачты наш батискаф, подвешенный на талях на специальной площадке возле кормовой рубки.

Мы с ласковой фамильярностью называем его «лодочкой». Он действительно напоминает маленькую подводную лодку. Такой же прочный стальной корпус, узкий и заостренный. Наверху — рубка, антенна — все, как у настоящей подводной лодки. Только стальная кабина, выступающая полушарием снизу из корпуса, придает батискафу необычайный вид. Зато он может спускаться на такие глубины, какие совершенно недосягаемы для обычных подводных лодок.

Возле нашей «лодочки», конечно, уже суетился Базанов с гаечным ключом в руках, Обычный светло-кремовый костюм он сменил на синюю рабочую курточку, но менее щеголеватую. Она вся «механизированная», на сплошных застежках-«молниях». И галстук у него опять новенький…

Откуда-то из-под батискафа вылез и третий непременный член нашего дружного экипажа Мишка Агеев.

— Ну, мальчики, за дело. Через полчаса наш номер, — весело сказал Базанов. — Коронный номер: баланс с кипящим самоваром на лбу. Музыка выбивает «смертельную дробь».

Перед каждым погружением он становится оживленнее и веселее.

Обязанности между нами точно распределены раз и навсегда, и теперь мы без лишних слов принялись за дело.

Михаил полез наверх, чтобы наполнить бензином стальной корпус «лодки». Бензин легче воды и заставляет батискаф всплывать, подниматься, словно воздушный шар. Кроме того, большая упругость бензина по сравнению с водой позволила сделать стенки корпуса тонкими, всего в четыре миллиметра. А толщина стенок полукруглой кабины, наростом торчащей внизу корпуса, гораздо больше — девять сантиметров.

Я лезу в кабину, чтобы проверить электрооборудование. Она тесновата, но мы ужи привыкли к ней и почти не замечаем тесноты. Три иллюминатора, покрытые прочными решетками. Возле каждого оконца — откидной столик и крохотное, совсем детское креслице. Оно тоже откидывается.

Вообще с каждым новым погружением мы все больше восхищаемся, как Базанов и его товарищи — конструкторы — здорово все продумали, до мелочей.

Прежние гидростаты болтались на привязи у буксирующего корабля. А наша «лодочка» вполне самостоятельна. У нее своя электростанция из батареи мощных аккумуляторов. Она может плавать на любой глубине при помощи двух винтов, установленных по бокам корпуса. Правда, батискаф не может развить большую скорость, но быстрее плыть и не надо, иначе ничего не увидишь. Пять сильных прожекторов так установлены снаружи кабины, что из каждого иллюминатора открывается хороший обзор.

Я проверяю, как работают наши «руки». Нажимая цветные кнопки на пульте, мы заставляем особые манипуляторы, вмонтированные в корпус глубоководного снаряда, брать пробы грунта и воды, измерять температуру ее, скорость и направление течений.

Кажется, все в порядке. Я выбираюсь через люк наверх, чтобы поразмять ноги на палубе. Под водой ведь не погуляешь.

Михаил тоже закончил свои дела и уже успел сходить на камбуз за продуктами. Я помогаю ему спустить в кабину термосы с крепким чаем и какао, шоколад, пирожки и фрукты. Базанов занят самым ответственным делом: проверяет затворы бункеров с балластом. Этого он никому не доверяет.

Чтобы менять глубину погружения, мы то заполняем водой, то опорожняем особые баки, вмонтированные в корпус. Их продувают сжатым воздухом из балконов. Но есть и еще один балласт — аварийный: железная дробь, засыпанная в три больших бункера с электромагнитными затворами. Стоит только выключить ток — затвор откроется, дробь посыплется из бункера, и «лодка» наша начнет всплывать.

— Ну, мальчики, кажется, все, — вытирая замасленные руки, говорит Базанов. — Остается десять минут. Вполне достаточно для перекура.

Мы садимся прямо на палубу и закуриваем, с наслаждением подставляя лицо легкому ветерку. Торопливо, жадно затягиваясь, Базанов объясняет нам предстоящее задание:

— Сегодня будем опускаться на привязи. Лобов приказал установить на палубной площадке телевизионный аппарат. Хочет старик непременно сам заглянуть в эту трещину.

Значит, нас свяжет с кораблем кабель, питающий съемочную камеру электроэнергией. Ну что ж…

Базанов бросил окурок за борт и встал.

— Пора. Вон и «дед» шагает…

Старик всегда непременно сам провожал нас под воду. И сейчас он подошел вразвалочку, спросил, все ли в порядке, каждому до боли потискал руку, потом неожиданно ласково погладил холодный стальной бок нашей «лодочки» и вздохнул.

— Черт! Хорошо молодым, — сердито сказал он.

— Все равно бы вас не взяли, Григорий Семенович, — засмеялся Базанов.

— Это почему же?

— Габариты у вас не те. Вы только в корпусе уместитесь, да и то лежа.

Запела сирена, и мы друг за другом полезли по узкому трапу наверх, к люку-впереди Михаил, за ним я, последним Базанов.

Прежде чем нырнуть в люк, я окинул взглядом море и палубу. Снизу уже подталкивал нетерпеливый Базанов. Последний раз как следует хлебнув свежего морского воздуха, я начал протискиваться в узкий люк.

Михаил уже пристроился на своем месте возле иллюминатора. Неудобно ему с такой медвежьей фигурой в детском креслице. Хотя он привык сгибаться в три погибели над микроскопом. Наверное, — поэтому и сутулится; Кажется, медики называют это профессиональными приметами: у ювелира всегда сточен ноготь на большом пальце правой руки, у чертежника — затвердение подушечки правого мизинца. Где-то я читал об этом? Интересно, а у меня в чем профессия проявляется?..

Философствовать некогда. Я включил рацию. Через несколько минут, завернув болты люка, к нам присоединился Базанов.

— К погружению готовы, — негромко сказал он в микрофон.

— Добро, — пробасил репродуктор. — Глубина по судовому эхолоту 5639. На лебедке — вира помаленьку!

Сквозь стальные стенки слышно, как загремела лебедка, скрипнули тали. Нас качнуло и плавно понесло по воздуху. Сейчас весь экипаж корабля провожает нас глазами.

Стрела развернулась, и мы начали опускаться за борт.

По всей кабине, заставляя нас жмуриться, запрыгали солнечные зайчики.

И вдруг сразу погасли. Иллюминаторы потемнели, кабина погрузилась в зеленоватый полумрак. Мы опустились на воду.

— Дать свободу! — приказал Базанов.

— Есть дать свободу! — послушно ответил репродуктор.

Топот ног по палубе над нашими головами. Это матрос отцепляет трос.

И вот уже наша «лодочка» свободно закачалась на волнах рядом с «Богатырем».

Базанов включил моторы, чтобы отвести ее подальше от судна. Потом он взялся за штурвал балластных цистерн. В них хлынула вода. Мы начали погружаться.

Черт, я совсем забыл о своих обязанностях! Надо же сделать первые записи в судовом журнале…

 

2

«09.25. Погружение началось. Все в порядке…»

Я уже много раз спускался в морские глубины, но все равно, когда дневной веселый свет меркнет в иллюминаторах, сменяясь зеленоватой полутьмой, сердце, Честно говоря, всегда немного екает.

На светящихся циферблатах приборов чуть заметно вздрагивают стрелки. Мягко Шипит кислородная смесь, вырываясь из баллонов, — ее хватит нам на двадцать часов подводного плавания. Успокоительно подмигивает оранжевый глазок эхолота. Все идет хорошо, и мы приникаем к иллюминаторам.

То, что мы видим, трудно пересказать человеку, никогда не бывавшему под водой. В этом удивительном мире совсем иные законы оптики и освещения. Мы привыкли, что на земле свет льется сверху, с неба. А здесь он струится отовсюду — и сверху, и с боков, и даже откуда-то снизу, из глубин. Свет неверный, зыбкий, постоянно переливающийся.

Интересно, что в самых верхних слоях воды бывает светлее в пасмурный день, когда солнце прикрывают легкие облака. Мы не раз это замечали.

Свет, яркий вначале, становится слабее на глубине примерно пятнадцати метров. Бывает, что к двадцати метрам делается почти совсем темно, а потом вдруг свет опять становится ярким, слабея с увеличением глубины уже мягко и постепенно. Он почти совсем лишен теплых красных и оранжевых лучей, которые поглощаются у самой поверхности моря. Если бы в воде сейчас плыл какой-нибудь красный предмет, мы видели бы его серым.

Но за иллюминатором, у которого я сижу, пусто. Только изредка промелькнет прозрачный колокол ушастой медузы — аурелии. Кажется, будто она всплывает, пересекая поле зрения снизу вверх. Но это не так: просто мы погружаемся все глубже и глубже.

Стрелка указателя глубин уже переползла за сто метров. В кабине еще так светло, что можно, не включая лампочки, делать записи в журнале наблюдений. Хотя записывать пока вроде и нечего.

Я наклоняюсь к Михаилу и заглядываю через его плечо. Нет, в его иллюминаторе тоже пока не видно ничего любопытного.

Время от времени, нажимая кнопки на пульте, Михаил берет пробы воды, чтобы потом исследовать их в лаборатории. Лапищи у него огромные, пальцы толстые, грубые, но залюбуешься, как ловко и бережно подхватывает он пинцетом какого-нибудь крошечного усатого рачка или манипулирует хрупкими пробирками. Тоже профессиональная тренировка…

Ловкий, а недогадливый. Или прости увлекся работой? Уже с трудом различает кнопки, а свет зажечь не догадается.

Я включаю ему лампочку. Она прикрыта колпачком, пропускающим только узкую, как лезвие ножа, полоску света.

Глубина 188 метров. Теперь за окном почти пропали зеленые тона. Все вокруг залито густым, сияющим, синим цветом.

Поперек стекла иллюминатора, заставив меня вздрогнуть, быстро проносятся несколько креветок, похожих на сверкающие точки. Что их вспугнуло?

Ага, понятно. На ними гонится большая сардина. Вряд ли им удастся ускользнуть от такой прожоры.

Больше за иллюминатором пока ничего не видно. Да и не моя, собственно, забота — вся эта живность. Я наблюдаю за ней больше из любопытства и чтобы помочь Михаилу не пропустить что-нибудь интересное. Но следить за всем этим пестрым хозяйством и разбираться в нем-его задача. Моя область-гидрохимия и морская геология. Для меня пока работы почти нет, только предстоит взять несколько проб воды на разных глубинах. А вот когда прибудем на дно, тогда я стану главным наблюдателем.

Можно пока послушать голоса моря. Я надеваю наушники гидрофона. Кто-то громко и настойчиво стучит в воде, потом хрипит и курлычет, как журавль. А вот где-то далеко словно захрюкал поросенок.

Я уже немного научился различать голоса морских обитателей. Стучат морские рачки-алфеусы, выбрасывая при этом струйку воды, чтобы отпугнуть противников, — это нам удалось подсмотреть однажды. А хрюкает, наверное, рыба-солнце, похожая на мельничный плоский жернов, или крупная ставрида, которую рыбаки называют «лошадиной макрелью».

В открытом океане, вдали от берегов, шумов в воде меньше. Но здесь, хотя и велики глубины, недалеко Курильские острова, в подводных скалах которых обитают самые шумливые морские животные.

Долго я слушаю этот концерт. А свет за стеклом все меркнет и меркнет.

На глубине 260 метров приходится включить прожекторы. Светящиеся конусы врезаются в густеющий мрак. Видимость до десяти метров, дальше — беспросветная ночь морских глубин. А на глубине пятисот метров мгла за иллюминаторами становится так густа я черна, что после нее самая темная ночь на земле уже кажется полумраком.

Не верится, что где-то над нами сейчас весело светит солнце, рассыпая искры по волнам, нежно голубеет высокое небо и свежий ветерок гонит по небу белые, как пена, облачка…

— Где же планктон? — вдруг озабоченно бормочет над самым моим ухом Михаил. — У тебя тоже нет? Уже около шестисот метров. Забавно…

Мишка буквально прилип к стеклу, высматривает свой заветный планктон. А Базанов невозмутим по-прежнему. Удобно откинувшись в кресле, вытянув через всю кабину длинные ноги, он даже мурлычет себе под нос что-то явно симфоническое.

Внезапный свет за окном заставил меня прильнуть к иллюминатору.

Сначала вдалеке вдруг вспыхнуло слепящее белое пламя. Оно медленно облачком разошлось по воде и потухло. Потом вспышка повторилась уже значительно ближе. Кто это может подмигивать нам из подводной мглы?

Внезапно прямо в упор на меня глянуло такое страшилище, что я невольно отпрянул. Это была как бы сплошная жадно разинутая пасть, из которой торчали мелкие острые зубы. А вся рыбешка, как я теперь рассмотрел, была совсем крошечной, не больше пятнадцати сантиметров длиной. Она упрямо тыкалась своей уродливой пастью в стекло, словно пытаясь проглотить наш батискаф.

Надо ее сфотографировать. Я сделал несколько снимков и позвал Михаила, чтобы он тоже полюбовался.

— Хаулиодус слоанеи, — забормотал он над моим ухом. — Забавно. Чего она так глубоко забралась?

Первое время меня злило, что Мишка то и дело ввертывает в разговор латинские термины. Как будто от этого мне станут понятнее его объяснения! Но потом я понял, что он вовсе не пытается «свою образованность показать». Для него это самые обыкновенные, совершенно точные названия, и он даже просто не представляет себе, что кто-то может не знать латыни…

— Сделай еще снимок, — попросил Михаил.

Но в тот же момент, словно вспугнутая его голосом, уродливая рыбешка исчезла. А еще через мгновение мимо иллюминатора прошмыгнули в полосе света три крупные креветки, смешно помахивая своими длинными усиками и извиваясь всем телом, будто танцуя. Через секунду в полосу света влетела еще одна креветка. Но она не стала убегать, а вдруг резко повернулась навстречу преследователю.

За ней гналась крупная глубоководная рыба, похожая на длинную прозрачную ленту, светившуюся нежным голубоватым сиянием. Мгновение — и креветка вдруг выбросила облачко светящейся слизи. Вспышка была такой яркой, что мы с Мишкой зажмурились.

А когда я открыл глаза, ни рыбы, ни креветки уже не было. Только, постепенно затухая, расходилось в воде светлое облачко.

На больших глубинах, где царит вечная ночь, даже каракатицы вместо «чернильной жидкости» выбрасывают такие светящиеся облачка. Под их прикрытием легко ускользнуть от врагов.

Так мы медленно продолжали погружаться все глубже и глубже, не отрываясь от иллюминаторов, чтобы не прозевать что-нибудь интересное. Это требовало много внимания, так что мы почти не разговаривали, только изредка перебрасываясь короткими фразами:

— Миша, вижу глубоководного угря. Проследи, пожалуйста. Или:

— Константин Игоревич, прибавьте, пожалуйста, воздуха. Что-то в висках постукивает.

— Планктон! — вдруг радостно крикнул Михаил. — Стоп! Еще немножечко вниз, Константин Игоревич. Так, хорошо. Гаси прожектор, Сергей!

Нажимая одну за другой кнопки на пульте, Базанов уравновесил нашу «лодочку». Мы неподвижно повисли на глубине в 630 метров.

Теперь за иллюминатором словно засияло звездное небо. Сплошная россыпь ярких огоньков, точно Млечный Путь, сверкала за холодным круглым стеклом. Но то были не звезды. Это сверкали в лучах наших прожекторов мельчайшие рачки, креветки, бактерии. Сколько их тут? Мириады! Вода буквально кишит ими, она кажется густой…

— Как суп, — неожиданно говорит за моей спиной Базанов и вкусно причмокивает. — Мне нынче снилась солянка. Эх, стосковался по берегу, по Ленинграду, по «Астории», по настоящей, братцы, соляночке.

Мы с Михаилом смеемся.

— Да, этот суп не для вас, Константин Игоревич, — шутит Михаил. — Вот киту он по вкусу… Ну что ж пробы я взял, надо доложить. Включи-ка телефон, Сергей!

Я включаю микрофон и докладываю:

— Мы на «ложном грунте». Глубина шестьсот тридцать один. Пробы взяты.

Репродуктор отвечает голосом «деда»:

— Вижу. Попробуйте двинуться чуток к норд-норд-осту. Только очень немножко и медленно…

Переглянувшись со мной, Базанов, косясь на гирокомпас, пускает в ход моторы. Руля у нас нет, мы поворачиваем, включая попеременно то один мотор, то другой.

Я знаю, что сейчас наверху, в затемненной рубке, все столпились перед экраном эхолота. На экране, между дном и поверхностью моря, темнеет тоненькая полоска. Это наш подводный кораблик, нащупанный ультразвуком. Вот полоска чуть заметно поползла к краю экрана…

— Стоп! — командует репродуктор. — Что за бортом?

— Чисто, Григорий Семенович, — отвечает Михаил.

— Планктона нет?

— Очень мало.

Пауза, потом новая команда:

— Возьмите пробу и спуститесь метров на сорок, только не выходите из этой плоскости.

— Есть, — отвечает Базанов, берясь за штурвал балластных цистерн. Я не свожу глаз с указателя глубин.

— Есть дно! — восклицает Михаил.

— Какое дно? — бурчит репродуктор. — До дна вам еще как до неба.

— Простите, Григорий Семенович, «ложное дно», — смущенно поправляется Мишка.

— Стоп! Да остановитесь же, черт вас возьми! — бушует «дед».-Берите скорее пробу.

«Ложным грунтом» называют особый слой воды, насыщенный планктоном — различными микроорганизмами, мельчайшими креветками и рачками. Он встречается во всех морях и океанах, хотя и на разной глубине. Ультразвуковые колебания, посылаемые эхолотом, даже частично отражаются от него, словно от настоящего дна. Именно благодаря эхолоту и удалось, кстати говоря, открыть это явление.

Ну, Мишке теперь раздолье…

Было такое ощущение, словно мы попали в самый центр фейерверка. За стеклами иллюминаторов вспыхивали и мелькали бесчисленные яркие искорки — зеленые, синие, ослепительно белые, голубые. Их отблески бегали по нашим лицам, заливая всю кабину каким-то волшебным светом.

— Сколько раз собираюсь захватить с собой мольбертик под воду, специально сделал такой маленький, складной… Но как это передашь на картине? — неожиданно прошептал над самым моим ухом Базанов. — Где взять краски?

Только приглядевшись можно было рассмотреть, что каждая искорка — крошечное живое существо. Мерцая, как голубые звезды, и извиваясь, проплывали прозрачные гребневики.

Помахивая длинными хвостиками, колыхались в темной воде ночесветки — не то микроскопические животные, не то плавающие растения. И все эти ниточки, комочки, ромбики пылали холодным призрачным огнем, при свете которого в кабине хоть читай.

Но так же внезапно свет за окнами померк.

Мы снова зажгли прожекторы, но в их свете но появлялось ничего интересного. Только изредка сверкала, точно лезвие ножа, одинокая рыбешка.

— Проба взята, — докладывает Михаил. Репродуктор некоторое время молчит, только слышно хриплое старческое дыхание. Наконец начальник экспедиции коротко разрешает:

— Ладно, ищите край желоба и спускайтесь дальше.

— Есть, адмирал! — весело отвечает Базанов, берясь за свой штурвал. Видно, уже заскучал без работы.

 

3

«18 августа. Глубина 618 метров. Начали дальнейшее погружение над краем глубоководной Курило-Камчатской впадины. Держим постоянную связь с кораблем. С борта командует погружением начальник экспедиции Лобов. Все в порядке».

Я смотрел на эхограф. За стеклом в черной прямоугольной рамке медленно ползла голубоватая бумажная лента. Тонкое стальное перо непрерывно чертило на ней жирную коричневую линию из отдельных косых штришков. Это был профиль дна, проплывающего на огромной глубине под нами.

— Кажется, подходим, — тихо кому-то сказал Лобов в репродукторе, наверное капитану.

Линия дна на ленте все круче загибалась кверху. Местами она прерывалась резкими уступами подводных скал. Значит, подходим к самому краю впадины.

1417 метров. Наступает ответственный миг. Скоро будет обрыв ущелья.

Базанов включил моторы вертикального движения, и спуск наш заметно замедлился.

Теперь нужно не прозевать момент, когда появится дно, чтобы не стукнуться о него слишком сильно. Правда, у нас есть на днище кабины специальный амортизатор, и никакой опасностью такой толчок не грозит. Но, задев донный ил, мы замутим воду. Придется ждать, пока муть осядет, а время терять жалко.

Базанов не отрывался от дрожащей стрелки эхолота, а мы с Михаилом до боли в глазах высматривали дно, Вода переливалась и словно клубилась в лучах прожекторов.

Вдруг Базанов схватился за свой штурвал. Снизу медленно наплывало морское дно, покрытое зеленоватым диатомовым илом…

А вот зияет и темный провал подводного ущелья. Когда мы приблизились и повисли над этой пучиной, сердце невольно забилось сильнее.

Теперь моя очередь.

Крутые скалистые откосы уходили вниз и терялись во мраке. Вид подводных скал был так угрюм и необычен, словно мы попали куда-то на другую планету.

Базанов решительно повернул штурвал, и мы начали спускаться в ущелье…

Наше сегодняшнее погружение — одно из многих исследований, какие ведутся в эти дни на всей планете по плану международных научных работ, получившему название «Проект Верхней Мантии». Всеми способами пытаются геологи узнать, что же скрывается под этой «мантией»: бурят сверхглубокие скважины, устраивают искусственные землетрясения, ныряют на дно океанов, как мы. И кто знает: может, именно образцы, добытые мной сегодня, окажутся особенно интересными и ценными.

Мы опускались, держась все время метрах в двух от скалистой стены. Она была изрезана трещинами и глубокими провалами. Какие страшные геологические катаклизмы так искорежили, смяли, порвали земную кору, прежде чем залить ее слоем воды толщиной в несколько километров?

Отвлекаться на размышления некогда. Сейчас моя задача — отобрать самые интересные образцы. Анализировать их будем потом, в лаборатории.

— Стоп!

Надо захватить несколько конкреций, лежащих на уступе скалы. Миллиарды тонн таких шариков покоятся на дне океана. Они состоят из марганца, никеля, меди, железа, кобальта. Когда-нибудь мы до них доберемся и построим настоящие подводные рудники…

Но подцепить их стальной клешней не так-то легко, срываются…

Прихватить и немножко ила для анализа? Похоже, что он обычный, известковый… Но цвет может быть обманчив. Ладно, поехали дальше.

Через несколько метров новая остановка. Мое внимание привлекает странный цвет вкраплений в одной из расщелин. Неужели это эклогит?!

Приходится пустить в ход алмазный бур, чтобы вырезать из скалы небольшой керн.

Моторы натужно урчат…

Чертовски хочется тут же рассмотреть образец, пощупать собственными руками. Но пока он не доступен для меня. Механическая «рука» прячет его в один из наружных контейнеров.

Я вздрагиваю оттого, что Михаил вдруг проводит какой-то влажной тряпкой мне по лбу.

— Чего ты?

— Ничего. Пот тебе вытираю. У тебя весь лоб мокрый.

Ах вот почему щипало глаза!..

— Тронулись!

И опять я высверливаю, соскребаю, откалываю от проплывающих за иллюминатором скал неподатливые образны. Один за другим они укладываются в контейнеры, а автомат отмечает, когда и на какой глубине взят каждый образец.

2000 метров… 2200… А до дна ущелья далеко, судя по эхолоту. Мы словно спускаемся прямо в недра планеты. Здорово!

Изредка в поле моего зрения попадают рыбы, но теперь мне не до них. А они так и лезут в глаза, потому что каждая светится, да еще по-разному.

Вот из мрака в полосу света высовывается пасть, усаженная острыми зубами. И каждый зуб мерцает розоватым светом.

Другая рыба, быстро промелькнувшая мимо иллюминатора, была даже словно украшена разноцветными фонариками. Один из них сиял красноватым, другой, — голубым, а третий — зеленым светом.

Потом медленно проплыла медуза — как глубоко она забралась! Внутри нее переливались бесчисленные зеленые искорки, так что можно было легко рассмотреть не только малейшие подробности ее строения, но и проглоченных ею рачков.

Но одна рыбина была столь необычной, что я не удержался, попросил Базанова на миг остановить батискаф и подозвал Михаила. Она была небольшая, но с какой-то длинной нитью, свисавшей с ее нижней зубастой челюсти совсем на манер бороды. «Борода» казалась раз в семь длиннее самой рыбы!

— Что это за чудилище? Видишь? — спросил я Михаила.

— Лампротоксус флагеллибарба, — «пояснил» он по своему обыкновению.

— А если по-человечески сказать? — мне было немножко обидно, что эта рыба, оказывается, давно имеет название и, похоже, вовсе не удивила Михаила.

— Очень точное название, — обиженно сказал он. — В переводе означает «вымпелобородая».

— Ладно, а зачем ей борода?

— Точно пока не известно. Но, вероятно, выполняет какую-то биологическую функцию…

— Спасибо за исчерпывающие, объяснения. Подвинься, я ее все-таки щелкну.

Но сфотографировать бородатую рыбу мы не успели. Она пугливо метнулась и растаяла в тумане.

— Двинулись дальше, — сказал я. — Сколько на глубиномере?

— Шесть тысяч четырнадцать, — ответил Базанов.

— Чуть правее, командор. Мне хочется захватить на память вот тот черный обломок. Похоже, это базальт.

Я уже потянулся к образцу стальной «рукой», но из этой затеи ничего не вышло.

Конечно, как всегда бывает, уже, оказывается, забиты все контейнеры! Быстренько проверил — так и есть, ни одного пустого, все заполнены образцами. Я даже выругался в сердцах.

— Чего же ты его не берешь? — спросил Базанов.

— А куда мне его брать? В карман, что ли? Все контейнеры заполнены. Откатались, можно возвращаться. Говорил я вам, командор, что надо сделать контейнеры повместительнее…

Базанов примирительно хмыкнул. Да я и сам уже чувствовал, что зря напал на него. Ни в какой контейнер ведь не запихнешь все океанское дно.

— Будем всплывать? — виноватым голосом спросил Базанов.

— Надо запросить «деда», как он решит.

— Подождите хоть минут пять, — взмолился Мишка. — Я понаблюдаю за погонофорами.

За иллюминатором на черных ребристых скалах одиноко торчат кольчатые, невзрачные на вид тонкие трубочки. Они выглядят такими же мертвыми, как и камни. Но из каждой трубочки пышным султаном высовываются кверху светлые нити. Они лениво покачиваются, словно ковыль под легким ветерком. Но на такой глубине нет ни ветра, ни течений, которые могли бы их колыхать. Если верить Мишке, это вовсе не растения, а живые существа — погонофоры.

Мишка уверяет, будто погонофоры сами строят себе из солей морской воды вот такие защитные трубочки и находятся в них в пожизненном заключении. Животное приковано к одному месту, но щупальца его постоянно в движении — выискивают добычу. У погонофоры есть мозг, есть мускулистое сердце, которое гонит по сложной системе сосудов такую же алую кровь, как наша, но совершенно отсутствуют рот и кишечник. Пищеварительный аппарат заменяют мельчайшие ворсинки на щупальцах…

Любопытное существо. Поразительно все-таки разнообразие природы. Но что можно узнать о погонофорах новенького, рассматривая их вот так, как это делает сейчас Мишка, через иллюминатор?

Словно угадав мои мысли, Михаил вздыхает и с завистью говорит:

— Мне бы такие «руки», какими ты образцы берешь…

— Ничего, когда-нибудь командор придумает и тебе длинные «руки», — утешаю его я. — А пока давайте все-таки всплывать.

Базанов запросил по телефону Лобова, что делать дальше.

— Немедленно поднимайтесь, — ворчливо приказал начальник.

Мне вспомнилось, с какой завистью он сказал нам при отправлении: «Черт! Хорошо молодым…»

Я представил, как «дед», сгорбившись, сидит сейчас перед экраном телевизора, ерошит свои седые волосы и злится, что экран так мал, а он уже не молод и не может сам спуститься сюда вместе с нами…

— Есть, — ответил Базанов.

Теперь серая скалистая стена стала уходить вниз.

Вот этот образец надо бы взять… Проклятые контейнеры, почему они не «резиновые», как троллейбус в часы «пик»?! Лучше не смотреть в иллюминатор, только слюнки текут.

— Фу, устал, шея затекла, — сказал я, потянувшись к термосу. — Какао хочешь, Мишка?

Он помотал головой, продолжая глядеть в иллюминатор. Я отвинтил колпачок, наполнил его еще дымящимся густым какао, но выпить не успел. Не отрываясь от работы, Базанов протянул руку через мое плечо, отобрал стаканчик и вежливо сказал:

— Благодарю вас, синьор… Если не затруднит, дайте и пирожок.

Какао и легкая приятная усталость от успешно выполненной работы опять настроили меня на философский лад. «Какие мы все-таки разные, — подумал я, — а неплохо сработались».

При первом знакомстве Базанов мне не понравился: вечные шуточки, не по возрасту пижонистый костюмчик. А оказался превосходным товарищем, отзывчивым и умным. И дело свое знает досконально. По-моему, вся эта сложная техника, которой битком набит батискаф, его попросту боится, как беспощадного укротителя. Или любит и уважает, потому и покорна ему?

Всегда он подтянут, иронично спокоен… А Мишка совсем другой. Медлительный, неторопливый, немножко тугодум… Молчаливый и застенчивый и будто вечно немного сонный. И как забавно в его характере уживаются противоположные качества! Во всем, что касается науки, наблюдений, он страшный педант и аккуратист, а так, в жизни, безалаберный какой-то. Со своими козявками пунктуален до тошноты — а неряха: форма на нем сидит мешковато, фуражка всегда мала для лобастой лохматой головы. Пожалуй, Базанов даже в своем кормовом костюмчике выглядит рядом с ним бывалым «морским волком».

А каким, интересно, кажусь им я?

— Акула! — вдруг вскрикнул Михаил.

— Врешь?! Где?

Я подскочил к нему, пытаясь тоже заглянуть в иллюминатор. Сзади на нас навалился заинтересованный Базанов.

В самом деле, это была акула. Правда, небольшая, всего метра в два. Она держалась на самой границе досягаемости наших прожекторов, но все-таки ее удалось сфотографировать. Глаза у нее были совершенно белые и фосфоресцировали, как светлячки.

— Что вы там задержались? — буркнул из репродуктора «дед».

— Замечена акула, Григорий Семенович! — доложил Михаил. — Похоже на Кархариас Огилби, но какой-то новый подвид.

— Где она? Покажите мне ее! — рявкнул старик.

Ага, акула не попадает в поле зрения телевизора.

Базанов начал осторожно поворачивать нашу «лодочку», пока старик не сказал:

— Вижу. Верно. Очень любопытно. Белоглазая акула, так и назовем…

В тот же момент акула вдруг резко рванулась в сторону и исчезла во мгле.

— Куда же… — крикнул ей вслед Лобов, и голос его оборвался на полуслове.

Я услышал треск над головой.

Кабина дернулась, наполнилась гулом, словно колокол от удара, и полетела вниз. Сердце мое сжалось, как бывает, когда самолет вдруг проваливается в «воздушную яму».

 

4

«18 августа. 12. 42. Связь с кораблем прервана. Пытаемся установить причину и размеры аварии…»

Тонем!

Но в кабине, казалось, все было по-прежнему. Горели лампочки под черными колпачками, подмигивал оранжевый глазок указателя глубин, шипел воздух, вырываясь из баллонов… И тут я увидел Базанова.

Он стоял на коленях, поддерживая голову Михаила неподвижно лежавшего на стальном полу каюты. Я бросился к ним на помощь.

— Приподними ему голову, — сказал Базанов.

— Что случилось?

— Не знаю. Сейчас разберемся. Сначала надо ему помочь. Вроде никакой раны нет.

Базанов достал из аптечки фляжку со спиртом и смочил Михаилу губы. Тот тихо застонал.

Постелив резиновый матрасик у стены, мы положили Михаила на него.

— Подожди, пока он не придет в себя, — сказал Базанов. — А я займусь техникой.

Через его плечо я взглянул на указатель глубины. Стрелка замерла на цифре 4042 метра.

Базанов включил локатор.

— Что за черт! — вырвалось у него. — Мы на дне!

Оба мы, как по команде, глянули в иллюминаторы. Они были совершенно темными.

— Включите прожекторы, Константин Игоревич!

— Они включены, — ответил Базанов, но все-таки несколько раз пощелкал выключателем.

Ни один проблеск света не мелькнул за окном.

— Не могли же они все разом выйти из строя? — буркнул Базанов. — Хоть один-то должен гореть?

Мишка снова застонал и вдруг открыл глаза.

— Где мы? — спросил он.

— Все в порядке, лежи спокойно.

— Не хочу. Я сейчас встану, — и он опять закрыл глаза.

— Телефон оборван, рация пока бесполезна. Попробуем акустическую систему, — задумчиво сказал Базанов, подключая к пульту микрофон.

Медленно разгорался зеленый огонек индикатора. Базанов взял в руки микрофон, оглянулся на меня…

— Алло, алло, «Богатырь». Говорит Базанов!

Репродуктор молчал. Базанов несколько раз повторил свой призыв, меняя настройку.

— Не понимаю, — пробормотал он, — чего она хочет?

Есть у него такая забавная привычка: говорить в минуты задумчивости о машинах, словно о живых существах.

— Не понимаю, — повторил он. — Все нормально, а связи нет.

Подумав немного, он выключил аппарат.

— Не стоит зря переводить энергию, она еще пригодится. Давайте лучше попробуем разобраться, что с нами случилось. «Переноска» цела?

Базанов зажег сильную переносную лампу и поднес ее к иллюминатору.

Мы оба заглянули в окно, но ничего не могли рассмотреть. В темном стекле, слепя глаза, только отражалась сама лампа.

Жмурясь, Базанов приблизил се к самому стеклу.

Теперь мы поняли, почему не сиял за окном свет наших прожекторов: иллюминатор был забит снаружи слоем липкого зеленовато-серого ила…

— Попробуем всплыть, — сказал Базанов, выключая лампу и решительно берясь за рубильник аварийных балластных цистерн. — Ты придержи Михаила, рывок может быть резким.

Я сел на пол и обнял Мишку за плечи. Базанов рванул рубильник…

Никакого толчка не последовало.

Кабина оставалась неподвижной. Только дрогнули пальцы Базанова, когда он их медленно, словно нехотя, отнял от рукоятки рубильника.

— Подводный обвал! — вскрикнул я.

Базанов молча кивнул.

Мы оба и без слов понимали опасность.

Откуда-то сверху на нас обрушилась лавина тяжелого ила. Под ее тяжестью оборвался, как нитка, кабель, соединявший нас с судном, и батискаф полетел вниз, Он мог бы расколоться о скалистое дно, как орех, но, видимо, мы упали на пружинистую подушку из того же ила, это нас спасло.

Надолго ли?

Спасло от мгновенной гибели, по обрекло на медленную, мучительную.

Это отсрочка, а не спасение.

Мы не можем всплыть, липкий ил плотно забил отверстия цилиндров с аварийным балластом, железная дробь не могла теперь высыпаться оттуда…

— «Мы на лодочке катались…», — задумчиво пробормотал Базанов, вынимая платок и вытирая лицо. — И динамик, видимо, залепило этим проклятым илом. Поэтому нас и не слышат.

Представляю, что творится сейчас на «Богатыре». Как переполошились там, когда вдруг померк экран телевизора и внезапно обмяк, стал бессильным оторвавшийся кабель!

У нас осталась только рация. Но она не может связать нас с кораблем, пока не всплывем на поверхность.

Мы глухи и немы…

Догадываются ли наверху, что случилось? Или наша гибель так и останется навсегда одной из загадок моря?

Видимо, эти мрачные мысли отразились на моем лице, потому что Базанов хлопнул меня по плечу и сказал:

— Неудобство — это просто неправильно воспринятое приключение. Давайте так и будем рассматривать наше положение. Мы еще поедим с тобой соляночки в «Астории», не сомневаюсь…

— Я в полном порядке, командор, — ответил я. — Просто теперь ощутил на собственной шкуре, какой хороший обычай существует насчет подводников.

— Какой обычай?

— Говорят, когда куда-нибудь входит подводник, все другие моряки встают, выражая этим свое сочувствие его мужеству и нелегкой доле.

— Очень неплохой обычай, — задумчиво пробормотал Базанов. — Но не воображай себя старым подводником.

Он уже не слушал меня. Встал, минуту подумал, потом неторопливо взялся за штурвал балластных цистерн. В тревожные минуты Базанов становился особенно подтянутым, собранным, словно сжавшаяся пружина.

Что он задумал?

Задумал, явно что-то задумал. Недаром смотрит на пульт с таким выражением, будто хочет спросить у батискафа: «А ну, что ты теперь выкинешь?»

Я зачарованно следил, как Базанов медленно довернул штурвал до предела.

Сжатый воздух выгнал всю воду из цистерн…

Кабина не шелохнулась. Сколько же тонн ила облепило наш батискаф?

— Мы застряли? — вдруг тихо спросил Михаил.

Я и не заметил, как он пробудился от своего полусна-полузабытья.

— Вроде того, — почему-то виновато ответил Базанов и подошел к нам. — Как ты себя чувствуешь?

— Ничего. Только голова болит. А что же все-таки стряслось?

Мы коротко объяснили ему, в какое трудное положение попали.

— Забавно, — машинально пробормотал Михаил.

— Да? Тебе это кажется забавным? — буркнул я.

— Представляю, как там «дед» сейчас всех гоняет, — сказал Базанов и засмеялся. — Один глаз у них мы оторвали, но второй телевизор цел. Место аварии они знают, скоро нас нащупают, подцепят на крючок и поднимут прямо в кают-компанию, к обеденному столу.

Честно говоря, я не очень разделял его бодрое настроение. Найти нас, может быть, и найдут довольно скоро. Воздуха у нас остается еще часов на пятнадцать с лишним.

Но вытащить нас из-под многотонной горы липкого ила не так-то просто. Сколько его навалилось на нас? Уж я-то лучше других знал, что местами здесь донные осадки образуют и километровую толщу…

— Где у тебя карта, — вдруг спросил Базанов. — Есть у меня одна мыслишка.

Я достал карту и расстелил ее прямо на полу.

— Мы опускались здесь, — склонился над ней Базанов. Михаил, привстав, заглянул из-под его руки. — Глубина впадины тут около восьми тысяч метров. А застряли мы где-то на половине, так? Значит, сидим на каком-то выступе.

Он встал на ноги и быстро окинул взглядом пульт управления.

— Как говорил один мудрец: «Лучше зажечь одну маленькую свечку, чем проклинать темноту…» Рискованно, но попробовать стоит.

— Что? — хрипло спросил Михаил.

— Попробуем соскочить с выступа. Как считаете? Пустим оба двигателя. Если выступ невелик, мы соскользнем с него.

— И провалимся еще глубже, на дно? — спросил я.

— Может быть. Но зато вырвемся из этой липучки. Вода обмоет нас при падении, и электромагниты должны сработать. А сбросив балласт, мы всплывем.

Несколько минут мы обдумывали эту идею. Мишка тоже молчал, выжидательно поглядывая на нас. Он в технике ничего не понимает и, по-моему, в глубине души даже немножко побаивается ее. Решать надо нам с Базановым.

Конечно, риск велик. Кто знает, как плотно забиты илом аварийные цистерны? Смоет ли вода илистую пробку?

Или мы просто полетим вниз, на самое дно этой гигантской впадины, и достать нас оттуда окажется еще труднее?

— Думайте, мальчики, думайте, — сказал Базанов. — Но, по-моему, рискнуть стоит. Во всяком случае, из этой ловушки мы вырвемся…

И попадем в другую?

— Нас легче будет нащупать эхолотом или телевизионной установкой, — продолжал Базанов.

А если мы совсем утонем в иле, как нас тогда найдут?

— Время не ждет. Даю на размышление пять минут, — Базанов поднес к уху часы.

— Константин Игоревич прав, — сказал Михаил, посмотрев на меня. — Другого выхода нет.

Я молча кивнул. И Базанов, точно он только и ждал этого, сразу же уселся в свое кресло за пультом управления.

Затаив дыхание, мы следили, как он уверенно включил сначала один электромотор, потом и другой.

Я невольно сжался, ожидая толчка — но его не последовало. Кабина начала только чуть заметно дрожать, не двигаясь с места.

Базанов увеличил обороты.

Дрожь кабины усилилась…

И только. Мы не двигались с места.

Тогда он начал попеременно выключать и снова включать моторы, стараясь раскачать нашу застрявшую «лодку».

Левый, правый…

Левый…

Правый…

Моторы глухо ревели. Вибрировали и гудели стальные стенки. Тихонько звенели приборы.

Левый…

Правый…

Левый…

Правый…

Я глянул на часы. Неужели прошло только сорок минут? Они были длинными, словно жизнь.

Левый…

Правый…

От вибрации и заунывного гуда моторов начало шуметь в голове. Мишка закрыл глаза и болезненно сморщился: видно, ему приходилось туго.

Но кабина — ни с места…

Базанов резким движением выключил моторы и встал. Ноздри его раздувались, он дышал тяжело и часто, словно сам, своими руками пытался столкнуть нашу «лодку» и очень устал от этого.

Он вытер мокрое раскрасневшееся лицо и опустился на пол возле меня. Когда он доставал платок из кармана, оттуда выпала фотокарточка. Я поднял ее и попал ему.

С помятой карточки весело улыбалась белокурая девушка в черном мундире с витыми погончиками на плечах.

— Дочка моя, — сказал Базанов, бережно разглаживая карточку и пряча ее в карман. — Будущий геолог, как ты.

Я смотрел на него, не понимая, о чем он говорит.

«Все кончено, — стучало в голове. — Нас не найдут, не спасут. Мы слишком крепко завязли…»

Люди там, наверху, смеются, улыбаются, как эта беззаботная девушка. Они видят и солнце, и море, и небо, а мы…

В этот миг наша кабина резко качнулась… Наполнилась гулом, накренилась и, заскрежетав, поползла куда-то вниз.

А мы, хватаясь друг за друга, покатились по полу…

«14.03. Сильным толчком, в результате донного землетрясения, батискаф сброшен с выступа…»

— Мы падаем! — крикнул Михаил.

— Нет, всплываем! — ответил Базанов, тщетно пытаясь подняться на ноги.

Они были правы оба. Сначала кабина, накренившись, падала вниз.

Потом она вдруг резко качнулась… и начала быстро всплывать.

— Есть! — радостно воскликнул Базанов, хлопая меня по плечу. — Затворы сработали, мальчики. Мы всплываем!

Я бросился к иллюминатору. Но стекла все еще были темными, вода не смыла с них грязь.

Стрелка глубинометра бойко перескакивала от цифры к цифре: 3500 метров, 3000…

2500…

Мы с Мишей подмигнули друг другу.

Но почему у Базанова озабоченное и настороженное лицо?

— Что-нибудь не так, командир? — спросил я.

— Полный порядок, — ответил он улыбаясь. — Скоро будем наверху. Но кто мне объяснит, что же все-таки произошло?

— Похоже, мы попали в зону моретрясения, — сказал я. — Они здесь частенько бывают. Мы же с вами находимся в знаменитом «Огненном поясе». Он опоясал весь Тихий океан. Тут и действующих вулканов и землетрясений природа отпустила куда больше, чем нужно человечеству для научных исследований. И эпицентр очередного моретрясения оказался где-то неподалеку. Первого толчка мы не ощутили, но он сбросил на нас илистую лавину. А второй толчок спас нас, столкнув с уступа, на котором мы засели. Надо взять пробы воды, если только наши «руки» не вышли из строя…

Базанов занялся своей техникой, а мы с Михаилом начали проверять забортные приборы.

Один наружный термометр, видимо, разбился, или порвались провода, передававшие в кабину его показания: стрелка указателя бессильно поникла на циферблате, но другой уцелел. Пострадало, вероятно, и несколько цилиндриков для забора проб воды. Но остальные действовали. Я наполнил их водой, записав в журнал, на какой глубине взята каждая проба.

— А как твое хозяйство? — спросил я Михаила, возившегося в своем уголке.

— Несколько колб с пробами разбито, — мрачно ответил он. — Посвети мне, — пожалуйста, переноской. Тут что-то непонятное.

— Что?

— В трех пробах планктон почему-то осел на дно.

— Ну и что?

— Он должен плавать. Подожди, не убирай лампу. Добавлю свежей воды.

Он так медленно и осторожно колдовал со своими колбами, что я не выдержал:

— Укрепи где-нибудь лампу, у меня своих дел хватает.

— Спасибо, больше не нужно. Можешь ее убрать. Все в порядке, они всплывают.

— Мне бы твои заботы…

Но Мишка уже был где-то далеко от меня. Задумчиво пряча колбу в термостат, он пробормотал по привычке:

— Забавно…

И начал что-то торопливо записывать в свой гроссбух.

Взгляд мой задержался на указателе глубины.

Почему так медленно движется стрелка? За пятнадцать минут она одолела всего одно деление и теперь, неуверенно вздрагивая, остановилась у цифры 316.

Я посмотрел на Базанова. У него на скулах под загорелой кожей напряглись желваки.

Что опять?

Крепко — так, что побелели костяшки пальцев, — ухватившись за штурвал, он налег на него всем телом.

Зачем? Штурвал и так повернут до отказа. Водяные балластные цистерны были давно продуты дочиста…

— Чего же она хочет? — пробормотал Базанов.

— Иллюминатор очищается! — радостно воскликнул со своего поста Михаил.

Мы с Базановым бросились к нему.

Действительно, вода наконец-то, размыла илистое бельмо на стекле. Правда, оно еще не очистилось полностью, но в трещины между пятнами грязи уже брезжил свет наших прожекторов. Эх, если бы можно было вылезти наружу и соскрести, смыть со стекла этот проклятый ил!

Я взглянул в свой иллюминатор. Проблески света были заметны и в нем.

Но третье наше оконце оставалось темным, как и раньше.

Молча мы следили, как медленно, страшно медленно тают на стекле серые пятна ила…

Свет за окном разгорался все ярче, и вот я увидел первую рыбу.

Она смотрела на меня, выпучив телескопические глаза и быстро шевеля жабрами. Наверно, самый близкий друг не мог бы меня сейчас так обрадовать своим появлением, как эта глупая лупоглазая рыбешка! Словно сама жизнь заглянула в иллюминатор.

— Почему мы стоим? — спросил за моей спиной Михаил.

В самом деле почему мы не всплываем? Почувствовать это можно было теперь и без указателя глубины.

Если бы мы поднимались, рыбы и планктон за стеклом проплывали бы сверху вниз, словно убегая в глубины. Но они не отставали от нас, лениво покачиваясь перед иллюминатором.

— Лифт испортился, мальчики, — негромко проговорил Базанов и помолчал. — У нас сработала только одна цистерна с аварийным балластом. А на крыше еще осталась глиняная шапка. Она-то нас и держит… И вертикальные винты подъема, видно, погнуты, если не сломаны совсем.

— Забавно, — тихо сказал Михаил.

 

5

«19 августа, 02.00. Координаты неизвестны. Вот уже одиннадцать часов продолжаем медленно дрейфовать в неизвестном направлении. Глубина 310–315 метров. Все попытки всплыть остаются безуспешными. Кислорода осталось максимум на три часа…»

Дышать становилось все труднее.

Казалось, легкие у меня неимоверно расширились, им стало тесно в груди. Они жадно втягивали, втягивали в себя воздух.

А его становилось все меньше и меньше… Очистительная система не успевала уже поглощать выдыхаемый нами углекислый газ.

Или просто балует психика и все это мне лишь кажется? Из нас троих мне одному нечем себя занять, поневоле в голову лезут глупые мысли.

Мишка по-прежнему как ни в чем не бывало продолжал колдовать со своими колбочками и пробирками. Через каждые пятнадцать минут он брал пробу забортной воды и, придвинувшись к лампе, внимательно рассматривал попавшуюся вместе с водой всякую микроскопическую живность. Потом снова прилипал к иллюминатору, время от времени делая какие-то пометки в пухлом журнале наблюдений.

Я заглянул через его плечо:

«Кажется, насыщенный слой снова начал подниматься. Проверить потом статистическим анализом взятых проб…»

А будет ли оно, это потом? И прочтет ли вообще кто-нибудь твой гроссбух… Вон почерк у тебя стал каким неуверенным, буквы словно пошатываются. Видно, им тоже не хватает воздуха. А ты все пишешь, пишешь, наблюдаешь.

Чем бы мне заняться?

Базанову тоже не до философских размышлений. Где его пижонство? Голый до пояса, весь перемазанный мазутом, он словно задался целью разобрать, прочистить и заново собрать весь батискаф.

Вот он закончил сборку правого мотора, сосредоточенно вытер руки куском пакли, задумчиво положил палец на кнопку и резко нажал ее.

Мотор мягко загудел. Базанов послушал его, склонив голову, и выключил, одновременно нажав пусковую кнопку левого мотора.

Нашу жестянку резко качнуло.

— Осторожнее! — воскликнул Михаил, валясь на спину и прижимая обеими руками к груди бесценную колбочку с очередной порцией своего «глубоководного супа».

— Хоть бы предупреждали, Константин Игоревич, — проворчал он, поднимаясь на ноги. — Да и зачем эта дерготня? Мешает работать.

Опять «левый, правый…»?

Зачем?

Но ведь надо же что-то делать, бороться, вырываться из плена!

Базанов ничего не ответил и начал разбирать второй мотор, аккуратно раскладывая детали на куске замасленного брезента.

Мишка прав: сколько раз уже Базанов рывками запускал моторы, пытаясь сбросить налипшую сверху шапку проклятого ила. А что толку? Зачем же зря расходовать аккумуляторы и мешать Михаилу работать?

Хотя, с другой стороны, если вдуматься… Кому пригодятся Мишкины наблюдения, если мы вообще никогда не всплывем? Или всплывем уже мертвые, задохнувшиеся в этой несчастной консервной банке?

Надо что-то делать!

— А этот насосик мы не додумали, — бормочет Базанов, рассматривая какую-то деталь. — Можно его сделать поостроумнее. По принципу выталкивания пьяного из пивной, вот как его надо будет сделать.

— Знаешь, в чем заключается этот принцип? — неожиданно спрашивает он меня, подняв голову.

— Нет.

— В непрерывности. Надо не давать пьянице опомниться. Все выталкивать его, выталкивать, выталкивать. Вот так должен работать и этот насос.

Я машинально слушаю Базанова…

И вдруг замечаю, как он украдкой, продолжая разбирать мотор и для отвода глаз что-то фальшивенько насвистывая, вороватым быстрым движением слегка подкручивает рукоятку вентиля, регулирующего приток воздуха.

Значит, мне вовсе не показалось, что дышать становится труднее.

Это Базанов все уменьшает приток воздуха, заставляя нас задыхаться.

Базанов, украдкой покосившись на меня, сразу понимает, что я все видел. Но продолжает насвистывать и копаться в моторе.

— Зачем вы это делаете, командир? — говорю я.

— Что? Мотор чищу?

Он притворяется непонимающим.

— Нет! Воздух зачем зажимаете?

— Воздух надо беречь, — наставительно отвечает он, поднимая черный от мазута палец.

— Зачем? Чтобы на какой-нибудь лишний час продлить агонию?

Мишка, услышав мой срывающийся голос, поднимает от своих пробирок лохматую голову и недоумевающе смотрит на нас. При виде его спокойного, задумчиво-сосредоточенного лица мне становится стыдно, но я уже не могу остановиться и почти кричу:

— Все равно перед смертью не надышишься! Дайте хоть умереть по-человечески!

Базанов берет меня своей грязной рукой за плечо и резко встряхивает.

Я сбрасываю рывком его руку. На рубашке остались жирные следы мазута.

— Теперь не отстираешь, — упавшим голосом говорю я, отведя глаза.

— Вот это другой разговор, — удовлетворенно произносит Базанов. — Ничего, отстираешь. Химчистка теперь чудеса, говорят, творит. А пока займись делом.

Он сует мне в руки кусок ветоши, и я начинаю покорно вытирать ею тускло поблескивающие при свете лампы детали мотора.

— Веселей, веселей, не ботинки чистишь! — покрикивает Базанов.

Работа совершенно бессмысленная, я отлично понимаю это. Но руки мои движутся, глаза критически осматривают, хорошо ли надраена изогнутая медная трубка, и нервы постепенно начинают успокаиваться, я прихожу в себя. Порой промелькнет трезвая мысль, что ведь это только самообман, своего рода психологический наркоз. Но я принимаюсь начищать металл с еще большим остервенением, и коварная мысль убегает.

Теперь мы все заняты делом. И я уже успокоился настолько, что, не прекращая работы, могу заглянуть в иллюминатор, черной зловещей дырой зияющий у моего плеча.

За ним адская, кромешная тьма. Прожектор включен лишь с той стороны, где ведет свои наблюдения неугомонный Михаил, а мне ничего не видно.

Покосившись на Базанова, я включаю прожектор и у своего иллюминатора. Буду делать два дела сразу: и механику помогать и наблюдать героически за природой, как Мишка. Может, это больше отвлечет.

Базанов уже открывает рот, явно собираясь прочитать мне очередную нотацию о том, что электроэнергию следует экономить, как и воздух… Но я смотрю на него, видимо, так красноречиво, что он только вздыхает, так и не сказав ничего.

Я механически надраиваю до блеска детали, а сам посматриваю в иллюминатор.

Словно Млечный Путь, сверкают уходящей во тьму бесконечной полосой крошечные плавучие букашки, в которых Михаил души не чает. Им воздух не нужен, и никакое давление им не опасно. И моторы им не нужны. Свободно странствуют они в глубинах океана.

Что это?

Будто за стеклом иллюминатора промелькнула какая-то тень?!

Выронив деталь, которую так тщательно надраивал, я приник к стеклу. Оно запотело, покрылось капельками холодной воды.

Я начал лихорадочно стирать их. Руки у меня в мазуте, по стеклу пошли радужные пятна.

Что-то темное, продолговатое, большое смутно виднелось чуть ниже нас в сумрачной морской глубине.

Оно медленно двигалось по самой границе зоны, освещенной прожектором…

— Батискаф! — закричал я. — Нас нашли, братцы! За нами прислали батискаф! Или нет… скорее это подлодка.

— Какая подводная лодка?! — гаркнул на меня Базанов. — Ты что, спятил?

Он схватил меня за плечо, отодвинул от иллюминатора и сам приник к мокрому стеклу.

Почему он так долго молчит?

— Ну?! — крикнул я.

— Это не подводная лодка, — глухо ответил Базанов, не отрываясь от иллюминатора. — Это просто… какая-то живность.

— Кашалот! — крикнул Михаил от своего иллюминатора.

 

6

«03.12. Координаты неизвестны. В девяти-одиннадцати метрах по правому борту замечен ныряющий кашалот…»

Я никогда раньше не видел кашалотов, только на картинках. И теперь, забыв обо всем, приник к холодному стеклу, наблюдая за морским гигантом.

Какая у него уродливая голова! Она занимает чуть не половину всего тела.

И в то же время сколько мощи в этой словно высеченной из гранита морде! А где же у него глаза?

Он был иссиня-черный, как вечная тьма океанских глубин, и лоснился в свете наших прожекторов. Но мы тут же погасили их, чтобы не вспугнуть кашалота, оставив только ближний свет. Наблюдать при слабом освещении было трудно. Но, как мы и ожидали, кашалот принял наши лампы за свечение какой-нибудь глубоководной рыбы и приблизился метра на три.

Он держался примерно на одном расстоянии от нас, то опускаясь на несколько метров глубже, то снова поднимаясь…

Михаил начал делать фотоснимки.

— Включи кинокамеру, — сказал я ему.

— Боюсь вспугнуть. Судя по многим научным источникам, они отличаются очень чутким слухом, — не отрываясь от иллюминатора, ответил Миша.

Говорили мы шепотом, будто даже наши голоса могли вспугнуть кашалота.

— А он не такой уж большой, всего метров десять…

— Молодой.

— А как движется-то легко! — восхитился Базанов, навалившийся на мое плечо..-Ты посмотри. Сколько неуклюжей грации в его движениях…

«Неуклюжая грация» — звучит странно, но это было подмечено очень точно.

Один раз кашалот подплыл так близко, что я рассмотрел его глаза. Они были совсем крошечные и находились по бокам головы, метрах в трех от конца морды!

Что же он может увидеть при таком странном расположении глаз? Наверное, лишь то, что находится сбоку от него, а вперед смотреть не может.

Впрочем, на больших глубинах глаза ему вообще, наверное, не нужны. Там вечная темнота, и ему, вероятно, помогают, как и дельфинам, нащупывать добычу ультразвуковые колебания, периодически посылаемые в воду.

А если он сослепу подденет нашу «лодочку» своей лобастой головой?! Тогда нам не поздоровится.

Кашалот снова проплыл так близко, словно в самом деле собирался нас протаранить…

Теперь я рассмотрел даже, что дыхало — ноздря, через которую он дышит, — тоже устроено у него как-то странно. Оно находилось не в центре морды, а в ее левом углу. Почему?

Я обернулся к Мишке, чтобы спросить об этом, но не решился его отрывать.

Мишка, кажется, готов высунуться по пояс из иллюминатора. Я понимаю его. Наверное, еще никому из биологов не доводилось наблюдать кашалота так близко — с глазу на глаз, можно сказать. Дай сейчас Мишке волю, он бы попробовал кашалота посадить в колбу.

— Уходит! — вдруг вскрикнул Михаил. Я глянул в иллюминатор. Кашалота уже не было. Мишка был так огорчен, будто потерял лучшего друга.

— Может, вернется, — сказал я, чтобы его утешить. Хотя, пожалуй, лучше бы он не возвращался и не пробовал играть с нами…

— Глубоко же они забираются, — с легкой завистью сказал Базанов.

— Ныряют и глубже, — ответил Михаил. — Находили погибших кашалотов, которые запутались в телеграфном кабеле на глубине почти двух километров. Это сейчас и интересует исследователей: каким образом кашалоты способны нырять на такие глубины и быстро всплывать, не подвергаясь кессонной болезни.

— Что-нибудь выяснили?

Мы переговаривались, не отрываясь от иллюминаторов.

— Пока немного. Одни считают, что у кашалотов азот воздуха, вызывающий при быстром всплытии кессонную болезнь, каким-то образом связывается в крови особыми бактериями. А вероятнее, дело обстоит проще: азот не вредит кашалоту лишь потому, что во все время погружения у него в легких находится одна и та же порция воздуха с постоянным составом газа.

Мишка остановился на полуслове, приникнув к иллюминатору.

Кашалот вернулся!

Неторопливо и плавно он начал снова кружить возле нас. Иногда он на миг задерживался на одном месте, словно выбирая, как лучше ударить своей тупой, круто обрубленной головой. Это были не слишком приятные мгновения…

Потом кашалот вдруг широко разинул свою громадную пасть. Я так и ахнул — она у него изнутри была снежно-белая!

Собирается нас проглотить или просто зевает?!

Нет, опять начал кружить… А через несколько минут снова ушел на поверхность. За воздухом.

За воздухом, которого нам так не хватает…

— Мишка, ты видел, какая у него пасть! Белая!

— Видел. Некоторые считают, будто кашалоты специально ныряют вот так, с разинутой пастью, привлекая белым цветом кальмаров. Но это лишь предположения.

Мы замолчали, ожидая, когда кашалот появится снова. Неужели он больше не вернется? Теперь мне почему-то стало немножко грустно от этой мысли.

Но он вернулся и в третий раз.

И опять плавно кружил и кружил, порой словно заглядывая в самые иллюминаторы.

— Почему он возвращается? — спросил я у Михаила.

— Вероятно, принимает нас за светящегося глубоководного кальмара: На них обычно кашалоты охотятся. Видишь, его особенно привлекает болтающийся кусок оборванного кабеля. Наверное, напоминает ему щупальца кальмара, а видит он плохо. Хочет схватить и не решается.

— Если бы он решился! Тогда мы спасены!

Михаил непонимающе уставился на меня.

— Если бы он схватил нас за этот кабель и как следует тряхнул, может быть, волной смыло бы этот проклятый ил, понимаешь? И мы всплыли бы на поверхность!

Мишка о чем-то задумался. Казалось, он хочет что-то сказать, но не решается.

— Ну? Что ты хочешь предложить? — подбодрил его Базанов.

— А что, если попробовать попеременно включать моторы? — сказал я Базанову. — Тогда кабель начнет дергаться, колыхаться. На подвижную приманку он быстрее клюнет.

Базанов посмотрел на Михаила.

— Как, Миша? Не вспугнем мы его такими маневрами?

— Очень возможно, что и вспугнем. Я же говорил, что кашалоты весьма чувствительны к шумам, хотя на этот счет в научных источниках встречаются довольно противоречивые сведения…

— Тоже мне точная наука. Сплошные противоречия и ничего ясного. — набросился я на него.

Мишке, видно, стало обидно, потому что он сказал:

— Но одно установлено достаточно точно: кашалоты реагируют на ультразвук. Когда какого-нибудь кашалота ранят люди или, скажем, касатки, он посылает в воду ультразвуковые сигналы, и другие кашалоты немедленно приходят к нему. Они даже помогают раненому товарищу всплыть на поверхность океана, чтобы он мог набрать воздуха в легкие…

— Ну и что?

— Вот я и предлагаю попробовать подманить его ультразвуковым сигналом… Как будто мы кашалот, просящий помощи.

— Какая частота сигнала? — спросил Базанов.

— Что-то около двухсот тысяч герц. Но надо проверить, потому что сигналы другой частоты, наоборот, отпугивают кашалотов. Это даже используют китобои на Азорских островах, сгоняя кашалотов в нужное место. Как бы не ошибиться. Сейчас посмотрю…

Он пошарил в своем хозяйстве, нашел справочник, открыл нужную страницу. Базанов тут же выхватил книгу и начал изучать, бормоча:

— Так… Кажется, выходит. Если перевести на мегагерцы…

Потом он сунул книгу мне в руки и начал возиться со своей аппаратурой.

Я Снова приник к иллюминатору. Кашалот продолжал маневрировать на границе слабо освещенной зоны. Наверное, скоро ему придется всплыть, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вернется ли он к нам еще раз?

— Поторопитесь, — сказал я. — А то он поднимается на поверхность, Запас воздуха у него кончается.

Мне никто не ответил.

Я обернулся.

Базанов стоял, положив руку на выключатель, с каким-то странным, задумчиво-отсутствующим видом. Михаил удивленно смотрел на него.

— Что же вы не включаете? — спросил я. Базанов перевел взгляд на меня, потом на Михаила.

— Вот что, мальчики, — медленно проговорил он. — На этот опыт уйдет почти вся оставшаяся энергия наших аккумуляторов.

Об этом мы совсем забыли. Но если сядут аккумуляторы, не останется уже никакой надежды…

Нам не завести моторы, нечем будет питать рацию…

Черт! Сколько задач, от которых зависит жизнь, приходится нам нынче решать. Не слишком ли много для одного дня?

Я поглядел на Базанова, чтобы посоветоваться с ним хоть глазами. Но он смотрел на Михаила. Понятно, ждет, будто Мишка даст ему какие-то гарантии, что кашалот отзовется на наш призыв. Кто их может дать?

Мишка молчал. Молчал и я.

Но это не выход из положения. Время идет. И решать все равно надо.

— Ладно, мальчики. Трусы в карты не играют, — вздохнув, произнес Базанов и негромко щелкнул выключателем.

Я бросился к иллюминатору.

Кашалота не было!

— Он ушел, всплыл! — вскрикнул я, — Мишка, в твой иллюминатор не видно? Может, он перешел на твою сторону?

— Ничего у меня не видно, — тихо ответил Михаил. Мы все переглянулись.

Базанов уже протянул руку к выключателю, но Мишка остановил его.

— Подождите, Константин Игоревич. Еще минуту-две. Может быть, он все-таки услышит и вернется. У них так бывает: чем больше времени кашалот пробудет под водой, тем дольше потом находится на поверхности.

Мы прилипли к иллюминаторам: я к одному, они к другому.

Вернется?

Нет?!

Чуть слышно гудел прибор, пронизывая толщу воды неслышными для наших ушей ультразвуками. Услышит ли их кашалот?

Ожидание было бесконечным. Сколько прошло: год? Два?

Неужели сейчас окончательно сядут аккумуляторы, и тогда…

— Все, — устало сказал Базанов. — К сожалению, фокус не удался.

Он протянул руку к выключателю…

— Возвращается! — остановил его крик Михаила.

Я тоже подскочил к их иллюминатору, и мы все втроем, подталкивая друг друга, пытались заглянуть в маленькое оконце.

Да, кашалот возвращался!

Он опускался почти вертикально, легко и стремительно неся свое огромное тело, и приближался к нам уже без всякого опасения.

Я даже не успел увидеть, схватил ли он пастью болтавшийся кабель или просто поддел наш кораблик головой.

Нас так тряхнуло, что мы, подминая друг друга, повалились на пол…

Батискаф раскачивался, вздрагивал. Его швыряло из стороны в сторону, словно банку на штормовой волне.

Невозможно было понять, поднимаемся мы или нет.

Базанов, цепляясь за что попало, подтянулся к глубиномеру и крикнул:

— Всплываем! Осталось меньше сотни метров.

— Ура! — это, кажется, закричал я.

 

7

«03.43. Всплыли на поверхность. Волна 3–4 балла, густой туман. Небо затянуто сплошной облачностью, определиться не удалось. Координаты по-прежнему остаются неизвестными».

Я никогда раньше не знал, что воздух так душист и вкусен.

Едва мы всплыли и Базанов открыл верхний люк, я первым вскарабкался по трапу и, высунувшись до пояса, дышал, дышал и никак не мог надышаться.

Только через несколько минут ожило второе мое чувство — зрение, я начал замечать, что было вокруг.

А видно было немного. Все застилал липкий, плотный туман. Волны невидимками подкрадывались под его покровом и внезапно бросались на палубу, обдавая меня брызгами. Качало так сильно, что все время приходилось упираться локтями в стенки люка, крепко вцепившись в поручни.

Ничего не видно было и наверху, ни единой звездочки. На миг мне даже показалось, будто мы все еще под водой, и я зябко передернул плечами.

Кто-то дернул меня снизу за ногу.

— Ты что, заснул? — спросил Михаил, когда я наклонился в колодец люка. — Где кашалот?

Кашалот? Ах да, как же это я совсем забыл о нашем спасителе! Да где же его увидишь в таком тумане.

— Ищи сам, — сказал я и нехотя стал спускаться по узкому трапу, чтобы уступить место Мишке. Ему тоже ведь хочется подышать.

Свежий морской воздух проник во все уголки нашего кораблика, проветрил, продул камеру. Но все равно это было, конечно, совсем не то, что наверху.

А Базанов уже возится с передатчиком, что-то подкручивает, подвинчивает, смазывает. Вот фанатик!

— Что же вы, командир, не хотите свеженького воздуха хлебнуть? Никогда такого не пробовал, честное слово.

— Успею еще, — ответил он и подмигнул. — Не перед смертью, чай, надышусь еще. Надо связаться с «Богатырем», да что-то ничего не получается. Видно, антенна сорвана. Не обратил внимания?

Я виновато покачал головой.

— Ладно, сам слазаю, проверю. А как там погода?

— Скверная.

— Звезды видно?

— Видимости никакой. Туман.

— Плохо. Опять не удастся определиться. Где же мы все-таки находимся?

Он положил на столик карту и, озабоченно приглаживая седеющие волосы, склонился над ней.

— Глубина свыше трех тысяч метров, на якорь не встать. Придется всю ночь дежурить, как бы не вынесло нас на какой берег.

— Да что вы, командир, — сказал я, заглядывая через его плечо. — Не могло же нас за сутки утащить на пятьсот миль, до ближайшего берега еще целый океан.

— Возможно. Но пока не определимся и не узнаем точно, куда нас занесло, придется посматривать в оба, Береженого и бог бережет.

Когда Михаил спустился, Базанов сам поднялся наверх, но тут же вернулся.

— Ничего не видно, — сказал он. — Тьма непроглядная. Антенна сорвана, связаться с базой пока не удастся. А что там еще наломано, не видно. Придется осмотр повреждений отложить до утра.

Мы задраили люк и решили отдыхать. Вахтенный должен был каждые пятнадцать минут замерять эхолотом глубину и через полчаса включать верхний прожектор: вдруг прилетит самолет или появится неподалеку какой-нибудь корабль. Но надежды на это, конечно, было слишком мало.

На первую вахту заступил Михаил. Через два часа его должен был сменить я. Базанов оставил за собой следующую вахту, приходящуюся на самые глухие часы ночи. Моряки не любят ее, называя «собачьей» и давая ей другие нелестные прозвища.

Базанов как лег на резиновый матрасик, брошенный прямо на пол кабины, так и захрапел громко, с переливами. А мне сначала показалось, будто уснуть не удастся. Батискаф сильно раскачивало, от стального пола тянуло холодом, снова начинало казаться, будто не хватает воздуха…

Но я тоже заснул моментально, словно провалился куда-то в бездонную пропасть.

И тут же меня начал безжалостно расталкивать Михаил.

— Что случилось? — пробормотал я.

— Ничего не случилось. Просто пора бы тебе уступить свое местечко и занять мое.

— Неужели прошло два часа?

— Точно.

— Брось разыгрывать. Ты подвел часы.

Аккуратист Мишка, услышав такое обвинение, даже побагровел от возмущения. Он демонстративно выдернул из-под меня матрасик и лег на него, отвернувшись к стенке. А я, очутившись на мокром полу, волей-неволей вынужден был окончательно проснуться и заступить на вахту.

Впрочем, до конца я, похоже, так и не проснулся. В каком-то полузабытьи машинально включал через каждые пятнадцать минут эхолот и нетвердой рукой записывал в судовой журнал его показания. Глубина почти не менялась, все те же три тысячи метров холодной воды под нами.

Так же бездумно и механически я каждые полчаса на миг включал прожектор, но сколько ни вглядывался в иллюминатор, ничего не видел, кроме пенистых гребней набегавших волн. Да и что можно было увидеть здесь, за тысячи километров от ближайшего берега?

Эти два часа вахты тянулись бесконечно, лишний раз подтверждая относительность времени. Я едва дождался, когда настало время разбудить Базанова, и, как только он освободил матрасик, свалился и заснул.

Но снова меня тут же разбудили!

Громкие, встревоженные голоса моих товарищей заставили меня поднять тяжелую голову. Базанов и Михаил почему-то вглядывались в иллюминаторы. Что случилось?

Что-то громко, со звоном стукнуло в стальной борт нашего кораблика.

— Слышите? — повернулся к Базанову Михаил. — Это льдина!

— Да откуда здесь возьмутся плавучие льды в это время года? — ответил ему Базанов, не отрываясь от иллюминатора. — Не могло же нас утащить так далеко на север, аж в Берингов пролив. Черт! Ничего не видно, надо подняться наверх. И потом ты же сам говоришь, что температура забортной воды поднялась на пять градусов.

Базанов полез наверх по узкой лесенке. Мишка посмотрел ему вслед, наморщив лоб, потом в задумчивости пробормотал:

— Забавно…

Из распахнутого люка потянуло сырой свежестью, и бодрящий морской ветерок сразу прогнал от меня сон.

— В чем дело? Что случилось? Что еще тебе кажется забавным? — спросил я, вскакивая и подходя к иллюминатору.

Прожектор был включен, но сквозь стекло ничего не удалось различить, кроме вздымавшихся и опадавших волн. А дальше — сплошной туман.

— Понимаешь, заступил я на вторую вахту и решил на всякий случай провести некоторые наблюдения, — начал рассказывать Мишка…

Ого, сколько я проспал, а показалось — минуту…

— … В том числе замерил температуру забортной воды, и оказалось, что она поднялась по сравнению с последним измерением на пять и две десятых градуса. Непонятно. Я задумался над этим странным явлением и вдруг услышал, как что-то ударилось о борт, потом еще и еще. Вот и опять, слышишь?

В самом деле, новый удар наполнил звоном и скрежетом нашу кабину.

— Видимо, мы и вправду врезались в полосу плавучего льда, — сказал я. — Как бы не пробило нашу скорлупку.

— Но откуда же взялся лед, если вода стала даже теплее? — растерянно пробормотал Михаил.

Да, это было действительно совершенно непонятно. Отчетливые удары льдин о борта как будто подтверждали, что нас занесло далеко на север.

Новый удар. Как бы в самом деле не пробило борт, Тогда нам крышка.

Но почему же потеплела вода за бортом, словно мы заплыли куда-то чуть ли не на экватор? Что за чертовщина такая?

Еще удар и скрежет.

— Что вы там видите, командир? — нетерпеливо окликнул я Базанова, потянув его за штанину.

Он спустился вниз, оставив люк открытым.

— Что-то вокруг плавает, но не похоже на лед, — сказал Константин Игоревич. — Лед белый, а это что-то серое, сливается с водой, никак не рассмотришь. Подождем рассвета. Туман уже расходится. А прожектор нечего жечь, аккумуляторы почти на нуле.

Я не удержался и сам полез наверх, хотя при выключенном прожекторе уж, конечно, ничего не мог рассмотреть. Но хоть подышать вдоволь свежим воздухом.

Ветер как будто стал тише, и океан начал успокаиваться. На востоке за пеленой облаков смутно занимался рассвет. Но на воде еще лежал туман.

Было довольно свежо, я скоро замерз, но уходить с мостика не хотелось. Я крикнул Мишке, чтобы он подал мне меховую куртку, и, закутавшись в нее, наслаждался свежестью морского ветра.

Сколько я так блаженствовал, не знаю. Во всяком случае, несмотря на облачность, стало уже довольно светло. И туман поднимался, таял на глазах.

Теперь я мог рассмотреть получше, что за странные серые льдины плавают вокруг нас.

Я взглянул в бинокль и присвистнул от удивления.

Лава! Конечно, это были куски ноздреватой и серой вулканической лавы, а вовсе не лед.

Но откуда же они взялись тут, посреди океана, за тысячи миль от берегов?

Видимо, где-то поблизости произошло извержение подводного вулкана, и лава всплыла на поверхность. Теперь понятно, почему повысилась температура воды.

Собственно, ничего удивительного. В «Огненном поясе» уже открыто с десяток тысяч подводных вулканов. Здесь сотворение мира еще продолжается. Где-то на дне океана треснула земная кора, сдвинулись ее пласты, и вот в результате землетрясения, едва не похоронившего нас под обвалом, ожил еще один подводный вулкан.

Я уже хотел спуститься вниз и рассказать обо всем этом своим товарищам, как невольно взгляд мой привлекла странная темная полоска на краю горизонта.

Я навел на нее бинокль… Судорожно глотнул, чтобы прочистить горло, и неистово завопил:

— Земля! Земля! Зеееемляяя!

Снизу дернули меня за ногу. Я наклонился в люк и увидел встревоженное лицо Базанова.

— Ты что орешь? — спросил он. — Самолет?

— Земля, Константин Игоревич!

— Откуда тут возьмется земля? А ну-ка спускайся, я сам гляну…

 

8

«05.15. Координаты неизвестны. В полутора милях к северо-северо-востоку замечен неизвестный остров. Направляемся к нему».

Возле острова, так неожиданно появившегося на нашем пути, крупные куски плавающей лавы образовали почти сплошное поле. Нам пришлось двигаться очень медленно и осторожно, чтобы не повредить стальной обшивки батискафа. Я стоял на носу, отталкивая шестом в стороны крупные куски лавы и расчищая путь.

Михаил внизу непрерывно следил по эхолоту за глубиной. Она все время оставалась в пределах трех тысяч метров и только на расстоянии полутора кабельтовых от островка резко начала убывать.

Значит, остров, несомненно, был вулканического происхождения. Чудовищные подземные силы подняли его со дна морского! Нам выпала редкая удача стать свидетелями этого поразительного явления, и, конечно, было бы непростительным преступлением перед наукой не обследовать «новорожденный» островок.

Вот мы подошли к нему совсем вплотную.

Я непрерывно тыкал шестом в воду, замеряя глубину, но она продолжала оставаться вполне достаточной для нашей «лодки».

Только бы не напороться на какую-нибудь подводную скалу…

Когда до берега осталось метра полтора, я крикнул:

— Командир! Вот теперь и я жалею, что вы не захватили мольберт. Это большое упущение с вашей стороны.

— Почему?

— Увековечили бы для грядущих поколений великий миг: Колумб Ветров вступает на неведомый берег.

Ответа его я уже не расслышал. Сиганул через борт — и начал приплясывать на камнях.

— Земля! Земля! — выкрикивал я. — Совсем свеженькая, командир, еще горяченькая!

Я вел себя как пацан. Но уж больно приятно было ощущать под ногами настоящую, прочную землю!

— Смотри не провались, лава может быть непрочной.

— Нет, все в порядке. Только чуть-чуть пружинит под ногами. Великолепная земля, Константин Игоревич.

Он бросил мне трос, я закрепил его между двумя камнями, образовавшими нечто вроде природного кнехта. Базанов перебросил на берег шаткий трап.

Странный и необычный это был берег. «Земля» из остывающей лавы была еще теплой и в самом деле мягко пружинила под ногой, словно асфальт в жару.

Присев на корточки, я внимательно рассматривал эту «землю», поднявшуюся из океанских глубин. До ней ведь еще не ступала нога ни одного живого существа.

Типичная базальтовая лава, только что извергнутая из глубин. Надо поскорее взять пробы, пока не затвердела.

Это будут уникальные образцы!

— Вы понимаете, как нам повезло, командир? Американцы с огромным трудом который уж месяц бурят сверхглубокую скважину, чтобы добраться до базальтового ложа на дне океана. А тут земля сама любезно раскрывает свои тайны…

От возбуждения я так приплясывал, словно горячая «земля» новорожденного островка жгла мне подошвы. Восторг и энергия бушевали во мне и рвались наружу, Базанов только посмеивался да головой качал.

— Где же Мишка? Чего он там копается? Робинзон Агеев, быстро наверх! Необитаемый остров, не может ждать! — заорал я во все горло.

Из люка наконец показалась взлохмаченная голова.

— Полюбуйтесь на него! Совершенно невозмутимый вид, словно он и не присутствует при одном из величайших географических открытий нашего времени! Ты что там, спал, дитятко?

— Чего ты орешь? Должен я закончить свои наблюдения? У меня программа…

— Программа! Ты жалкий робот, а не мыслитель. Мир рушится, острова возникают из океанских глубин, а он все возится со своим мерзопакостным несъедобным «супом». Бросай свои пробирки и тащи сюда молоток потяжелее, четыре банки, пинцет, мешок, моток проволоки. И быстро: одной ногой туда, другой — на берег!

Михаил исчез в люке, а я, не в силах дождаться его, начал отковыривать кусок лавы перочинным ножом. Когда подоспел Михаил, Базанов взял у него инструменты и начал помогать мне.

Мы обошли весь островок. Он был невелик, всего метров сто в длину, около сорока в ширину. Лава, похоже, всюду была довольно однородной. Но я старался взять побольше образцов из разных мест. Может быть, последующий химический анализ покажет что-нибудь интересное.

Вот здесь надо взять пробу. Похоже, что это габбро…

А это вроде вкрапления диорита, да еще кристаллического!

Я трудился несколько часов, отрываясь на миг, чтобы жадно глотнуть холодной воды и стереть пот со лба — точнее, размазать грязь по всему лицу.

Время от времени для разрядки я произносил патетические речи:

— Будьте осторожны, люди! Может, вы попираете сейчас ногами не просто уникальную землю, а нечто большее — кусочек лунной поверхности!

— Это еще как? — опешил Базанов.

— Да, да! Мы с вами первые люди на Луне. И попали мы на нее без всяких космических кораблей. Что вы так смотрите на меня, командир? Я не сошел с ума. Существует гипотеза, будто Тихий океан образовался когда-то потому, что в этом месте из расплавленной Земли чудовищными космическими силами был вырван изрядный клок базальта. Он оторвался и стал Луной. Так что мы с полным правом можем считать, если принять эту гипотезу, что попираем в данный момент ногами почву, совершенно адекватную лунной…

— Ну, понес, — махнул рукой Михаил. — Давай ковыряй лучше дальше.

— Нет, мне определенно теперь нравится эта гипотеза, — сказал я, снова берясь за молоток. — Объявляю себя ее сторонником.

Фу-у-у — кажется, все. Можно разогнуть спину. И мешки, и ящики, и три рюкзака, в которых каждый из нас хранил неприкосновенный аварийный запас продуктов, забиты образцами. Хотя, будь моя воля, я захватил бы с собой весь остров.

— Порядок, — с сожалением сказал я, вытирая покривившийся ножик. — Слушайте, теперь надо проделать самую важную операцию.

— Это какую же? — с явным опасением спросил Базанов.

— Мы должны окрестить эту новорожденную землю. Одну минуточку!

Не давая им опомниться, я вскочил на рубку батискафа, спустился вниз и через минуту вылез на палубу с ракетницей в руке.

— По праву первооткрывателя нарекаю тебя островом Сергея Ветрова! — во все горло заорал я и трижды выпалил в облачное небо.

— Хватит. Ракеты могут пригодиться, — остановил меня Базанов.

Я и сам уже сообразил, что их следовало поберечь. Но может, как раз этот сигнал кто-нибудь заметит и поспешит к нам на выручку? Хотя при такой облачности…

Я спрыгнул на берег и подошел к товарищам.

— Остров имени Сергея Ветрова, а? Звучит неплохо.

— Угомонись и ложись спать. Глаза у тебя слипаются.

— А. вы?

— Я тоже скоро лягу. Нужно осмотреть батискаф и аккумуляторы подзарядить.

— Давайте вместе, Константин Игоревич.

Работы нам предстояло немало. Верхняя рубка была украшена в нескольких местах глубокими вмятинами — видимо, в донном иле, обрушившемся на нас, попадались и обломки скал. Один иллюминатор покрылся трещинами, но воды не пропускал, в шахте было сухо.

Самые серьезные разрушения обвал причинил верхней палубе. Винты вертикального движения, как и опасался Базанов, оказались погнутыми, покореженными, лопасть у одного из них оторвало совсем. Оборвало, конечно, как паутину, все леера и погнуло стальные стойки. Сорвало антенну. Забило липкой грязью динамики акустической системы…

— Да, крепко тебе досталось, — угрюмо сказал Базанов, еще раз осматривая покореженную палубу с высоты рубки. Похоже, печальный вид повреждений причинял ему прямо-таки физическую боль. Но тут же он качнул головой, словно отгоняя мрачные мысли, и уже совсем другим, деловитым тоном сказал: — Ладно, глаза страшат, а руки делают. Первое, что нам надо, — это установить связь с «Богатырем». Они там переживают больше нашего.

— Антенна ведь сорвана.

— Пустяк. Ты в детстве змеи запускал когда-нибудь?

— Кажется. А что?

— Придется вспомнить детство и запустить в небо хорошего змея на проволоке. Вот и будет антенна. Да еще какая — хоть с Эйфелеву башню высотой.

Я восхищенно посмотрел на него. Но Базанов, словно не желая замечать моего восторга, полез в люк.

— Пошли. Начнем с передатчика.

Рация никак не хотела работать. Базанов бился с ней больше часа. Казалось, все было нормально: передатчик включался, загорались лампы — а связи нет.

— Чего он хочет? — бурчал Базанов, закурив сигаретку и задумчиво поглядывая на непокорный аппарат. — И наверняка пустяк какой-нибудь. Так, контактик где-то нарушился. Ладно, придется действовать испытанным способом…

Мы уже знали этот способ: разобрать все до винтика, а потом собрать.

Расстелив на полу кусок брезента, Базанов неторопливо и методично начал разбирать рацию.

Я решил помочь ему и потянулся за какой-то деталью. Но он решительно отвел в сторону мою руку.

— Нет уж! Видели, как ты мотор чистишь. А что такое непрошеная помощь, знаешь? Это просто помеха.

— А что же делать нам, командир? — взмолился я.

— Спать.

— Ладно. Только предпочитаю на воздухе. И на твердой земле, — подхватив спальный мешок, я направился к люку.

— Боишься, как бы твой островок не украли? — хмыкнул Базанов. — И ты, Мишель, отправляйся с ним, хватит возиться с пробирками, никуда они не денутся. Пойди поспи на свежем воздухе с Серегой.

— Я посплю, только здесь, Константин Игоревич. Нельзя прерывать наблюдения. Тут у меня одна идейка намечается…

— Идейки идейками, а все-таки приказываю спать.

Мишка вздохнул, послушно лег на матрасик возле стенки, однако поставил, как я заметил, у себя под самым ухом будильник. Вот неугомонный парень! К чему такие подвиги?

А я… Базанов потом рассказывал о том, что увидел, выглянув из люка: я расстелил спальный мешок прямо на серых камнях «своего» острова, забрался в него, блаженно пробормотал:

— Тепленькая земля-то, — и тут же отчаянно захрапел…

 

9

«20 августа, 05.30. Координаты по-прежнему неизвестны. Рацию пока привести в порядок не удалось. Облачность сильная, без просветов, звезд не видно, определиться не удается…»

Это было бессовестно, но я проспал весь день. Смутно чувствовал, как меня несколько раз тормошили, но скоро оставляли в покое — значит, могли обойтись пока без меня. И я продолжал спать.

Открыл я глаза лишь тогда, когда почувствовал какой-то весьма аппетитный запах. Приоткрыл один глаз и увидел неподалеку горящий с победным гудением походный примус, а на нем большую кастрюлю. Вкусный запах, несомненно, шел из нее!

Возле кастрюли колдовал Константин Игоревич, а Мишка, присев на корточки, дергал и встряхивал меня, словно я был не современным Колумбом, а какой-то тряпичной куклой!

— Не делай мне искусственного дыхания, я не утонул, — сердито сказал я, садясь и отталкивая Мишку.

— Вовремя проснулся, — проворчал он, — а то я уже собирался тебе уши тереть. — И с восхищением добавил: — Ну и здоров ты спать! Целый день, как сурок, это же надо уметь, правда, Константин Игоревич?

Только теперь до меня дошло, что наступил в самом деле вечер, кругом темно. А ведь засыпал я, кажется, утром? Может быть, даже не сегодня утром?..

— Вставай, вставай, лежебока! — напал на меня командир. — Обед проспал, так хоть поужинай как следует.

— Проспал обед! Что же вы меня так плохо будили? — возмутился я, вскакивая и разминаясь.

— Мы его плохо будили! — фыркнул Михаил. — Да ты не проснулся, даже когда ракеты пускали.

— А зачем пускали ракеты?

— Самолет пролетал.

— Врешь, — я вопросительно посмотрел на командира.

Константин Игоревич молча кивнул, наливая мне полную миску превосходнейшего горохового супа.

— Высоко шел, над облаками, — проговорил он, усаживаясь по-восточному возле гудевшего примуса.

— А рация? — спросил я.

— Рация пока бастует…

Выходит, он весь день возился с техникой, пока я спал…

Больше мы за ужином не говорили, увлекшись едой. А потом Мишка, торопливо сполоснув свою миску и отказавшись от чая, полез опять в батискаф.

Мы с Константином Игоревичем не спеша, со смаком напились чаю, помыли посуду. Он погасил примус, и сразу стало темно и неуютно.

Холодный ветер разгуливал над моим островком. В затянутом облаками небе не светилось ни одной звезды. В этой кромешной тьме особенно громко и нелюдимо шумел океан.

Базанов при свете фонарика расстелил на камнях спальный мешок и забрался в него, кряхтя от удовольствия. Мне очень хотелось последовать его примеру.

— А ты что не укладываешься? — словно угадав мое желание, спросил Константин Игоревич. — Или выспался на всю жизнь?

— Спите, я подежурю.

— Да дежурить особенно нечего. Море довольно спокойно. Мы на суше. И Михаил все равно будет просыпаться каждые полчаса, спит с будильником под ухом, все какие-то опыты проводит. Так что можешь продолжать досыпать с чистой совестью.

— Да я уже выспался. Так, полежу в спальном мешке…

Но я сказал неправду. Едва я забрался в спальный мешок и голова моя удобно устроилась на резиновой надувной подушке, как моментально глаза закрылись, и я опять провалился в сладостную бездну непробудного сна.

Спал я так же крепко и безмятежно, как и днем. Но почему-то сразу проснулся в тревоге, хотя Михаил еще даже не притронулся ко мне, а первым начал расталкивать Базанова.

— Константин Игоревич, проснитесь, тревога!

Базанов стремительно сел, сдергивая с себя спальный мешок, и спросил деловым тоном, будто и не спал:

— Что случилось?

Я тоже торопливо вылез из мешка, зажег фонарик, глянул на часы.

— По-моему, скоро будет новое землетрясение, — проговорил Михаил.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Он начал бормотать что-то не очень вразумительное:

— Конечно, я могу и ошибиться… Но мне кажется, стоит принять какие-нибудь меры предосторожности… Во всяком случае, как мне думается, это будет не лишним…

— Откуда ты можешь знать, что будет землетрясение?

— Понимаете, меня очень заинтересовало поведение некоторых микроорганизмов, — Михаил обращался больше к Базанову, чем ко мне. — Помните их странное поведение, когда мы погружались в ущелье? Они почему-то опустились на большие глубины, хотя по всем признакам должны были, наоборот, держаться в верхних слоях воды.

— Ну и что ты хочешь сказать? — поторопил его я.

Но он продолжал тем же размеренно-академическим тоном и все так же обращаясь к Базанову.

— И незадолго перед тем, как произошло подводное землетрясение и мы попали под обвал, я заметил, что бактерии (тут он ввернул какое-то совершенно непроизносимое латинское название) во всех пробах забортной воды, словно по команде, опустились на дно пробирок…

— Забавно, — передразнил его я. — Да при чем тут землетрясение?

Я говорил, пожалуй, излишне резковато и зря передразнивал его. Но это, наверное, оттого, что мне стало немного стыдно. Только теперь я понял, почему так упорно возился Мишка со своими пробирками в самые неподходящие для этого моменты.

— Чем ты можешь доказать, что эти два явления связаны между собой, — блуждания твоих микробов в пробирке и землетрясение? — продолжал допытываться я.

— Какая-то несомненная связь определенно есть, — упрямо ответил он. — Конечно, нужны дополнительные наблюдения. Но сейчас они снова опустились на дно. Есть возможность проверить.

В этот предрассветный час океан совсем успокоился. Волны ласково и лениво лизали камни новорожденного островка. Даже ветер стих.

— Ерунда, — сказал я. — Ты посмотри, какая тишь и благодать кругом. Случайное совпадение, а тебе уже кажется, будто мимоходом сделал гениальное открытие и осчастливил человечество безошибочным методом прогнозирования землетрясений. Просто ты переутомился, наблюдая за своими козявками, голову ушиб, когда падал.

— Подожди, не тарахти, — оборвал меня, поморщившись, Базанов.

— Но здравый смысл, Константин Игоревич…

— Здравый смысл долго отрицал вращение Земли вокруг Солнца.

Он снова повернулся к Михаилу.

— Какую же связь все-таки ты усматриваешь между поведением микробов и землетрясением? В чем она заключается?

— Не знаю. Но они явно ощущают приближение землетрясения за несколько часов. Может быть, незаметно для наших приборов меняется сила тяжести или магнитное поле в данном районе, и они это ощущают. Ведь каждому землетрясению предшествуют медленные и скрытые накопления напряжений в земной коре, так?

Теперь он уже обращался ко мне.

— Так. Но пока у нас нет приборов, которые эти постепенные изменения могли бы уловить, — ответил я.

— А почему ты думаешь, что природа не наделила такими способностями некоторые живые существа? Кузнечики, например, улавливают колебания почвы, амплитуда которых не превышает по своим размерам диаметра атома водорода. Такой же чувствительностью обладают и водяные пауки, ориентирующиеся по неуловимым приборами колебаниям водной поверхности…

Иногда Мишка становится упрямым как черт!

— Расскажи нам еще про рыбок в японских аквариумах, которые якобы своим поведением предсказывают землетрясения, — напустился я на него. — Или как мечутся перед землетрясением кошки и собаки. Все это гипотезы, домыслы, пока столь же ненаучные, как и весьма распространенное мнение, будто барометр предсказывает погоду. Рассвет на необитаемом острове — самое подходящее время для таких, популярных лекций!

Я демонстративно зевнул, сладко потянулся и полез в спальный мешок.

— Вы как хотите, а я буду досыпать.

Михаил посмотрел на Базанова, пожал плечами и молча пошел к батискафу, уже начавшему смутно выделяться на фоне светлевшего неба.

— Зря ты так, — сердито сказал мне Базанов.

Я промолчал. Базанов задумчиво повздыхал, потом тоже забрался в спальный мешок. Но минут через пять он укоризненно сказал:

— Наверное, обиделся парень.

Я продолжал молчать, притворяясь спящим, даже издал довольно убедительный храп.

Базанов еще повздыхал, поворочался, потом полез из мешка. Приоткрыв один глаз, я видел, как он пошел к батискафу. Ну и ладно, а я буду спать.

Я в самом деле быстро уснул. Но тут же меня решительно растолкал командир.

— Вставай, — коротко приказал он. — Надо уходить.

— Куда уходить?

— В море.

Уже почти совсем рассвело.

Я разозлился.

— Вы все-таки поверили в его теорию?

— Не знаю. Кажется, приближается цунами. Быстро на борт!

Я торопливо вскочил.

— А о цунами-то вы откуда узнали?

— Посмотри на океан.

Океан был совершенно спокоен.

Я вопросительно взглянул на Базанова.

— Ты видишь, как далеко отступила вода? — спросил он, свертывая спальный мешок. — И прибой стих.

В самом деле, прибой смолк.

И теперь я заметил, что обнажилась широкая прибрежная полоса, еще недавно бывшая под водой.

Вода отступала прямо А моих глазах, словно вырастал и поднимался все выше остров или стремительно мелел Тихий океан.

И все это в полной зловещей тишине…

— Может, это отлив? — неуверенно пробормотал я.

— Какой отлив! — закричал на меня Базанов. — Собирай поскорее вещи — и на борт. У нас в запасе но больше двадцати минут.

Его тревога заразила меня.

Мы быстро подхватили вещички и побежали к батискафу.

Обломки лавы словно нарочно подсовывались под ноги. Я спотыкался.

Батискаф уже почти сел на камни, так быстро убывала вода.

Базанов с ловкостью записного акробата нырнул в люк, я поспешно отдал концы и втащил на палубу трап. Руки у меня дрожали.

В ту же минуту внизу глухо зарокотал мотор, голубоватый дымок потянулся из вытяжной трубы.

С противным скрежетом царапнув дном о какую-то скалу, наш кораблик отошел от берега. Еще минута — и он бы застрял на скалах. Они уже оскаленными клыками выступали из воды.

Через переговорную трубку я подсказывал Базанову, куда поворачивать, чтобы поскорее отойти дальше от берега.

— Оглянись, не подходит ли волна, — непонятно ответил он мне.

Я оглянулся и обмер.

С востока, из просторов океана, стремительно мчалась к нам громадная волна.

Она стеной вырастала у меня на глазах, вздымаясь к затянутому облаками небу. Казалось, океан и небо вот-вот сомкнутся. А между нею и нами море оставалось по-прежнему совершенно спокойным.

Исполинская волна мчалась навстречу мне при полном безветрии и тишине — и это было особенно страшно.

Если бы я не оглянулся вовремя…

Я поспешно спустился в люк и начал торопливо закручивать его стальную крышку. Руки не слушались, пальцы срывались с болтов…

Круглый стальной колодец вдруг наполнился звоном и гулом.

Меня со страшной силой сорвало с лестницы и швырнуло вниз. Падая, я ударился обо что-то головой… Голова тоже загудела, словно металлическая;

В глазах замелькали радужные круги, и больше я ничего не помню.

 

10

«09.45. Координаты неизвестны. Волнение усиливается. Вынуждены уйти в открытый океан…»

Очнулся я от резкой боли в голове. Надо мной склонился Базанов с какой-то склянкой в руках. Пахло йодом.

— Лежи спокойно, рана пустяковая. Сейчас еще прижгу.

Так защипало, что я скрипнул зубами и, кажется, выругался.

— Ага, быстро ты поправляешься, — насмешливо сказал Базанов.

— Ну как? — высунулся из-за его плеча Мишка.

— Нормально, Только в башке очень гудит.

Тут нас накрыла вторая волна. Батискаф опять начало швырять словно щепку. Михаил облапил меня как медведь, а Базанов бросился к пульту управления. Когда волна прошла, Михаил забинтовал мне голову! Я уже настолько ожил, что снова начал задирать его:

— Ну, так что же предвещают твои плавучие букашки? Что где-то, когда-то произойдет землетрясение? Хорошенькая точность! Да я и так могу совершенно точно сказать, что нынче на Земле произойдет землетрясение. Поскольку их бывает сотни две-три в год, мой прогноз всегда оправдается. Или теперь ты начнешь утверждать, будто твои микробы предсказывают приход цунами…

Я болтал и не мог остановиться.

— Ладно, потом посмотрим, — проворчал Михаил. — Ты помолчи, тебе вредно волноваться.

И тут налетела третья волна… Похоже, она была больше всех. Все звенело, гремело, грохотало.

Даже сталь жалобно стонала под ударами…

Мы катались по мокрому полу, стараясь не поломать себе руки и не разбить головы. Ухватиться было не за что.

Но мы остались целы! И кораблик наш устоял — не рассыпался, не утонул.

Я все больше и нежнее влюбляюсь в него. Отличная все-таки у нас «лодка». Три такие волны обрушились на нас, а она цела.

Базанов поднялся в рубку, чтобы посмотреть, что творится вокруг, в верхние иллюминаторы, не открывая люка. Вернувшись, он сказал:

— Кажется, цунами больше не предвидится. Выждем для страховки некоторое время, потом вернемся к острову. Надо наладить рацию, а это лучше делать на берегу. И аккумуляторы зарядим до конца.

Мы выждали час, успев за это время позавтракать, потом я решил подняться наверх.

— Куда? Опять хочешь свалиться? — окликнул меня Базанов.

— Должен же я приглядывать за своим островом, раз открыл его? Не боитесь, не свалюсь: у меня уже теперь есть опыт. И должен же кто-то наблюдать, что делается наверху! А Мишка пусть вам помогает.

Открыл крышку люка, прислушался — все было тихо и спокойно. Я высунулся до пояса и в бинокль начал отыскивать островок.

Интересно, как обошлись с ним цунами? Хотя он скалистый, невысоко поднимается над водой. Волны просто перехлестнулись через него, как и через наш батискаф…

Едва я успел подумать это, как батискаф сильно тряхнуло, словно он вдруг налетел на скрытый под водой риф.

Океан вокруг будто закипел. По нему заметались во всех направлениях беспорядочные волны, сталкиваясь между собой…

А над островом внезапно взметнулось багровое пламя, и протяжный грохот звонким гулом отдался в металлической коробке рубки.

Остров превратился в вулкан! Из его жерла через равные промежутки времени вырывался темный, почти черный клубок пара и пепла… Он стремительно вырастал, принимая причудливые очертания какой-то исполинской ели с далеко раскинутыми ветвями.

Вот повезло: увидеть такое вблизи!

«Ель» начала клубиться, расплываться и постепенно превратилась в гигантский серый гриб… Новый столб пламени вырвался из кратера и пронзил нависшие облака. Высота его достигала, наверное, нескольких сотен метров!

Ого, это уже не шутки! Как бы нам из наблюдателей не стать жертвами катаклизма…

Я бросился вниз.

— Что случилось? — крикнул Базанов.

— Не знаю. Извержение вулкана, землетрясение, некогда разбираться. А может, все сразу — конец света. Надо уходить подальше от этого проклятого островка!!

— Вот видите! Прогноз оправдался. Я был прав, — обрадовался Михаил. — Сначала землетрясение, потом извержение.

Я, придерживаясь за стенки, опять полез наверх, в рубку.

Где же остров?

— Где мой остров?

Похоже, его больше нет. Там, где он был, пламя уже догорает, и все затянуто серым дымом…

А что это сверкает там, впереди? Еще одно извержение?

Этого еще не хватало! Похоже, мы в самом деле угодили в огненное кольцо разбушевавшихся подводных вулканов.

Батискаф раскачивало и швыряло все сильнее. Оба мотора работали на полную мощность, но все равно мы уходили из опасной зоны слишком медленно.

— Что там? — спросил меня Базанов через переговорную трубку.

— Плохо видно, все время захлестывает иллюминаторы. Волна какая-то бешеная, мечется во всех направлениях.

— Далеко отошли от острова?

— Нет, не дальше мили. Но его, по-моему, больше нет. Там извержение затухает. Зато вправо по курсу на горизонте занимается какое-то подозрительное зарево. Не рождается ли там еще один островок и на вашу долю, командир…

Ну, хватит, надо спускаться вниз. Качаешься, как обезьяна на ветке. У меня, наверное, уже все тело в синяках от ударов о стенки этой проклятой трубы. И все равно ничего не видно, волны захлестывают даже верхние иллюминаторы.

Я с трудом сполз по лестнице.

— Что с тобой? — спросил удивленно Базанов и расхохотался. — Посмотри на себя.

— А что?

— Бинт у тебя уже не белый, а полосатый. Где ты так перемазался в мазуте? Я только махнул рукой.

— Константин Игоревич, температура забортной воды уже повысилась на пять градусов, — сказал Михаил.

— Надо уходить в глубину, — ответил Базанов.

Даже в кабине удержаться на ногах можно было теперь, только цепляясь за поручни на стенках.

— Надо уходить на глубину, — повторил Базанов.

Что он говорит? Опять погружаться?

Добровольно, по своей воле уходить в эту предательскую мрачную глубину, где мы едва не погибли?

Я посмотрел на него, а в моем взгляде он явно прочитал затаенный вопрос: а если мы опять не всплывем?

Риск велик. Батискаф покалечен. И кто знает, может, мы еще не все повреждения обнаружили, они дадут о себе знать под водой. Когда будет уже поздно…

И кислорода у нас осталось мало. Пока стояли возле островка, накачали воздух в два баллона. Но этого надолго не хватит.

А если останемся на поверхности? Нас совсем закачает и разобьет штормовыми волнами…

Что выбрать?

— Погрузившись, может быть, удастся связаться с берегом, — задумчиво сказал Базанов.

— Звуковой канал? — я понял его с полуслова.

— Да. Динамики я прочистил, акустическая система теперь работает нормально.

— Но уловят ли береговые станции такой слабый сигнал?

Базанов пожал плечами.

Звуковые каналы в океанах — одно из интереснейших открытий последнего времени. Во всех океанах на границе слоев воды с различной плотностью и температурой возникают как бы природные «переговорные трубы», звук по ним отлично распространяется на громадные расстояния.

Это любопытное явление уже успешно используется для «прослушивания» океана. Приемники, установленные в прибрежной полосе на той глубине, где располагается ось звукового канала, могут за несколько часов уловить шум приближающихся волн цунами или определить по взрыву специальной сигнальной бомбы, где потерпел аварию самолет среди безбрежной водяной пустыни.

Может быть, и наши сигналы уловят станции прослушивания? Акустическая система рассчитана только на переговоры из-под воды с близким кораблем, ее сигналы недостаточно сильны. Но по звуковому каналу они могут уйти дальше…

— Попробуем, — сказал я.

Базанов перевел взгляд на Михаила. Тот молча кивнул.

Базанов подошел к пульту, положил исцарапанные руки на штурвал.

Трусит Базанов?

— В чем дело, командир?

Он молча повел плечами, словно сбрасывая с них какую-то тяжесть, и начал медленно поворачивать штурвал.

 

11

«17.45. Снова поднялись на поверхность. Координаты неизвестны. Небо по-прежнему затянуто облаками. Волнение: накат 2–3 балла…»

Трудный нынче выдался денек.

Трижды мы уходили в глубину. Каждый раз Константин Игоревич через равные промежутки времени сообщал по гидроакустическому телефону о нашем положении. Но услышал ли кто-нибудь нас на берегу, до которого сотни миль? Это был поистине глас вопиющего в океанской пустыне…

И ведь важно, чтобы нас услышало не менее двух береговых станций, иначе они не смогут запеленговать наше местонахождение. По-моему, шансов на это мало…

Кончался запас воздуха, и нам приходилось снова всплывать, чтобы его пополнить. А океан расходился все грознее и грознее.

Волны не переставали швырять наш батискаф. Базанов и Михаил еще как-то держались, а я совсем укачался, несколько раз меня начинало рвать. Забыв обо всех опасностях, я каждый раз с нетерпением ждал, когда же снова можно будет хоть ненадолго погрузиться в такой спокойный и тихий мир глубин.

А Мишка все брал пробы планктона и рассматривая их при свете лампы.

— Ну, что еще хорошенького предвещают твои букашки? — не удержался я.

— Пока все время держатся примерно на одном уровне. Если моя гипотеза правильна, в ближайшее время нового землетрясения в нашем районе не предвидится.

— Ты так уверенно это заявляешь, будто твоя так называемая гипотеза уже давно стала общепризнанной теорией.

— А почему бы и нет? — поспешил вступиться Базанов. — Ведь, кажется, доказано, что многие животные заранее чувствуют предстоящее землетрясение.

— Есть некоторые наблюдения, но, конечно, еще недостаточно проверенные, — ответил Михаил. — Понятно, в разгар землетрясения бывает не до наблюдений, а потом, задним числом, можно и присочинить детали. Но говорят, будто за несколько часов до трагического землетрясения в Югославии, когда в 1963 году был разрушен Скопле, очень беспокойно вели себя многие обитатели городского зоосада. В полночь — за пять часов до начала землетрясения — почему-то громко завыла гиена. Потом стали метаться в своих клетках тигры и лев. Внезапно тревожно затрубил слон, напугав сторожей. Но никто, разумеется, не мог тогда это сопоставить с грядущим сотрясением Земли.

Ну, теперь его не скоро уймешь!

— И перед сильным землетрясением 1954 года в Алжире было замечено, что многие домашние животные покинули жилища, отошли от них на безопасное расстояние. Те из людей, кто обратил на это внимание и последовал их примеру, остались живы. Видимо, предчувствуют животные даже извержения. При извержении вулкана на острове Мартиника за полминуты был стерт с лица земли город Сен-Пьер. В его развалинах потом раскопали тела тридцати с лишним тысяч погибших людей — и всего один-единственный труп зазевавшейся кошки: все остальные животные успели заблаговременно покинуть обреченный город.

Мишка вдохновенно заключил:

— А морские микроорганизмы должны быть еще более чуткими к тончайшим изменениям магнитного поля, гравитации, давления…

— Это все одна болтовня! — довольно грубо оборвал я. — Собачки лают, кошечки бегают, букашки то всплывают, то опускаются на дно… А науке нужны бесспорные доказательства. Каким чудесным органом могут эти твои букашки, состоящие всего из одной-единственной клетки, улавливать скрытые напряжения в земной коре?

— Вероятно, это как-то связано с химизмом воды. Он меняется, и они это чувствуют, соответственно реагируют. Если даже тут замешаны изменения гравитации или магнитного поля, то все равно их воздействие на живой организм должно происходить путем изменения химизма…

— Химизма… Нашел химиков.

— Конечно, все это пока лишь предположения, — сказал, вздохнув, Мишка. — Работы предстоит много, Надо уточнить, за сколько времени и на каком именно расстоянии от эпицентра землетрясения начинают микроорганизмы погружаться в нижние слои воды. Это будет, пожалуй, довольно сложно сделать. Для проверки нужны землетрясения, а я ведь не могу, к сожалению, устраивать их по своему усмотрению…

— Командир, давайте опять нырнем, — взмолился я. — Совсем закачало.

— Пожалуй, он прав, Константин Игоревич, — поддержал меня Михаил. — Мне тоже что-то не по себе. Давайте опустимся хоть на пару часов.

Готов поклясться, что ему просто хочется взять еще одну пробу своих букашек…

— Ладно, — сказал Базанов, — погрузимся еще разок.

И опять он почему-то мешкал, долго возился у пульта. Честное слово, он боится уходить под воду, наш железный командир. Но почему? Ведь все, кажется, в порядке?

Каким блаженством было уже через несколько минут избавиться от качки! Мы нырнули неглубоко, всего на сорок пять метров. Но и здесь было спокойно.

Мишка, конечно, опять начал возиться с пробирками. А я завалился спать. Правда, сколько же сна в меня влезет? Может, сонная болезнь начинается?..

Проснулся я, когда мы уже всплыли. Качка заметно уменьшилась. Значит, шторм утихает, скоро конец нашему плену. Хотя когда еще нас найдут? Ведь своим ходом мы до берега не доберемся. А пока ищут, может разыграться новый шторм, еще посильнее. Время осеннее…

— Что сейчас — утро или вечер? — спросил я, собираясь сделать очередную запись в судовом журнале.

— Вечер, — засмеялся Базанов. — Можешь ложиться спать.

— Нет уж, давайте в таком случае ужинать. Погружаться, кажется, больше не придется?

— Надеюсь, — ответил Базанов.

— Мне кажется, вы больше всех атому рады, командир. Что-то, я заметил, вы каждый раз нервничали, когда уходили на глубину. Почему? Или опять что не в порядке?

— Нет. Машина в порядке.

— Значит, просто и у вас нервы начали сдавать?

Он долго с какой-то грустью смотрел на меня, потом сказал:

— Какой ты все-таки еще молодой! Совсем щенок.

— То есть?

Он опять долго молчал, раскладывая на куске брезента, заменявшем нам стол, галеты, шоколад, ложки. Потом начал открывать консервы и, не поднимая головы, тихо сказал:

— Это только кажется, мальчики, будто мы с вами смотрим на мир одинаково. Ты с какого года?

— С тридцать восьмого.

— А я с двадцать третьего. На пятнадцать лет старше.

— Ну и что?

— А то, что когда ты был еще пацаном, я уже воевал. В сорок втором, подо Ржевом, разорвался снаряд… И меня завалило, засыпало в блиндаже. Отделался легко, но откопали меня только через три часа. Вот с этого и началось…

— Клаустрофобия? — тихо спросил Михаил.

Базанов кивнул.

— Да, так она называется по-латыни… красиво. Боязнь замкнутого пространства.

— Как же вы стали подводником?

— Стал. Поборол себя. И вы ничего никогда не замечали, верно? Но вот память об этих трех часах, оказывается, все-таки живет во мне. Черт ее знает где: в мышцах, в костях, в крови, в нервах?

Он замолчал, и мы молчали.

Я представил себе, что он должен был испытывать, когда заставлял себя погружаться в этой тесной жестянке… Да еще после того, что мы пережили.

Наверное, сразу начинаешь задыхаться, стальной потолок давит на плечи. А стены сдвигаются вот-вот раздавят…

— А вы очень храбрый человек, командир, — сказал я.

Он невесело усмехнулся.

— Храбрость, мальчики, — это просто знание того, чего надо бояться, а чего — не надо… Давайте ужинать.

После ужина я решил подняться наверх, чтобы немного проветрить голову.

Океан был мрачен, но чертовски красив. С востока одна за другой катились невысокие пологие волны — «накат». Они мерно раскачивали батискаф.

Ветра почти не было. Похоже, что облака опять не разгонит к утру. Если не удастся наконец наладить рацию и связаться с «Богатырем», придется, конечно, еще целый день болтаться в океане. Из-под веды вряд ли кто нас слышал.

Кто-то потянул меня за ногу. Мишка.

— Чего тебе?

— Дай и мне подышать.

Я неохотно начал спускаться, уступая ему место. Он поднялся наверх, я хотел уже прикрыть за ним люк, чтобы не выстудило кабину…

Вдруг Михаил нагнулся в колодец рубки и крикнул:

— Самолет!

— Где?

Я торопливо поднялся к нему. Уместиться вдвоем в рубке было нелегко. Мы стояли в обнимку, тесно прижатые друг к другу.

Да, откуда-то из облаков доносился глухой рокот мотора!

Самолет! Значит, нас услышали, ищут!

Его не было видно за облаками, и, судя по затихающему звуку, он удалялся.

— Константин Игоревич, давайте ракетницу! — заорал я не в переговорную трубку, а прямо в шахту рубки.

Базанов подал мне ракетницу.

Я зажал ее обеими руками и спустил курок, целясь вслед затихающему за облаками гулу мотора. Вспышки ракеты я не увидел, ее скрыли нависшие облака. Тут же снова нажал курок. Потом выпустил третью ракету, четвертую… Базанов что-то крикнул мне снизу. Но я снова нажал курок… И вместо гулкого выстрела услышал сухой металлический щелчок.

— Осечка?

— Давайте еще ракеты, командир! — закричал я.

— Больше нет… Я же кричал тебе, чтобы поберег, — глухо донеслось снизу.

— Забавно, — пробормотал Михаил.

Я прислушался, вертя во все стороны головой и сняв шапку.

Было совсем тихо.

Самолет улетел, не заметив сигналов. А ракет больше нет, и рация не работает.

Вздохнув, я уже начал спускаться по лесенке, в душе кляня себя последними словами за такую промашку…

— Он возвращается! — схватил меня за плечо Михаил. — Слышишь?

Да, это слабый рокот мотора. Теперь он приближается!

Но что толку? Ведь он не увидит нас из-за туч.

И тут самолет вдруг вынырнул из облаков — совсем не там, куда мы смотрели, ошибочно ориентируясь по звуку.

Он мчался к нам совсем низко, почти касаясь воды. Значит, летчик видел ракеты.

Мы спасены!

 

Так держать!

 

1

Вечером в кают-компании «Богатыря» по настоянию начальника экспедиции кандидат биологических наук Михаил Андреевич Агеев сделал краткое предварительное сообщение о наблюдениях над поведением некоторых микроорганизмов планктона и о своей гипотезе по этому поводу.

Он был в черном костюме, тщательно побрился и даже причесал непокорные вихры. Но поскольку докладчик то и дело ерошил волосы, прическа его скоро приняла обычный вид.

Михаил уже заканчивал свое сообщение, когда в кают-компанию вошел дежурный акустик. Пробравшись к начальнику экспедиции, он молча протянул ему какую-то бумажку.

«Дед» свирепо глянул на него, громко засопел, но сдержался и полез за очками. Прочитав то, что было написано на бумажке, он вдруг громко, на всю кают-компанию, крякнул и посмотрел на докладчика.

Михаил остановился на полуслове.

— Скажите, Агеев… — начал старик, но, не докончив фразы, махнул рукой. — Ладно, продолжайте.

Михаил стал неуверенно продолжать, но «дед» тут же перебил его снова:

— Агеев, когда вы последний раз наблюдали за своими микробами?

— Последний раз? Перед тем, как идти сюда.

— Это около часа тому назад?

— Да. А что, Григорий Семенович?

— И как они себя вели?

— Нормально. Держались, как и прежде, примерно в центре пробирки. А что такое?

— А то, уважаемый исследователь, что ваша гипотеза яйца выеденного не стоит! — рявкнул старик, размахивая загадочной бумажкой. — Вы тут поете соловьем, мы все развесили уши, а именно в этот момент, всего пять минут назад, в сорока милях отсюда произошло очередное землетрясение. Вот мне только что принесли копию сейсмограммы.

Наступившая немая сцена выглядела весьма живописно. Докладчик стремительно бросился к двери…

 

2

— Они погибли, — мрачно сказал Михаил. Он стоял посреди каюты, зажав в кулаке пробирку.

— Все погибли. Никаких признаков жизни. Забавно…

Базанов и Сергей сочувственно смотрели на него.

— Когда же это произошло? — продолжал бормотать Михаил, рассматривая пробирку на свет. — Надо было мне почаще менять воду. Как только нарушился приток свежей забортной воды, среда, конечно, изменилась. Как же я этого не учел?

— Ладно, не расстраивайся, — сказал Базанов. — Завтра же нырнем и наловим тебе новых.

— Точно, — поддержал его Сергей. — Главное, ты же прав. Даже неудача доказывает твою правоту. Твои козявки не смогли предсказать этого землетрясения именно потому, что погибли. Отличное доказательство!!

Он осторожно, словно опасную игрушку у ребенка, отобрал у Михаила пробирку и задумчиво начал рассматривать мутноватую воду.

— Слушай, старик, а ты биохимический анализ проводил? — спросил он.

— Не успел.

— Надо этим заняться. Букашки стоящие. Но надо попробовать обойтись без них, раз они такие нежные и капризные.

— Как без них?

— Смоделировать, старик, смоделировать. На что они нам нужны, сами микробы? Не будешь же ты все время сидеть возле них, чтобы не пропустить момент землетрясения, да еще непрерывно омывать их свежей морской водой? Мы их создадим искусственно. Впрочем, именно их я вовсе сотворят не собираюсь. Ведь, чтобы создать робота, совсем необязательно делать ему глаза, руки, ноги и прочие лишние детали, копируя человека. Смоделировать химизм — вот все, что нам нужно. А я думаю, что общими силами мы сумеет подобрать биохимическую среду, которая точно так же станет реагировать на приближающееся землетрясение, как и эти букашки.

— Правильная идея! — Базанов хлопнул по плечу одной рукой Михаила, а другой Сергея, словно скрепляя этот союз. — А я вам подсоединю к будущему прибору-предсказателю такой ревун или звонок, что о грозящем землетрясении сразу полмира услышит!..

 

3

«18 июня сего года в соответствии с намеченной программой было произведено заключительное испытание прибора „АПЗ-2“ (автоматический предсказатель землетрясений конструкции М. А. Агеева, К. И. Базанова и С. Н. Ветрова).

Землетрясение силой четыре балла с эпицентром в районе острова Парамушир на глубине примерно 60–70 километров прибор предсказал за 14 часов 16 минут.

Учитывая результаты предыдущих испытаний на специальном судне „Вулканолог“ в различных районах земного шара, сводные таблицы которых прилагаются, можно с уверенностью считать, что прибор „АПЗ-2“ вполне надежен как автоматический предсказатель далее слабых землетрясений в радиусе до пятисот километров не менее чем за двенадцать часов до начала колебаний и сдвигов почвы…»

— Нет, так не пойдет, — решительно сказал Базанов, отбирая у Ветрова ручку. — Никуда не годится, Отчеты надо писать драматически. И побольше обещать, понимаешь? Есть такой загадочный финансовый закон: чем больше обещаешь, тем больше начальство денег даст на новые опыты.

— А что еще проверять — результаты отличные.

— Это тебе кажется. А вон Михаил уже явно задумал что-то новенькое, верно? Миша, о чем задумался?

— О том, как бы теперь научиться предупреждать землетрясения, чтобы их не было вовсе.

— Ого! У него губа не дура, командир.

— Аппетит приходит во время еды, — засмеялся Базанов и, обнимая товарищей за плечи, добавил: — Признаться, я сам об этом думаю. И кажется, есть у меня одна идейка… Но ее надо еще раз сто проверить, А пока молчок. Так держать!

— Есть так держать, командир!

 

По следам ветра

 

Знакомство под водой

История, которую я хочу рассказать, по-моему, не совсем обычна, хотя и произошла она не на далекой звезде, а в местах, где каждый год проводят отпуск сотни тысяч людей. Я бы и сам не поверил, что такие приключения и открытия возможны в Крыму, Даже мне самому все случившееся прошлым летом порой начинает казаться нереальным.

На столе передо мной лежит коричневый осколок греческой амфоры, который я своими руками подобрал на дне моря. Мы нашли и гораздо более ценные вещи. Но, конечно, они хранятся не дома, а в музее, где посмотреть их может теперь каждый.

Лежит передо мной на столе и маленькая зазубренная косточка, Я приобрел ее дорогой ценой: она едва не стоила мне жизни…

Беру косточку в руки и думаю: значит, все это было, а вовсе не пригрезилось. И о наших приключениях под водой стоит рассказать. Но, конечно, начинать следует сначала.

А начало тоже было необычным. Не так-то часто приходится знакомиться и заводить себе новых друзей под водой, верно?

Прошлым летом я демобилизовался из армии и не знал, куда себя деть. Другие как-то сразу выбирают себе жизненный путь, а у меня так не получилось. Кончив школу, решил я поступить в Институт кинематографии на сценарный факультет. Зачем, и сам до сих пор не знаю. В институт не попал и пошел работать на завод учеником электрика, а потом меня призвали в армию.

Но, видно, и армия мне ума не прибавила, потому что вот теперь снова стою на распутье и гадаю: как жить дальше? Куда податься? Проситься в экипаж космической ракеты, которую скоро, наверное, пошлют на Луну, или ехать в Сибирь на какую-нибудь стройку?

Никакого решения я принять не мог и отправился на лето в Керчь к дяде — побродить, покупаться в море.

— Непутевый ты, Колька, — сказал мне дядя, когда я без приглашения нагрянул к нему. — В каждом человеке должен быть стержень, понимаешь? А в тебе его нет.

Наверное, дядя Илья прав: нет во мне стержня. А где его взять? И что это за стержень, который должен быть в каждом человеке? В дяде моем он есть? Сам дядя Илья, конечно, считает, что живет правильно. Он у меня честный трудяга, без всяких возвышенный мыслей и взлетов. Работает на метеостанции, составляет прогнозы, которые очень редко оправдываются, а после работы копается в своем огородике или, подняв очки на лоб, старательно изучает таблицы в толстенных фолиантах. Я тоже было заинтересовался ими, соблазнившись толщиной книг и ветхостью переплетов.

У дяди мне скоро стало скучно. И в одно прекрасное утро на маленьком смешном пароходике я сбежал в Тамань. Почему именно сюда? Не знаю. Хотелось мне отыскать ту хату, в которой когда-то ночевал Лермонтов и едва не стал жертвой «честных контрабандистов». Помните «Тамань»? Я эту повесть очень люблю и знаю почти наизусть.

Легендарной хаты я не нашел, вернее, мне указали не одну, а сразу несколько. Все они были подозрительно новые, явно отстроенные уже после войны.

Я выбрал одну из них, стоявшую на самом краю станицы, и прожил здесь несколько дней у болтливой тетки Горпины.

Конечно, в этой хате Лермонтов никак не мог бывать. Но сразу за ее низеньким плетнем начинался пустырь, заросший высохшим на корню бурьяном, а дальше — крутой обрыв к морю. Именно потому я и выбрал себе это пристанище. Вспомнилось: «…берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию…»

Я наслаждался тишиной, солнцем, соленым ветром. Целые дни проводил на море: загорал на горячем песке, нырял с маской за рыбами. А потом решил поискать места совсем необитаемые и но совету знакомых рыбаков перебрался на попутном ялике на Тузлу. Вот тут-то и начались приключения.

Тузла когда-то была косой, длинным песчаным мысом, далеко вдававшимся в Керченский пролив. Но в двадцать пятом году после сильного шторма Тузла превратилась в остров, хотя местные жители и продолжают называть ее по старой памяти косой. Расстояние между островом и берегом все росло и теперь уже достигает трех с лишним километров.

На острове всего несколько домиков, где во время путины живут рыбаки, а вокруг — желтая песчаная пустыня. Берег такой низкий, что его не заметишь с моря, пока не подплывешь вплотную. На Тузле я сначала увидел даже не сам берег, а дом и одинокое раскидистое деревце возле него. Казалось, они стояли прямо посреди моря. Это мне сразу понравилось. Ночевал я прямо под открытым небом, на согретом за день песке, пропитание добывал у рыбаков. А пляж здесь оказался таким, какого я никогда в жизни не видывал. Он тянулся на десятки километров. В сущности, весь остров был просто-напросто громадным песчаным пляжем, совсем пустынным и голым. Отойдя от рыбачьего стана всего метров сто, можно совершенно свободно почувствовать себя Робинзоном на необитаемом острове.

Но скоро я убедился, что остров обитаем, — даже, пожалуй, слишком.

Как обычно, с утра, прихватив самодельный гарпун, я отправился на охоту за рыбами. Вода в Керченском проливе такая мутная, что не различишь порой кончики пальцев протянутой перед собой руки, и с ружьем тут охотиться бесполезно. Зато с гарпуном можно ловко подкрасться к зазевавшейся рыбешке.

Ныряя и вновь поднимаясь на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, я постепенно удалялся от берега. Море было пустынным и спокойным. Только вдали маячило несколько рыбачьих лодок, неподвижно застывших на якорях.

Под водой я вдруг услышал громкое постукивание. После паузы оно повторилось. Мне приходилось читать, будто рыбы издают разные звуки в воде, как бы переговариваются друг с другом. Но эти звуки были слишком размеренными и громкими: два звонких удара подряд, потом пауза, снова удар… Да ведь это азбука Морзе!

Постепенно складывалась фраза, хотя и не очень понятная: точка-тире, тире-точка, снова точка-тире… «Ана плыву тебе»…

Точка-точка-точка-тире, тире-точка-точка, — вдруг кто-то застучал, казалось, над самым моим ухом. Это означало: «Жду».

Кто же это переговаривался под водой? Вынырнув, я огляделся вокруг. Но наверху все оставалось по-прежнему спокойным и безмятежным. Только в одной месте, недалеко от меня, на поверхности воды вскипали пузырьки. По-моему, именно оттуда и раздавались таинственные сигналы.

Я снова нырнул почти до самого дна. И вдруг увидел впереди смутную большую тень. Приближаясь к ней, я стал различать очертания человеческой фигуры. Но только подплыв совсем вплотную, я разглядел, что это женщина. Она была не просто в маске, как я, а в легководолазном костюме — акваланге, так что ей не приходилось подниматься на поверхность за свежим воздухом.

Незнакомка повернулась ко мне и поманила рукой. Но когда я подплыл, почти столкнувшись с нею нос к носу, думая, что ей нужна какая-нибудь помощь, она отшатнулась и замахала на меня рукой. Я ничего не понимал. Но запас воздуха в моих легких уже кончался, и мне пришлось вынырнуть.

Я тотчас же нырнул снова и легко нашел женщину по пузырькам отработанного воздуха — они цепочкой струились из ее акваланга. Но теперь она уже была не одна. Рядом с ней я увидел мускулистого, загорелого парня примерно моего возраста, в голубых плавках. Они оба посмотрели на меня, переглянулись и медленно поплыли, взявшись за руки, над самым дном. Они демонстративно не обращали на меня никакого внимания и словно что-то искали на дне.

Это меня заинтересовало, и я поплыл вслед за ними. Что они потеряли? Подбитую рыбу? Но у них не было ружей в руках. Или что-нибудь упало с лодки? А может, ищут утопленника и надо помочь им?

Без акваланга мне приходилось то и дело подниматься на поверхность за воздухом. Но глубина не превышала трех метров, а плыли они медленно, пристально рассматривая илистое дно, так что каждый раз я их легко нагонял и не упускал из виду.

Моя навязчивость, видно, надоела им. Они остановились и подождали, пока я не подплыву совсем близко. Тогда девушка неожиданно протянула мне руку. Я пожал ее. Она закивала, словно говоря: ну вот и познакомились. И помахала мне рукой, что, несомненно, должно было означать: а теперь до свидания.

Но мне вовсе не хотелось оставлять их, не узнав, что же такое они ищут на дне морском. И когда они повернулись и так же медленно поплыли дальше, я снова начал их преследовать.

Через некоторое время они опять остановились. Теперь навстречу мне двинулся парень. Вид у него был довольно свирепый, но что он мог мне сделать: не затевать же драку под водой? На всякий случай я вызывающе выставил вперед свой гарпун. Но он вдруг наклонил голову, точно собираясь бодаться, и выпустил мне прямо в лицо целую тучу воздушных пузырьков.

Вода вокруг меня буквально закипела.

Это произошло так внезапно, что я чуть не захлебнулся и пулей выскочил на поверхность. Пока я приходил в себя, они успели отплыть довольно далеко. Но теперь уже я разозлился и кинулся в погоню за ними.

Не знаю, чем кончилась бы вся эта история, если бы мы вдруг не заметили, что постепенно заплыли на отмель, где воды оказалось всего по грудь. Мы могли теперь высунуться из воды и объясниться по-человечески.

— Ты что, ненормальный? — свирепо спросил парень, сдвигая маску на лоб. — Что ты к нам пристал?

— А что вы здесь ищете? — в свою очередь ощетинился я. — Кто вы такие? Ваши документы…

— Вот я тебе сейчас покажу документы! — замахнулся он.

Но девушка, не снимавшая маску, а только вынувшая изо рта дыхательную трубку, схватила его за руку:

— Не смей, Михаил! Ему просто надо все объяснить. — И, повернувшись ко мне, начала втолковывать, словно глупому ребенку. — Мы археологи, у нас тут целая экспедиция. Мы ищем затопленные древнегреческие города, которые стояли на этих берегах тысячи лет назад. Понимаете? А вы нам мешаете работать.

Мне стало неудобно, что со мной так разговаривают, словно с ребенком. Но сразу отступать не хотелось, и я упрямо повторил:

— Все равно у вас должны быть какие-то документы. Предъявите…

— А ты что, милиционер? — насмешливо буркнул парень.

Девушка снова потянула его за руку и мягко сказала мне:

— Ну откуда же у голых людей могут быть под водой документы? Если вы так уж сомневаетесь, приходите вечером в наш лагерь — он вон там, за холмом.

— А, да что с ним толковать! — сказал ее товарищ в стал натягивать маску. — Пошли, а то скоро обед.

Девушка снова помахала мне рукой, и они скрылись под водой. По воздушным пузырькам, выскакивавшим на поверхность, я видел, что они уплывают все дальше, от берега. Наверное, там ждала лодка. Но преследовать их я больше не стал.

Весь день эта встреча под водой не выходила у меня из головы. Припоминалось, что я и раньше читал в газетах или в каком-то журнале о подводных археологах. Неужели на морском дне действительно прячутся целые древние города? Искать их, пожалуй, куда интереснее, чем гоняться одному за испуганными рыбешками. Может быть, пойти к их начальнику и попросить, чтобы взял в экспедицию. Ныряю я неплохо…

Я думал об этом и весь вечер, сидя в одиночестве на теплом песке. Лагеря археологов отсюда не было видно, его скрывали песчаные холмы. Но мне казалось, будто ветер иногда доносит оттуда веселые голоса и смех.

 

Слишком обитаемый остров

Утром, закусив колбасой с черным хлебом, я сложил в рюкзак свои нехитрые пожитки и отправился искать лагерь археологов.

Он оказался дальше, чем я предполагал. Пришлось больше часа идти берегом моря, у самой воды, где мокрый песок был плотным и не вязли ноги. Сегодня море слегка разгулялось, и порой волна, с шелестом подкатываясь под ноги, заставляла отскакивать в сторону. Местами на берегу попадались доски, принесенные морем. В это утро они казались мне обломками затонувших кораблей…

Еще издали я увидел две большие оранжевые палатки. В стороне от них, под навесом, был вкопан в песок большой самодельный стол из некрашеных досок. Рядом торчала тоже самодельная печка с трубой из перевернутого чугунка без донышка, какие обычно устраивают на лето в кубанских станицах. На высоком шесте возле одной из палаток лениво трепыхался выгоревший флажок.

Лагерь выглядел совершенно пустым и покинутым. У меня даже екнуло сердце: не уехали ли все на другое место? Но когда я подошел поближе, под ноги мне с неистовым лаем выкатилась маленькая собачонка, похожая на комок свалявшейся шерсти.

— Шарик, на место!.. — крикнули из палатки.

Брезентовая дверца ее откинулась, и оттуда высунулась лохматая голова Михаила — моего вчерашнего противника.

Несколько минут он смотрел на меня, не узнавая, потом лицо его помрачнело.

— Ты что сюда пожаловал? — спросил он грозно. — Документы проверять?

— Мне нужен начальник экспедиции, — ответил я, не желая ввязываться в драку;

— Жаловаться пришел?

— Очень вы мне нужен, чтобы из-за тебя ходить в такую даль. Просто мне нужен ваш начальник. По личному делу, понял?

— Вот я тебе покажу сейчас личное дело. — Он начал выползать на локтях из палатки и неожиданно крикнул: — Шарик, куси его!

Собачонка, которая сидела шагах в пяти от меня, неуверенно тявкнула и тут же, словно извиняясь, замахала куцым хвостом. Она была куда добродушнее своего хозяина.

Я повернулся и отошел в сторону, стараясь шагать как можно медленнее, чтобы это ни в коем случае не походило на отступление.

Шарик и Михаил молча смотрели мне вслед. Я отошел метров на двадцать и сел у самой воды, всем своим видом показывая, что. готов ожидать начальника хоть до скончания века.

Ждать мне пришлось долго.

Уже под вечер с моря донеслось, наконец, далекое комариное гудение мотора. Звук все приближался, и скоро я увидел небольшой катер, спешивший к берегу. Шарик приветствовал его появление веселым лаем.

Катер с выключенным мотором мягко стукнулся о причал. Двое темных от загара ребят примерно моего возраста быстро и ловко закрепили его канатом. Кроме них, в катере находились еще две девушки и старик с остренькой седой бородкой. Один из парней помог ему спрыгнуть на причал, а потом уже с веселым хохотом выскочили остальные, с любопытством посматривая на меня.

— Ба! Да это наш неутомимый преследователь! — воскликнула одна из девушек, высокая и белокурая.

Только теперь я узнал в ней свою подводную знакомую. Но без маски она выглядела гораздо лучше. Ее подруга, подвижная и вся черная, как жучок, тотчас же схватила ее за руки и громко зашептала так, что слышно было всем:

— Кто это, Светланка? Где вы познакомились?

— Под водой, — ответила та с хохотом и, спрыгнув на песок, протянула мне руку. — Ну, а теперь давайте знакомиться по-настоящему. Меня зовут Светлана.

— Николай, — ответил я хмуро. — Николай Козырев.

Пожатие у нее было совсем мужское, твердое. А зеленоватые глаза все время смеялись, и я старался в них не смотреть.

— Мне нужен начальник экспедиции, — пробормотал я.

— Я начальник — ответил старичок, воинственно выставив вперед свою бородку и с любопытством разглядывая меня. — Слушаю вас, молодой человек.

Это было для меня полной неожиданностью. Я считал, что начальник экспедиции подводников должен быть непременно здоровяком этакого богатырского сложения. Может быть, флотский капитан. С ним мне было бы легко столковаться.

Поэтому я стоял и растерянно молчал. Тогда Светлана насмешливо сказала:

— Под водой вы были активнее, Коля.

Все вокруг засмеялись.

— Так я слушаю вас, — повторил начальник. — Судя по всему, вы хотите присоединиться к нашей экспедиции, — он смотрел на рюкзак, лежащий у моих ног.

— Да, — обрадовался я.

— А вы кто, археолог?

— Нет.

— А кто же?

— Я, собственно, служил в армии.

— Военная косточка? — оживился старик. — Это отлично!

Потом уже я узнал, что своим упоминанием об армии сразу расположил его к себе. Военное дело было, оказывается, любимым коньком профессора — по своей специальности, казалось бы, совершенно мирного человека.

Мы никогда не могли понять этого его увлечения. В армии Василий Павлович служил недолго и очень давно, еще в первую мировую войну. Но до сих пор во время раскопок носил военную фуражку, сапоги и брюки-галифе, любил, когда ему отвечали по-военному, коротко и четко. Даже в своей науке он сумел выбрать какую-то особую военную тропку, написав несколько интересных исследований о вооружении и тактике древних греков.

Все это я узнал уже потом, а сейчас просто обрадовался, что армейская служба оказалась хорошей рекомендацией.

— А где же вы служили? — продолжал он расспрашивать.

— На флоте, — ответил я. (Это было не совсем так: я служил в береговой обороне. Но все равно ведь это рядом с морем.)

— Отлично. И с аквалангом знакомы?

— Знаком.

— И плавает он хорошо, — лукаво вставила Светлана.

— А документы, простите, у вас при себе? — спросил профессор.

Светлана засмеялась. Он удивленно посмотрел на нее.

— В чем дело?

— Так, Василий Павлович, — ответила она, подмигнув мне. — Вы же знаете, я сметливая.

Покраснев так, что мне стало жарко, я достал из рюкзака все свои документы и передал их профессору. Он внимательно изучал их, а я смотрел себе под ноги, чтобы только не встретиться взглядом с насмешливыми глазами Светланы.

— Отлично, — одобрительно сказал, наконец, профессор, возвращая мне документы. — Ну что же? Я вас зачисляю. Только учтите, зарплата у нас маленькая…

— Да мне это совсем не важно!

— Ладно. Тогда отправляйтесь завтра в Керчь на медицинскую комиссию.

Я попробовал было возражать, уверял что здоров как бык. Но он поднял палец, посмотрел на меня поверх очков и строго сказал:

— Порядок есть порядок. Вы же военный человек, Козырев.

Я понял, что спорить бесполезно.

Комиссия, конечно, признала меня совершенно здоровым, и к вечеру следующего дня я уже снова был на косе. Теперь меня встретили как своего. Только Мишка бросил по моему адресу несколько замечаний, но я на них решил попросту не обращать внимания.

Остальные ребята были довольно славными. Долговязого и нескладного звали Павликом Борзуновым. С ним мы быстро подружились. Он оказался хорошим товарищем, не навязчивым и добродушным, — предложил мне место рядом с собой в палатке, давал читать книги по истории, которые повсюду таскал с собой в старом, облупленном чемодане. Разговаривая, Павлик быстро начинал горячиться и размахивать длинными руками. За это над ним частенько подшучивали, но он не обижался.

А другой паренек — его звали Борисом Смирновым — нередко сердился по пустякам, хотя и был медлительным, молчаливым, всегда как будто немножко сонным.

Светлана, ее подруга Наташа, Михаил и Павлик учились, оказывается, вместе на четвертом курсе. А Борис был на курс младше их и учился заочно. Он работал слесарем на заводе, а в экспедиции проводил свой отпуск.

Я немножко побаивался первого погружения. В армии нас, правда, знакомили с устройством легководолазных аппаратов, и я совершил больше десятка погружений. Но то были кислородные, а не акваланги, работающие на сжатом воздухе. Однако, получив утром от профессора Кратова акваланг, я увидел, что легко разбирался в его устройстве, и успокоился. Конструкция была собственно, та же.

Зная, что Василий Павлович наблюдает за мной, я одевался как можно более спокойно и неторопливо. Павлик помог мне укрепить на спине два увесистых баллона. Запаса воздуха в них хватит на целых два часа. В воде этот груз станет почти невесомым. К поясу я пристегнул металлические ножны, в них торчал кинжал с пробковой рукояткой, чтобы не тонул в воде, а всплывал на поверхность, если его нечаянно выронишь. «Зачем он нужен? — подумал я про себя, — Ведь акул в Черном море нет».

На левую руку я нацепил часы в герметическом футляре, а на правую — особый маленький компас, Грузил мы не брали, потому что нырять тут приходилось неглубоко.

Напялив на ноги неуклюжие ласты, я стал прилаживать маску. Ну вот, кажется, все готово.

— Не забывайте прислушиваться к указателю минимального давления! — погрозил мне пальцем Кратов. — А то знаю я вас. Попадете в воду и забываете о времени.

— Что вы, профессор, — солидно ответил я.

Устройство указателя мне тоже было знакомо. Так называют маленький манометр, укрепленный над левым плечом водолаза. Посмотрев на него, можно всегда узнать, много ли воздуха еще осталось в баллонах, А когда запас воздуха станет иссякать, указатель напомнит об этом громким щелчком под самым ухом.

Профессор еще раз повторил, как мы должны вести поиски. Собственно, обо всем договорились еще вчера вечером, но таков уж характер у нашего начальника: обо всем напоминать по сто раз.

А задача была простая: плыть недалеко друг от друга по определенному азимуту над самым дном и смотреть, не попадутся ли обломки кирпичей, обтесанные камни или осколки древних глиняных сосудов.

А я-то ожидал сразу найти на дне целый город…

Наконец беседа закончилась, и мы один за другим полезли по трапу в воду. Я нырнул следом за Светланой и сразу пошел на глубину. Волнующее чувство внезапного освобождения от земной тяжести сразу охватило меня.

Я парил, как птица. Я мог кувыркаться, повиснуть вниз головой — земное тяготение больше не сковывало меня. К этому ощущению невозможно привыкнуть. Оно радует при каждом погружении.

Пробыл я под водой два часа, пока хватило воздуха в баллонах, но не нашел ничего — даже обломка кирпича, хотя так старательно разгребал ил на дне, что все исчезало вокруг в облаке поднимавшейся мути.

Было стыдно возвращаться с пустыми руками. Но, увидев, что и другие не удачливее меня, я успокоился.

В этот день мы ныряли еще по три раза, но так же безрезультатно. Мне хотелось расспросить толком, что же именно мы ищем, но я как-то по-глупому стеснялся. Не хотелось лишний раз напоминать другим, что вокруг все студенты, хорошо знакомые с историей, а я круглый неуч.

Вечером у костра все разговоры вертелись вокруг наших бесплодных поисков, и, слушая их, я сразу поумнел, точно побывал на лекции.

Две с лишним тысячи лет назад, еще до нашей эры, здесь, в Крыму, жили кочевники — скифы и другие племена. Потом сюда разузнали дорогу греческие мореплаватели. Сначала они приплыли из далекой Эллады торговать, а потом греки построили здесь несколько своих колоний. Так на берегах Черного моря, которое они прозвали Понтом Евксинским — «гостеприимным морем», — появилась Ольвия возле нынешнего Николаева, Херсонес, развалины которого сохранились неподалеку от Севастополя, и другие города.

Особенно много греческих городов возникло по обоим берегам Керченского пролива. Он тогда назывался Боспором Киммерийским. Под угрозой набегов скифов эти города объединились в Боспорское царство. Столицей его был город Пантикапей, на месте которого теперь стоит Керчь. Отсюда в Грецию вывозили хлеб, рыбу, пушнину, закованных в цепи рабов.

Боспорское царство существовало почти тысячу лет, пока, наконец, не рухнуло под натиском кочевых племен. Древние города были разрушены. Теперь их раскапывают археологи, восстанавливая по находкам жизнь и обычаи народов.

За тысячелетия уровень моря повысился, и развалины некоторых этих городов очутились на морском дне. Вот их-то и разыскивала экспедиция профессора Кратова, оказывается, уже не первый год. Удалось найти остатки греческого города Гермонассы, стоявшего как раз на месте станицы Таманской, и Карокондама — у основания Тузлинской косы. Возможно, существовали какие-то поселения и на самой косе. Вот это-то и предстояло проверить.

Теперь, когда я уже немножко разобрался в истории, я решился спросить у Кратова:

— Василий Павлович, а разве может что-нибудь уцелеть в морской воде? Ведь тысячи, лет прошли. Наверное, все давно растворилось?

— Что вы, голубчик! — ответил он. — Камень, глиняная посуда, даже металлические изделия превосходно сохраняются…

— О, мы в прошлом году такие чудные амфоры здесь нашли.

— А ритон какой из слоновой кости! — вспоминали ребята.

— Я бы даже сказал, что на дне моря древности порой сохраняются лучше, чем на суше, — продолжал профессор. — Люди копаются в земле, строят дома, вспахивают поля. Следы минувших веков при этом, конечно, стираются. А в море развалины никто не тревожит. Их быстро заносит песком и илом, и так они лежат тысячелетия. На суше при раскопках в Тамани нам попадались только разрозненные черепки да обломки камня, а на дне мы нашли отлично сохранившееся на большом протяжении основание крепостной стены древней Гермонассы. Поэтому я и решил организовать подводную экспедицию…

— Вот если бы греческий корабль найти, — задумчиво сказал Павлик, помешивая в костре суковатой палкой.

Целый рой огненных искр взвился в ночное небо.

— Да, это было бы весьма заманчиво, — ответил Кратов и посмотрел на часы. — Ну, а теперь спать! А то вы завтра у меня под водой носами клевать будете! Спать, спать, отбой…

 

«Ну и рыбка!»

Мы ныряли уже целую неделю, пропустив только один день, когда разыгрался шторм, но найти так ничего не удалось. Один раз я, правда, откопал в иле кусок кирпича, но меня подняли на смех: кирпич оказался современной выделки. Наверное, просто упал с палубы парохода.

Нам хотелось подвигов, приключений, настоящих открытий.

И приключения неожиданно начались, дав нашим поискам совершенно новое направление.

В то утро мы отправились на катере к самому концу косы. День начинался чудесно. Стоял полный штиль, и море в этот утренний час, пока солнце еще не поднялось высоко, было жемчужно-серым, каким-то удивительно тихим, ласковым. Вдалеке, там, где море незаметно сливалось с небом, маячили три рыбачьих баркаса. Они, казалось, парили в воздухе.

После вчерашнего небольшого шторма вода сегодня была особенно мутной. Плавать в такой тьме не очень приятно. Все время кажется, будто сзади кто-то подкрадывается, то и дело хочется оглянуться.

Дно появилось так внезапно, что я едва не ткнулся маской в серый мягкий ил. Стараясь не взмутить его, я не спеша поплыл по указанному мне азимуту. Заметить что-нибудь среди серого ила в такой мутной воде, пожалуй, не легче, чем найти иголку в сене.

Я проплыл уже метров двести, как вдруг услышал звонкое постукивание: точка-тире-точка. Звук распространяется в воде в пять раз быстрее, чем в воздухе, и мне показалось, будто сигналы подает кто-то совеем рядом со мной. Но я уже знал, что источник звука может находиться за добрый километр, а все будет казаться, словно он возле тебя.

Тире-тире-тире-тире… Я остановился и расшифровал эти сигналы: «Шестой, я второй… Шестой, как у тебя дела?..»

Шестой — это мой условный номер для вызова под водой. Второй — это номер Светланы. Видно, ей уже стало скучно и она решила поболтать со мной. Я вынул из ножен кинжал и постучал по баллону с воздухом: «Дела неважные… Атлантиды пока не нашел…»

«Я тоже, — ответила Светлана. — И мне уже надоело… Очень мутная вода…»

Точка-тире-тире-точка, — вдруг загремело у меня, казалось, прямо над самым ухом: «Прекратите болтовню, продолжайте поиск…»

Ага, это Михаил скучает на катере и изображает начальника. Сейчас я ему отвечу!

Но кинжал выскользнул у меня из руки и, тускло сверкнув, провалился куда-то вниз.

Мне достался кинжал с обломанной пробковой ручкой. Все собирался ее приделать, да так и не успел. Вот теперь расплачивайся!

Мысленно обругав себя растяпой, я попытался найти кинжал на дне. Но сколько ни шарил, ничего, кроме ракушек, не попадалось под руку. Видно, он упал лезвием вниз и глубоко ушел в ил.

Потеря была не так уж велика. Жалко только, что не удастся продолжить беседу со Светланой.

А она так и сыпала точки-тире, отвечая Михаилу, чтобы «он не мешал своими глупыми замечаниями вести планомерный творческий поиск затонувших сокровищ глубокой древности».

Я тоже попытался добавить кое-что от себя, постукивая согнутым пальцем по баллону. Но звук получался слабый и невнятный, я сам его еле слышал.

«Шестой, шестой, — вызывала Светлана. — Почему не отвечаешь?»

Я решил немного изменить свой курс и плыть навстречу ей, чтобы она могла услышать меня. Плыл я довольно быстро и внимательно смотрел по сторонам.

И вдруг сильно ткнулся головой в какое-то препятствие. Оно было невидимым и упругим, словно совершенно прозрачная стена, которая слегка подалась под ударом, а потом, как резиновая, мягко спружинила и отбросила меня назад. Сколько я ни всматривался, ничего различить не мог. Это было так неожиданно и, главное, непонятно, что я напугался.

Я попробовал свернуть чуть правее. Невидимая преграда не только снова оттолкнула меня, но вдобавок еще цепко ухватила за манометр, выступавший над левым плечом. Я дернулся что было силы. Но невидимка держала крепко. Попытался оттолкнуть загадочную преграду рукой и почувствовал, что она тоже в чем-то запутывается.

Я стал вырываться как бешеный. Но чем больше барахтался, тем сильнее запутывался. Я поднял такую муть, что уже ничего не видел вокруг. От волнения я начал задыхаться, и мне показалось, будто запас воздуха в баллонах кончается. Теперь я понял, как должна себя чувствовать муха в паутине.

…Паутина?! И вдруг я догадался, что случилось со мной, на какую преграду я наткнулся. Конечно же, это была сеть, поставленная рыбаками! Я ведь видел вдали три баркаса, когда нырял. Уйдя со своего азимута, я дал большой крюк и прямехонько заплыл в рыбачьи сети.

Сообразив это; я стал успокаиваться. Мне вспомнилась первая заповедь подводника: никогда не поддаваться панике. Стоит только испугаться под водой, как опасность возрастет во сто крат, — испуганный человек не может принимать правильных решений. Дыхание у него затрудняется, мутится разум. Я только что испытал это на собственном примере. Теперь мне стало стыдно, и я поспешил исправить ошибку: перестал барахтаться, расслабил мускулы, начал дышать спокойно и глубоко, выжидая, пока рассеется муть.

Расходилась она страшно медленно. Мне хотелось начать осторожно выкарабкиваться из проклятой сети. Но пока сеть не было видно. Надо ждать.

В этой мути я даже не мог рассмотреть часов на руке и узнать, сколько времени пробыл под водой. Вероятно, много, потому что снова услышал настойчивый стук: «Шестой, шестой, выходи на поверхность! Немедленно выходи на поверхность!» Это с катера вызывал меня Михаил. Но ответить ему я не мог.

Если бы не потерялся кинжал! С его помощью я бы уже давно освободился из этих злополучных сетей. Пока же мне оставалось одно: терпеливо ждать.

И вдруг услышал под самым ухом сухой, негромкий щелчок. Он был тревожнее самого громкого взрыва. Это указатель минимального давления предупреждал меня, что воздух в баллонах кончается. Надо немедленно всплывать!

Противный, липкий страх начал овладевать мною. Забыв обо всем на свете, я опять стал барахтаться, но только сильнее запутывался в тонких капроновых нитях.

И тут я почувствовал, что сеть начинает подниматься. Она суживалась, смыкаясь вокруг меня, как мешок. На меня стали накатываться рыбы, попавшие, как и я, в плен и обезумевшие от страха. Одна из них сильно ударила меня скользким хвостом по липу, едва не разбив маску.

Еще несколько мгновений — и в глаза ударил ослепительный, веселый солнечный свет.

Упираясь ногами в сеть и расталкивая метавшихся вокруг рыб, я высунул голову из воды. Прямо перед моим носом покачивался накренившийся борт рыбачьего баркаса. С него свесилось несколько загорелых лиц. Они выражали такую растерянность, что я едва не расхохотался и не выпустил из зубов мундштук.

— Вот так рыбка! — растерянно сказал один из рыбаков, молодой парнишка в выгоревшей тельняшке, и подтолкнул локтем соседа: — Что это, Петра?

— А вот мы сейчас проверим, — мрачно ответил склонившийся рядом с ним рыбак лет сорока, с черной гривой взлохмаченных волос, кривой на один глаз. Он взял в руки багор и встал во весь рост, чуть не опрокинув баркас.

Я ожидал, что он протянет багор мне и поможет вскарабкаться на борт. Но он угрожающе поднял его над головой, явно замахиваясь на меня, и гаркнул:

— Хенде хох!

«Руки вверх!» — настолько-то я знал немецкий язык. Да и так все было понятно и без перевода, стоило только взглянуть на эту грозную фигуру с занесенным над головой багром. Но почему вдруг он решил беседовать со мной по-немецки?! И как могу я поднять руки, если они запутались в ветке, а сам я един держу голову над водой?

— Брось, не валяй дурака! — закричал я, забыв, что мой рот занят мундштуком.

Конечно, он сразу выпал изо рта, и я хлебнул мутной воды.

— Петро, ты что, сдурел? Ведь он же тонет! — тонким голоском воскликнул третий рыбак. Это явно была девушка, хотя и одетая, как остальные, в брезентовую куртку и брюки и остриженная совсем как мальчишка.

Свирепый Петр бросил багор, и они все трое ухватились за тросы, подтягивая сеть поближе к борту. Потом паренек в тельняшке схватил меня за ремень, которым крепят баллоны к поясу, и с трудом втащил в лодку.

— Тяжелый какой, аж чугунный, — бормотал он.

Рыба билась вокруг и, изловчившись, выскакивала за борт. Но никто не обращал на нее никакого внимания. Все трое выжидательно смотрели па меня. А я сидел на дне баркаса, сгорбившись, как старик, под тяжестью баллонов, и никак не мог отдышаться.

— Документы есть? — вдруг строго спросил меня Петр. — Паспорт!

Повторялась та же глупая история. Но теперь уже со мной.

— Тю, тю, сказился, — сказала девушка и звонко расхохоталась. — Да откуда у голого человека паспорт? Где он его держать будет?

Засмеялся неуверенно и парнишка в тельняшке. Но Петр был неумолим, хотя и смутился немного.

— Я порядки знаю, на фронте в разведке был, — сказал он. — Вот доставлю в комендатуру, там пощупают, что это за рыбка.

— Да что вы меня за диверсанта принимаете, что ли? — возмутился я. — Мы же археологи, здесь работаем. Вон и катер наш стоит.

Они все трое послушно посмотрели в ту сторону, где виднелся наш экспедиционный катерок.

Петр, сунув в рот два пальца, по-разбойничьи свистнул, потом, сложив рупором ладони, громко закричал:

— Эге-ге-гей! На катере!

На катере тоже закричали в ответ и замахали белым флажком. Через минуту он снялся с якоря и двинулся в нашу сторону.

— Сейчас проверим, какой ты археолог, — уже мирно сказал Петр и лукаво подмигнул мне единственным глазом.

— А что же вы там ищете, под водой-то? — спросил паренек в тельняшке.

Постукивая от холода зубами, я коротко объяснил, что мы ищем здесь остатки затопленных древних городов и амфоры, которые могли бы нас навести на след затонувших греческих кораблей. Слушали они меня внимательно, но не очень поверили, потому что, когда я кончил, Петр подозрительно посмотрел на меня, потом на приближающийся катер и буркнул:

— Какие тут города под водой? Так, сказки одни. Я тут сызмальства рыбачу, все дно, как полы в своей хате, знаю. Какие уж там города…

— А может и правда, — вступилась девушка. — Вот в Тамани, гуторят, что-то нашли…

— А что это за амфоры такие? — перебил Егор.

Я снова начал терпеливо объяснять, что в этих глиняных сосудах древние греки хранили и вино, и масло, и даже зерно. (Вот каким стал специалистом!) Для наглядности я попытался нарисовать в воздухе очертания амфоры с заостренным донышком и длинной горловиной. Все трое следили за моим пальцем…

Мы так увлеклись, что не сразу заметили: катер с выключенным мотором уже покачивался рядом с нами. Я вздрогнул, когда раздался голос Светланы:

— Полюбуйтесь, он тут лекции читает. А мы его на дне ищем…

— Козырев, потрудитесь объяснить, что с вами произошло? — строго спросил Василий Павлович.

— Да он в сетку нашу запутался, — ответил вместо меня Петр. — Распугал нам всю рыбу, рассказывает невесть что. А вы кто же будете?

— Мы археологи, научная экспедиция из Москвы. А я руководитель, Кратов моя фамилия.

— Очень приятно познакомиться. А моя фамилия Созинов, Петр Трохимович. Я тут вроде за бригадира.

Он явно чувствовал себя виноватым, старался не смотреть в мою сторону и незаметно ногой заталкивал под лавку тот самый багор, которым хотел встретить меня. На дне лодки билось несколько крупных рыбин — все, что по моей вине осталось от улова. Взяв две из них за хвосты, Созинов сказал:

— Вот, товарищ руководитель, примите рыбацкий подарочек. На уху хватит.

— Что вы, что вы! — замахал руками. Василий Павлович.

Но Созинов, не обращая на это внимания, ловко Перебросил рыбу на катер.

— Какая с той рыбы уха! — набросилась вдруг на него девушка-рыбачка. — Постыдился бы показывать людям, а не то что дарить. Вы его не слухайте, товарищ Кратов. А лучше приходите к нам вечером на стан — вон у той хатки. Мы вас настоящей ухой угостим.

Мы запустили мотор и отправились домой.

— А теперь, Козырев, объясните нам толком, что же все-таки произошло? — спросил Кратов, когда рыбачьи лодки остались за кормой.

— Да вы же слышали, Василий Павлович, запутался в сети, — неохотно сказал я.

— А почему вы не воспользовались кинжалом? Почему вы заставили всех волноваться и не отвечали на сигналы?

— Да он потерял его, — весело сказала Светлана. — Посмотрите, у него на поясе. пустые ножны болтаются, а кинжала нет и в помине.

Испепелив ее презрительным взглядом, я рассказал честно, как потерял кинжал.

— Растяпа, — поспешил вмешаться Аристов.

А Кратов покачал головой и сказал:

— Козырев, Козырев, что мне с вами делать? Вроде взрослый уже человек, а ведете себя как мальчишка. Когда вы поймете, что у каждого из вас только одна жизнь и глупо рисковать ею без толку? Придется отстранить вас на некоторое время от погружений. А всем остальным приказываю перед спуском в воду проверять друг у друга снаряжение. При малейшей неисправности погружение отменю.

До самого причала добирались молча. Молчали и за обедом. А после обеда я забрался в палатку и притворился спящим. Разговаривать ни с кем не хотелось. Я чувствовал себя обиженным: еще бы, пережить такую опасность и в благодарность получить выговор. Но еще обиднее будет, если Кратов выполнит свою угрозу и отстранит меня от погружений. А я уже знал, что в таких случаях он тверже гранита.

Не пошел я вечером и к рыбакам, хотя Светлана пыталась вытащить меня за ноги из палатки. Признаться, пойти мне хотелось. Я любил слушать рассказы Василия Павловича. О событиях древней истории и жизни греческих городов он умел говорить так, словно сам был очевидцем.

Все ушли веселой гурьбой, даже Шарик, а я остался сторожить лагерь. Когда голоса затихли вдали, я вылез из палатки, насобирал сухого бурьяна, и развел костер у самой воды. Пламя жадно охватывало стебли, и они с треском корежились и разбрасывали искры.

Лежа у костра, я читал о древних городах, которые некогда стояли на этих берегах, об отважном Савмаке, поднявшем две тысячи лет назад восстание рабов Боспора, о жестоком и хитром царе Митридате, который захватил Савмака в плен, а затем казнил его.

Этот Митридат был отчаянным авантюристом. Прежде чем стать царем, он долго жил в изгнании, странствуя с караванами по разным странам. Еще в юности он выучил двадцать два языка! А потом, заточив в темницу родную мать, захватил Понтийский престол и начал завоевывать страны одну за другой, В конце концов он прибрал к рукам и Боспорское царство. Его империя, раскинувшаяся по берегам Черного моря, сорок лет угрожала Риму. Даже такие полководцы, как Помпей и Юлий Цезарь, долго не могли перехитрить Митридата.

Потом им все-таки удалось разбить его, и Митридат убежал сюда, в Пантикапей. Против него поднял мятеж его собственный сын. Митридат заперся в крепости и отбивался до последнего. А когда понял, каким будет исход битвы, принял яд. Но яд на него не подействовал. Он всю жизнь боялся, что его отравят враги, и для профилактики принимал разные яды маленькими порциями, постепенно приучая к ним организм, вырабатывая в себе иммунитет, что ли, как сейчас говорят. И это ему действительно удалось. Но зато, когда он решил покончить с собой, яд оказался бессильным против его организма!

И тогда Митридат приказал самому сильному из своих телохранителей заколоть его кинжалом. Наверное, тот сделал это с удовольствием…

Я сидел на теплом песке у затухающего костра и размышлял о судьбе царя Митридата Евпатора. Уже стало темно, и вдалеке, над самой водой, сверкали огоньки Керчи на том берегу пролива. И подумать только, что все эти события происходили не где-нибудь за тридевять земель, а именно здесь, в Керчи. Крепость, в которой погиб Митридат, стояла на горе над городом. Гора эта до сих пор носит его имя.

Незаметно для себя я уснул и очнулся только от заливистого лая Шарика. Он прыгал вокруг меня и норовил лизнуть в лицо.

Ужинать все отказались, видно, уха была отменной. Но спать не расходились, донимали Василия Павловича расспросами о какой-то банке Магдалины.

Я ничего не понимал и, отозвав Павлика в сторонку, спросил его, в чем же, наконец, дело?

— Понимаешь, рыбаки нам сказали, будто в одном месте им попадаются в сети настоящие греческие амфоры. Это где-то возле банки Магдалины, как они утверждают. Говорят, как раз туда должны на днях отправиться разведчики рыбы… Вот мы и уговариваем Кратова, чтобы связался с ними и попросил их пошарить там на дне. Они, наверное, не откажут.

Амфоры на морском дне… А вдруг там затонувший древнегреческий корабль? Теперь я жалел, что не пошел с ребятами в гости к рыбакам и вынужден узнавать такие новости последним.

Тем временем Василий Павлович сходил в свою палатку и вернулся к костру с большой книгой в руках. Я узнал ее. Это была лоция Черного и Азовского морей, изданная еще в прошлом веке. Я несколько раз брал ее у Василия Павловича и любил листать, наугад останавливаясь на красочных описаниях разных маяков и опасных скал. О них повествовалось возвышенным, суровым и мужественным языком, так не пишут ни в каких других книгах.

Василий Павлович придвинулся поближе к огню я нашел нужную страницу.

— Сейчас посмотрим. Вот, пожалуйста: «Близ устья реки Кубани, на зюйд-ост 48 градусов, в пяти милях от Бугаза лежит четырехфутовая каменная банка Марии Магдалины, в расстоянии от ближайшего берега одна и три четверти мили. Между нею и берегом существует свободный проход глубиною от пяти и трех четвертей до шести с четвертью сажен и шириною в одну милю, считая между линиями 30-футовой глубины на банке и у берега…»

— Как у устья Кубани? — раздались удивленные голоса. — Вы же говорили, что это в Черном море?

Вместо Кратова ответил Мишка Аристов, Он любил свою образованность показать:

— В конце прошлого века Кубань впадала не в Азовское, а в Черное море. Только позднее она изменила свое русло, надо бы знать историкам.

— Ну что же, — подумав, сказал Василий Павлович, — пожалуй, действительно стоит поговорить с разведчиками рыбы. Может быть, и помогут нам. Завтра наведаюсь в Керчь.

 

«Алмаз» ведет поиск

Сначала Кратов предполагал отправиться в Керчь один. Но выяснилось, что запас продуктов у нас на исходе. Значит, надо брать еще двух-трех человек. А что делать остальным? Ведь катер уйдет в Керчь. А без него нельзя продолжать поиски.

Мы быстро свернули лагерь и двинулись в город все вместе, включая Шарика, который всю дорогу сидел на носу катера, словно заправский впередсмотрящий.

Нам удивительно везло. В управлении Василию Павловичу и Аристову сказали, что разведчики тоже находили амфоры у банки Магдалины и передали их в местный музей и что один из кораблей отправляется завтра на поиски рыбы к берегам Кавказа. Он будет проходить мимо банки Магдалины и немного задержится, чтобы забросить для нас трал.

Вести, принесенные Кратовым, мы встретили радостными воплями. Но он поднял руку, требуя тишины, и сказал:

— Подождите радоваться. Я возьму с собой не всех. Это разведывательная поездка, она может и не принести никаких результатов. Нельзя, чтобы из-за нее срывалась основная работа. Поэтому со мной отправятся только двое, — тут он остановился. — Ну, скажем, Борзунов и… Козырев. А остальные должны к нашему возвращению решить все хозяйственные проблемы. Старшим оставляю Аристова.

— Везет тебе, — буркнул стоявший рядом со мной Михаил. — Хотя понятно: старик боится, как бы ты без него еще чего не натворил.

На язвительный выпад я ответил ему: пусть, дескать, не слишком огорчается, что не плывет с нами, все-таки его оставляют не просто так, а за начальника…

Утром мы отправились в порт искать судно разведчиков.

Оно стояло на якоре метрах в ста от берега, напротив гостиницы. Это оказался обыкновенный средний рыболовный траулер — «СРТ», как называют такие суда моряки. На борту большими белыми буквами аккуратно выведено: «Алмаз».

Мы подплыли к нему на шлюпке.

На палубе нас поджидала чуть ли не вся команда.

— Курбатов, Трофим Данилович, капитан, — представился один из моряков. Он был действительно в черной фуражке с «крабом», но вид имел совсем некапитанский: уже не молодой, толстый, в тенниске и парусиновых брюках. Какой-то бухгалтер в отпуске, а не морской волк.

Не очень моряцкий вид был и у остальных членов команды. Я ожидал увидеть их в чем-то вроде морской формы. А тут каждый одевался, как хотел, хотя у всех в разрезах воротников виднелись тельняшки…

Нас развели по каютам. Василия Павловича поселили отдельно, а мы с Павликом попали в общий кубрик. Почти все койки в кубрике пустовали, потому что, как объяснили нам матросы, ночью здесь душно и все спали на палубе.

— Да вы тоже сбежите, только вещички тут держать будете, — сказали нам они.

Для вещей мы с Павликом получили один шкафчик на двоих. Но не успели их рассовать, как басовитый низкий гудок поманил нас на палубу.

Заработала машина, сотрясая переборки. По всем признакам мы снимались с якоря, и пропускать такой момент никак не следовало.

Берег медленно уплывал вдаль. Над коричневой вспененной водой носились за кормой чайки. Они кричали жалобными, скрипучими голосами: «Дай, дай, дай…» Все явственнее выступала над городом на фоне бледного, словно выгоревшего от летнего зноя неба лысая гора Митридат.

Полюбовавшись на исчезающую вдали Керчь, мы с Павликом отправились осматривать корабль. Заглянули сквозь открытый люк в машинное отделение, но оттуда пахнуло таким зноем, что мы отшатнулись. С завистью посмотрели на капитанский мостик, где наш шеф оживленно толковал о чем-то с капитаном.

Мы спустились в каюту и занялись раскладкой своих вещичек, но не прошло а получаса, как прибежал матрос и сказал, что нас требуют на мостик.

— Идите рыбу искать, — встретил нас капитан, когда мы поднялись по трапу.

Я ожидал, что нам выдадут бинокли и предложат смотреть на море с высоты мостика. Как же иначе искать рыбу? Но капитан открыл дверь и втолкнул нас в тесную рубку, где царила полная темнота.

В разных углах рубки зажигались и гасли цветные лампочки. При их причудливом мерцании я постепенно разглядел, что все стены заняты приборами и металлическими шкафами. Глаза постепенно привыкли к этому освещению. Я увидел, что впереди сидит на стуле Кратов и внимательно следит, как молодой моряк крутит рукоятки на приборном щитке, приговаривая:

— Одну минуточку, профессор, сейчас настроюсь.

В глубине черного оконца на приборной доске засветилась красная шкала — треугольник с цифрами по бокам. Потом раздался протяжный скребущий звук. Он закончился звонким щелчком, словно у меня над ухом внезапно откупорили бутылку с квасом, а по шкале быстро пробежала голубая точка, волоча за собой светящийся хвост.

— Гидролокатор посылает вокруг судна в воду звуковые импульсы, — начал торопливо объяснять моряк. Я уже догадался, что это судовой гидроакустик. — Мы их слышим и в то же время можем видеть вот на этом экране. Мелькнет вспышка — значит звуковые волны встретили какое-то препятствие. А шкала показывает расстояние до него в метрах…

Протяжные звуки и щелчки повторялись через определенные промежутки времени.

— Рыба? — шепотом спросил Кратов.

— Нет, просто за дно задевают, — ответил почему-то тоже вполголоса акустик. — От рыбы звук другой. А тут, слышите, словно скребет.

Мы глядели на экран пятнадцать минут, полчаса. Вспышка, скрежет, щелчок. Снова вспышка, скрежет, щелчок. Красная сетка шкалы начала двоиться у меня, в глазах.

— А вот и рыба, — оживился акустик. — Метров двести по курсу, сейчас подойдет. Смотрите на эхолот.

Он включил другой аппарат, висевший на стене. В сором ящичке поползла под стеклом широкая бумажная лента. Острое колеблющееся перышко непрерывно выводило на ней изломанную, кривую линию.

— Это профиль дна под нами, — продолжал свои пояснения акустик. — А сейчас звуковые волны нащупают и рыбу, смотрите.

Признаться, я слушал его недоверчиво, потому что не уловил никаких перемен в таинственных негромких звуках, издаваемых гидролокатором.

Но через несколько минут на ленте эхолота поверх линии морского дна перо действительно начало выводить какие-то слабые косые штрихи.

— Ставрида на глубине семнадцати метров, — расшифровал их стоявший у двери капитан, о котором мы все забыли. — Слабый косячок, не промысловый…

Косые штрихи на ленте скоро пропали. Значит, стая рыб осталась где-то позади или свернула в сторону с курса нашего корабля.

— Вот так и ищем рыбу, — сказал капитан. — Посидишь тут в темноте целый день, глаза на лоб полезут. Зато можно нащупать косяки за сотни метров в толще воды.

— А потом? — спросил я. — Когда найдете рыбу?

— Если косяки крупные, сообщаем о них по радио, вызываем рыбаков. Кроме судов, есть у нас и разведочные самолеты. С воздуха косяки отлично видно. Самолет кружит над рыбным местом и по радио наводит рыбаков прямо на косяк.

Один за другим, щурясь и спотыкаясь, мы вышли из рубки.

Море сверкало под солнцем. За кормой кипела зеленоватая вспененная вода. Слева, у самого края неба, едва виднелся расплывчатый силуэт низкого берега.

— Через часок придем на место, — сказал капитан, глянув на часы. — Можно готовить трал.

Рыболовный трал — это сеть в виде громадного мешка. Когда ее расстелили, она заняла почти всю палубу. По краям сети прикреплены стеклянные поплавки — кухтули. Они поддерживают в воде этот мешок в раскрытом состоянии. Судно тащит его за собой на определенной глубине, и вся рыба, встретившаяся на пути, попадает в широко разинутую пасть трала.

Матросы надели брезентовые костюмы, высокие сапоги и взяли в руки багры. По команде капитана они разом перебросили сеть через борт.

Судно заметно сбавило скорость под тяжестью тянувшегося за кормой трала. Через полчаса подали команду вытаскивать его обратно.

Даже для бывалых матросов это было, видимо, увлекательное зрелище, потому что все высыпали на палубу. Не у нас одних замирало сердце в предчувствии чего-то необычного, когда вскипела замутившаяся вода за бортом и всплыли кухтули. Вот за ними уже тянется тяжелая, провисающая мешком сеть. Что там, в мешке?

Он повис над бортом на стальных тросах, и из него серебристым живым потоком хлынула на палубу рыба. Мы кинулись было рассматривать ее, но нас остановил грозным окриком тралмейстер.

Каких только рыб тут не было! Мы уже не замечали мелочи. В глаза прежде всего бросались крупные осетры. Они плясали по мокрой палубе и жадно глотали воздух сморщенными старушечьими ртами. Тяжелыми пластами лежали крупные камбалы, словно надеясь обмануть людей своей неподвижностью.

Тралмейстер вдруг подцепил багром плоскую рыбину, очень похожую на камбалу, только с длинным хвостом, и швырнул ее за борт.

— Морской кот! — пояснил он нам через плечо. — Опасная рыба, не дай бог повстречать ее под водой. Пока не подходите близко, надо их повыбрасывать…

Так же решительно и быстро он подцепил своим острым багром еще несколько морских котов и отправил за борт. Я даже не успел рассмотреть их как следует. А жаль: может быть, это избавило бы меня от неприятностей в будущем…

Когда улов был очищен от опасных рыб, матросы начали раскладывать его по корзинам. В одну сторону летели осетры, в другую — камбалы.

Палуба постепенно пустела. В сети остались лишь груды сорванных со дна водорослей да бившиеся среди них мелкие рыбешки. Мы натянули брезентовые рукавицы и вмиг переворошили эту кучу.

Тщетно. Никаких амфор море нам не подарило.

— Не сразу повезет, не огорчайтесь, — сказал капитан. — Сейчас мы повторим траление, А я еще разок проверю, где мы находимся.

Поднявшись на мостик, он долго колдовал с пеленгатором, наводя его на различные возвышенности на берегу, которые служат морякам ориентирами. Потом дал команду подойти поближе к берегу. Теперь банка Магдалины пряталась под водой где-то совсем рядом.

Мы забрасывали трал в этот день еще дважды; но все с тем же успехом. Опять попадались осетры, камбалы, морские коты, ракушки и всякая рыбная мелюзга. Но признаков затонувшего корабля сеть со дна моря не приносила.

Капитан снял фуражку и обескураженно почесал затылок.

— Попробуем последний разок, пока не стемнело, — нерешительно сказал он таким тоном, словно чувствовал себя виноватым в нашей неудаче.

Снова забросили трал. Василий Павлович следил за всеми манипуляциями с прежним интересом, но мне, признаться, это уже начинало надоедать.

Когда трал подняли на борт, в нем опять ничего не было интересного, кроме неистово бьющейся рыбы и раковин. Сначала я помогал разбирать добычу, а потом ушел на нос и улегся, закинув руки за голову и бездумно глядя в темнеющее небо.

Шум возбужденных голосов заставил меня вскочить на ноги. Вокруг трала собралась большая толпа. Я бросился туда и стал расталкивать матросов, пробиваясь вперед, к Василию Павловичу. Он вертел в руках большую раковину странной формы и внимательно рассматривал ее, сдвинув очки на лоб.

— Судя по глине и качеству обжига… это явно не Пантикапей, — бормотал он. — Но откуда же она?

— Что вы нашли, Василий Павлович? — потянул я его за рукав.

Он посмотрел на меня невидящими глазами:

— Амфора, осколок амфоры.

Теперь я и сам разглядел, что в руках у него была вовсе не раковина, как мне показалось сначала, а кусок изогнутой стенки амфоры, обросшей довольно толстым слоем тончайших зеленовато-бурых водорослей.

— Подержите-ка, только осторожно, — он подал мне осколок, а сам торопливо полез в полевую сумку, с которой не расставался, по-моему, даже во сне, и достал скальпель. Острым кончиком ножа профессор стал осторожно счищать водоросли, и мне вдруг показалось, что на глиняном черепке проступают какие-то знаки.

Когда Кратов расчистил осколок, стало видно отчетливое изображение уродливой головы с растрепанными длинными волосами, оттиснутое на древней глине!

— Медуза Горгона, очень интересно, — пробормотал Василий Павлович, не сводя глаз с изображения. Да, на осколке амфоры в самом деле была изображена страшная голова мифической Медузы Горгоны. Даже я узнал ее, я читал миф о подвиге Персея, отрубившего эту голову, на которую не мог смотреть никто из смертных. И то, что я принял сначала за растрепанные волосы, были на самом деле ядовитые шипящие змеи, как и рассказывалось в мифе.

Но что означал, этот рисунок?

— Трудно сказать, — ответил Василий Павлович, пожимая плечами и все вертя перед глазами черепок. — Пожалуй, просто фабричный знак, клеймо мастера, который сделал эту амфору, или личный знак ее владельца…

Меня немного огорчило столь прозаическое объяснение. Но то, что я услышал дальше, снова заинтересовало меня.

— Если мне не изменяет память, мы не находили еще амфор с подобным знаком. В городах Боспора амфоры, как правило, вообще не клеймили, — продолжал профессор. — Надо будет порыться в книгах, и тогда мы, вероятно, узнаем, откуда плыл этот корабль…

— Какой корабль? — не понял я.

— Греческий, который нам, очевидно, посчастливилось найти.

— Так вы думаете, что тут действительно затонувший корабль? — прерывающимся голосом спросил Павлик, до сих пор молчавший и только тяжело сопевший у меня над ухом.

— Конечно, корабль, — сказал Василий Павлович. — Мы слишком далеко от берега, чтобы допустить столь значительное погружение суши. И потом… Какая тут глубина, Трофим Данилович?

Оказывается, капитан давно спустился со своего мостика и стоял рядом с нами в толпе притихших матросов. На мостике остался один рулевой, да и тот по пояс высунулся из окошка, чтобы слышать все до единого слова.

— Сейчас проверим, — сказал капитан, отыскивая в толпе акустика. — Ну-ка, Костя, включи эхолот.

Акустик помчался в свою рубку. Мы все молча ждали его возвращения.

— Восемнадцать метров, товарищ капитан! — крикнул он.

Теперь все как по команде перевели взгляд на профессора.

— Ну вот, видите, — сказал он. — Конечно, берег не мог опуститься так далеко от своей нынешней кромки и на такую глубину. Значит, здесь не затопленный город. Могло случиться, что эта амфора упала за борт корабля. Но, учитывая, что амфоры находили в этом районе и раньше, такое предположение исключается, Видимо, действительно, нам посчастливилось наткнуться на затонувший корабль. И за это мы прежде всего должны благодарить вас, дорогие друзья!

Тут он церемонно начал раскланиваться во все стороны. А капитану крепко пожал руку.

Я решил схватить быка за рога.

— Василий Павлович, разрешите готовиться к погружению?

— Какому погружению? — он сделал вид, что не понимает.

— Разве мы не будем искать затонувший корабль?

— Будем, но не сегодня. Надо дождаться, когда прибудет вся экспедиция.

— Но хотя бы один спуск, разведывательный! — взмолился я.

Василию Павловичу явно не меньше моего хотелось поскорее начать поиски затонувшего корабля. Но, как всегда, старик проявил осторожность и благоразумие.

— Нет, нырять будете только все вместе, — сказал он и ехидно добавил: — К тому же я отстранил вас на несколько погружений, не так ли?

Место, где нашли осколок амфоры с головой Медузы Горгоны, отметили ярко-красным буйком, хорошо заметным издалека. Потом разведчики, распрощавшись с нами, переправили нас на шлюпке на берег. Предстояло еще добираться до ближайшего селения, где можно найти попутные автомашины до Тамани.

А наутро мы уже были в Керчи.

Надо ли рассказывать, какую сенсацию вызвало наше сообщение. Все рвались сейчас же, немедленно отправиться в море. Но на чем?

— На катере выходить в открытое море нельзя, — остановил нас Кратов. — Надо подготовиться как следует, запастись врачом, прожекторами, продуктами…

А для этого необходимо звонить в Москву, связываться с институтом, просить денег — мы уже чувствовали., что сборы затянутся на месяц, если не дольше.

Но полоса везения продолжалась. Через неделю в Керчь вернулся «Алмаз». Перед новым рейсом на катере предстояло обновить покраску и провести текущий ремонт машины. Мы поговорили с моряками, а они упросили свое начальство разрешить им провести всю эту работу не в гавани, а в открытом море. Так что мы могли снова отправиться к банке Марии Магдалины.

Больше того: в управлении рыбной разведки было решено только что прибывшую из Москвы новенькую подводную телевизионную установку проверить и наладить на «Алмазе» во время поиска затонувшего судна.

Не прошло и двух недель, как все сборы были закончены. Рано утром мы покинули Керчь, отправляясь навстречу неведомому.

 

«Одинокие в ночном море»

Наш буек оказался целым и невредимым. Возле него мы и стали на якорь. Солнце уже склонялось к закату. Но всем, конечно, не терпелось начать поиски сегодня же. Василий Павлович на этот раз не возражал, только сам начал осматривать у каждого снаряжение. Особенно придирчиво проверял он меня. Все осмотрел: и компас, и часы, и новенький кинжал, многозначительно заглянув при этом мне в глаза. Неужели он снова вспомнит о своем приказе отстранить меня от погружения?

Но вот уже подана команда к погружению.

Спускались мы по двое. В первой паре Михаил со Светланой, во второй мы с Павликом. Наташа и Борис оставались на борту в полной боевой готовности, чтобы в случае опасности прийти нам на помощь.

Мы ныряли как бы у них на привязи: к поясу каждого из нас прикреплен тонкий тросик. Дергая за него, с борта можно подавать сигналы водолазам. Плавать на такой привязи неудобно, но не спорить же с начальником экспедиции…

Нырять предстояло довольно глубоко, поэтому каждому из нас прибавили вес, нацепив на пояс свинцовые грузила. А то вода вытолкнет, не даст добраться до дна.

Стоя на трапе, я следил, как, оставляя за собой серебристый хвост воздушных пузырьков, все глубже погружаются Михаил и Светлана. Вода была такой прозрачной, что они были отчетливо видны даже на глубине пятнадцати метров. Мне показалось, будто они держатся за руки. Но вот они разошлись в разные стороны и словно растворились в воде. Только пузырьки воздуха, вскипавшие на поверхности, «сообщали», где находятся наши товарищи.

Теперь была моя очередь отправляться вслед за ними. Восемнадцать метров — это не то что в Керченском проливе. Я покрепче зажал зубами мундштук и нырнул.

Примерно на глубине шести метров я почувствовал боль в ушах и, прижав маску к носу, попытался сильно выдохнуть воздух через нос и одновременно сделал несколько глотков. Уши были «продуты». Боль уменьшилась, а через некоторое время я и совсем перестал ее замечать.

Так бывает только при погружении на первые десять метров, где давление возрастает вдвое по сравнению с атмосферным. Дальше оно увеличивается медленнее.

Чем глубже я погружался, тем заметнее менялось освещение вокруг меня. Не то чтобы становилось темнее, но постепенно пропадали теплые красновато-оранжевые оттенки. Теперь меня окутывал синевато-зеленый сумрак, и, наверное, поэтому начало казаться, будто вода становится холоднее.

Но она и впрямь стала заметно холоднее, словно я внезапно провалился в прорубь. Это я миновал слой температурного скачка, как называют его океанографы. Температура воды на определенной глубине в зависимости от многих условий меняется на несколько градусов. Граница между двумя слоями и называется слоем температурного скачка. Я посмотрел на глубиномер: здесь она сегодня проходила на глубине шестнадцати метров.

А снизу уже наплывало дно. И сразу стало немного светлее. Это всегда бывает, когда приближаешься ко дну. Вероятно, оно отражает часть световых лучей, и поэтому получается как бы добавочный источник освещения не только сверху, от поверхности воды, но и снизу.

Я ухватился рукой за кустик водорослей — судя по длинным лохматым веточкам, это была цистозира, «бородач», как называют ее рыбаки, — и огляделся вокруг.

Какая-то тень скользнула по дну. Я поднял голову. Это спускался Павлик. Когда он приблизился, я предложил ему двигаться направо, а сам поплыл налево.

После Керченского пролива вода казалась идеально прозрачной, и скалистое дно покрывал не противный. липкий ил, а тонкий слой светлого песка. Каждый камешек отчетливо выделялся на его фоне. Но я все-таки плыл медленно, раздвигая руками водоросли и разрывая каждый песчаный холмик: не прячется ли под ним амфора или обломок корабля? Найти обломок деревянного борта было, конечно, маловероятно, потому что дерево за двадцать веков должно было давным-давно истлеть, раствориться в морской воде. Но амфоры вполне могли сохраниться, да и металлические части тоже — скажем, якорь.

Вдруг мое внимание привлек небольшой овальный бугорок. Сердце радостно затрепыхалось: неужели амфора?

Я уже занес руку, собираясь разгрести песок, и тут же торопливо отдернул ее. Песчаный бугорок внимательно смотрел на меня огромными выпученными глазами!

Глаза были явно живые. Я выхватил кинжал и осторожно ткнул им в загадочный бугорок. В тот же миг, вихрем взметнув песок и замутив вокруг всю воду, прямо перед моим носом шмыгнула крупная рыба. Я только успел заметить, что у нее длинное золотисто-желтое тело, усеянное темными пятнами неправильной формы. Это она, оказывается, так ловко пряталась в песке, выставив только глаза.

— Твое счастье, что вовремя отдернул руку и не погладил ее, — говорили мне потом рыбаки, когда я, поднявшись на борт, рассказал об этой подводной встрече. — Это же морской дракон, самая, можно сказать, вредная рыба на Черном море. У нее такие ядовитые иглы в плавниках — как наколешься невзначай на несколько дней рука отнимается…

Сигнальный конец, привязанный к моему поясу, резко дернулся трижды. Увлеченный столкновением с морским драконом, я даже не сразу понял, что это значит. Неужели прошло сорок пять минут и меня вызывают на поверхность? Дольше на этой глубине работать не полагалось.

Я отметил место, где прервал поиски, выложив на песке крест из камней. Потом, в свою очередь, три раза сильно потянул за сигнальный конец. Это означало, что сигнал я понял и сейчас выхожу на поверхность.

Подниматься следовало не спеша, чтобы пузырьки азота, растворенного в крови, не закупорили кровеносные сосуды. Иначе водолаза может поразить кессонная болезнь — об этом меня предостерегали еще при учебных погружениях. Чтобы не огорчать Кратова, который наверняка сейчас стоит у трапа с секундомером в руке и придирчиво проверяет, соблюдаем ли мы инструкцию, я поднимался, как и требовалось, ровно три минуты.

На борту, свесив ноги, сидели Миша Аристов и Светлана. Михаил, отдуваясь, с наслаждением пил горячий чай, обернув ручку алюминиевой кружки носовым платком. А Светлана уплетала шоколад, который нам выдавали опять-таки строго по инструкции после каждого погружения. По их лицам я сразу понял, что и они тоже ничего не нашли.

В бесплодных поисках прошло три дня. С утра до вечера мы ныряли, метр за метром обшаривая дно. Несколько раз нас снова обманывали морские драконы, зарывшиеся в песок до самых глаз.

Между прочим, коварные драконы оказались на редкость вкусными. Они часто попадались в сети, которые наши матросы забрасывали каждый день, чтобы разнообразить скудноватый («спартанский», как утешал нас Василий Павлович) судовой рацион. Но, прежде чем отправить пойманных дракончиков на сковородку, судовому коку приходилось обстригать их ядовитые иглы ножницами.

Для лакомок наш кок каждый раз к обеду выставлял также на стол целый тазик свежезасоленных барабулек. У этих рыбешек есть еще и другое имя — султанки, и рыбаки нам объясняли, что, дескать, получили они его потому, что служили любимым лакомством какому-то легендарному турецкому султану.

— А почему у них такая окраска разная, у живых барабулек и у соленых? — заинтересовалась Светлана.

Действительно, у живых барабулек, которых мы каждый день встречали, рыская под водой, окраска скромная, под цвет песка. Только вдоль боков тянется красноватая или зеленовато-бурая полоска. А на стол вам подают будто совсем другую рыбу — вся чешуя у нее покрыта красивыми ярко-алыми пятнами.

— Это она от испуга краснеет, — уверяли нас рыбаки. — Как попадется в сеть или на крючок, начнешь ее вытаскивать, сразу красными пятками покрывается.

— Сказки! — недоверчиво отмахнулась Светлана.

Но рыбаков неожиданно поддержал профессор Кратов.

— Совершенно правильное объяснение, — сказал он. — И эта любопытная особенности барабулек — менять свой цвет в минуты сильного возбуждения — была, к вашему сведению, известна еще в древности. Сенека, Цицерон и Плиний, как, впрочем, и другие авторы, рассказывают, будто многие римские гурманы даже приказывали приносить этих рыб в стеклянных посудах в триклиний перед обедом, чтобы гости могли полюбоваться, как будут они менять цвет, когда их станут вылавливать.

Через несколько дней мне довелось увидеть собственными глазами, как живая, гордая барабулька от испуга переменила свою окраску.

Как обычно, я плыл, у самого дна, заглядывая под каждый кустик зостеры и разгребая песок всюду, где попадался хоть малейший бугорок. За мной увязалась стайка барабулек. Видно, они смекнули, что незачем самим трудиться и разгребать песок в поисках корма, когда я делаю это гораздо быстрее и успешнее.

И вдруг откуда-то сбоку к нам метнулась рыбина, похожая на диковинную птицу, чудом залетевшую в подводное царство. У нее были два больших темных крыла, отороченных удивительно красивой лазоревой широкой каймой.

«Знаменитый морской петух!» — сообразил я, вспомнив вечерние рассказы рыбаков на баке о всяких причудливых обитателях подводных глубин.

Я знал, что эта рыба безобидна, и повернулся к ней, стараясь рассмотреть ее получше и в то же время не вспугнуть. И тут увидел, как замешкавшаяся барабулька, оказавшаяся между мною и морском петухом, так перепугалась двойной опасности, что действительно моментально покрылась кровавыми пятнами. Но стоило ей только стремительно отскочить в сторонку, как она снова приняла свой обычный цвет и стала невидимой на фоне желтовато-серого песка.

А морской петух неожиданно издал ей вслед укоризненный скрипящий звук! Неужели он способен «разговаривать», как многие рыбы, или мне только показалось?

Я осторожно подплыл к петуху поближе. Он задумчиво рассматривал меня печальными глазами. Я протянул к нему руку. Петух немного отодвинулся и снова протяжно, недовольно заскрипел. А потом плавно взмахнул своими крыльями и, словно птица, легко поднялся вверх.

Мы. ныряли день за днем, любовались подводными жителями и порой даже затевали веселую игру с барабульками, но никаких следов затонувшего корабля не находили.

На судне между тем шла своя будничная работа. Механики возились внизу, перебирая машину. Матросы в одних трусах, покачиваясь на подвешенных скамеечках, покрывали борта краской. Они так привыкли к нашим неудачам, что на третий день даже не поворачивали головы, когда кто-нибудь из нас всплывал — опять с пустыми руками.

Время на борту текло размеренно и спокойно. Мы втянулись в этот режим. Меня и Бориса только огорчало довольно странное расписание работы судового камбуза. Завтракали мы в восемь утра, в полдень обедали, а в пять часов уже ужинали — и все, до следующего утра. Часам к десяти вечера зверски хотелось есть, а приходилось ложиться на голодный желудок.

Василий Павлович считал такой режим весьма разумным. Но мы не разделяли его мнения.

Спали мы на палубе, каждый вечер раскладывая рядком на баке матрацы. В полночь свет на судне гасили. Оставались только белые сигнальные огни на носу и на корме. Они означали: «Стою на якоре». В ночные часы судно окружала такая тишина и тьма, что я понимал, почему греки называли своих моряков «одинокими в ночном море».

Представляю, каково было им плавать на неуклюжих судах за тысячи миль от родных городов у этих чужих берегов, населенных враждебными племенами. Ночами они обычно отстаивались на якорях, ожидая рассвета, — одинокие в ночном море…

Мы надеялись, что нам поможет в поисках подводный телевизор, но Костя-акустик все никак не мог его наладить. Отгородив уголок палубы, он целые дни напролет возился там с лампами, трубками, прожекторами. Постепенно вырастало довольно неуклюжее сооружение: большая рама, похожая на виселицу, а на ней, в паутине проводов, телевизионная камера и три сильных прожектора.

Наконец он объявил, что все готово и можно провести первую передачу. Приемник установили в кают-компании, завесив все иллюминаторы, кроме одного. Через него Костя командовал матросами у лебедки, в какую сторону повернуть стрелу с подвешенной к ней на длинном тросе установкой.

Народу в кают-компании набилось битком. Те, кому не удалось занять место заранее, расположились в дверях. Но их скоро прогнали: свет, падавший из двери, мешал смотреть на экран.

Экран засветился призрачным голубоватым сиянием. Сначала трудно было понять, просто ли он светится или уже идет передача из морских глубин? Но вот в уголке экрана появилась барабулька с вытаращенными глазами — значит, аппарат работал нормально. Мы, не выходя из каюты, как бы сразу все вместе нырнули под воду. Для нас, уже совершивших немало погружений, изображение на экране было, конечно, лишь тусклой и серой копией подводного мира. Но для тех, кто никогда не нырял с аквалангом, все это выглядело феерически. Со всех сторон раздавались возбужденные возгласы и вскрики:

— Смотри, кефалька!

— А вон медуза!

— Ух, как удирает!

Действительно, медуза почему-то промчалась через весь экран снизу вверх, как ракета. Мне никогда не приходилось видеть под водой, чтобы эти противные существа так быстро плавали.

«Да ведь это не медуза так быстро всплывает, — сообразил я, — а наоборот, — погружается все глубже телевизионная камера! Так, пассажирам поезда кажется, будто бегут за окном столбы и деревья, на самом деле неподвижные».

Промелькнул бычок, быстро работая широкими плавниками, В середине экрана он на миг задержался, поведя выпученными глазами в нашу сторону, а потом юркнул в темноту. Появились две довольно крупные кефали. Но они держались вдалеке, не приближаясь к аппарату. Сверкнув чешуей, они тоже скоро скрылись из глаз.

Теперь камера, чуть наклонившись, медленно двигалась над самым дном. И все мы, затаив дыхание, не отрывали глаз от экрана. Ощущение было такое, будто я сам опять парю над морским дном в акваланге. Зубы мои непроизвольно сжались, словно прикусывая мундштук дыхательной трубки…

Мы обшаривали дно двумя десятками глаз, если не больше. Но ничего особенного не заметили. Все те же пучки водорослей, колыхавшиеся, словно ковыль под ветром, камни, песчаные бугорки, рыбешки, стремительно уплывавшие в разные стороны от аппарата.

И тут движение на экране прекратилось, как бывает в кино, когда вдруг застрянет пленка.

Телевизор выключили. Голубой экран померк. Мы зашевелились, щурясь от яркого света и распрямляя затекшие шеи и спины.

На столе разложили морскую карту, и Василий Павлович с капитаном начали совещаться.

— Мы стоим вот здесь, — пометил капитан на карге красным карандашом. — Весь этот район осмотрен. Дальше глубина увеличивается. А что, если нам продвинуться сюда. и осмотреть склон банки?

— Но ведь осколок мы подняли с глубины восемнадцати метров, — задумчиво сказал профессор. — Какой же смысл лезть на большую глубину?

— Мы тут доставали такие горшки и с глубины тридцати метров.

Горшками наш бравый капитан непочтительно называл амфоры!

— Что же, здесь не один, а несколько кораблей утонуло? — пожал плечами Кратов.

— Вряд ли, но даже обломки одного корабля могли оказаться на разной глубине, — капитан острым кончиком карандаша водил по тонким линиям, обозначавшим на карте перепады глубин. — Корабль, если он тут затонул, видимо, наскочил на банку. Это сейчас она ограждена вехами, а тысячи лет назад, тут, конечно, плавали наугад, вслепую. Склоны банки довольно крутые. Видите, как быстро возрастают глубины? Обломки судна должны были, конечно, постепенно падать с уступа на уступ, и теперь их надо искать у подножия банки, где-нибудь вот здесь.

— Пожалуй, резонно, — сказал после долгого раздумья Василий Павлович и посмотрел на капитана. Тот молча кивнул и стал выбираться из-за стола.

— Сейчас перейдем на новое место. Только без меня не включайте. Я все растолкую помощнику и сразу вернусь.

Видно, его здорово захватили картины подводного мира. Я бы не удивился, если бы наш капитан пожелал принять участие в следующем погружении с аквалангом, хотя он, пожалуй, и староват уже для этого.

Заработала машина. Властный голос вахтенного потребовал на палубу всех матросов. В кают-компании стало попросторнее.

Капитан вернулся быстро и снова занял свое место напротив экрана. Переговорные трубки с мостика л из машинного отделения проведены и в кают-компанию, так что он мог отдавать распоряжения прямо отсюда.

Снова засветился экран. Опять замелькали на нем рыбешки и медузы. Но мы уже не обращали на них внимания. Все ждали, когда же появится дно.

И вот оно выплывает из сумрачной глубины, постепенно заполняя весь экран.

— Лево руля, — сказал негромко капитан в переговорную трубку, словно опасаясь вспугнуть очарование этой картины.

Дно на экране телевизора начало медленно поворачиваться, повинуясь команде.

— Так держать. Малый вперед, самый малый…

Снова полная иллюзия, будто это мы все, погрузившись в воду, плывем над самым дном, обшаривая глазами каждый бугорок и кустик водорослей. И вдруг дно куда-то исчезло, провалилось. Обрыв!

— Стоп машина! — торопливо вскрикнул капитан. Костя склонился над пультом управления, колдуя с бесчисленными рукоятками, чтобы приемная камера там, на глубине, повернулась объективом к склону обрыва. Кто-то подсвечивал ему карманным фонариком.

Камера повернулась, и мы увидели на экране скалистую неровную стену обрыва. Местами за нее каким-то чудом цеплялись водоросли.

— Спускайте, — дрогнувшим голосом сказал Кратов. Камера, покачиваясь, поползла вниз вдоль отвесной стены.

Изображение на экране было черно-белым, поэтому перемены в цвете от глубины погружения не ощущались. Только все меньше и меньше росло водорослей да реже мелькали рыбешки. И постепенно темнее становилось изображение: лампам все труднее было пробивать сгущающуюся подводную тьму. Но вдруг экран заметно посветлел.

— Сейчас будет дно, — громко сказал Аристов. Он никогда не упустит случая щегольнуть своими знаниями подводных глубин.

В самом деле: посветление говорило о близости дна, отражавшего рассеянный в воде свет солнца. Костя осторожно повернул камеру, и мы увидели небольшой кусочек морского дна, площадью, наверное, в десять квадратных метров, не больше. Дальше все пряталось в темноте. Наши глаза быстро обшарили все, что умещалось на этом маленьком участке, освещенном мощными прожекторами: два обломка скалы, торчавшие из песка, одинокая актиния, лениво колыхавшая щупальцами, и небольшой песчаный бугорок.

…Он сразу привлек мое внимание своей странной продолговатой формой. Что там под песком? Обломок скалы? Или амфора? Во всяком случае, бугорок явно что-то таил в себе, иначе море давно бы сровняло его с песчаной поверхностью дна. У меня прямо зачесались руки.

Бугорок привлек не только мое внимание; Миша Аристов вскочил и, нарушая благоговейную тишину, торопливо сказал:

— Надо немедленно проверить, что там. Василий Павлович, разрешите мне нырнуть!

— Почему именно тебе? — вскипела Светлана.

Но Кратов остановил их поднятой рукой.

— Тише, тише… Трофим Данилович, какая тут глубина? — повернулся он к капитану. Тот не успел ответить. Его опередил акустик, сообщивший показания своих приборов:

— Глубина двадцать девять метров!

Кратов на минутку задумался, закусив губу. Мы все пятеро смотрели на него умоляюще. Было очевидно, что ему самому страсть как хочется разворошить этот загадочный бугорок. Но он не решался посылать нас на такую глубину без тщательной подготовки.

— Василий Павлович, ведь мы же ныряли, когда учились, и глубже, — умоляюще сказала Светлана.

Кратов посмотрел на нее, потом на капитана, нахмурился и стал рыться в своей неразлучной сумке. Что он искал?

Василий Павлович достал из сумки инструкцию и начал сосредоточенно изучать таблицу декомпрессии. Что там изучать? Каждый из нас наизусть знал, сколько минут можно пробыть в акваланге на той или другой глубине и как следует потом подниматься, чтобы не заболеть кессонной болезнью.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Только будем строго придерживаться инструкции. Находиться на такой глубине следует не более пятнадцати минут и четыре минуты подниматься на поверхность…

— Почему пятнадцать? Можно и двадцать пять, — перебил его я, отлично помня таблицу.

— Потому что я так приказываю, — строго оборвал меня Кратов. — Ясно? Погружается Аристов, страхуют его Козырев и Смирнов.

Мишка и Борис вскочили и бросились к двери. А я мрачно посмотрел им вслед и сказал:

— Василий Павлович, я не могу страховать, у меня что-то голова болит…

Кратов внимательно посмотрел на меня и ответил:

— Хорошо, вторым страхующим назначается Борзунов.

Обрадованный Павлик побежал на палубу. Не знаю, чему они с Борисом так радовались. Если б нам разрешили нырять, а то страховать этого выскочку Аристова, который всегда успевает выхватить себе задание поинтереснее.

Честно говоря, голова у меня вовсе не болела. Отказался я просто от обиды: почему для такого ответственного погружения Василий Павлович выбрал не меня, а Аристова? И надо же мне было влезть со своими двадцатью пятью минутами! Конечно, он подумал, что я могу нарушить его приказ. Ну и пусть Мишка ныряет, а я лучше посмотрю, как он будет выглядеть на экране телевизора, чем скучать на палубе с сигнальным концом в руках…

Когда ребята приготовились, Василий Павлович не поленился сходить на палубу, чтобы проверить их снаряжение. А мы продолжали сидеть перед экраном и пристально рассматривали бугорок на дне. Я так пялился на него, что глаза заболели и начали слезиться.

Василий Павлович вернулся, в кают-компании погасили свет, и снова все придвинулись к телевизору. Несколько минут изображение не менялось. Потом щупальца анемона вдруг заколыхались сильнее, на песок легла тень, и в кадре появился Михаил, окруженный целой тучей воздушных пузырьков. По-моему, он нарочно выпускал их побольше, но это было красивое зрелище.

Аристов сразу направился к бугорку и начал разрывать песок руками. Мы все затаили дыхание и еще теснее сгрудились у экрана. Как назло, Михаил заслонил от нас своим телом бугорок. Василий Павлович заворчал и даже постучал пальцем по экрану, словно Аристов мог его услышать и подвинуться в сторону. Если бы я сейчас был там, на его месте!

Но вот он повернулся к аппарату, и все ахнули. В руках у него была настоящая, совершенно целая греческая амфора!

Мишка чувствовал себя, как на сцене Большого театра. Делая вид, будто совершенно забыл о нас всех, он рассматривал амфору, вертел ее перед носом, даже зачем-то заглядывал в горлышко. Потом он начал соскребать с неё наросшие водоросли. Тут уже Василий Павлович не выдержал и закричал на всю кают-компанию:

— Дайте ему сигнал немедленно подниматься! Что это еще за штучки!

В этот момент Михаил поднес амфору к самому объективу телевизора. Она заняла весь экран.

И все мы отчетливо увидели отпечатанное на глине изображение косматой головы Медузы Горгоны!

 

Подводные раскопки

Древнегреческое судно найдено! Теперь никто уже не сомневался в этом.

Сразу забыв о телевизоре, мы все заторопились на палубу, чтобы своими глазами увидеть поскорее чудесную амфору, тысячи лет покоившуюся на дне в сумраке морских глубин. Михаил всплывал, держа ее перед собой на вытянутых руках. Она была большая, почти метровой высоты.

Драгоценную находку принял у него Борис Смирнов, стоявший по колено в воде на трапе, и осторожно передал Кратову.

— Несомненно, второй век до нашей эры, — бормотал он, вертя амфору в руках. — Но мастерская не боспорская. Как и тот осколок. И клеймо такое же. Но откуда же он плыл?

Как наш старик ухитрялся различать мастеров по качеству обожженной ими некогда глины и. по ее составу — это всегда поражало нас. Но он в таких делах не ошибался.

Амфору бережно завернули в толстый слой ваты, и Василий Павлович сам отнес ее в свою каюту. Мы, конечно, все рвались немедленно, в воду. Но, как всегда, профессор быстро охладил наш пыл.

— При раскопках главное — строжайший порядок, — сказал он нам, — Это следует знать и студентам. Мы ведь не клады ищем, а изучаем жизнь и быт давно исчезнувших народов. Малейшая неточность при раскопках может привести к непоправимым последствиям. Это справедливо при работах на суше и стократ справедливее. при раскопках под водой.

Вечером Василий Павлович созвал в кают-компании «большой военный совет», как он его назвал. Кроме всех нас, участников экспедиции, пришли капитан и гидроакустик. Заседали мы часа три и разработали подробный план подводных работ.

Прежде всего большой участок дна предстояло разбить на квадраты, натянув между колышками проволоку. Так всегда принято при раскопках, чтобы точно знать, в каком месте найдена та или иная вещь.

Работать мы должны были по двое. Пока первая пара находится на дне, вторая страхует ее, а третья отдыхает. При таком графике каждый из нас работал на дне по двадцать пять минут, затем час отдыхал перед следующим погружением.

В этот вечер мы долго не спали, сидели на баке и пели песни. Уже за полночь Василий Павлович прогнал нас, пригрозив отменить завтра погружения. Но и улегшись на палубе под звездами, мы все долго вертелись, перешептывались, девчата о чем-то хихикали.

А потом я сразу заснул. В десять утра мы все шестеро выстроились вдоль борта. Василий Павлович снова придирчиво проверил у каждого снаряжение. Потом первая пара — Михаил с Наташей — начала облачаться в гидрокостюмы. Это довольно неудобный наряд из резиновой рубашки и таких же брюк. Снизу под него надевается теплое шерстяное белье. По инструкции работать в таких костюмах полагается, если температура воды падает ниже шестнадцати градусов. Сегодня у дна, где нам предстояло работать, было семнадцать градусов. Но Василий Павлович все-таки настоял, чтобы мы напялили эти костюмы.

Михаил оделся первым и полез по трапу. Наташа увидела его неуклюжие движения и расхохоталась.

— Не смейся, у тебя вид не лучше, — утешала ее Светлана и, оглянувшись на Кратова, вызывающе добавила: — А я ни за что не надену такую уродину.

— Ну что же, тогда вам придется посидеть на палубе, — коротко ответил Василий Павлович.

Наши друзья скрылись под водой. Василий Павлович с капитаном сразу же отправились в кают-компанию, чтобы наблюдать за их работой по телевизору, Павлик, подумав, ушел следом за ними. А Борис растянулся на палубе на самом солнцепеке и честно начал отдыхать, как и полагалось по графику.

Держа в руках сигнальные концы, убегавшие в воду, мы со Светланой свесились через борт, стараясь рассмотреть, что делают наши товарищи. Но они погрузились уже слишком глубоко.

Нам не терпелось сменить их. Но время на борту текло, видно, гораздо медленнее, чем под водой. Во всяком случае, меня всегда огорчало, что на поверхность вызывают слишком быстро. Теперь мне страшно хотелось поскорее поднять на палубу и Михаила с Наташей. Последние десять минут я не отрывал глаз от часов, взглядом подгоняя ползущую стрелку.

И, признаться, мы подали сигнал подъема на минуту раньше. Собственно, это сделала Светлана.

— Я совсем забыла, что мои часы отстают, — вдруг сказала она и решительно дернула трижды за сигнальный конец. Не мучаясь особенно угрызениями совести, я поступил так же. Михаил попробовал ответить мне со дна негодующим частым подергиванием тросика. Но тут. уж я имел полное право понять такой сигнал в соответствии с инструкцией как просьбу о помощи и со всей силой потянул за трос, вытаскивая разозленного Михаила.

Пока они поднимались, мы передали сигнальные концы Павлику с Борисом, а сами торопливо натянули гидрокостюмы, чтобы нырнуть раньше, чем выйдут из воды наши друзья, и тем самым надежно скрыться от возмездия.

Светлана, воровато оглянувшись хотела было спускаться, не надевая костюма, как и грозилась. Но я вовремя заметил выглядывавшего из люка Василия Павловича и указал ей на него глазами.

— Конечно, разве он утерпит, чтобы не проверить, — проворчала Светлана и, тихонько чертыхаясь, стала натягивать ненавистный костюм.

— Я в нем на пугало похожа. Не смотри на меня! — жалобно сказала она.

Но я уже полез на трап, потому что увидел, как из глубины поднимается Миша Аристов, грозя кулаком.

Медлить было нельзя, и мы со Светланой торопливо бухнулись в воду, взметнув целый водопад сверкающих брызг.

До первого уступа, на глубине шестнадцати метров, где я уже побывал, мы опускались без всяких происшествий. Но у края обрыва Светлана знаками показала мне, что хочет передохнуть. Наверное, она просто не могла сразу решиться нырять дальше, в темную пропасть, зиявшую под нами. Времени у нас и так было мало, я решительно нырнул глубже, потянув ее за собой.

С каждым метром становилось темнее. Свет здесь напоминал лунный, хотя на поверхности вовсю сияло горячее южное солнце. Исчезли, потускнели все теплые тона. Мои оранжевые ласты казались совершенно черными.

Внизу расплывчатым пятном светили прожекторы на раме телевизионной установки. От них Светлана поплыла направо, внимательно осматривая дно, а я налево. Камера повернулась в сторону Светланы, а я очутился опять в голубоватом сумраке.

Дно было песчаным и ровным, каждый бугорок бросался в глаза. И водорослей на такой глубине растет уже мало. Проплыв метров пятьдесят, я заметил всего три кустика цистозиры.

Я старался не пропустить ни одного бугорка. Раскопал их штук. пять, но ничего не нашел. То попадались осколки рифа, скатившиеся вниз во время шторма и засыпанные песком, то странные норки, сделанные, видимо, какими-то морскими обитателями. Один из бугорков, когда я протянул к нему руку, вдруг начал двигаться в сторону. Это оказался большой каменный краб, бочком ускользавший от меня в расщелину скалы.

Я развернулся и поплыл в обратную сторону. Но закончить маршрут не успел. Три сильных рывка сигнального конца вызывайте меня на поверхность. Наверное, и у них часы испортились, как у Светланы, успокоил я себя, можно проплыть еще немножко. Но рывки становились все настойчивее, требовательнее. Не стоило понапрасну — сердить Василия Павловича. И я, стал всплывать.

И представьте, что я увидел, поднявшись по скользкому трапу на борт! Все столпились вокруг Василия Павловича, державшего в руках небольшую статуэтку. А рядом в гордой позе победительницы стояла Светлана, забывшая даже, как смешно и неуклюже она выглядит в гидрокостюме.

Значит, пока я гонял проклятого краба, она нашла эту статуэтку? Что мне стоило отправить ее налево. а самому поплыть в ту сторону, где ей посчастливилось наткнуться на такую замечательную находку?

Торопливо сбросив гидрокостюм, я присоединился к товарищам. Статуэтка переходила из рук в руки. Она изображала молодого круглолицего человечка, который неистово хохотал, запрокинув голову. Поза была настолько живой и непосредственной, что у всех у. нас на лицах тоже невольно появились улыбки.

— Сросшиеся густые брови… Приплюснутый нос. Это, вероятно, изображение сатира, — говорил Василий Павлович, любовно поглаживая фигурку буйного весельчака заметно дрожавшими пальцами. — Так принято изображать этих лесных демонов, неизменных спутников бога Диониса. И посмотрите, какая тонкая работа! Ай да Светлана! Ну, удружила! Будет очень любопытно узнать, привезена ли эта статуэтка из Греции или слеплена местным мастером…

— А из чего она сделана? — спросила Наташа.

— Терракота — неужели вы не можете определить сами? Великолепная глина, отличный обжиг, по этим признакам мы определим в лаборатории, в какой мастерской она родилась.

— По-моему, она настоящая, греческая, — солидно сказала Светлана, стаскивавшая в сторонке свой резиновый костюм. — Вряд ли так хорошо умели делать здесь, в колониях.

Василий Павлович рассмеялся.

— Просто вам хочется, голубушка, набить цену своей находке, — сказал он. — А для неуки гораздо ценнее, если эта статуэтка окажется местного производства. В наших музеях уже есть немало замечательных статуй, барельефов, мозаик, которые отнюдь не уступают тем, что находят при раскопках в Греции. И делали их, несомненно, местные мастера. Возьмите, например, чудесную статую горгиппийского наместника, найденную в Анапе незадолго до войны. Или мозаику пола древнегреческой бани из Херсонеса — вы ее, наверное, видели в Эрмитаже…

Он задумался о чем-то, потом добавил:

— Не думаю, чтобы подобные произведения искусства встречались часто у мореплавателей того времени… Видимо, хозяин статуэтки был человеком достаточно образованным и большим поклонником искусства. И кто знает, не посчастливится ли нам найти… — и вдруг замолчал, прервав себя на полуслове.

— Что найти? — зашумели мы. — Каких находок вы ожидаете? Скажите, Василий Павлович!

Но в ответ на все наши просьбы он только махал рукой и смущенно улыбался:

— Нет, нет, мечтать некогда. Надо работать! Время дорого, друзья, давайте продолжать. Чья очередь погружаться?

Очередь была Бориса и Павлика. Они начали торопливо надевать комбинезоны. Мы помогали им.

Когда они скрылись под водой, оставив, на поверхности шипящее облачко воздушных пузырьков, Василий Павлович неожиданно сказал:

— Если бы самому нырнуть туда, в глубину… Эх, молодежь, молодежь! Ничего-то вы не понимаете, — и, махнув рукой, торопливо пошел в каюту.

Мы молча смотрели ему вслед, потрясенные этой завистью к нам, молодым и здоровым, прозвучавшей в его словах…

Удача оказалась не последней в этот день. До вечера мы успели совершить еще по три погружения и почти ни разу не возвращались с пустыми руками. К вечеру на палубе лежало семь целехоньких амфор. У одной из них сохранилась даже смоляная пробка в горлышке, и мы с любопытством гадали, что же содержится внутри амфоры.

Она была довольно тяжелой, и, когда ее покачивали, в ней что-то булькало.

— Ой, братцы, а если там запрятан какой-нибудь дух, как в арабских сказках?! — воскликнула Наташа.

Но сколько мы не упрашивали, Кратов не разрешил ее распечатать.

— В лаборатории, в лаборатории, — повторял он.

На большом куске парусины, расстеленном у мачты, выросла солидная груда глиняных черепков. Конечно, находить целые амфоры было приятнее, но мы не пропускали ни одного черепка. Каждый из них Василий Павлович придирчиво осматривал и показавшиеся ему наиболее интересными откладывал в особую кучку.

Павлику посчастливилось отыскать в песке медный рыболовный крючок, позеленевший и сильно изъеденный соленой морской водой. Я нашел странный кусок обожженной глины — круглый, с отверстием посередине. Определить его назначение не мог даже Василий Павлович.

— Может, он имел какое-нибудь ритуальное значение? — несмело предположил я.

— А это не грузило? — сказал вдруг один из матросов, как обычно толпившихся вокруг нас.

— Какое грузило? — удивился Кратов.

— Ну, обыкновенное… Какие к сетям привязывают. Ведь и тогда рыбу ловили.

Василий Павлович задумчиво пожал плечами и на всякий случай спрятал плитку в отдельную коробочку.

Следующий день принес новые находки. Правда, это были только амфоры. Но зато за день мы их добыли девять. Девять целых амфор, не считая множества черепков!

Может быть, мы нашли бы в этот удачливый день и больше амфор, но работу нам сорвала довольно большая стая дельфинов. Во второй половине дня они внезапно появились возле нашего судна и начали кувыркаться вокруг, словно веселая акробатическая труппа бродячего цирка, решившая позабавить нас своим искусством.

Я в это время работал на дне, отправил наверх порцию раскопанных амфор и начал неторопливо всплывать. И вдруг увидел, как сверху навстречу мне стремительно и легко спускается какое-то длинное продолговатое тело. Первая мысль была — сорвалась одна из амфор и падает обратно на дно.

Я раскинул в стороны руки, чтобы перехватить ее, — и только тут понял, что мне навстречу мчится дельфин! Мелкие рыбешки, словно серебристые брызги, разлетались от него во все стороны.

Но дельфин не охотился за ними. Он, верно, просто хотел поиграть. Легко и плавно изгибая свое мускулистое тело, он пронесся так близко, что волна качнула — меня в сторону. Он тут же развернулся и снова ринулся ко мне, теперь уже снизу. Метрах в трех он остановился. Я отчетливо видел его черные, веселые глаза. Готов поклясться, что он улыбался, посматривая на меня!

А я смотрел на него, конечно, с опаской. Моментально вспомнились всякие рассказы о том, будто играющие дельфины могут защекотать пловца до смерти…

Но мой дельфин был настроен весьма дружелюбно. Он выпустил серебристую гроздь воздушных пузырьков, словно передразнивая меня, и снова умчался на поверхность.

Очень красиво было наблюдать снизу, из глубины, как одна за другой проносятся надо мной эти живые торпеды. Всплывать мне что-то не хотелось. Кто его знает, как встретят меня дельфины, когда я вынырну прямо посреди их стаи? Только торопливое и совершенно беспорядочное подергивание сигнального троса заставило меня подняться на поверхность.

Потом мне рассказывали, какой переполох возник на борту, когда дельфины отрезали мне дорогу к кораблю. Никто не знал толком, что мне лучше делать — поскорее всплывать или, наоборот, отсиживаться в морских глубинах. Но дельфины не собирались покидать корабль, и Василий Павлович приказал поднять меня наверх.

Когда я вынырнул метрах в десяти от судна, дельфины устроили вокруг меня настоящую карусель. Чего они только не выделывали! То носились вокруг друг за другом, то выскакивали высоко из воды, а потом с плеском падали, обдавая меня брызгами. Но ни один из них не сделал даже попытки помешать мне, пока я плыл к трапу.

Теперь, когда я был уже возле трапа и уверился в полной безобидности этих грациозных животных, мне даже не хотелось вылезать из воды. Но Василий Павлович так рявкнул на меня, что я поспешно начал карабкаться по трапу на борт.

Дельфины развлекали нас еще добрых два часа, без малейших признаков усталости бороздя во всех направлениях синюю гладь Моря. Порой они так дружно и согласованно начинали все разом то нырять, то выскакивать из воды, что казалось, будто вокруг «Алмаза» плавает исполинский морской змей.

— Как хотите, а они умные, все понимают и нарочно придумывают всякие штуки, чтобы нас повеселить, — захлебываясь звонким смехом, убеждала нас Наташа. — Нет, вы только посмотрите, что они выделывают, вы только посмотрите!

— А что ты думаешь? Возможно, дельфины — наши братья, только навсегда оставшиеся в море, — серьезно убеждал ее Михаил. — Мозг у них как человеческий, с такими же глубокими извилинами, дышат они воздухом, как и мы. И вон Козырев даже уверяет, будто дельфин ему улыбнулся под водой. Хотя, собственно, ничего в этом удивительного нет, — добавил он, повернувшись ко мне. — Просто у тебя, наверное, был такой перепуганный и глупый вид, что даже дельфин не смог удержаться от смеха.

— Хватит вам без конца пикироваться, — вмешался Кратов. — Полюбуйтесь лучше этими красавцами. Какие изящные, какие ловкие движения! Недаром дельфинов так любили изображать греческие мастера — и на вазах, и на монетах, и мозаикой на стенах своих гимнастических залов. И они действительно верили, что это подводные жители, подобные человеку. Когда Ифигения тосковала вдали от родины и плакала на берегу, дельфины приплывали ее утешать.

А я любовался игрой дельфинов и завидовал им. Если бы мы могли с такой же легкостью и быстротой нырять в морских глубинах, насколько проще бы стали тогда наши поиски! Ни сигнальных тросиков, которые держат тебя на привязи, ни строгих инструкций — ныряй себе сколько влезет…

Дельфины пропали внезапно. Только что их сверкающие на солнце стройные тела высоко взлетали над водой. Но вот они все разом нырнули — и словно растворились без следа в синей морской воде.

Солнце уже висело низко над морем, и в этот день мы больше не стали погружаться. Но тем больше работы выпало на следующий день.

Честно говоря, вести раскопки на дне оказалось труднее, чем мы сначала предполагали. Одно дело разводочные поиски, когда просто плывешь над морским дном, а совсем иное целый день копаться в песке. Его приходилось разгребать руками, просеивать в пальцах, чтобы не пропустить ни одного, даже крошечного, осколка амфоры или проржавевший рыболовный крючок. Много ли при этом успеешь за двадцать пять минут? Только приладишься, как тебя уже вызывают на поверхность. И сколько мы ни уговаривали профессора увеличить хотя бы на пять минут время пребывания на дне, он не соглашался.

На суше археолог пользуется лопатой или скребком, когда раскапываются мелкие находки. А нам приходилось все время разгребать песок собственными руками: лопатой ведь под водой копать не будешь, она вырвется у тебя из рук да всплывет.

Когда нам однажды потребовалось отколоть от скалы несколько образцов, зачем-то понадобившихся нашему дотошному профессору, то, сколько мы ни бились с обыкновенным молотком, у нас ничего не выходило. Пришлось спустить на тросе пудовую кувалду. В подводном мире, где вещи весят во много раз меньше, она пришлась как раз по руке. Да и с ней работать было неловко, — замахнешься сильно, а удар получается слабый, ленивый.

Никто еще не вел больших археологических раскопок на дне морском, так что нам приходилось самим по ходу дела изобретать орудия труда и разрабатывать методику подводных раскопок. В конце концов лопаты нам с успехом заменил шланг с медным наконечником, который спустили с корабля на дно. По шлангу сверху подавалась вода под давлением, и ее струя слой за слоем смывала песок, обнажая погребенные под ним амфоры.

Не легко было и поднимать амфоры па поверхность. Весили они в воде немного, но не станешь же таскать их по одной. А свяжешь вместе несколько амфор, получается очень неуклюжая и громоздкая гроздь, никак не удержишь в руках.

Вспомнив один случай, описанный в книге Кусто «В мире безмолвия», я нашел было выход. Выкопав амфору, переворачивал ее острым донышком кверху и направлял в горловину пузырьки отработанного воздуха. Он постепенно наполнял амфору, словно глиняный воздушный шар, и она всплывала на поверхность. Сначала Кратову понравилась моя выдумка. Но одна из всплывших таким образом амфор по несчастной случайности легонько стукнулась о дно «Алмаза» и едва не разбилась. И пользоваться этим приемом нам всем запретили.

Мы с Михаилом разработали другой метод. Все раскопанные амфоры аккуратненько складывались рядком на дно. При последнем погружении очередная пара водолазов собирала всю добычу в большую капроновую сетку, и эту громадную «авоську» осторожно поднимали на борт.

В этот день со мной случилось смешное происшествие. Узнав о нем, ребята бы, конечно, посмеялись. Но там, под водой, мне было не до смеха.

Стоя на коленях, я очищал от песка амфору. И вдруг ощущение опасности заставило меня быстро оглянуться.

Прямо на меня неторопливо плыла акула! Снизу я отчетливо видел ее белое брюхо и кривую, полумесяцем, пасть на заостренной уродливой морде. Как же так? А говорили, будто большие акулы в Черном море не водятся, только карликовые, не опасные для человека.

Так утверждают ученые. Но знают ли об этом акулы?! Может быть, одна из них заплыла из Средиземного моря и сейчас кинется на меня? Она казалась весьма внушительных размеров.

Я выхватил кинжал и торопливо вскочил на ноги. Акула остановилась метрах в трех и с интересом разглядывала меня маленькими свиными глазками. Кусто советует в таких случаях выпустить в воду как можно больше воздушных пузырьков. Я вздохнул изо всех сил и выпустил их столько, что вода вокруг меня закипела.

Когда пузырьки воздуха умчались вверх и вода снова стала прозрачной, я увидел, как моя акула стремительно улепетывает, прижавшись почти к самому дну. И признаться, теперь она не показалась мне большой. Длина ее наверняка не превышала и метра. Просто раньше я смотрел на нее снизу, стоя на коленях, и забыл, что в воде все предметы кажутся увеличенными примерно в полтора раза. Мне стало смешно и стыдно. Конечно, я встретился с самой обыкновенной и ничуть не опасной черноморской акулой — катраной.

Но все-таки, скажу вам, у нее все было как у заправской «грозы морей» — и острая кровожадная морда, и кривой рот с торчащими зубами, и стремительное, сильное тело. Пойди тут сразу разберись, опасна эта акула или нет.

Только теперь я вспомнил, что всю эту сцену могли видеть с «Алмаза»…

Я посмотрел на установку. О, счастье! Кажется, объектив направлен в сторону…

Когда я поднялся на поверхность, Борис, страховавший меня, спросил:

— Чего это ты так сильно воздух стравил? Плохо стало?

— Нет, просто мух отгонял.

— Какие под водой мухи? — обиделся он. — Чего ты разыгрываешь…

— А ты поглядывай повнимательнее, может, и заметишь.

Об этой подводной встрече я решил никому не рассказывать. Нашим ребятам только попади на зубок — они тебя разделают почище всякой акулы.

На следующий день никаких происшествий не было. Мы подняли со дна еще девять амфор и какие-то изогнутые медные пластинки — вероятно, часть якоря.

А четвертый день едва не кончился трагически.

 

«Жизнь ему спас другой…»

В этот злополучный день происшествия начались с самого утра. Когда я поднялся на палубу, утро было чудесным, солнечным и тихим. У левого борта стояла Наташа и смотрела в воду. Она повернулась ко мне, лицо у нее было бледное-бледное, а глаза такие большие и круглые, словно она увидела морского змея.

— Что с тобой? — испугался я.

— Ты посмотри, какая гадость! — жалобно проговорила она. — Я нырять не стану ни за что!

Ничего не понимая, я заглянул за борт. Вода была какой-то странной, белесой, точно в море пролили молоко. Приглядевшись, я увидел, что вокруг судна кишмя кишат медузы. Никогда в жизни я не видел столько медуз сразу. Маленькие и большие, они буквально превратили море в чудовищный живой суп. Признаться, меня тоже слегка передернуло при мысли, что придется нырять в это месиво. Но я как можно бодрее сказал:

— Ну чего ты струсила? Они же не кусаются.

— Они липкие, противные, холодные, как лягушки! — затараторила Наташа. — Чуть притронутся ко мне, я сразу умру!

— Кто это посмеет к тебе притронуться? — грозно спросила подошедшая к нам Светлана. — Уж не этот ли неудавшийся дельфин, опустошитель рыбачьих сетей?

«Ага, ты все еще вспоминаешь мое пленение! — злорадно подумал я. — Посмотрим, как ты сегодня станешь нырять в эту гущу медуз…»

— Взгляни туда! — умирающим голосом сказала Наташа, махнув рукой. — Я не могу больше.

Светлана заглянула вниз, и лицо у нее вытянулось, а в голосе уже не осталось никакой воинственности, когда она пробормотала:

— Вот так мерзость… Это Медуза Горгона их подослала.

— Ты думаешь? — ахнула Наташа. — Пускай это предрассудок, но я сегодня нырять отказываюсь.

— У меня тоже голова разболелась, — сказала Светлана и потерла лоб. — Пойду прилягу…

Вот так и получилось, что нырять в этот день нам пришлось вчетвером. Я оказался в паре с Михаилом.

Медузы плавали только в верхнем слое. Но пробиваться через первые два метра было довольно неприятно. Зато на дне вода была сегодня особенно прозрачной.

Мы благополучно опускались на дно трижды и все время работали почти рядом. Но перед четвертым погружением, когда мы натягивали гидрокостюмы, Миша вполголоса сказал мне:

— Давай разделимся. Ты продолжай копаться на старом месте, а я пойду немного правее. Надо разведать границы судна, а то здесь уже мало попадается материала. А в следующий раз поменяемся: я буду копать, ты отправишься на разведку.

— Ладно, — кивнул я.

В самом деле, уже следовало расширить место раскопа и точнее определить границы затонувшего корабля.

На лбу у Михаила сверкали крупные капли пота, словно он только что вылез из воды.

— Что с тобой? Ты болен? — спросил я.

— Нет. Просто жарко. Лень было снимать костюм после прошлого погружения, так в нем и просидел час. Пропарило лучше бани. Ничего страшного, на дне освежусь! Пошли.

Нырнули мы вместе. Я занялся раскопкой на прежнем месте, а Михаил поплыл в темноту, окружавшую участок дна, освещенный прожекторами.

Мне повезло. Когда сверху подали сигнал выходить, я уже успел кое-что раскопать. С сожалением посмотрев на результаты своей работы в последний раз, я начал всплывать. По инструкции на это полагалось четыре минуты, так что пришлось дважды сделать небольшие остановки на глубине пятнадцати, а потом девяти метров.

Но сегодня мне почему-то мешали соблюдать инструкцию, сильно натягивая сигнальный конец. Ухватившись за трап и высунувшись по пояс из воды, я вытащил изо рта мундштук и заорал:

— Чего вы тянете? Я не рыба на крючке, сам выплыву.

И осекся, увидев побледневшее, перепуганное лицо Павлика.

— Где Михаил? — спросил он.

— Разве он не вышел? Сейчас поднимется, чего вы порете горячку…

— Он не ответил на сигнал, — сказал Павлик, дергая за сигнальный конец. — Видишь, я тащу, а никакого ответа.

Раздумывать было некогда.

— Прыгай за мной! — сказал я и начал торопливо засовывать в рот загубник.

Павлик мешкал. Я хотел поторопить его, но мундштук уже был зажат у меня в зубах, и получилось какое-то неразборчивое мычание. Тогда я просто махнул рукой и нырнул.

По правилам должны были идти на выручку страхующие. Но они растерялись, а медлить было нельзя. У меня же в баллонах еще оставалось вполне достаточно воздуха.

Я погружался все глубже вдоль троса, который должен был привести меня к Михаилу, но вдруг почувствовал такую резкую боль, что едва не вскрикнул и не выронил изо рта мундштук.

Маска сжала мне лицо, словно стальными клещами. Я не сразу сообразил, что получился «обжим», как называют его водолазы.

Я опускался слишком быстро. Давление воздуха внутри маски не успевало сравняться с давлением окружающей воды. Маска присосалась к лицу, словно медицинская банка, какие ставят больным при простуде, и края ее сильно сдавили мое лицо.

Чтобы избавиться от обжима, я на минуту остановился и несколько раз сильно выдохнул воздух в маску через нос.

Стекло запотело, но зато давление на лицо сразу уменьшилось, и боль немножко утихла. Дальше я погружался уже осторожнее.

Еще несколько метров вниз, и я увидел Михаила, лежащего ничком на песчаном дне. Он не подавал никаких признаков жизни, хотя пузырьки отработанного воздуха продолжали серебристой цепочкой вырываться из клапана акваланга. Было некогда разбираться, что с ним приключилось. Трясущимися руками я вытащил кинжал и перерезал сигнальный трос, привязанный у него к поясу, потом подхватил его под мышки и посадил на песок.

Мундштук, к счастью, не выпал у него изо рта, значит, он не захлебнулся. Но глаза были закрыты, и лицо заметно потемнело.

Крепко обняв товарища за пояс, я начал всплывать. Это было не легко. С трудом поднявшись метров на пять, я сообразил, что можно уменьшить наш вес, сбросив грузила.

Пока я это делал, ко мне присоединился Борис, нырнувший наконец на подмогу. Вдвоем мы стали подниматься быстрее, но я вовремя вспомнил об опасности кессонной болезни и, как ни хотелось нам поскорее вырваться на поверхность, мы сделали две необходимые остановки.

Нас одного за другим втащили на борт, и судовой врач с помощью Светланы тут же начал делать Михаилу искусственное дыхание и растирать грудь. Я стоял рядом, тяжело, прерывисто дыша. Почему мне так трудно дышать? И вдруг Павлик сказал:

— Да сними ты маску, уже все…

Я торопливо содрал ее с головы и склонился над Михаилом.

Что же с ним произошло? Азотное опьянение? Но оно бывает только на глубинах свыше пятидесяти метров. Кессонная болезнь? Тоже не похоже. Ведь я его нашел на дне, он еще не начинал подниматься на поверхность.

Врач сделал Михаилу два укола в руку, затем поднес ему к носу пузырек с нашатырным спиртом.

Михаил сморщился и застонал. Потом открыл глаза и бессмысленно уставился на наши встревоженные лица.

— Что с тобой случилось? — спросил я.

— Не знаю… Кажется, потерял сознание, да?

— Что вы чувствовали перед этим? — допытывался врач. — Какие были ощущения?

— Какие ощущения? Какая-то слабость, тошнота… и голова болела, — он остановился, припоминая, — дышалось плохо.

— Акваланг у него в порядке, я проверил, — вставил Борис.

— Вам было жарко? Дышали часто? — продолжал допрашивать врач.

— Очень жарко. И дышал часто, воздуха не хватало.

— Принесите-ка с камбуза холодного чаю, только очень холодного, — приказал врач, — пусть кок ледку в кружку бросит из холодильника.

— Что же все-таки с ним приключилось, доктор? — спросил Кратов.

— Судя по симптомам, ничего особенно страшного. Просто тепловой удар. Перегрелся на палубе перед погружением. Вот и обморок. Но поскольку это произошло под водой, все могло кончиться гораздо хуже. Вырони он загубник…

Да, если бы Михаил выпустил мундштук, а я опоздал, все обернулось бы трагически.

Теперь я вспомнил, что перед погружением видел испарину на лбу у Мишки. Ну да, он же просидел целый час на солнце в резиновом костюме — вот и весь секрет! Я уже раскрыл рот, чтобы поделиться своей догадкой со всеми, но перехватил напряженный взгляд Михаила. «Молчи, — умоляли его глаза, — молчи!» И я поспешно закрыл рот.

Когда Павлик и Борис унесли Михаила вниз, в каюту, Светлана вдруг накинулась на меня:

— Почему у тебя кровь из носа идет?

— Где? — я провел рукой по лицу.

На ней действительно были следы крови.

— И глаза у него красные, больные, посмотри, Света, — закудахтала Наташка.

Пришлось сознаться, что у меня был маленький обжим. Тут уж девчата, конечно, бросились демонстрировать на мне свои медицинские познания. Они обмотали мне голову мокрым полотенцем, так что я ничего не мог видеть вокруг, а потом заставили задрать голову повыше и в такой смехотворной позе, придерживая за локти, как инвалида, повели меня в каюту.

Михаил лежал на койке и, отдуваясь, пил холодный чай, густой и темный. Меня торжественно уложили на другую койку, как я ни упирался. А потом Светлана встала в «артистическую» позу посреди каюты и запела:

Служили два друга в нашем полку. Пой песню, пой! И если один из друзей грустил, Смеялся и пел другой…

Я запустил в нее подушкой, но она увернулась и продолжала:

И часто спорили эти друзья. Пой песню, пой! И если один говорил из них «да», «Нет» говорил другой…

Следующий куплет со смехом подхватила Наташа:

И кто бы подумать, ребята, мог, Пой песню, пой! Что ранен в бою был один из них, Жизнь ему спас другой…

Песня, пожалуй, довольно точно отражала наши взаимоотношения с Михаилом…

Девчата с хохотом убежали на палубу, а он сказал мне:

— Шутки шутками, а ты ведь действительно спас мне жизнь. Спасибо! Постараюсь отплатить тебе тем же.

— Что за счеты! — ответил я. — Как-нибудь рассчитаемся…

Мы с ним и не подозревали в тот момент, что наш шутливый разговор окажется пророческим…

 

Странная находка

Наутро мы оба чувствовали себя вполне здоровыми, я-то уж во всяком случае. Но Кратов отменил все погружения и объявил этот день выходным.

Расстелили на баке брезент и загорали, болтая о всякой всячине. Но как-то так получилось, что все наши разговоры так или иначе возвращались к древнему кораблю, остатки которого покоились на морском дне. Откуда он плыл? Почему наскочил на риф? Что случилось с его командой?

— Больно вы шустрые, все хотите сразу узнать, — ворчал Василий Павлович. — Я прекрасно понимаю ваше нетерпение и разделяю его. Но вопросов масса, а ответов почти нет. Откуда плыл корабль? Неизвестно. Клейма на амфорах не наводят на след. Может быть, узнаем это по другим особенностям груза.

Вокруг профессора постепенно собирались свободные от вахты матросы. Тихонько подошел капитан и сел в сторонке на бухту каната.

— А люди как, все погибли? — спросил один из матросов.

— Это мы вообще никогда не узнаем, — ответил Кратов. — Даже если кто-то из- них и доплыл до берега, на суше его поджидало не меньше опасностей, чем в море. На пути к ближайшим греческим поселениям кочевали враждебные племена синдов и скифов. Попавшие в плен навеки становились рабами.

— Навряд ли кто-нибудь спасся, — задумчиво сказал капитан. — Наскочили они на банку скорее всего ночью. Днем ее можно было бы заметить по цвету воды. А ночью все спали, так и пошли ко дну в каютах… А что же это было за судно, профессор? Как оно выглядело, любопытно узнать. Похоже на наши, современные?

— Вопрос весьма нелегкий, уважаемый Трофим Данилович, — покачал головой профессор. — Мы знаем по описаниям военные корабли греков — триеры. На них плавало до двухсот гребцов. Торговые суда, конечно, были поменьше. Но до сих пор нет в музее даже модели такого корабля. Некоторое представление мы можем получить только по увеселительным лодкам римского императора Траяна. Их удалось найти при осушении озера Неми в Италии. Но одно дело лодки, предназначенные для увеселительных прогулок по тихому, небольшому озеру, а совсем иное — настоящие торговые корабли, на которых древние мореплаватели совершали свои походы. Некоторые греческие города-полисы, как, например, Милет, имели сотни заморских колоний, куда, конечно, они часто плавали. Недаром милетских купцов прозвали «вечными мореходами». Найти целиком хоть один корабль, на котором они странствовали, конечно, весьма заманчиво для науки. Но — увы! — дерево не сохраняется в морской воде. А все корабли в те времена строили только из дерева. Сейчас уже известно несколько находок древних затонувших судов. Но всюду, как и в нашем случае, находят только амфоры и отдельные металлические части судов. Сами же корабли давно растворились в морской воде.

— А если попытаться хотя бы восстановить облик этого корабля? — сказал Аристов. — Ведь груз, уцелевший до наших дней, хранился в каком-то определенном порядке: в трюмах, в каютах. Значит, по находкам можно представить устройство корабля, верно, Василий Павлович?

— Верно, — согласился Кратов. — Я уже пытаюсь сделать нечто подобное. Не случайно же я требую от каждого из вас точно сообщать, где именно сделана каждая находка, в каком квадрате. Все эти данные я наношу на специальную схему…

— Почему же вы нам не показываете?

— Покажите! — зашумели мы.

— Она еще не готова, — отказывался профессор. Но потом уступил, отправился в каюту и принес оттуда большой лист ватмана.

Он расстелил его на палубе, аккуратно приколов кнопками. Цветными карандашами были обведены склон рифа с уступом, на котором мы нашли первую амфору, и участок дна у подножия скалы, где покоился затонувший корабль. Пунктир намечал контуры самого корабля. Местами он прерывался: значит, в этом месте мы еще не копались.

— Судя по всему, корабль ударился о риф правым бортом и очень быстро пошел ко дну, — пояснял Василий Павлович, водя тупым концом карандаша по карте. — Лег он на дно так, что его нос оказался чуть приподнятым, а правый борт наклоненным. — Как я это узнал? — профессор хитро прищурился и окинул взглядом наши лица. — Методом почтенного Шерлока Холмса, которым вы все, наверное, еще недавно увлекались, сиречь путем логических рассуждении. И, конечно, наблюдений за местом раскопок с помощью телевизора. Ну-ка, проверим вашу наблюдательность и сообразительность. Прежде всего, кто мне скажет, куда повернут носом затонувший корабль: к скале или в противоположную сторону от нее?

— К скале, — торопливо ответил Миша Аристов.

— Правильно, но почему ты так решил?

— Не мог же он удариться о скалу кормой.

Кратов засмеялся.

— Довод действительно весьма резонный. Конечно, корабль плыл не кормой вперед, а носом. Но я пришел к тому же выводу несколько иным путем. Вспомните, где Светлана нашла статуэтку?

— Почти у самого подножия скалы, — сказала Светлана.

— А что это означает? Статуэтку, конечно, везли не в трюме. Она украшала каюту кого-то из моряков, вероятно, самого капитана. А в те времена, как и поныне, для жилых помещений отводилось самое неудобное место — на баке, где больше всего качает. Кормовую же часть занимали трюмы для грузов. Мы действительно находим амфоры не там, где обнаружена статуэтка, не у самой скалы, а в некотором отдалении от нее. Так?

— Так! — хором ответили мы.

— Теперь разберем второй вопрос. Откуда мне известно, что судно ударилось о скалу именно правым бортом и получило большую пробоину? Ну, кто скажет?

Мы все переглядывались, словно ожидая друг от друга подсказки, и молчали. В самом деле: как это узнаешь? Ведь бортов не сохранилось, попробуй теперь переделить, в каком из них зияла пробоина?

— Задумались, шерлоки холмсы? — насмешливо сказал Кратов. — А все потому, что больше работаете руками, чем головой. Для археолога же и то и другое одинаково важно. Вы обратили внимание, как расположены амфоры на дне? Здесь они почему-то лежат в полном беспорядке; А вот в этом месте вы их находили целыми гнездами, словно аккуратненько уложенными в штабели. Почему так? Рядами амфоры были уложены в трюме корабля, и часть их так и осталась там лежать после крушения. А другая часть груза вывалилась через разбитый борт а рассыпалась по дну в беспорядке, И именно справа от судна, раз оно лежит носом к скале. Значит, поврежден правый борт.

Нам все стало ясно, и доводы Василия Павловича казались совершенно неопровержимыми. Как только мы сами не додумались до этого?

— Теперь нам предстоит продвинуть раскопки вот сюда, чтобы уточнить контуры судна, — продолжал Кратов, показывая на те места схемы, где пунктир обрывался и начинались «белые пятна». — Но в этом году мы, вероятно, не успеем все закончить. Только после полного завершения раскопок, уважаемый Трофим Данилович, мы, может быть, сумеем, наконец, ответить на вопрос, интересующий нас всех, — как же были устроены суда у древних греков?

— Как, Василий Павлович, неужели мы не закончим работу в этом году? — огорчилась Светлана. — Мы вам будем доставать по сто амфор в день!

— Вот этого-то я как раз и боюсь, — покачал головой профессор. — Опасаюсь вашей прыти. Она ни к чему хорошему при раскопках не приводит. Поймите же, что не амфоры нужны. Их много в музеях, а вот судна ни одного. Когда мы выберем все амфоры, тогда только и начнется, в сущности, настоящая работа. Придется применять какие-нибудь машины, что ли, и просеять весь песок на месте крушения. Только так, по крупицам, и добывается в археологии истина. И конечно, в этом году мы все проделать не успеем. Уже сентябрь, скоро вода станет холодной…

— По последнему прогнозу, — вмешался капитан, — в ближайшие дни следует ожидать хорошего шторма. А тогда придется бежать отсюда. Если прижмет наш «Алмаз» к банке Магдалины, то как бы нам не повторить последний путь вашего древнего корабля — на дно морское. Море-то ведь осталось таким же, не постарело за две тысячи лет.

— Вот видите, — засуетился Кратов, свертывая свою схему. — Значит, для работы остались буквально считанные дни. Не будем же их растранжиривать на всякие происшествия!

Он все-таки чудак немножко, наш старик. Как будто мы нарочно ищем приключений или сами вызываем «всякие происшествия»! Море есть море. Когда ныряешь, не знаешь, какие сюрпризы поджидают в его глубинах.

Отдохнув, мы на следующий день взялись за работу с большим азартом и подняли на поверхность двадцать шесть амфор!

Выкапывая их из песка, я мечтал уже о других, более интересных находках. Меня все время тянуло порыться в том месте, где Светлана нашла чудесную статуэтку. Видимо, там были каюты команды или капитана. Может быть, в песке у подножия скалы скрыты какие-нибудь сокровища?

Перед очередным погружением я отозвал Михаила в сторону и сказал:

— Помнишь наш уговор? Теперь моя очередь поискать что-нибудь интересное, пока ты за меня будешь раскапывать амфоры.

— Справедливо, синьор, — согласился он. — Но мы же с тобой работаем в разных нарах. Поменяйся со Светланой, тогда я смогу выполнить свое обещание.

Осуществление своего плана я решил отложить до другого дня. Но, проснувшись утром, сразу понял, что ничего из моего замысла не выйдет: койка раскачивалась; по полу каюты, как живые, ползали чьи-то ботинки; переборки скрипели; на полочке дребезжал графин. Начинался шторм, а это значит — конец нашей работе.

Я вышел на палубу. Она качалась и ускользала из-под ног. На крыле мостика стоял капитан в плаще, придерживая обеими руками фуражку.

— Три балла! — весело крикнул он мне, — И ветерок крепчает!

Нашел чему радоваться. Конечно, старик ни за что не разрешит дам сегодня опускаться. Инструкция «не рекомендует» погружения даже при волнении в два балла. А почему? Ведь на дне сейчас спокойно, как всегда. Волнение затихает уже в нескольких метрах от поверхности моря.

В десять часов мы собрались на совещание в кают-компании. Кратов был мрачен и сразу предоставил слово капитану.

— Мне жаль вас огорчать, Василий Павлович, — сказал тот, — но, судя по всему, придется уходить. Ветер крепчает, и к ночи достигнет баллов шести. На таком грунте мы не устоим и на двух якорях. Придется дальнейшие поиски отложить.

Кратов поднял голову, тяжело вздохнул и пожал плечами.

— Ну что же, — сказал он медленно, — с морем, конечно, не поспоришь. Только как мы сможем в следующий раз найти это место?

— Об этом вы не беспокойтесь, запеленгуем наше положение, и в будущем году вы точно придете сюда.

Кратов помялся, а потом со смущенной улыбкой добавил:

— Если бы можно… было как-нибудь… прикрыть место раскопок… На суше мы всегда так непременно делаем. А то размоет все штормом, — и выжидательно посмотрел на капитана.

— Это на дне-то? — капитан громко рассмеялся. — Простите, профессор, но вы плохо знаете море. Поверьте мне: там, где лежит затопленное судно, сейчас полный штиль. Если уж ваши амфоры за двадцать веков не разбило вдребезги, то наверняка ничего с ними не случится еще за год.

— Вы правы, — смутился Василий Павлович.

Но по выражению лица Кратова было видно, что слова капитана его, все-таки не успокоили. Он боялся потерять так счастливо найденный корабль.

Заметил это и капитан и, подумав, предложил:

— А что, если нам поставить под водой сигнальные буйки? Чтобы надежнее определить границы раскопок? На поверхности их могут сорвать зимние штормы, да и не стоит привлекать к этому месту внимание. А если их укрепить на якорьках метрах в двух от дна, то никакая волна не потревожит.

Как загорелись мы этой идеей! Еще бы: совершить погружение в шторм! Воспоминаний хватит надолго.

Профессор засомневался:

— Предложение весьма заманчиво, Трофим Данилович. Но ведь работать в шторм под водой запрещает инструкция.

— А вы не читайте ее, — к нашему восторгу, добродушно ответил капитан. — В шторм инструкции листать некогда. Да и разве предусмотришь в — них все случаи? Ребята у вас бравые, ныряют отлично. А если вы в них сомневаетесь, могу послать кого-нибудь из своих морячков. Вот Курзанову, например, доводилось нырять и не в такой шторм, чтобы освободить от намотавшихся сетей рулевое перо…

Мы никак не ожидали от капитана такой прыти и так зашумели, что он шутливо замахал на нас руками и закричал:

— Да это форменный бунт! По морским законам я могу вас всех перевешать сейчас на рее!

Однако его предложение подменить нас задело и начальника экспедиции. Кратов потребовал тишины и сказал решительно:

— Так и сделаем. Аристову и Козыреву готовиться к погружению, Павлик и Борис страхуют.

С помощью матросов мы быстро привязали к двум буйкам тяжелые грузила на коротеньких тросах. Сначала выбрали более яркие красные буйки, а потом сообразили, что под водой они потеряют яркость и будут плохо заметны. Решили их заменить белыми.

Буйки с грузилами надо было сбросить на дно и прочно укрепить у предполагаемого носа и кормы затонувшего корабля.

На этот раз погружением руководил капитан. Нам предстояло спускаться в воду не с трапа, как обычно, а не веревочной лестнице, спущенной со стрелы, чтобы волна не шарахнула нас о стальную обшивку судна. Стрела же, с помощью которой на палубе поднимают грузы, выступает далеко над бортом.

Первым полез на стрелу Михаил. Он неуклюже спустился по веревочной лесенке и повис на ней, выжидая набегающую волну. Вот она накрыла его. Мишка разжал руки и сразу ушел на глубину. Это у него довольно легко получилось. Наступила моя очередь. Стрела сильно раскачивалась, я чувствовал себя котенком, вцепившимся в маятник стенных часов и не зияющим теперь, как спрыгнуть на землю. Дважды чуть не сорвался и не полетел в бушующие волны. Нелегко было во время качки с, тяжелыми баллонами за спиной спускаться по лесенке. Зыбкие веревочные ступеньки предательски ускользали из-под ног.

Зато, очутившись в воде, я сразу почувствовал облегчение, как рыба, вернувшаяся в родную стихию. Волна качнула меня и властно потянула вниз. С каждым метром глубины вода становилась прозрачнее и спокойнее.

Спустившись на дно, я увидел ожидавшего меня Михаила. Телевизионную установку уже подняли на борт, и дно, где еще вчера мы с таким азартом работали, выглядело теперь пустынным и заброшенным. Волнение здесь совсем не ощущалось. Только чуть колыхались стебельки водорослей, торчавшие из песка.

Михаил поднял руку. К нам неторопливо опускался буек, покачиваясь, словно воздушный шар. Немного правее и выше его виднелся и другой. Михаил направился к нему, а я, поймав первый буй, потащил его к подножию скалы, чтобы отметить носовую часть корабля.

Установка буя заняла не больше пяти минут. Закончив ее, я огляделся вокруг. До чего мне хотелось покопаться напоследок в песке! Ведь как раз сюда я давно стремился. Не упускать же такую возможность!

Определив примерно место, где Светлана нашла статуэтку, я начал разгребать песок чуть левее. По схеме Кратова каюта капитана погибшего корабля должна была находиться где-то здесь.

Рылся я пять минут, десять, но безрезультатно. Мои пальцы не нащупали в песке ничего, кроме двух обломков скалы, а в запасе оставалось всего десять минут.

Обозлившись, я стал так разгребать песок, что вокруг поднялась муть. Видел бы Василий Павлович, как я веду раскопки, ох и отругал бы меня!

И вдруг левая моя рука нащупала какой-то острый предмет. Чтобы рассмотреть, что это такое, мне пришлось поднести его к самым глазам, такая мутная стала вокруг вода. Это оказался всего-навсего черепок глиняной чашки!

Как ни странно, даже такая ничтожная находка придала мне силы. Значит, я все-таки на правильном пути: чашки могли находиться именно в жилых помещениях, где готовили пищу, обедали, спали. И я решил продолжать раскопки.

Но не прошло и минуты, как сигнальный конец, обвязанный вокруг пояса, трижды туго натянулся, Меня вызывали наверх.

«Покопаюсь еще хоть несколько минут», — подумал я и, сообщив ответным подергиванием троса, что сигнал понял и выполняю его, продолжал рыться в песке.

Что-то круглое попалось мне под руку… Словно палка или, скорее, тонкое бревно. Неужели дерево сохранилось в воде?! Я лихорадочно потянул бревно из леска. Оно оказалось коротким или, может, обломилось?

Разбираться некогда. Сверху решительно потянули за сигнальный конец. Прижимая обеими руками к груди найденный обломок, я покорно начал всплывать.

Подтащив меня кверху метров на десять, трос слегка отпустили, чтобы я сделал необходимую по инструкции остановку.

Здесь вода была чище, и я смог наконец рассмотреть свою находку. Это был вовсе не обломок бревна, как мне показалось сначала. Я держал в руках странный цилиндр длиною почти в полметра, а диаметром сантиметров в двадцать. Я поскреб его кончиком кинжала, счищая плесень.

Цилиндр несомненно был металлический!

 

«Разум отказывается верить»

Пока я нырял, море за какие-то полчаса разгулялось не на шутку. Волна едва не ударила меня о борт корабля. Мне не удавалось уцепиться за веревочную лестницу: ведь руки-то были заняты..

К счастью, с палубы заметили это и поспешили на помощь. Один из матросов влез на стрелу и повис над волнами на веревочной лесенке. Я передал ему цилиндр и, выбрав момент, крепко вцепился в лестницу. Потом стрелу повернули, и она плавно перенесла нас по воздуху прямо на палубу.

Еще паря в воздухе, я увидел, какое свирепое лицо у Кратова. Надо было первому переходить в наступление. Выхватив из рук матроса найденный цилиндр, я молча подал его оторопевшему профессору.

Он повертел его в руках и вдруг крепко прижал к груди:

— Циста! Боже мой, это же циста! Я. боялся надеяться — и вдруг…

Никто ничего не понимал. А старик, не выпуская находки из рук, подскочил ко мне и трижды поцеловал в мокрую щеку.

— Ты понимаешь, что ты нашел? — спросил он. — Это же листа!

Я постарался изобразить на лице изумление и радость, но, наверное, это мне не очень удалось, потому что Кратов покачал головой и укоризненно сказал:

— Они не знают, что такое циста! — тут он посмотрел на своих студентов. — И еще собираются стать археологами! Благодарите судьбу, что сегодня не экзамен. Я бы всем вам недрогнувшей рукой поставил по двойке!

Он поднял цилиндр высоко над головой и торжественно проговорил:

— Запомните раз и навсегда — в таких медных футлярах греки перевозили книги и рукописи. Это бесценная находка, потому что рукописей древних сохранилось ничтожно мало. Мы знаем, что великий Софокл написал сто двадцать три пьесы, а дошло до нас только семь. Понимаете теперь, как дорога для науки каждая — вновь найденная древняя рукопись?!

— А вдруг эта циста пуста? — испуганно перебил я профессора.

Василий Павлович сердито посмотрел на меня, словно я покушался отобрать у него драгоценную находку. Он снова начал вертеть цилиндр в руках.

— Не может быть, — сказал он наконец. — Кто станет так тщательно запечатывать пустой футляр? В нем несомненно что-то есть. Сейчас проверим…

Сопровождаемый чуть ли не всеми, кто оказался на палубе, Кратов спустился в каюту. Торопливо стянув с себя маску и переодевшись, я через несколько минут исследовал за ними, но в каюте Кратова никого не нашел. Оказывается, туда набралось столько желающих присутствовать при вскрытии цисты, что пришлось всем перебраться в более просторную кают-компанию.

Когда я протолкался туда, Василий Павлович, расстелив на столе большой лист бумаги, уже осторожно соскабливал с цисты наросшие за века водоросли: Находка, видимо, действительно очень взволновала его, потому что против обыкновения он стал необычайно разговорчив.

— Циста… Я мечтал с самого начала… — не очень связно восклицал он, возясь с цилиндром. — Помните, когда нашли статуэтку, я сразу подумал, что на корабле… плыл человек, интересующийся искусством. У него могли быть и рукописи. Сейчас мы узнаем, какие… Сейчас мы посмотрим, что же в ней таится…

Я постепенно проталкивался поближе к столу. Как главного виновника-торжества меня пропускали, хотя и не слишком охотно.

Между тем профессор острым скальпелем продолжал счищать водоросли с медного позеленевшего цилиндра.

Что в нем? А вдруг мне посчастливилось подарить миру неведомую раньше трагедию Софокла? Или Эсхила? Или какой-нибудь удивительный философский трактат, который перевернет все наши знания о древних греках?!

Ну, а если вода проникла в футляр и рукопись превратилась в грязную кашицу? Или вовсе растворилась в морской воде, как и тот неведомый корабль, на котором ее везли двадцать веков назад?

— Нет, крышка засмолена хорошо, — сказал Кратов.

Он словно читал мои мысли!

Затаив дыхание мы следили, как профессор начал Потихоньку соскабливать слой за слоем окаменевшую смолу. Потом попробовал отвернуть крышку. Но она не поддавалась.

— Огня! — скомандовал Кратов. — Налейте спирту и подожгите. Только осторожно!

Светлана сбегала к нему в каюту и принесла спирт. Его налили на блюдце. Капитан, который примостился рядом с Василием Павловичем, торопливо чиркнул спичкой. Спирт загорелся голубоватым пламенем.

Кратов поднес к огню крышку цисты. Смола зашипела. Еще несколько поворотов — и крышка начала отвинчиваться.

Кратов снял ее, перевернул футляр, и из него медленно, словно нехотя, выполз толстый сверток.

Пергамент! Я никогда в жизни не видел пергамента, по сразу догадался, что это именно он.

Профессор дрожащими пальцами начал его разворачивать. В трубочку были скатаны два больших листа, слипшихся вместе. Кратов осторожно разделил их и положил перед собой на бумагу, тут же с помощью Светланы придавив куском толстого стекла.

По серому листу неровными строчками рассыпались буквы. Неужели можно их расшифровать? Буква наскакивала на букву, видно, писали во время сильной качки.

Но наш старик ни на минуту не растерялся. Он сразу начал читать с листа, словно текст ему был давно знаком:

— «От Аристиппа, сына Мирмека, дорогому другу Ахеймену — привет! Спешу тебя порадовать, дорогой друг и покровитель, славными новостями…» Это может читаться и как известие, и как новость… «Грозная опасность, нависшая над благословенным Боспором, к счастию, миновала. Славный Диофант, присланный к нам сюда мудрым царем Митридатом — да продлят боги его жизнь! — в решительном сражении разбил мятежного раба Савмака…»

Профессор остановился, посмотрел на капитана и перечитал снова, точно не веря себе:

— Да, совершенно несомненно: сигма, альфа, ипсилон, мю… Савмак! И Диофант, конечно, тот самый!

Он снова склонился над пергаментом:

— Где я остановился? Да… «Подлый раб схвачен живым и будет отправлен ко двору великого Митридата. Я надеюсь, что вы подберете ему наказание, какого он заслуживает. Жаль, что его ближайшим помощникам, коварному Бастаку и нечестивцу Аристонику, удалось ускользнуть от нас. Это случилось поистине чудесным образом, чему сам я оказался свидетелем.

Произошло это так. Мы окружили последнюю группу мятежников в крепости Тилур, расположенной, как ты помнишь, в дикой и суровой местности на самом берегу Понта Евксинского…»

Василий Павлович остановился и задумчиво произнес, подняв глаза к потолку каюты:

— Тилур… Крепость Тилур на берегу Черного моря. Не знаю такой.

Покачав головой, он продолжал чтение:

— «Мятежники спрятали в крепости, где у скифов было древнее святилище, много награбленных ими сокровищ, поэтому ты понимаешь, как стремились все наши воины овладеть его. Мы взяли крепость после трехдневного штурма. Представь наше удивление, дорогой Ахеймен: среди убитых и захваченных в плен мы не нашли никого из вожаков мятежа. Не обнаружили мы и сокровищ. Они исчезли совершенно бесследно. Сразу же среди воинов прошел слух, будто защитники крепости в самый последний момент вознесены их проклятыми варварскими богами на небо. Разум отказывается верить таким нелепым суевериям, но согласись со мной, что дело это поистине удивительное. Мы обсудим его подробнее при скорой встрече, а пока я кончаю, ибо начинается буря и писать становится трудно. Твой Аристипп».

В каюте воцарилась тишина, только скрипели переборки и было слышно, как воет на палубе ветер. Все мы, наверное, думали об одном и том же: о событиях далекой старины и о судьбе людей, которые плыли много веков назад в шторм по этому морю. Сквозь века до нас словно донесся на миг их живой голос. Донесся — и оборвался на полуслове.

Мне было немного обидно, что вместо драгоценных творений древних философов и поэтов в цисте оказалось самое обыкновенное письмо…

— А тут какие-то стихи, — вывел меня из задумчивости взволнованный голос Кратова.

Он рассматривал уже второй листок пергамента, вынутый из цисты.

— «Муза… ты расскажи каждому… всем о муже, который, полный отваги, стремясь навстречу… на свидание с другом…» — бормотал Кратов и покачал головой. — Пожалуй, подражание Гомеру, но, надо сказать, весьма слабое. Вероятно, этот Аристипп увлекался поэзией и, попав в бурю, возомнил себя вторым Одиссеем, Стихи, конечно, вряд ли содержат важные исторические сведения, а художественной ценности, совершенно очевидно, не представляют. Мы ими займемся на досуге. А зато письмо чрезвычайно интересно. Новые сведения о восстании Савмака! Первое революционное восстание на территории нашей родины, а мы о нем почти ничего не знаем. Если бы нам найти эту крепость и там как следует покопаться! Тилур… Вы случайно не слышали о таком месте? — повернулся он к капитану.

Тот пожал широкими плечами и, словно извиняясь, ответил:

— Нет, профессор, плаваю по Черному морю вот уже тридцати лет, такого порта не знаю.

— Да, и откуда же вам знать, — спохватился Кратов, — ведь все это было двадцать веков назад! Но и ни в одном из источников такая крепость не упоминается… Нет, не помню…

Он опять склонился над письмом.

— Посмотрим, может быть, что-нибудь даст текстологический анализ… Автор письма, конечно, грек. Пишет он некоему Ахеймену. Судя по имени, это, вероятно, перс. Скорее всего, придворный Митридата Евпатора. Диофант — известный полководец, руководивший операциями против Савмака. О нем есть введения в источниках. А вот весьма любопытны имена сподвижников Савмака. Бастак — имя, пожалуй, скифское; Аристоник, несомненно, грек. Значит, к восставшим примкнула и какая-то часть греческого населения. Это важное свидетельство!

Он опять забыл обо всем окружающем, снова и снова вчитываясь в каждую букву и бормоча:

— Если бы еще хоть какой-нибудь намек… Найти эту крепость…

Капитан осторожно потянул его за локоть.

— Вы меня извините, профессор, но больше задерживаться нельзя. Надо уходить в Керчь, а то якоря не выдержат.

Только тут, мы заметили, что свист ветра перешел в глухой, монотонный рев. Я заглянул в иллюминатор. Море стало белым от пенистых гребней, по стеклу катились хрупкие брызги.

— Да, да, конечно, капитан, — торопливо закивал Кратов. — Пожалуйста, командуйте, вам виднее.

Мы помогли перенести цисту и найденные в ней записки в каюту и вышли на палубу.

Ветер пронизывал. до костей, всю палубу то и дело обдавало брызгами. Нос судна то проваливался вниз, то взлетал под самое небо. Наташа побледнела; жалобно пискнула и, схватившись рукой за горло, убежала, Светлана продержалась дольше, но вскоре сказала:

— Куда это Наташка подевалась? Плохо ей стало, что ли? Пойду поищу ее…

Все убыстряя шаги, она тоже помчалась в каюту и больше не появлялась. Мы покурили, любуясь разбушевавшимся морем, а потом поспешили вниз, где было тепло и сухо.

Павлик с Борисом уселись играть в шахматы, падавшие поминутно на пол, а Михаил сказал, что хочет немного вздремнуть, и лег на койку. По-моему, его тоже начинало укачивать, только он не хотел признаваться.

Достав из чемодана Павлика все книги по античной истории Крыма, я начал искать сведения о восстании Савмака.

Их оказалось поразительно мало. Кратов не преувеличил: все достоверные исторические сведения, дошедшие до нас об этом первом в пределах нашей страны восстании рабов против угнетателей, в сущности, заключались в одной-единственной надписи на триумфальной плите, найденной археологами при раскопках Херсонеса. Эту стелу жители Херсонеса воздвигли в честь полководца Диофанта. Надпись была длинная, Но о Савмаке в ней говорилось совсем мало.

Сначала идут всякие традиционные фразы, восхваляющие Диофанта. Я их пропускаю.

Слова, взятые в скобки, подставили исследователи этой надписи, чтобы сделать более связным ее текст:

«…скифы, с Савмаком во главе, произвели государственный переворот и убили боспорского царя Перисада, выкормившего Савмака, на Диофанта же составили заговор; последний, избежав опасности, сел на отправленное за ним [херсонесскими] гражданами судно и, прибыв в [Херсонес], призвал на помощь граждан. [Затем], имея ревностного сподвижника в лице пославшего его царя Митридата Евпатора, Диофант в начале весны [следующего года] прибыл с сухопутным и морским войском и, присоединив к нему отборных херсонесских воинов на трех судах, двинулся из нашего города, овладел Феодосией и Пантикапеем, покарал виновников восстания; Савмака же, убийцу царя Перисада, захватив в свои руки, отправил в царство [то есть в Понт] и снова приобрел власть [над Боспором] для царя Митридата Евпатора».

Вот и все, что нам известно о восстании Савмака. Кроме того, как я узнал из книг, археологам удалось найти две мелкие серебряные монеты тех времен. Надписи на них полустерлись, сохранились только четыре греческие буквы: сигма, альфа, ипсилон, мю. По-русски они читаются как начало имени вождя восставших рабов: САВМ… Но действительно ли эти монеты чеканились от его имени, пока восставшие держали власть в своих руках, — ученые не сошлись во мнениях.

А восстание, видно, было значительным. Целый год рабы владели Боспором.

Если бы узнать обо всем этом побольше! А мы не знаем почти ничего. Как выглядел Савмак? Где он родился, как провел свою юность? Каким страшным казням предал его царь Митридат Евпатор, прославившийся даже в те времена своей непомерной жестокостью? Ведь он, пробиваясь к власти, убил родного брата и заточил в темницу собственную мать. Митридат, не задумываясь, убивал своих детей, лишь стоило ему только заподозрить их в стремлении к власти. Можно представить, как расправился он с рабом, осмелившимся восстать против империи, которую сорок лет не мог победить Рим!

Теперь я начинал понимать радость Василия Павловича. Раз мы так мало знаем о восстании Савмака, каждый новый документ бесценен для науки. Если бы еще разузнать, где находилась эта крепость, ставшая последним оплотом восставших! Вдруг там сохранились какие-нибудь рукописи, оружие… Хотя преследователи, конечно, все перерыли в поисках спрятанных сокровищ, об этом же говорится в письме.

Но куда делись последние защитники крепости? Не улетели же, в самом деле, на небо! Чертовщина какая-то! И вряд ли мы когда-нибудь узнаем об их судьбе, Попробуй теперь разобраться, через двадцать веков…

Мои размышления прервал матрос, позвавший нас на ужин.

За ужином капитан спросил Кратова:

— Ну как, профессор, наверное, вы уже. порылись в книгах? Не нашли, где была эта самая крепость… простите, забыл ее название.

— Тилур. Представьте себе, нет. Никаких упоминаний. Конечно, источников здесь у меня под рукой мало, но и вспомнить, главное, я ничего похожего не могу. Судя по названию, это какое-то скифское укрепление. А может быть, его построили тавры. Они обычно обитали в прибрежных районах и частенько промышляли пиратством. А вот стишки я разобрал. Они действительно, к сожалению, дрянные.

С этими словами он вынул из кармана лист бумаги и, надев очки, начал заунывно читать:

Муза, расскажи всем об отважном муже, Который, к другу стремясь, вышел в разгневанный океан, Много испытаний выпало на его долю, Но он их все перенес, богами хранимый. Только покинули гавань, где мы одержали победу, Как быстровейный Зефир подхватил наш корабль. Бог Посейдон, в руки трезубец схватив, отправил в погоню Стаю различных ветров и тучами землю и море Густо окутал. Глубокая ночь опустилась с неба. Утром Зефир передал нас в лапы Борея седого. Лучше б в бою мне погибнуть, чем гнев испытать Посейдона. Ночью и днем нас бросали громадные волны, Чтобы на третью ночь Евру жестокому стал наш корабль игрушкой!

Василий Павлович на миг прервал чтение, чтобы пояснить капитану:

— Тут все образы заимствованы из мифологии, Трофим Данилович. Посейдона, бога морей, вы, конечно, знаете. Борей — это северный ветер. Зефир — западный, Евр — восточный, а Нот — южный.

— Я уже понял, не беспокойтесь, профессор, — успокоил его капитан. — Мы и сейчас жестокий норд-ост, который частенько свирепствует у этих берегов, называем борой.

— Совершенно верно, — кивнул Кратов и продолжал чтение.

Шесть носило нас дней по гороподобным волнам, Так же, как северный ветер осенний гоняет по равнине Колючие стебли травы, сцепившиеся друг с другом. То наш корабль Нот бросал в лапы Борею, То его Евр предоставлял гнать дальше Зефиру. Только к исходу шестого тяжелого дня море немного утихло. Музу благую призвав, побившим описать злоключения ваши…

— Описание бури в подражание «Одиссее», — заключил Кратов, снимая очки. — Но весьма слабо, небрежно. До Гомера нашему стихотворцу-мореплавателю далеко, как до звезд. Историю древнегреческой литературы подобные вирши не украсят…

— Разрешите? — капитан взял листочек из рук Кратова и перечитал вслух: — «То наш корабль Нот бросал в лапы Борею, то его Евр предоставлял гнать дальше Зефиру». Черт его знает, тарабарщина какая-то!..

— Стихи, — пожав плечами, снисходительно сказал профессор. — Так называемые «поэтические красоты». Чем марать пергамент такими стишками, лучше бы этот Аристипп написал свое письмо подробнее и обстоятельней…

 

По следам ветра

В Керчи мы появились настоящими триумфаторами. Весть о наших находках взбудоражила город. Здесь всегда работает несколько археологических экспедиций, раскапывая древний Пантикапей и окрестные боспорские городки и поселки. Так что нашего старика буквально с утра до вечера атаковали старые и молодые археологи, желавшие узнать все подробности поисков. Во дворе маленькой хатки на склоне горы Митридат, где располагалась база нашей экспедиции, теперь вечно толпился народ. Мне удалось лишь пару раз вырваться в гости к дядюшке.

В конце концов нас замучили. бесконечными расспросами, и Кратов решил сделать доклад в городском саду. Народу собралось много. Возле летней эстрады мы выставили найденные на дне амфоры. Светлана нарисовала большую цветную схему раскопа с примерными контурами корабля. Все это выглядело весьма внушительно.

К несказанному удивлению, среди слушателей я заметил и своего дядюшку. Он все время делал пометки в толстом блокноте.

Со свойственной ему педантичностью, Кратов начал доклад с нескольких осторожных фраз: речь-де идет только о самых предварительных результатах, что какие-либо итоги подводить, конечно, совершенно преждевременно. Но потом он разошелся и рассказывал очень живо и интересно. Даже мы, все это сами пережившие, заслушались.

Когда он кончил, посыпались вопросы. И потом его еще долго не отпускали, окружив плотным кольцом.

Но вот все постепенно разошлись. И тут к Василию Павловичу подошел… Кто бы вы думали? Мой дядя!

— Простате, профессор, не могли бы вы мне дать переписать здесь, при вас, те стихи, что вы отыскали? — сказал он, прикладывая руку к козырьку своей морской фуражки.

Просьба, видно, показалась совершенно неожиданной не только мне, но и Кратову, потому что он спросил:

— А вы что, поэт?

— Нет, я, собственно, метеоролог, — ответил дядя.

— Зачем же вам эти стихи? — удивился Кратов.

Дядя Илья помялся, потом туманно ответил:

— Понимаете, есть у меня одна идея, — он пошевелил в воздухе толстыми, короткими пальцами. — Но, как вы только что прекрасно выразились, идея эта весьма еще расплывчата и требует уточнения. Так что мне, с вашего разрешения, не хотелось бы пока распространяться более обстоятельно…

— Пожалуйста, пожалуйста, как вам угодно! — засуетился Кратов. — Садитесь вот сюда, за стол, и перепишите. Я могу вам предложить и фотокопию греческого оригинала с условием, конечно, что вы нигде не будете ее пока публиковать.

— Конечно, профессор, очень вам благодарен и даю слово…

Хотел бы я знать, на что ему эта фотокопия — ведь он не знает греческого языка!

Возвращая стихотворение Кратову и снова рассыпаясь в благодарностях, он неожиданно задал еще один, по-моему, довольно нелепый вопрос:

— А вы не знаете, когда погиб этот корабль? В какое время года?

Кратов удивленно посмотрел на него, подумал и ответил:

— Как свидетельствует херсонесская стела в честь Диофанта, восстание Савмака было разгромлено, видимо, весной сто шестого года до нашей эры. Тогда же судя по письму, отправился в плавание и этот корабль.

— Весной? Отлично! А в каком именно месяце?

На подобный вопрос Василий Павлович мог, конечно, только пожать плечами. Да и какое это может иметь значение, тем более для моего дяди-метеоролога?!

К счастью, он оставил Кратова в покое. А меня — в полнейшем недоумении; зачем понадобились ему и эти стихи и время гибели корабля? Что он, водолазом собирается стать на старости лет? Да ни в какую экспедицию его тетя Капа и не пустит…

Целые дни мы занимались обработкой своих находок. Это оказалось очень кропотливой работой. Каждый осколок амфоры приходилось подробно описывать, исследовать состав глины и краски. «В квадрате номер шестнадцать обнаружен бронзовый гвоздик без шляпки», — торжественно записывал я в дневник раскопок, сидя под навесом во дворе нашей полевой базы.

В полдень мы убирали все эти древности со стола, дежурные притаскивали из кухни громадное ведро окрошки и таз жареных бычков, и начинался обед. Завершали мы его обычно арбузами: по половинке на брата. А потом снова до вечера корпели над черепками и гвоздиками.

Особенно тщательному анализу подвергались неповрежденные амфоры. Их не только фотографировали, зарисовывали, описывали. Надо было по возможности разузнать, что же в них везли. В одной из амфор чудом сохранилось несколько тонких косточек. В них хранили рыбу, вероятно, селедку, которой и тогда уже славилась Керчь — Пантикапей.

В торжественной обстановке была наконец открыта и запечатанная амфора, не дававшая нам покою.

Когда из нее вытащили засмоленную пробку, раздалось негромкое шипение и свист, словно и впрямь вырывался на свободу какой-то таинственный дух.

Василий Павлович осторожно наклонил амфору и вылил из нее в мензурку немного темной, густой жидкости с довольно резким, но приятным запахом.

— Да это же вино! — воскликнул, принюхиваясь профессор. — Несомненно, виноградное вино.

— Подумать только! — ахнула Наташа, — И ему две тысячи лет!

У нас загорелись глаза: вот бы попробовать этого вина! Ведь говорят, оно с годами становится лучше. А такого старого вина не найдется ни в одном погребе мира, Но, конечно, из этой затеи ничего не вышло. Он не дал нам попробовать самого старого вина на земле. А наследующий день принес какую-то бумажку и, размахивая ею, сказал:

— Вот вам анализ этого винца. Оно превратилось в чистейший уксус. Представляю, какие бы вы скорчили рожи, если бы хлебнули его!

Дня через два после лекции я наведался к своим родичам. Тетя Капа обрадовалась и сразу захлопотала на кухне.

— А где же дядя Илья? — полюбопытствовал я. — Разве он и вечерами работает?

Собственно, из-за него-то я и пришел. Надо же разузнать, зачем понадобились ему стихи.

Тетя Капа таинственно кивнула на плотно закрытую дверь в соседнюю комнату.

— Дома, — прошептала она. — Только никого видеть не хочет. Обложился бумагами, книжками и сидит третий вечер.

Наверное, его загадочные занятия как-то связаны с докладом Кратова. Но как, с какой стороны?

Беспокоить дядю я не решился, однако перед самым моим уходом он сам вдруг выглянул из двери и спросил:

— Ты еще здесь? Сколько узлов делали греческие корабли?

— Узлов?

— Ну да. Ты что, не знаешь морской меры скорости?

— Знаю… Но греки не мерили скорость в узлах.

— Неважно! — рассердился он. — Какая у них была скорость?

Я что-то промычал.

— Не знаешь? Ну конечно! Чему вас только учат! Ладно, иди, завтра сам позвоню твоему профессору.

Зачем ему теперь понадобилась скорость греческих кораблей? Да ее никто, пожалуй, не знает, не только я. Ведь неизвестно еще толком, как эти корабли были устроены.

Дядюшка интриговал меня все больше и больше. Но того, чем поразил он всех нас ещё через два дня, я никак не мог от него ожидать.

Дядя неожиданно появился у нас на базе вскоре после обеда. Меня прежде всего удивил его торжественный вид: черный костюм, черный галстук, ботинки ослепительно начищены, словно на парад собрался. Под мышкой он держал большой круглый футляр, тоже черный, вроде тех, в каких архитекторы носят проекты и разные чертежи.

Не обращая на нас внимания, дядя направился прямо к профессору и поздоровался с ним, как со старым хорошим знакомым.

— Прошу извинить, что отрываю вас от трудов, — сказал он важно, — но у меня к вам дело, не терпящее отлагательства, и, надеюсь, существенное для науки.

— Конечно, прошу вас, уважаемый Илья Александрович, проходите.

Мой дядя между тем неторопливо подошел к столу, на котором мы сортировали черепки, и по-хозяйски сказал:

— Молодые люди, освободите-ка нам один уголок. Мне здесь надо карты разложить.

Его просьбу послушно выполнили. Он вынул из своего черного футляра большой сверток бумаг и разложил на столе вычерченную от руки карту той части Черного моря, что прилегает к Керченскому проливу. Уголки ее, чтобы не загибались, дядя аккуратно приколол кнопками.

— Какая превосходная карта! — воскликнул Кратов. — Ваша работа, Илья Александрович?

— Моя.

— Вы настоящий художник!..

Было видно, что и наш начальник совершенно не понимает, что означает появление метеоролога с этой картой. А дядя, как назло, молчал, словно давал нам время как следует полюбоваться своим произведением.

Кратов с недоумением склонился над картой. Несколько минут он рассматривал ее, потом спросил:

— Скажите, Илья Александрович, а это что за линия?

— Эта? Вы сразу схватили суть, профессор! — радостным тоном ответил мой великолепный дядюшка. — Это я проложил курс вашего корабля.

— Нашего?

— Ну, древнегреческого, я оговорился, простите.

Тут все мы немедленно окружили стол, заглядывая через плечи Василия Павловича.

Через всю карту от места гибели корабля возле банки Марии Магдалины к берегам Крыма тянулась извилистая пунктирная линия. Дядюшка нанес путь затонувшего корабля так уверенно, словно сам был его капитаном две тысячи лет назад!

Мы все, конечно, совершенно опешили. Кратов смотрел то на карту, то на сияющее дядино лицо, явно не зная, что сказать. Наконец он неуверенно, спросил:

— Но позвольте… Откуда же вы все это взяли? У вас есть какие-нибудь источники?

— Есть, — невозмутимо ответил дядя и, развернув одну из принесенных бумаг, громко, точно со сцены, прочел:

— «То наш корабль Нот бросал в лапы Борею, то его Евр предоставлял гнать дальше Зефиру…»

Он остановился, как актер, привычно ожидающий аплодисментов. Но мы совершенно ничего не понимали.

Это были стихи, найденные в цисте. Однако какая связь между ними и путем корабля на карте?

— Не улавливаете? — спросил Кратова дядюшка.

— Нет, — честно сознался тот.

— Да, ведь в этих словах ключ! — воскликнул метеоролог, потрясая над головой листком со стихами. — Это же точное описание циклона!

— Циклона?

— Ну конечно же! Смотрите: «То Наш корабль Нот бросал в лапы Борею, то его Евр предоставлял гнать дальше Зефиру». Направление ветров меняется по часовой стрелке!

— Постойте, постойте! — пробормотал Кратов. — Я, кажется, начинаю…

— Понимаете? — обрадовался дядя Илья. — Это же совершенно очевидно. Перечитайте стихи: «Только Покинули гавань, где мы одержали победу, как быстровейный Зефир подхватил наш корабль…» Западный ветер для них попутный, так что он отзывается о нем хорошо: «быстровейный Зефир подхватил». А что происходит потом? «Утром Зефир передал нас в лапы Борея седого…» Западный ветер сменился северным, потом восточным. «Чтобы на третью ночь Евру жестокому стал наш корабль игрушкой…» — Дядя, довольный, рассмеялся, потирая руки, и добавил: — Не знаю, конечно, каким он был поэтом, этот ваш стихотворец, не берусь судить, но метеонаблюдатель из него получился бы неплохой. Он совершенно точно передал смену ветров по ходу часовой стрелки, типичную для южной части циклона, перемещающегося с запада на восток.

Теперь мы смотрели на дядю Илью точно на кудесника, показавшего нам потрясающий фокус. Вы только подумайте: по каким-то слабым стихам восстановить след ветра, промчавшегося над морем двадцать веков назад! Разве это не чудо?

— Ваше открытие поразительно, дорогой Илья Александрович! — сказал Кратов, крепко пожимая ему руку. — Но простите мою назойливость, я все-таки не понимаю, как на основе его можно было восстановить маршрут корабля. Ведь вы установили только общее направление ветров, которые в это время менялись над морем…

— Расчеты, расчеты, дорогой профессор! — перебил его дядя Илья, потрясая пачкой листков, сплошь исписанных формулами и цифрами. — Математика — наука точная. Ведь каждая смена ветров отражалась на курсе парусного корабля. Западный ветер судно подгонял, восточный — мешал ему. Вы мне сказали, профессор, что, по словам Геродота, за день торговое судно проходило почти семьдесят тысяч сажен, — помните, я вам звонил? Но это в тихую погоду. Для шторма я рассчитал ее по дням, в зависимости от господствующего ветра. А пути весенних циклонов мы знаем. Так что все это сделано математически точно. Из Керчи, или, по-вашему, из Пантикапея, этот корабль выйти не мог: слишком близкое расстояние до места гибели получается. Да и вообще при сильном циклоне ему бы не выбраться из Керченского пролива, непременно бы напоролся на мели у косы Тузлы. Из Херсонеса это судно тоже не могло плыть: получается, наоборот, слишком длинный путь, чтобы в такой шторм его преодолеть за шесть дней. К тому же при сильном западном ветре судно непременно бы разбило волнами у мыса Меганом, возле Судака. Этого мыса и сейчас в штормовую погоду побаиваются капитаны. Остается одно…

Мы снова все, как по команде, склонились над картой. Пунктирная линия, обозначавшая путь корабля, начиналась от Феодосии.

— Феодосия… — задумчиво повторил Кратов. — Пожалуй, вы правы. Здесь проходила граница Боспорского царства. Дальше до самого Херсонеса побережье занимали тавры, а степные районы — скифы. Феодосия… А рядом Карадаг, Не о нем ли сказано в письме: «…в дикой и суровой местности на самом берегу Понта Евксинского»?

Неужели мы нашли место, где пряталась эта загадочная крепость Тилур, последнее убежище восставших рабов? И как необычно нашли: по стихам, с помощью моего дяди, метеоролога!

А он с видом человека, выполнившего свой долг, неспеша свертывал карту и складывал бумажки с расчетами. Потом убрал все в футляр и протянул его Кратову:

— Прошу вас, профессор, примите мой посильный вклад в археологию…

 

Карадаг

На следующий же день мы выехали в Карадаг. Василий Павлович раздобыл в одной из экспедиций грузовик —.фургон с брезентовым верхом. Плыть морем, в Феодосию на нашем катере он не разрешил.

— Постараемся найти какое-нибудь суденышко на Карадагской биологической станции, — обнадежил он нас.

Мы уложили в кузов акваланги, мешки с имуществом, сняли заднюю стенку фургона и, удобно улегшись на вещах, смотрели, как убегает назад дорога. Скоро скрылись из глаз белые домики Керчи. Потом и гору Митридат заслонили окрестные холмы. Вокруг расстилалась степь.

В стороне от дороги маячил большой покатый, холм. Он приметен издали и так велик, что даже не верится, что создали его человеческие руки. Это знаменитый Золотой курган, могила безвестного скифского вождя. Даже сейчас, спустя десятки веков, когда. земля на его вершине сильно осела, он достигает двадцати с лишним метров. Почти шестиэтажный домина!

Неподалеку от него виднелся второй курган, поменьше. Он называется Куль-Оба. Раскопав его еще в прошлом веке, археологи нашли богатое скифское погребение. Оружие, золотые сосуды и драгоценные украшения, положенные в могилу вождя, теперь выставлены в одном из залов Эрмитажа. Я видел их на снимках в книгах и решил непременно побывать в Эрмитаже, когда попаду в Ленинград.

С другой стороны дороги уходила к далекому горизонту целая вереница курганов. Их называют одним общим именем Юз-Оба, что означает в переводе «сто холмов». Это не могильники, а сторожевые курганы. С их вершины воины наблюдали, чтобы из степных неоглядных просторов не налетали внезапно на Пантикапей скифы на горячих, полудиких конях.

— А правда, их сто или меньше? — спросила Наташа. Кратов сидел в кабинке, и ответить ей было некому.

— Слезь да посчитай, — уклончиво предложил Михаил.

До самого края неба раскинулись поля уже убранной пшеницы. А когда-то вся эта степь была разбита на участки, разгорожена каменными оградами. Здесь гнули спины рабы, выращивая хлеб, которым кормилась далекая Греция. Профессор рассказывал нам, что, по античным источникам, из Боспора ежегодно вывозилось в Грецию четыреста тысяч медимнов хлеба. В переводе на современные единицы измерения это почти семнадцать тысяч тонн!

Каждое поместье было в те времена маленькой крепостью. Всегда нужно было опасаться набега скифов. Но и в своем доме-крепости хозяин никогда не чувствовал себя спокойно. Рабы тоже были ведь в основном из пленных скифов. Они работали только под угрозой оружия и в любой момент могли восстать. Так они и сделали по зову Савмака.

Мы беседовали об этом, подпрыгивая на мешках, как вдруг машина резко затормозила. Уж не авария ли? Но дорога впереди была пустынна.

— Вылезайте-ка, разомните ноги! — пригласил нас Кратов, выбираясь из кабины.

Когда мы соскочили на землю и окружили его, он сказал:

— Место, кстати сказать, историческое.

Вокруг не видно ни курганов, ни развалин. Только степь до самого горизонта.

— А это разве не памятник? — укоризненно сказал профессор, взмахнув рукой.

Там, куда он показывал, дорогу пересекал невысокий земляной вал. Перед валом тянулась едва заметная канава, почти сравнявшаяся с землей. Неужели это остатки древних укреплений?

— Конечно, — оживился Кратов. — И даже самых древних! Этот оборонительный вал, вероятно, существовал еще до появления греков на крымских берегах. Он пересекает весь Керченский полуостров с севера на юг и стал как бы естественной границей Боспорского царства. А построили его, видимо, еще киммерийцы, легендарные обитатели Крыма в самую древнейшую эпоху, о которых мы почти ничего не знаем, их впоследствии вытеснили отсюда скифы.

Машина тронулась дальше.

Вал тянулся через всю степь, теряясь в пыльной дымке жаркого для. Мы пытались представить себе события двадцативековой давности. Кто знает, может быть, именно здесь, под защитой этого вала, восставшие рабы Савмака готовились отразить грозный натиск тяжело вооруженных воинов-гоплитов, которых привел Диофант, чтобы покарать мятежников. Греческие воины были опытны, закалены в боях и вооружены, конечно, гораздо лучше восставших рабов.

Бой этот, так говорилось в письме, был проигран. Савмак здесь, видно, и подал в плен. А может быть, его ранили в бою.

Скрыться удалось, наверное, немногим. Но и их по пятам преследовали воины Диофанта, пока не прижали к морю и не заперли в крепости Тилур. Дальше отступать было некуда. И все-таки вожаки мятежа скрылись. Куда? Удастся ли нам это узнать?

— Ребята, море! — воскликнула Наташа, отрывая меня от дум.

В самом деле, дорога незаметно привела нас к самому берегу моря. Значит, скоро Феодосия. Промелькнули белые коттеджи лагеря автотуристов, выстроившиеся цепочкой вдоль берега… Широкий песчаный пляж, заполненный отдыхающими. Машина повернула направо, и море снова стало удаляться.

— Поехали прямо на Коктебель, — сказал Михаил, бывавший здесь раньше. — В Феодосии задерживаться не будем, и правильно.

Меньше чем через полчаса мы уже были в Планерском. Небольшой поселок прямо на шоссе, а весь промежуток между морем и дорогой тесно застроен санаториями и домами отдыха. Как-то странно показалось вести научные исследования в таком многолюдном месте.

Одно мне только понравилось: большая темная гора с острой вершиной, нависшая над поселком. Она напоминала профиль сказочного богатыря, сраженного в бою и упавшего навзничь головой в море. Это и был Карадаг.

Мы наскоро перекусили в чайной, а потом уселись вокруг нашего начальника в тени машины.

— Подумаем, что. нам делать, — сказал Василий Павлович, расстилая на коленях карту. — Здесь устраивать лагерь мне, признаться, не хочется. Это будет не работа, а пикник. Да и вряд ли крепость стояла на берегу Коктебельской бухты. Правда, тут существовало античное поселение. Следы его нашел под водой еще до войны профессор Орбели, большой энтузиаст и, в сущности, зачинатель подводной археологии. Но это типично греческое поселение, а не крепость, в которой оборонялись восставшие скифы и тавры. Для нее, конечно, выбирали место более неприступное. Скорее всего, искать ее следует в одной из бухточек Карадага. Давайте-ка перебираться на биостанцию! Начнем танцевать оттуда.

Михаилу явно не хотелось покидать Планерское.

— Чудит старик, — буркнул он, усаживаясь на мешки. — Тут вечерами отдохнуть можно, на танцы сходить, в теннис поиграть. А то совсем одичали, верно, Светлана?

— Да, потанцевать было бы не вредно, — вздохнув ответила вместо Светланы Наташа.

Но тут в кузов влез Василий Павлович, и мятежные разговоры прекратились.

— Чтобы не терять времени, я хочу вам дать некоторое представление о месте, где будем работать, — сказал Кратов, усаживаясь рядом со мной. И пока мы ехали по горной дороге, петлявшей из стороны в сторону, он рассказывал о Карадаге.

Оказывается, гора эта некогда была вулканом. Миллионы лет назад здесь текли потоки раскаленной лавы и, шипя, сползали в море. Когда вулкан утихомирился и лава застыла, тут образовался целый горный массив из причудливого нагромождения высоких хребтов, обрывистых скал и глубоких ущелий. Некоторые, из этих ущелий выходят к морю, образуя небольшие бухточки. Их нам и предстояло исследовать в поисках развалив таинственного Тилура.

В поселке с веселым названием Щебетовка мы свернули с шоссейной дороги на разбитую проселочную. Она скоро привела нас к берегу моря, где прямо на крутом обрыве, над морем, словно висело белое здание биостанции.

Был уже восьмой час вечера. Мы, разбили палатку на склоне горы за огородами, разожгли костер и взялись за приготовление ужина.

Рано утром Василий Павлович отправился на биостанцию и часа через полтора вернулся с известием, что на целую неделю нам дали изящный белый кораблик, которым мы еще вечером залюбовались с горы.

Он оказался рыбачьим тралботом, переделанным специально для недалеких экспедиционных плаваний. Все на нем было крошечное: кубрик с четырьмя койками, капитанский мостик и миниатюрный камбуз. Команда состояла всего из трех молодых загорелых ребят — капитана, моториста и матроса. Звали их Сергей, Женя и Валя.

Наш капитан уверенно вел судно. Перед нами, сменяя друг друга, открывались картины, одна изумительнее другой.

Красноватые мрачные скалы вздымались высоко над нашими головами и, казалось, в любую минуту были готовы сорваться и с тяжким грохотом обрушиться на палубу. Одна екала совсем откололась от горы и повисла над морем, удерживаясь в неустойчивом равновесии вопреки всем законам тяготения. Другая поднималась из воды, словно гигант, мрачно закутавшись в плащ до самых бровей. Она так и называлась — Иван Разбойник.

Некоторые скалы напоминали своими очертаниями то льва перед прыжком, то. женщину с ребенком на руках, то камедные ворота. И каждая имела свое. Имя.

Мы обогнули скалу Парус и вошли в Сердоликовую бухту. Здесь чувствовалась близость Планерского, на пляже виднелось много загорающих.

Это подтвердил и наш капитан:

— Дальше бухт нет, это последняя. А вон там, за мысом Мальчин, уже Коктебельская бухта.

— Ну что же, — сказал Кратов. — Отсюда и начнем!

— Есть! — браво ответил Сергей и скомандовал как заправский капитан: — Стоп машина! Отдать якорь!

Женя, как игрушечный чертик в коробке, исчез в своем люке, а Валя торопливо побежал на нос. Мерный рокот мотора стих, и в наступившей тишине мы услышали, как с веселым плеском упал в воду якорь. Начинался новый этап наших поисков и приключений.

За два дня мы обшарили почти все дно Сердоликовой бухты до глубины двадцати метров — и не нашли ничего, никаких следов древних поселений.

Нырять здесь было необычайно приятно. Дна бухты покрыто гравием и галькой, а берега скалистые. Поэтому вода всегда кристально-чистая, точно в роднике, — стоишь на трапе и каждый камешек виден далеко внизу, на глубине пятнадцати метров. Начинает невольно казаться, что между дном и тобою нет никакой преграды и ты сейчас сорвешься и полетишь на эти камни с высоты пятиэтажного дома.

При каждом погружении мы встречали множество рыбешек. Больше всего попадалось зеленушек. Это небольшие, очень красиво раскрашенные рыбки — ярко-зеленые или синие, иногда с красными и желтыми пятнами, которые придают им какой-то тропический вид. Наверное, их предки забрели в Черное море из далеких теплых океанов, потому что, как рассказывали нам Наши моряки, узнавшие, в свою очередь, это от ученых-биологов, зеленушки не переносят холодной воды и на зиму впадают в спячку, забираясь в расщелины скал и больших камней.

Другой интересной особенностью этих рыбешек являются очень острые и крепкие зубы, каких нет ни у кого из других обитателей Черного моря. Пестрыми стайками плавая у самого дна, они сгрызали с камней наросшие ракушки. При нашем появлении они совершенно не пугались и даже не прерывали своего занятия.

На песчаных участках дна кормились наши старые знакомые барабульки-султанки. У этих рыбешек смешная, сильно скошенная голова, похожая на нож бульдозера. Султанки и действуют как маленькие бульдозеры, ловко разрывая головами песок в поисках рачков и крабов. Мы научились издали узнавать места кормления барабулек по легкой мути, которую они поднимали своими «подкопами».

Встречались и более крупные рыбы. Светлая однажды нырнула в большую стаю резвящейся кефали, и, по ее уверениям, каждая рыбина была чуть ли не в полметра величиной. Дважды я видел акул. Но они держались вдалеке и поэтому вовсе не казались большими и не вызывали тревоги.

Мне привелось видеть, как охотится морской ерш-скарпена. Уродливый, зловещий, грязновато-буротг цвета, весь ощетинившийся колючими плавниками, он неподвижно лежал на дне в тени камней, почти сливаясь с рыжеватыми кустиками цистозиры. Он замер, как убитый, жили только его тупые, злые глаза. Мимо проплывала барабулька. Мгновенный бросок — и она исчезла в прожорливой пасти скарпены. А эта гадина, которую недаром рыбаки называют «помесью жабы с драконом», снова замерла в засаде, поджидая новую добычу.

Вид у скарпены какой-то доисторический: вся она покрыта шишками и буграми непонятной грязноватой раскраски, глаза тусклые, мрачные, угрожающие. В кипящей ухе он оказался бы куда приятнее, хотя бы на вкус. Но я поостерегся его трогать, вспомнив рассказы рыбаков о ядовитых колючках. Они у него в спинном плавнике. Голыми руками его не возьмешь, а остроги или ружья у меня, увы, не было.

Да и с убитым морским ершом, как ни заманчиво добыть его для ухи, нелегко справиться под водой. Насадить его просто на кукан, как других рыб, нельзя: пока доплывешь до берега, весь непременно исколешься. Единственный выход — тут же, прямо под водой, остричь у него все ядовитые колючки. Но не станешь же для этого брать с собой ножницы на морское дно!

Теперь, когда «Алмаз» с опытными рыбаками плавал далеко, нам приходилось самим добывать себе свежую рыбку к обеду и ужину. Этим занимались дневальные, ныряя в маске с подводным ружьем. Но и остальные не упускали случая загарпунить зазевавшуюся рыбешку.

 

Шип хвостокола

Наступала осень, времени удавалось мало, а следов загадочной крепости мы все не находили. Решили перебираться в соседнюю бухту Барахты.

Для первого погружения нам с Наташей досталось место у подножия скалы. Рядом работали Светлана и Михаил.

Подплыв к скале, я начал опускаться. Солнечные лучи пронизывали воду до самого дна и переливались на крупной гальке. Местами среди камней виднелся чистый песок. Он был почти белый и шелковистый на ощупь.

На обломках камней, валявшихся у подножия скалы, покачивались длинные алые ленточки каких-то водорослей. Глубина здесь не превышала пяти метров, поэтому их яркий, сочный цвет почти не тускнел от поглощения света водой.

Наташа показала мне большой палец, выражая свой восторг, и поплыла дальше в сторону открытого моря. Так мы договорились еще на берегу. Искать среди камней она боялась. А я начал методически, метр за метром, осматривать дно у подножия скалы.

Прошло уже минут пятнадцать, как вдруг серое облачко мути, поднявшееся левее над леском, привлекло мое внимание. Наверное, там пасутся барабульки? Но сколько я ни всматривался, ни одной рыбешки не видел. А притаиться им негде, кругом чистый белый песок.

Это меня заинтересовало, и я подплыл ближе. Мне показалось, будто на светлом фоне песчаного дна проступают слабые контуры непонятного предмета. Там словно что-то пряталось под слоем леска.

Сердце у меня дрогнуло. Неужели мне опять повезло и я первый наткнулся на след древнего поселения?! Мне показалось, что в песке находилась мраморная плита. Может быть, с надписью…

Я протянул руку, чтобы смахнуть с нее песок… и в тот же миг ощутил страшный удар, словно в ладонь вонзилась сразу сотня острейших кинжалов. Плоское, точно блин, гибкое тело взвилось перед моим лицом, подняв облако, песка. Черные и белые полосы замелькали в глазах…

Первое, что я увидел, открыв глаза, было высокое синее небо и вонзившееся в него острие мерно качавшейся мачты. Я лежал на палубе нашего тралбота на мокром матраце. Рядом сидела Светлана и читала книжку. Заметив, что я очнулся, она торопливо наклонилась ко мне и сказала:

— Лежи, лежи. Только не ворочайся! Хочешь пить?

Я попытался привстать, но тут же почувствовал такую боль в левой руке, что невольно застонал. Рука была тяжелой, точно каменная, и не повиновалась мне.

С мостика, стоя у штурвала, на нас смотрел Сергей. Он что-то крикнул в переговорную трубку. Через минуту на палубе вокруг меня собралась вся экспедиция во главе с Кратовым.

— Что случилось? — спросил я, еле разжимая спекшиеся губы.

— Тебя ранил хвостокол! — сделав большие глаза, выпалила Наташа. — Ужас!

Я ничего не понимал. Только смутно припоминались мелькнувшее под водой плоское тело и пестрые полосы.

— Первой тебя увидела возвращавшаяся к берегу Наташа, — сказал Кратов, — ты лежал на песке…

— Я так испугалась, что закричала под водой, представляешь? — торопливо вставила девушка.

— Она выскочила на поверхность, и мы сразу поняли, что с тобой что-то стряслось, — продолжал профессор. — К тому же ты не ответил на сигнал. Правда, это с тобой частенько бывает, — тут он строго посмотрел на меня поверх очков. — Аристов, к счастью, еще не успевший снять акваланг, сразу бросился на выручку. Вдвоем с Наташей они тебя и вытащили.

Я посмотрел на Михаила и, постаравшись улыбнуться неповинующимися губами, сказал:

— Значит, мы теперь с тобой квиты? Спасибо.

— Не стоит, — небрежно ответил он. — Долг платежом красен. Хорошо, что мундштука не выронил. А то бы я так и остался твоим должником.

— Что же все-таки со мной было? — спросил я.

— Пожалуйста, помолчи, а то тебе опять станет плохо, — строго остановила меня Светлана. Она, видно, всерьез решила играть роль сестры милосердия.

— Судя по ране, ты наткнулся на морского кота-хвостокола, — ответил Кратов.

Я вспомнил, с каким отвращением выбрасывали матросы за борт «Алмаза» этих странных, уродливых рыб, попадавшихся в трал. Значит, вот такая плоская гадина и притаилась в песке? А я принял ее за драгоценную мраморную плиту!

— Куда же мы плывем? — спросил я.

— В Планерское, в больницу, — торопливо ответила Светлана. — Успокойся, уже прибыли.

В самом деле, мотор заглох, и Валя пробежал на нос с длинным багром в руках. Под килем громко заскрипела галька.

Ребята подхватили мой матрац на руки и, толкая друг друга, потащили к сходням. Когда меня приподняли, переваливая через борт, я, наконец, смог увидеть свою руку. Она вся посинела и сильно распухла. А из вздувшейся, как лепешка, ладони торчал глубоко вонзившийся твердый шип.

Не буду рассказывать, как его вырезали из ладони в больнице. Операция была весьма мучительной и долгой. Шип хирург подарил мне на память, хотя и так я вряд ли забуду об этом приключении. Это была небольшая, но очень острая костяная игла, к тому же зазубренная, словно наконечник гарпуна. Вытащить ее самому из раны совершенно невозможно.

У морского кота, как мне рассказали потом научные сотрудники биостанции, бывает даже не одна, а две или три такие иглы. Они спрятаны у него в основании хвоста. Хвостокол вонзает их в жертву со страшной силой. Но и этого мало: каждый шип покрыт ядовитой слизью, которая долго не дает ране заживать.

Ученые рассказали, будто иногда в аквариумах разозленные морские коты даже кончают жизнь самоубийством, нанося самим себе этими отравленными шипами смертельные удары в спину.

А напороться на хвостокола легко. Брюхо у него темное, а спина желтовато-серая, вот почему пестрые полосы мелькнули у меня в глазах. Когда он зароется в песок, подстерегая добычу, заметить его очень трудно.

Придется полежать недели две, решили врачи. Это меня совсем доконало. Выбыть из строя в такое напряженное время! Но опухоль опадала очень медленно, рука еле двигалась, точно парализованная, и мне волей-неволей пришлось смириться.

Лежать одному в пустой больничной палате, когда за окном сияет солнце и шумит море, невыносимо тоскливо и скучно. Хорошо хоть друзья не забывали меня. Они наведывались почти каждый вечер, приносили книги и рассказывали о ходе подводных поисков. А я им показывал шип хвостокола.

— Во всяком случае, у тебя есть одно утешение, — с интересом рассматривая его, сказал Василий Павлович. — Ты ранен историческим, даже, я бы сказал, легендарным оружием. Как рассказывает Гомер, хитроумный Улисс — Одиссей тоже был поражен дротиком с наконечником из такого же шипа.

Наташа иглу даже в руки взять побоялась.

— Ты знаешь, нас из-за этих хвостоколов теперь заставляют нырять непременно с железной палкой в руках. Мы ими песок сначала разгребаем — нет ли там хвостоколов. А потом уже можно руками…

Один бесконечный день тянулся за другим, а новости, которые приносили друзья, оставались неутешительными. Уже обследовали всю бухту Барахты и перебрались в следующую, Голубую, а толку никакого. Нигде ни малейших следов поселений. Видимо, в те далекие времена места эти были совсем дики и необитаемы.

Прошла неделя, и мне стало совсем невмоготу валяться в одиночестве. Как назло, в тот вечер и навестить меня никто не пришел. Вчера ребята, тщетно обшарив все дно Голубой бухты, перебрались в Пограничную — ту самую, что расположена напротив Золотых ворот Карадага. Неужели и там ничего утешительного?

Так я лежал, не зажигая света, в темной палате и грустил, прислушиваясь к задорным звукам фокстрота, доносившимся с танцевальной площадки.

И вдруг в окне, на фоне звездного неба, появилась лохматая голова.

— Коля, ты спишь? — неуверенно спросил знакомый голос. Я узнал Павлика.

— Нет, — обрадовался я.

Он неуклюже влез в окно и зажег свет.

— Ты один?

— Один, — ответил он с каким-то таинственным, заговорщицким видом. — Ребята не решились идти, думали, ты уже спишь. А я не удержался, решил тебя сегодня же порадовать.

— Чем? — я сел на кровати.

Он протянул мне руку и медленно разжал кулак. На ладони у него лежал точно такой же острый, зазубренный шип, каким меня наградил хвостокол.

— Что, опять кого-нибудь ранило? — испугался я. — Чему ты радуешься?

Он расхохотался и сунул ладонь прямо мне под нос.

— Да ты возьми его в руки и рассмотри как следует!

Ничего не понимая, я повертел зазубренную косточку в руке. Самая обыкновенная, как и моя.

— Да ты ослеп, что ли? — закричал Павлик. — Она же просверлена!

Только теперь я заметил у основания шипа маленькую сквозную дырочку.

— Ну и что же?

— Да ведь она не могла сама по себе образоваться! — Павлик уже начинал приходить в ярость от коей непонятливости. — Ее кто-то просверлил! Этот шип был наконечником дротика или стрелы. Мы обнаружили на дне остатки каменной стены, и там он валялся. Раз там бросали оружие, значит, там кипел бой. Понимаешь? Значит, мы нашли эту крепость!

Теперь-то я все понимал. Забыв о больной руке, я вскочил и бросился искать свою одежду. Черт, ее же отобрали!

— Еще что нашли?

— Больше ничего пока. Понимаешь, шип обнаружили при последнем погружении, уже под вечер. Поэтому и ребята не пришли, устали, спорят там у костра…

— Ты настоящий товарищ! — сказал я, крепко пожимая ему руку. — Теперь достань мне где-нибудь рубашку и брюки.

— Какие брюки?

— Я пойду с тобой. Не могу же я идти в этом халате.

— Что ты! — перепугался он. — Ты же еще болен, Кратов прогонит тебя.

— А ты думаешь, что я смогу здесь валяться, пока вы раскапываете крепость? Я сдохну с тоски!

Павлик задумался, а потом рассудительно сказал:

— Все равно ты не имеешь права нарушать дисциплину.

Тогда я взмолился:

— Хорошо, я останусь здесь еще на одну ночь. Но только до утра! Поклянись, что уговоришь старика завтра утром непременно прислать кого-нибудь за мной. Рука уже почти зажила, видишь, как свободно ворочается? Расскажи об этом Кратову. Пусть мне нельзя еще нырять. Я буду лежать на палубе и быстрее поправлюсь на свежем воздухе, чем в этой больнице. Слышишь? Не все ли врачам равно, где я буду лежать?

— Ладно, ладно, — замахал он на меня рукой. — Чего ты горячишься? Конечно, Василий Павлович поймет. Мы его уговорим. Ну, я пошел.

Он полез обратно в окно, а я крикнул ему вслед:

— Если утром не возьмете меня, сам приду! Так и передай.

Спая я плохо, а утром не мог найти себе. места. Неужели они оставят меля здесь, когда начинается самое интересное? Нет, не могут. Ведь это я первый нашел цисту. А мой дядя расшифровал стихи и направил нас сюда, в Карадаг. Если Кратов не учтет этого, нет больше справедливости на свете!

С такими мыслями я метался по комнате, как вдруг услышал за окном знакомые веселые голоса. Они пришли за мной! Экспедиция в полном составе!

— Да, но где же Василий Павлович? — упавшим голосом спросил я.

Неужели он сам не пришел, а только прислал их уговаривать и утешать меня?!

— Успокойся!

— Не трусь! — загалдели друзья.

— Шеф отправился к главному врачу. Если тот разрешит, твое дело в шляпе.

Я кинулся к двери. Но она уже отворилась, и в комнату вошли Кратов с врачом. Врач осматривал меня очень уж медленно, но потом сказал:

— Ладно, можешь отправляться. Но только минимум неделю еще полный покой.

— Конечно, конечно, доктор. Я буду все время лежать…

— За этим я сам прослежу, — добавил Кратов.

Оделся я быстро, стараясь как можно свободнее действовать раненой рукой, хотя, признаться, она и побаливала еще немного. Поблагодарил доктора и через минуту уже был свободен, снова среди товарищей.

Мы поспешили на берег, где, уткнувшись носом в гальку, стоял наш чудесный кораблик. Вся команда радостно приветствовала мое появление. Женя сразу запустил мотор, и мы отчалили, взяв курс прямо на Золотые ворота Карадага.

— А вот твое место, — сказал профессор, указывая на матрац, разложенный на палубе перед мостиком под небольшим навесом из парусины. — Немедленно ложись — и ни шагу отсюда!

— Есть… — упавшим голосом ответил я.

Внутри у меня все кипело от негодования, но не спорить же.

Так я и валялся все время на этом унылом ложе. Мы стояли на якоре посреди Пограничной бухты, неподалеку от Золотых ворот.

Ребята надевали акваланги, ныряли, потом возвращались с находками, а я все лежал, словно инвалид, Правда, мне все было видно и слышно, но от этого становилось еще обиднее. Теперь я в полной мере оценил пословицу: «Видит око, да зуб неймет».

Ночевал я на тралботе. Вместе со мной остались Павлик, Женя и Валя. Остальные отправились на берег. Разложив на палубе матрацы, мы лежали рядком и смотрели, как они там разводят костер возле палаток.

На берегу было весело, но и у нас не плохо. Палуба чуть заметно покачивалась. Над нашими головами с протяжным скрипучим криком проносились чайки и прятались под каменной аркой Золотых ворот. В вечерней тишине было отчетливо слышно, как странно плещется море в камнях. Оно то вздыхало, то начинало что-то глухо бормотать, совсем по-человечески.

Прислушиваясь к этим таинственным звукам, мы говорили вполголоса, точно боясь неосторожно вспугнуть засыпающее море. Говорили мы, конечно, все о том же — о подводных находках.

Их было мало, а главное, против наших ожиданий, все они оказались не очень интересными. За первый день Михаил и Павлик нашли только еще три таких же, как и первый, наконечника дротиков из шипов хвостокола, а Светлана — сильно проржавевший медный наконечник копья. Вот и все. Правда, ребята еще подняли со дна четыре крупные гладко обтесанные каменные глыбы, но никаких значков или надписей на них не оказалось. Вероятно, это были обломки крепостных стен.

А мы ведь так рассчитывали найти сокровища, о которых упоминалось в письме. Неужели они исчезли навсегда и бесследно?

 

В подводноя капкане

Прошло еще два дня. Изредка попадались жалкие остатки древнего оружия — металлические и костяные наконечники копий, дротиков, стрел и осколки посуды. Все это находили и раньше на суше при раскопках скифских курганов и греческих поселений. Стоило из-за них нырять!

Один Кратов был доволен, с увлечением рассуждал о всяких тонких различиях фортификационного искусства скифов, тавров и греков. Но даже и он порой вздыхал, рассматривая поднятые со дна черепки:

— Здорово поработали солдатики, что и говорить, здорово!

Да, с каждым погружением становилось все более очевидно, что, захватив крепость в беспощадном бою, каратели буквально постарались стереть ее с лица земли. От крепостных стен сохранились только основания. Их решили не выкапывать, а только слегка расчистить, чтобы составить план разрушенной крепости.

Крепость стояла на самом берегу моря. Уровень его в те времена, видимо, был метров на девять ниже нынешнего. Одной из стен крепости служила высокая отвесная скала, на вершине которой, вероятно, располагался сторожевой пост.

Чем больше вырисовывался план крепости, тем меньше мы понимали, куда же могли скрыться оставшиеся в живых защитники ее. Да еще не налегке, а унося с собой сокровища, о чем прямо говорилось в письме Аристиппа.

— Не понимаю, — вздыхал Кратов, снова и снова перечитывая вслух строки письма: — «Мятежники спрятали в крепости, где у скифов было древнее святилище, много награбленных ими сокровищ, поэтому ты понимаешь, как стремились все наши воины овладеть ею. Мы взяли крепость после трехдневного штурма. Представь наше удивление, дорогой Ахеймен: среди убитых и захваченных в плен мы не нашли никого из вожаков мятежа. Не обнаружили мы и сокровищ. Они исчезли совершенно бесследно. Сразу же среди воинов прошел слух, будто защитники крепости в самый последний момент вознесены их проклятыми варварскими богами на небо…» Ну, дальше уже начинается ерунда, мистика, — сказал профессор, задумчиво складывая копию письма. — Но куда же они скрылись? Уйти в горы не могли. Уплыть в море — тем более.

Он посмотрел на море, сверкавшее в лучах солнца, потом на горы, тесно обступившие маленькую бухту, словно ожидая от них ответа.

Но горы молчали, а море шумело лениво и равнодушно, как и двадцать веков назад. Только чайки, словно поддразнивая нас, кричали, кружась над палубой и выпрашивая подачки.

— А может, это не та крепость? — сказал Михаил. — Поищем еще в соседних бухтах. Кратов пожал плечами.

— Нет, видимо, это именно Тилур. Конечно, прямых подтверждений у нас пока нет. Но уж очень беспощадно она разрушена. Не мудрено, что даже упоминания о ней не сохранилось в источниках. Пока она была скифской или гаврской, греки ею особенно не интересовались. А разрушив до основания, они, конечно, постарались, чтобы все забыли даже ее ненавистное имя. Да и место это, наверное, судя по легендам, упоминаемым в письме, считалось каким-то дьявольским, зачарованным. Его никто не посещал.

Он снова вздохнул и предложил:

— Ну, хватит гадать. Давайте лучше продолжать поиски. Чья очередь нырять?

— Наша, — ответил Михаил и лениво пошел надевать акваланг.

Через полчаса Михаил и Светлана вернулись — опять с пустыми руками.

Это было последнее погружение в тот день.

Поднялся резкий ветер. Наш капитан с тревогой посматривал на косматые тучи, застрявшие на острых горных вершинах. Мы все опасались, что он вот-вот скажет: «Пора уходить отсюда…»

Но Сергей промолчал, только решил на всякий случай остаться ночевать на борту вместе с нами.

Солнце спряталось за вершинами Карадага. Шлюпка ушла на берег.

Я лежал, закинув руки за голову, смотрел в небо и думал о загадке исчезновения защитников крепости, строку за строкой вспоминал письмо Аристиппа. Каждый из нас успел уже выучить его наизусть. Но сколько я ни ломал голову, никакая мало-мальски правдоподобная разгадка не подвертывалась. Чтобы отвязаться от этих мыслей, я взялся за книгу.

Читал я — вернее, в какой уже раз перечитывал — замечательную книгу Кусто «В мире безмолвия». В этот вечер — как раз ту главу, где Кусто рассказывает, как нырял с товарищами в аквалангах в залитые водой пещеры. Особенно сложным оказалось исследование знаменитого Воклюзского источника во Франции. В книге был приведен подробный план этой громадной пещеры, и я внимательно изучал по нему все этапы опасного погружения.

Читал я долго при свете переносной лампочки, качавшейся у меня над головой на вантах, Товарищи уже все уснули, потух и костер на берегу. Вокруг маленького пятна света от лампы темной стеной стояла ночь, глухо шумело в скалах море.

Сунув книгу под подушку, я быстро заснул. И мне снилось, будто я тоже, надев акваланг, лезу в какую-то пещеру. Вход в нее был очень узкий, и, помню отчетливо, я подумал во сне: «А как же туда могли забраться сторонники Савмака?»

С этой мыслью я и проснулся. Стояла уже глубокая ночь. Ветер стих. Море тоже притихло и плескалось едва слышно. Над черными громадами гор висели крупные, яркие звезды.

В этой бездонной тишине я слышал стук своего сердца.

Пещера…

Конечно, там должна быть пещера, вход в которую находился под водой даже тогда, во времена Савмака! Только туда и могли скрыться уцелевшие защитники крепости. Им оставался один только путь: в море — и под землю! Там, в пещере с подводным ходом, они могли переждать, пока враги покинут это место, и затем спокойно выйти снова на поверхность.

Как это никому из нас не пришло в голову раньше! Только так ведь и можно объяснить загадочное исчезновение окруженных со всех сторон людей. И никакой чертовщины и мистики в этом нет.

Неужели я первый нашел разгадку?

И тут же промелькнула горькая мысль: увы, даже если так, все равно попасть в эту пещеру мне первому не суждено. Хотя рука у меня совсем зажила, старик, конечно, ни за что не позволит мне завтра нырнуть, чтобы поискать вход в пещеру. Сначала он пошлет меня к врачам. А пока я буду бегать, мои товарищи уже найдут пещеру и все исследуют.

А почему мне не сделать этого сейчас же, не откладывая? Все спят, я тихонько оденусь, нырну и так же незаметно вернусь обратно. А завтра расскажу о своей находке, и тогда Кратов на радостях не станет меня ругать: ведь победителей не судят…

Акваланги, готовые к утренним погружениям, лежали на корме. Я тихо пробрался туда, не зажигая света, нашел свой акваланг и торопливо прикрепил к нему еще один добавочный баллон, чтобы иметь запас воздуха побольше. Как потом оказалось, это было весьма предусмотрительно.

Гидрокостюм я надевать не стал. Вода достаточно теплая, а по моим расчетам, вход в пещеру вряд ли мог находиться глубже пятнадцати метров. Иначе даже при более низком уровне воды в те далекие годы в пещеру трудно было бы нырять без водолазных костюмов.

На вантах висели электрические фонари, с которыми мы ныряли на большие глубины. Я выбрал самый мощный из них.

По привычке начал было привязывать к поясу сигнальный конец. Но тут же спохватился: зачем он? Страховать меня некому. А он будет только мешать. И я отвязал его, совершив еще одно непростительное нарушение инструкции…

Закончив ощупью все приготовления, я так же осторожно, боясь за что-нибудь зацепиться и поднять шум, перелез через борт и начал спускаться по трапу. Когда ноги мои коснулись воды, она замерцала сотнями голубовато-зеленых искорок.

Я натянул маску и повернул вентиль. Воздух тихо, успокаивающе зашипел. Все было в полном порядке.

Я спустился до самой последней ступеньки и совершенно бесшумно нырнул сразу на четыре метра.

Никогда прежде мне еще не приходилось плавать под водой ночью. Я даже не представлял, насколько это необычно.

Первое впечатление было, словно я попал в чернила, так показалось темно вокруг по сравнению с обычными погружениями днем. Но не прошло и двух минут, как я понял, что эта тьма наполнена светом, только таинственным, скрытым до поры до времени. Стоило мне только взмахнуть рукой — ив воде во все стороны рассыпались голубоватые искры, призрачные, как светлячки. И руки у меня мягко светились, точно покрытые фосфором.

Я поднял голову и посмотрел наверх. Над морем царила ночь, но с поверхности воды ко мне все-таки пробивался свет — слабый, мертвенно-бледный, какой-то неземной.

Он пробуждал непонятное чувство. Словно меня перенесло на другую планету, Я торопливо зажег фонарик, совсем не подумав о том, что его свет может быть замечен с берега или с судна.

Но с фонарем оказалось не лучше. Его узкий луч вырывал из тьмы только незначительное пятно желтоватого цвета. А тьма вокруг от этого стала еще гуще, еще тяжелее. Невольно хотелось обернуться и посветить фонариком во все стороны: не прячется ли кто-нибудь за спиной в темноте? Я еле удержался от этого желания, внушая себе, что опасных хищников в Черном море не водится.

Погасив фонарик, поплыл в сторону берега, постепенно погружаясь все глубже. Единственным подходящим местом для пещеры могли быть только высокие скалы в левом углу бухты.

Но как найти к ним дорогу в кромешной подводной тьме? Нервы мои были напряжены до предела. Минуты две пришлось парить в воде на одном месте, чтобы успокоиться. Потом я определил по слабо светящейся шкале компаса север и юг, мысленно представил себе план бухты, выбрал направление и поплыл медленно и осторожно.

Вот и скала, отвесно уходящая вверх. Приблизившись к ней, я больно ударился в темноте о камень. Пришлось снова зажечь фонарик.

В его слабом свете камни отбрасывали расплывчатые тени и, казалось, начинали двигаться. Из-под моих ног метнулась сонная рыба. Тень ее была громадная. Успокаивая себя и стараясь не озираться по сторонам, я медленно поплыл вдоль скалы, освещая ее фонариком.

Метра через три я заметил в скале темное углубление. Нет, это не пещера, а просто узкая трещина. Я поплыл дальше. Начинало слегка познабливать. Неужели слишком долго пробыл под водой? Посветив фонариком, я глянул на часы. С момента погружения прошло всего двадцать две минуты. Или вода здесь у берега холоднее?

Не раздумывая особенно над этим, я продолжал поиски. Прошло еще десять минут, потом еще пятнадцать.

Я обогнул большой камень, глубоко зарывшийся в песок, и внезапно прямо над головой увидел зияющую черную дыру.

Луч фонарика проникал всего метра на два, но не упирался ни во что. Дыра углублялась в толщу скалы, Отверстие было довольно широким, я свободно мог протиснуться в него, даже не зацепившись баллонами. Но, может быть, и это не пещера, а просто грот в скале, имеющий выход где-нибудь с другой стороны? Таких гротов нам здесь попадалось немало.

Водя тонким лучиком света, по неровным стенам, я раздумывал, что же предпринять дальше. Нашел я пещеру или нет? Смешно было бы вернуться, так и не узнав этого. Что же я тогда расскажу товарищам? Какие приведу доказательства в защиту своей догадки? Меня просто поднимут на смех.

Подумав об этом, я решительно полез в отверстие. Ощущение при этом возникло не слишком приятное. Все время боялся, что застряну в каменной трубе. Но она постепенно расширялась, и я стал успокаиваться.

Я начал продвигаться вперед быстрее, забыв об осторожности. И напрасно: правый шланг, идущий от редуктора к маске, вдруг зацепился за что-то.

Зацепился крепко, я не мог даже повернуть головы. Дернуться посильнее опасно: шланг может порваться, в маску хлынет вода. Попробовал пятиться назад — тоже не получается. Я засел прочно и основательно, как рыба на крючке.

«Только не волноваться! — внушал я себе. — Вспомни, как ты попался в сети и ничего страшного не произошло. Только не волноваться и не терять разума!»

Я начал медленно покачивать из стороны в сторону головой, пытаясь освободиться. Покружившись так минут пять, устал и остановился передохнуть. Сразу стало холодно. Готов поклясться, что всего пять минут назад вода была теплее. Не могла же так быстро меняться ее температура? А может быть, из пещеры идет холодное течение? Но я не ощущал особого движения воды вокруг.

А вода становилась холоднее с каждой минутой, Уже начинало сводить руки от холода.

И тут меня осенило: ведь я же могу просто сбросить баллоны и зацепившуюся маску и, оставив их пока в пещере, вынырнуть на поверхность!

Руки и ноги у меня были свободны. Это крайняя мера. Хорош я буду, совершив самовольное погружение да еще вдобавок утопив акваланг.

Медлить было нельзя, и я решил осуществить свой опасный план.

Прежде всего отстегнул ремни, которые удерживали на спине баллоны с воздухом. Сбрасывать их я пока не стал, опасаясь, что потеряю тяжесть и вода затянет меня глубже в пещеру. Потом сделал несколько сильных вдохов и выдохов… Вдохнув напоследок побольше воздуха в легкие, сбросил с головы маску и, отталкиваясь от стенки, начал выкарабкиваться из ловушки.

Вот и конец тоннеля. Сбросив баллоны на дно, я оттолкнулся посильнее и стремительно помчался кверху навстречу свежему воздуху, жизни!

 

Снова Медуза Горгона!

Казалось, я никогда не достигну поверхности. До нее было дальше, чем до Луны. Воздуха не хватало, мне страшно хотелось поскорее раскрыть рот и вдохнуть, вдохнуть полной грудью!

Но я устоял и разжал рот как раз в тот момент, когда голова моя вынырнула из воды.

Я дышал жадно и глубоко, отфыркиваясь как тюлень. Наверху все оставалось таким же безмятежно-спокойным, как и перед моим погружением. Сияли звезды, тихо шумело море. Природе не было ровно никакого дела до моих подводных приключений. Я мог бы остаться навсегда в пещере, а здесь, наверху, ничего бы не изменилось.

Я поплыл к нашему тралботу, черневшему на фоне звездного неба. Пока добрался до него, вода стала прямо-таки ледяной. С трудом я вскарабкался на трап, руки у меня сводило от холода.

На борту все спали. Только когда я, лязгая зубами, пригнувшись, прокрадывался к своему матрацу, кто-то, кажется Сергей, поднял голову и сонно спросил:

— Ты чего возишься?

— Замерз что-то, ходил за одеялом, — ответил я шепотом.

— Замерз? Ты что? Заболел?.. — и, уронив голову на подушку, он моментально захрапел.

А я накрылся одеялом да еще двумя кусками брезента и все никак не мог согреться. Меня била дрожь. Но мало-помалу волнение и усталость взяли свое, и я крепко уснул.

Во сне я снова лез в какую-то пещеру, задыхался, вскрикивал под водой и захлебывался. Потом кто-то крепко схватил меня за ногу и дернул. Я вскочил.

Это было уже не во сне. Сияло солнце. Облака плыли по небу. Павлик тревожно смотрел на меня.

— Ты что, заболел?

— Нет, с чего ты взял.

— А чего же кричишь во сне?

Мы услышали плеск весел и приближающиеся голоса. Это подплывали наши товарищи, ночевавшие на берегу. Надо было принимать какое-то решение и объяснять Кратову исчезновение одного акваланга. Я решил ничего не скрывать и все выложить начистоту.

Когда он поднялся по трапу на борт, я поздоровался и сказал:

— Василий Павлович, мне нужно поговорить с вами наедине.

Он подозрительно посмотрел на меня и торопливо ответил:

— Если ты насчет погружений, то прежде надо поговорить с врачами.

— Нет, у меня к вам важное дело.

Все с любопытством окружили нас, прислушиваясь к разговору.

— Хорошо, — кивнул Кратов. — Пойдем в каюту.

Мы спустились в кубрик и сели за узенький откидной столик. Василий Павлович выжидающе смотрел на меня. А я не знал, как же начать свое покаяние.

— Понимаете какое дело, — промямлил я, наконец, — я утопил акваланг…

— Акваланг? Где? Какой?

— Свой акваланг. В пещере. Вы не беспокойтесь, его ребята легко достанут.

— Ничего не понимаю, — помотал он головой. — Какая пещера? Что за акваланг?

Собравшись с духом, я начал ему рассказывать все: как меня осенила во сне догадка насчет пещеры, почему я решил ночью нырнуть один и как едва не застрял в подводной ловушке.

Его загорелое худощавое лицо все время менялось во время моего рассказа. На нем попеременно отражались то изумление, то гнев, то радость.

— И ты действительно нашел эту пещеру? — крепко схватив меня за руку, спросил он, когда я кончил.

— Кажется, — ответил я неуверенно. — Ведь я же не смог в нее проникнуть.

Несколько минут он молчал. Потом задумчиво произнес, пытливо глядя на меня:

— Не знаю, что мне делать с тобой. Когда кончится твой глупый детский анархизм? Совершить открытие в одиночку! Какая глупая мечта! Откуда такая самонадеянность? Да что ты можешь один? Затонувший корабль нам помогли найти рыбаки, и они же спасли тебе жизнь. Тропинку к затерянной крепости нащупал твой дядя — метеоролог. Сотни ученых в течение многих лет по крупицам добывали и накапливали сведения о далеком прошлом нашей Родины. Так что же ты надеешься сделать в науке один?

Я молчал, опустив голову. Разве я сам не понимал, что поступил по-мальчишески. А он, вздохнув, продолжал:

— По-настоящему следовало бы после этих фокусов просто выгнать тебя из экспедиции. И только одно меня удерживает. Знаешь что? Не то, что ты нашел эту пещеру, совсем нет, не надейся. Победителей тоже судят, ты ошибаешься! Но ты сумел не растеряться в опасном положении и самостоятельно выпутаться из него. Вот это внушает мне надежду, что ты, наконец, становишься взрослым…

Он неожиданно ткнул меня кулаком в грудь и добавил уже совсем другим тоном:

— Ну, а теперь все наверх! Посмотрим твою находку.

Выйдя на палубу, мы увидели, что Аристов и Светлана надевают гидрокостюмы.

— Зачем? — удивился Кратов.

— Вода очень холодная, Василий Павлович, — пожаловалась Наташа. — Вы подумайте: вчера была двадцать градусов, а сегодня только шесть.

Я совсем забыл рассказать Кратову о странном похолодании воды, которое так меня удивило ночью. Значит, это мне не показалось.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Кратов, беря в руки термометр, недавно вытащенный из воды. — Действительно, всего шесть градусов тепла.

— Это сгонный ветер поработал, — пояснил свесившийся со своего мостика Сергей. — Вчера ветер дул с берега. Он и согнал в море всю верхнюю теплую воду. А снизу, с глубины, поднялась более холодная. Так здесь нередко бывает.

— И надолго это? — спросил Кратов.

— Нет, ветер переменился. Я думаю, завтра все снова в норму придет…

— Любопытное явление, — сказал профессор. — Ну что же, придется сегодня отдохнуть.

— Почему? — удивилась Светлана. — Мы же можем нырять в гидрокостюмах.

— Закончим уж сегодня здесь и перейдем в другую бухту. Зачем время терять? — поддержал ее Михаил.

— Отсюда уходить рано, друзья мои, — ответил профессор, незаметно для других заговорщицки подмигнув мне. — За ночь произошли некоторые события, которые заставляют нас продолжать поиски именно в этой бухте.

Тут, конечно, поднялся шум и гам. Все требовали рассказать, что произошло… Пришлось мне снова излагать свои ночные похождения.

Услышав о пещере, все, конечно, стали просить Кратова начать ее исследование непременно сегодня. Но профессор возразил:

— Вы же слышали, что в пещеру трудно проникнуть даже голому человеку, в одном акваланге. А вы хотите лезть туда в гидрокостюмах. Придется потерпеть до завтра, хотя, поверьте, мне это так же трудно, как и вам.

Возражение было, конечно, резонное, и мы, поворчав, смирились.

Но ждать было действительно нелегко. Мы все измаялись за этот бесконечный день. Купаться нельзя — вода ледяная. Целый день валяться на пляже — жарко. Мы через каждые полчаса мерили температуру воды, но к полудню она поднялась всего на два градуса.

За этот день мы облазили со всех сторон скалу, в недрах которой таилась пещера. Карабкались по ее склонам, стучали, приложив ухо к горячим камням. Но скала была как скала, никаких признаков пустоты внутри. Я уже начинал сомневаться: а вдруг мои предположения ошибочны и никакой пещеры там нет? Неужели я нашел не вход в пещеру, а просто расщелину в скале, которая никуда не ведет?

На следующий день я проснулся рано, когда солнце еще только вылезало из-за лысой горы. И первым делом сунул термометр в воду. Все десять минут, пока он торчал в море, я простоял, свесившись через борт, словно мог согреть его взглядом.

Сергей оказался прав! Вода снова нагрелась до восемнадцати градусов. На радостях я сложил ладони рупором и заорал на всю бухту:

— Эге-гей!

Ох, какой крик подняли перепуганные чайки, тучами вылетая из-под каменных сводов Золотых ворот! Ко мне подбежал заспанный капитан. Началось какое-то движение и на берегу.

Через полчаса все уже были на борту кораблика, Сергей подвел тралбот почти к самой скале и дал команду бросать якорь. А мы поспешили на корму, за аквалангами.

Я очень боялся, что Кратов не позволит мне нырять вместе с ребятами. Но он ничего не сказал, когда я взял запасной акваланг и стал проверять его. Только, поднимая голову, я несколько раз перехватывал его испытующий взгляд.

Проверив снаряжение, мы выстроились вдоль борта.

— В первой паре пойдут Аристов и Козырев, — сказал профессор и посмотрел на меня. — Сам утопил акваланг, сам его и добывай. Вторая пара — Павлик и Борис. Девушки сегодня работают страхующими, пока не прояснится обстановка.

Светлана сердито фыркнула, но Наташа, по-моему, была даже довольна, что ее не пускают в пещеру.

— Первым пусть лезет Николай, — продолжал наш чудесный старик. — Он знает дорогу. Ты, Миша, при малейшей опасности окажешь ему помощь. Кроме ручных фонариков возьмите прожектор. Сигналы остаются прежними. Время работы — полчаса.

Конечно, срок он, как всегда, отвел нам небольшой. Но на радостях спорить не хотелось. Я торопливо, боясь, как бы Кратов не раздумал, надел маску и полез на трап. Мне подали прожектор в непроницаемом кожухе. Толстый провод, тянувшийся от него, стеснял движения, но зато теперь я не буду блуждать в темноте с жалким фонариком, как прошлой ночью.

Под водой Михаил попытался меня обогнать. Я погрозил ему кулаком и поплыл быстрее.

Теперь, пронизанное солнечными лучами, море было приветливым и вовсе не казалось загадочным. Я еще издалека увидел свои баллоны, лежащие на песке.

Вот и вход в пещеру. Как его не заметили раньше? Да ведь никто его и не искал. Мало ли гротов встречали мы под водой и проплывали мимо.

Я зажег прожектор и смело полез в туннель. Стайка мелких рыбешек заметалась в каменной трубе и умчалась куда-то в темноту. Прожектор светил так сильно, что был отчетливо виден каждый выступ в стене.

Еще несколько метров, и я увидел свою маску — она зацепилась за большую раковину мидии, прилепившейся к своду туннеля! Не стоило никакого труда освободить ее. А ночью?

Высвободив маску, я обернулся и бросил ее Михаилу, который двигался за мной на некотором расстоянии, следя, чтобы не зацепились за камни провод и сигнальный трос, обвязанный вокруг моего пояса.

Дальше туннель начинал расширяться, поднимаясь полого вверх. Стены его раздвигались. Похоже, что я уже попал в пещеру. Тогда я остановился и начал водить лучом прожектора из стороны в сторону.

Внизу, подо мной, что-то тускло блеснуло. Я направил свет в эту точку и подплыл поближе.

Прямо перед собой я увидел в воде уродливую, страшную рожу. Она показывала мне язык!

«Да это же Медуза Горгона», — догадался я. Ее маска была изображена на круглом большом щите. Оскаленные зубы, выпученные глаза — все должно было, видимо, вызывать страх у врагов.

Поворачивая прожектор, я старался рассмотреть, что же еще есть в пещере. Вот что-то вроде столба или плиты, уходящей вверх. На стене нарисованы странные фигуры. Зная, что меня в любой момент могут вызвать на поверхность, я торопился увидеть как можно больше. Рассматривать детали не было времени.

Я направил луч света прямо вверх. В том месте, которое он освещал, переливалось радужное пятно. Что это могло быть? Может быть, рисунок на потолке пещеры?

Я начал подниматься медленно и осторожно, чтобы не удариться о потолок головой. Но вдруг с удивлением почувствовал, что голова моя словно прорывает легкую невидимую пленку. В тот же момент давление воды на маску перестало ощущаться. Я поднял руку с прожектором — и сразу ощутил его солидный вес, почти пропадавший в воде.

Тут только я сообразил, что поднялся на поверхность. Вода заполняла пещеру не до самого потолка, над нею оставался слой воздуха!

С некоторой опаской я вынул изо рта загубник и сделал осторожный вдох. Воздух был самым обыкновенным, чуть влажным, довольно свежим, во всяком случае даже не затхлым. Видимо, он просачивался по каким-то щелям с поверхности земли. Иначе люди не могли бы прятаться в пещере.

Я хотел позвать Михаила, чтобы он тоже глотнул подземного воздуха. Но тот уже сигналил, что сверху приказывают выходить. Сунув загубник обратно в рот, я нырнул и, стараясь как-нибудь невзначай не наткнуться на столб, поплыл к выходу из пещеры.

Выбравшись из туннеля, мы подхватили валявшиеся на песке баллоны и маску и стали всплывать, Наши лица были совсем рядом, а поговорить нельзя, Никак не поделишься впечатлениями! Я видел сквозь стекло маски, как Миша гримасничает и таращит глаза. Ему тоже хотелось поговорить.

Мы вынырнули одновременно и, ухватившись за трап, даже не вылезая, начали стаскивать маски.

— Ты видел? — задыхаясь, выпалил я. — Медузу?

— Еще бы! — ответил Михаил, тоже с трудом переводя дыхание. — По-моему, золотая.

— Ну да! А вода не доверху. Я вынырнул, а там воздух…

Тут мы увидели, что все участники экспедиции, свесившись через борт, напряженно прислушиваются к нашей сумбурной беседе, и расхохотались.

— Вылезайте немедленно и докладывайте! — закричал Кратов. — Что за секреты!..

 

Потайное святилище

— Я должен сам посмотреть пещеру, — решительно заявил профессор, когда мы, перебивая друг друга, рассказали о том, что видели.

Мы опешили: ведь нужно нырять на порядочную глубину, а потом еще ползти по узкому туннелю, заполненному водой. И в то же время нам всем понравилась его горячность и смелость.

— Василий Павлович, но… ваш возраст. И потом… — нерешительно пробормотала Светлана.

— Что потом? Возраст у меня вполне зрелый.

— Но по инструкции не полагается, — вмешался я.

Ох, как свирепо он на меня глянул! Наверное, подумал, что я издеваюсь над ним, напоминая, что он всегда заставлял нас придерживаться этой самой инструкции. Но я, честно, совсем не это имел в виду, просто опасался за старика.

— Должен же я когда-нибудь нырнуть! — продолжал он, воинственно выставляя свою бородку. И тут же просительно добавил: — Только никому не говорите, пусть это останется между нами. Все-таки это нарушение в какой-то степени, вы правы…

Выходит, теперь он нас просил о смягчении жестких правил! Разве могли мы устоять?

Но каждый чувствовал большую ответственность за него, поэтому все сообща стали разрабатывать детальный план погружения. Было решено, что сначала в пещеру отправятся Михаил с Павликом. Они должны захватить с собой пустую автомобильную камеру, чтобы там надуть ее, превратив в своего рода спасательный круг. Потом они укрепят под сводом лампу в тысячу свечей. Вместе с прожекторами, установленными под водой, это позволило бы осмотреть все уголки пещеры.

Когда все это будет сделано, передовые дадут сигнал, и в пещеру направится Василий Павлович в сопровождении Бориса и Светланы. Мы с Наташей остаемся на борту для страховки.

Как ни хотелось мне снова отправиться в пещеру, я не стал возражать против такого распределения. Ведь я уже дважды побывал там.

Осуществлять этот четко разработанный план мы начали немедленно. Самой трудной задачей было, конечно, доставить благополучно в пещеру профессора. С аквалангом он был хорошо знаком и надевал его с нашей помощью довольно умело. Но ведь нужны еще здоровье и опыт. Под тяжестью баллонов Василий Павлович совсем согнулся. Тогда мы поспешили опустить его в воду, чтобы он поскорее потерял вес и заодно потренировался в правильном дыхании.

Придерживаясь за трап, он с головой погрузился в воду и сидел там, пуская пузыри.

Михаил и Павлик нырнули, навьюченные лампами, прожекторами и другим снаряжением, и минут через пятнадцать уже подали условный сигнал.

Теперь спустились в воду Борис со Светланой. Они попытались взять Кратова за руки с двух сторон и так провожать в морские глубины. Но старик сердито вырвался и стал самостоятельно и довольно ловко погружаться.

Три тени постепенно растаяли в глубине.

Время остановилось. Мы с Наташей томились на раскаленной палубе, казалось, целую вечность, а товарищи не подавали никаких сигналов. Они все еще оставались в пещере: пузырьки воздуха не выскакивали на поверхность.

Терпение мое лопнуло, и я дернул разок за сигнальный конец, привязанный к поясу Михаила: «Как себя чувствуешь?» Он ответил тоже одним рывком: «Хорошо».

Тогда я дернул за тросик трижды, приглашая его на поверхность. Он не ответил. Повторил сигнал. Он продолжал молчать. Я был совершенно бессилен: вытащить его оттуда нельзя — зацепится за выступы скалы.

И тут на поверхности моря весело забулькали пузырьки. Кто-то возвращался. Не дожидаясь, пока товарищи выйдут из воды, я торопливо спустился по трапу и нырнул.

Мне навстречу поднимались Борис и Светлана, что-то таща в сетке. Проплывая мимо, Светлана восторженно показала мне большой палец: «Во!!»

Хотя в туннеле было темно, я пробирался уже уверенно, словно по коридору собственной квартиры. Пещера оказалась залитой ярким светом. Два прожектора горели под водой, а наверху, под сводами, ослепительно сияла пузатая лампа.

Между потолком пещеры и поверхностью воды оставался промежуток метра в полтора. По этому подземному озеру плавал наш профессор, придерживаясь за спасательный круг из автомобильной камеры. Он то и дело опускал голову в воду и наблюдал за работой Аристова и Павлика.

Увидев меня, Кратов удивился и хотел что-то спросить, но забыл вынуть мундштук изо рта. Смутившись, он исправил эту ошибку и набросился на меня:

— Вы здесь зачем?

— Мне сказали, чтобы плыл вам на помощь, — слукавил я.

— Ничего подобного я не поручал! Но ладно… Раз уж вы тут, помогите ребятам разметить пещеру.

Сверху не было видно, чем заняты под водой мои товарищи. Нырнув, я увидел, что они вбивают колышки в пол пещеры и натягивают между ними проволоку. Старик оставался верен себе: прежде всего заставил их разметить раскоп на квадраты, чтобы все находки разложить по определенным полочкам…

Я стал помогать им, но невольно то и дело отвлекался, чтобы разглядеть получше находки. В одном углу пещеры были грудой навалены какие-то не то кубки, не то чаши. Повернувшись, я едва не наткнулся на каменный столб, который видел при первом посещении пещеры. У его подножия лежали тот самый щит с маской Горгоны, меч и браслеты, тоже, по-моему, золотые. Рассмотреть их как следует не удалось, потому что Михаил толкнул меня в бок, приглашая приняться, наконец, за дело.

Работа наша растянулась почти на неделю.

Пока мы не разметили всю пещеру, Кратов не позволял ничего сдвигать с места. Каждый квадрат попа с лежавшими на нем предметами мы фотографировали специальным аппаратом для съемок под водой, Одновременно Василий Павлович, который каждый день нырял вместе с нами, составлял точный план пещеры. Для него это оказалось делом совсем нелегким. Приходилось то погружаться в воду с головой, чтобы рассмотреть находки, то снова выныривать к резиновому плотику, который мы превратили в плавучий письменный стол, положив на камеру широкую доску.

Только закончив все эти подготовительные работы, мы начали выносить находки из пещеры. И, собственно, только теперь как следует разобрались в том, что же нашли.

Пещера оказалась довольно просторной. Длина ее достигала без малого девяти метров, а ширина — пяти с половиной. От пола до потолка, нависшего полукруглым сводом, в самом высоком месте было около четырех метров. Во времена Савмака в пещере да и почти во всем наклонном туннеле было сухо, вода заливала только самый вход в него. Но когда уровень моря поднялся или, может быть, наоборот, — опустился берег, пещера оказалась затопленной.

Подробная перепись наших находок заняла почти полную тетрадку. В пещеру, словно в музей, были собраны самые различные вещи.

Еще издавна она, видимо, служила потайным святилищем тавров. Об этом свидетельствовали два громадных рельефных изображения мужчины и женщины с раскинутыми в стороны руками, вырубленные в одной из стен. Фигуры были очерчены совсем примитивно, словно рукой ребенка.

Перед ними, немного отступая от стены, торчал каменный столб, или, точнее, плита. Ее всю покрывали какие-то значки. А в верхней части плиты, почти достигавшей уровня воды, был укреплен золотой, сверкающий диск с расходящимися во все стороны лучами — символ бога Гелиоса. Точно такое же изображение, как сказал Кратов, есть на обратной стороне монет, приписываемых: Савмаку!

— Почему восставшие рабы выбрали такой символ, — ответил профессор на наши недоуменные вопросы, — можно только догадываться. Но это не единичный случай. Примерно в то же время восстание рабов потрясали античный мир во многих местах — в Малой Азии, в Сипилии, на острове Делосе, в рудниках Аттики. И вот что чрезвычайно любопытно, восставшие рабы в Пергаме тоже избрали своим символом изображение Гелиоса и провозгласили себя гелиополитами — «гражданами солнца». Вероятно, и Савмака увлекала мечта о стране счастливых, о «солнечном государстве», где не будет места угнетателям…

Скифы приспособили таврское святилище для своих целей. Может быть, здесь прятались беглые рабы, собирались заговорщики. Здесь они мечтали о солнечной стране…

Перед изображением Гелиоса покоился на полу плоский камень. На нем сохранились следы костра. Вероятно, здесь пылал священный огонь. А по бокам плиты стояли два изумительных глиняных светильника. Один изображал сирену в виде полуженщины, полуптицы, а второй — богиню Афродиту, выходящую из морской раковины.

— Работа, несомненно, греческая, — сказал о них Василий Павлович. — Вероятно, привезены из Афин и украшали какой-нибудь дворец. А скифы перенесли их сюда. Среди них оказались истинные ценители красоты.

Еще более причудливую смесь из самых различных вещей мы обнаружили в углах пещеры. Чего тут только не было! Золотые и серебряные чаши, блюда, щиты, мечи, цепочки с драгоценными камнями. Это и были сокровища, о таинственном исчезновении которых сетовали алчные захватчики крепости. Теперь они попадут в музеи.

Описывать все эти замечательные находки было бы слишком долго, да и бесполезно. Их надо видеть собственными глазами. Но некоторые мне особенно понравились и запомнились.

Там был громадный, в пол-обхвата, золотой фиал, сплошь покрытый удивительно живыми и выразительными рельефными фигурками зверей: львы терзали быстроногих антилоп, над ними кружили орлы, распластав широкие крылья…

Светлане и Наташе особенно понравилось круглое серебряное зеркало. Оборотная сторона его была покрыта особым сплавом — электром, и на нем выгравировано изображение сидящей крылатой богини победы Ники.

Увы, она не долго сопутствовала восставшим… Мечты о солнечном государстве были растоптаны гоплитами. Для немногих уцелевших потайная пещера стала последним прибежищем.

Сумели ли они перехитрить врагов и, переждав здесь опасность, ночью выскользнуть через подводный ход на свободу, уйти в большой мир, чтобы снова скитаться, прятаться, разносить по другим городам и странам неугасимые искры восстания? Или враг устроил на суше засаду, караулил их, и они предпочли погибнуть в этом подземелье от голода и жажды, но не сдаться?

Для одного из вожаков восстания пещера, несомненно, стала гробницей.

Я упоминал, что посреди пещеры лежали на полу золотые украшения, меч и щит с головой Медузы Горгоны. Они оказались здесь не случайно. Нанеся эти находки на план, Василий Павлович вдруг воскликнул:

— Постойте, да ведь это же погребение! Теперь понятно, почему украшения расположены в таком странном порядке. Видите? Здесь лежал человек…

Присмотревшись, мы тоже как будто начали различать очертания некогда лежавшего здесь распростертого человеческого тела. Браслеты украшали запястья, щит покоился на груди убитого воина, а меч с отделанной золотом рукояткой был положен рядом с телом.

Если бы вода не залила пещеру, тело погибшего, может быть, превратилось бы в мумию, высохло. Но море поглотило героя навеки, и только погребальные украшения сохранили для нас его тень…

Кто это был? В письме, найденном в цисте, упоминались два сподвижника Савмака, скрывшиеся в крепости, — Бастак и Аристоник.

— Скорее всего здесь погребен Бастак, — размышлял профессор. — Погребение типично скифское: рельеф на ручке меча в характерном «зверином» стиле, и сам меч короткий, у него массивный эфес с крестовидной сердцевиной. Типичный акинак. Но изображение Медузы Горгоны на щите, конечно, греческое, Восставшие могли похоронить и грека Аристоника по скифским обычаям. Во всяком случае, это еще раз подтверждает, что в восстании принимали участие не только рабы скифы. Оно стало подлинной революцией всех угнетенных Боспора против рабовладельцев.

Меня немножко разочаровало, что не нашлось никаких рукописей или записок о ходе восстания. Но этого и не могло быть, как нам разъяснил профессор. Ведь скифы еще не знали письменности, а среди рабов было немного грамотных. Да и кому пришло бы в голову вести записи в горячке смертельной битвы?

Но это не беда. Когда ученые как следует разберутся в подводных находках, мы наверняка узнаем что-нибудь новое о восстании отважных людей, еще тысячи лет назад мечтавших построить на нашей земле светлое Государство Солнца…

 

Эпилог… или пролог?

…Сейчас зима. Я сижу за столом и вспоминаю летние приключения. Кажется, о них рассказано уже все. Но история моя на этом не кончается.

Нужно ли говорить, что в этих поисках под водой я нашел не только разные удивительные вещи, но и свое призвание? Наверное, вы сами уже догадались об этом по тому увлечению, с каким я вел рассказ. Дядя Илья может быть спокоен: я обрел стержень, который необходим каждому человеку. Василий Павлович и мои новые друзья помогли мне, и теперь я студент-заочник первого курса исторического факультета МГУ. Я твердо решил разобраться до конца в печальной судьбе отважного Савмака и в других загадках истории.

Частенько я наведываюсь в музей, где со щита, лежащего в отдельной витрине, смотрит на меня золотая маска Медузы Горгоны. На витрине надпись: «Найдена в Карадаге (Крым) подводной археологической экспедицией профессора В. П. Кратова».

Отчищенное до блеска в свете лампочек тускло сверкает золото разных кубков. Кажется, будто их поднимали на пирах только вчера. Не потускнели яркие краски глиняного светильника, изображающего Афродиту, выходящую из морской раковины. Богиня улыбается и смотрит на всех загадочными глазами…

И каждый, останавливаясь перед витриной, невольно задумывается о былой жизни, отшумевшей много веков назад. Вещи хранят тепло рук людей, давно ставших тенями. Но стоит присмотреться к вещам внимательнее, и люди словно воскресают.

Кто бродил с этим светильником, прикрывая его пламя от ветра, по мрачным коридорам царского дворца в акрополе Пантикапея? Какой воин пил за победу из объемистого кубка, любуясь изображениями львов и мчащихся антилоп на его округлых боках? А этот кинжал с тяжелой рукоятью? Не им ли заколол царя восставший Савмак?..

Так любопытно узнать побольше о жизни всех этих людей! Так хочется восстановить во всех деталях ход восстания, — ведь то была первая искорка свободы, вспыхнувшая на нашей земле еще двадцать веков назад.

Но вещи загадочно молчат…

Я смотрю на искаженное гневом лицо Медузы и думаю: сколько еще загадок ожидает нас в морских глубинах, в укромных тайниках и пещерах? И мы непременно разгадаем их!

Летом мы снова отправимся в море продолжать раскопки затонувшего корабля. Там могут таиться в песке и другие цисты с древними рукописями.

И подземное потайное святилище еще нуждается в детальном исследовании. А вдруг там найдутся подземные ходы в другие пещеры?

Надо проверить, нет ли связи между маской Горгоны и таким же клеймом на амфорах.

Множество приключений и открытий ожидает нас впереди. Значит, история эта не закончена, она только начинается…

Ссылки

[1] Повесть «По следам ветра» впервые была выпущена издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия» в 1963 г. — Ред.

Содержание