Я человек фантастический - люблю фантазировать, воображать невероятное. Но я понимаю, что всякая фантазия имеет свое объяснение и предел. А потому, увидев тогда вечером из своего окна, вместо обычного одноэтажного домика насупротив, большое темное здание (точно черный старинный комод) - я удивился... нет, я не удивился, а такой вот холод прошел по телу и пот выступил на моем лбу. Я потрогал лоб, он был как лед... Этого бы я - сколько ни старайся - никогда не сфантазировал бы.

В декабре темнеет рано. На улице мигали тусклые фонари. Тени от прохожих с разбегу прыгали на стену против фонаря и, оттолкнувшись от нее, вытягивались вдоль тротуара, стремительно сливаясь с чернотой. Обычно в такое время я развлекался жизнью в противоположном домике, где в эти часы накрывали на стол, ходили по комнатам... А тут откуда ни возьмись вместо всего этого такая махина - темная, наглухо закрытая, как гроб.

Между тем улица жила обычною своею жизнью и небесные сферы обращались своим порядком.

В комнате была уже совершенная ночь. Хозяйка моя за стеною ругала кота, гоняя его щеткой по комнатам. Неприбранная с утра постель белела вдоль стены, а я сидел на подоконнике, отодвинув просаленный сверток с ветчиной, и тайное веяние леденило мои жилы.

– Вот так история, - рассуждал я, - вот сойду вниз за хлебом и удостоверюсь.

Но о намерении этом я вспомнил только вернувшись. На улице так задумался, заспешил. Из этого заключаю, что «снизу» - всё было обычно. В окно же, только я опять подошел к нему, всё то же самое: черная враждебная громадина. Так я и ощутил этот неожиданный дом, как что-то враждебное и зловредное.

В это время, пока я опять присматривался к нему, в передней позвонили.

Я не обеспокоился: сколько живу на этой квартире, никто еще, даже почтальон, не заглянул ко мне. И потому можете себе представить, как я вздрогнул, когда вслед за звонком ко мне постучали. В коридоре сегодня с утра невыносимо пахло кошкой, и потому я дверь не только плотно прикрыл, но и заложил внизу пальто. И вот, не ожидая моего «войдите», дверь подалась, пальто зашуршало по половицам (кстати, неровным и, может быть, уже год не мытым). Из полной черноты передней выступили какие-то неясные пятна. Я повернул выключатель. Некоторое время мы оба - наверно, в глупейшем виде, если взглянуть со стороны, - стояли один против другого, ошеломленные светом. Потом гость мой зашевелился и, поклонившись, представился:

– Сон, - или что-то в этом роде пробормотал он.

– Сон? - переспросил я, всё еще не имея возможности как следует его разглядеть.

– Сон, - так же невнятно повторил он.

Мы еще помялись, каждый на своей половине.Тут я, наконец, разобрал, что одет он неважно, держится довольно развязно, а лицо совсем неприметное, только на голове большая плешь.

– Извините, что я... Мечтали? Продолжайте, я тут где-нибудь... когда надоем - даже предлога не придумывайте, а просто...

– Да помилуйте...

Тут он подступил вплотную, и от него действительно повеяло таким знакомым, уютным, что я сразу успокоился, почувствовал себя ничем не стесненным - так, точно его и вовсе не было.

– У окошка любуетесь?

– Дом, - указал я ему на дом напротив.

– Скажите, в самом деле дом.

– Да, но вчера на этом месте был совсем другой дом.

– Удивляетесь?

– Но...

– Не понимаю, что ж такого. Разве мало на свете вещей, которые сегодня есть, а вчера их еще не было, или которые были вчера, а нынче их уже нет.

– Однако...

– Да о человеке первом можно это сказать. Да что, а государства!.. А это же всего только дом какой-то.

– Хорошо какой-то... в нем четыре этажа. И мертвый совершенно.

– А вот мы сейчас удостоверимся, - сказал гость и деловито полез в боковой карман. Он вынул подзорную трубу, раздвинул ее и стал наводить. - М-да... Хотите взглянуть? Прекрасно видно. Это особая труба - мое изобретение: видно сквозь преграды толщиною в полтора метра.

Я взял с опаской трубу. Действительно, в трубу был виден свет сквозь плотные занавеси или ставни. В углу горела елка, на мягких креслах гости, комната была ярко освещена. Этажом выше свет был приглушенный, зеленоватый, на стенах висели ковры - может быть, спальная.

– Удивительно, - сказал я. Дом меня страшил и притягивал. Был жуткий соблазн подглядывать тайно его жизнь.

– Вижу, что хочется вам туда, хочется.

– Нет уж, спасибо.

– А почему? Ведь это исключительно легко. Вот позвольте, мы сейчас произведем этот маленький опыт. Разрешите только... - он ловко завязал мне какой-то легкой материей глаза. - Постарайтесь не думать, - голос его зазвучал издалека, и я внезапно провалился в полную пустоту. Последнее ощущение - меня точно проталкивали с трудом в какую-то узкую металлическую трубу. Донеслись издали мерные удары. Потом сразу послышался вокруг говор. Кто-то просмеялся, звякнуло, затопали, и я услышал радостное встречающее:

– А-а! Милости...

В узкой передней, заваленной шубами - все с мехом, - на них жалко легло и мое пальтишко - ко мне, простирая объятия, двигался, колышась, бородатый гигант.

– Вот кстати! Пожалуйте, пожалуйте. Прямо к ужину. Хотите елку посмотреть.

Мягко подхватил меня под руку и увлек. От него веяло памятным с детства, расслабляющим ароматом. Елка, впрочем, была жалкая, подвядшая, с одной кособокой свечечкой. Гостиная уже потухла, опустела - гости, видимо, перешли в столовую.

– Кто это у вас так кашляет? - спросил я: из соседней комнаты слышался надсадный лающий кашель.

– А это не обращайте внимания. Это сироточка. Спроточка на воспитании. Она у нас на кухне. В комнатах начнет кашлять и кровь у нее из горла. Все полы наследит, так мы ее - в кухне. Но к столу выйдет - вы не беспокойтесь.

И он мягко повлек дальше, чуть ли даже не за талию обнимая. Столовая гудела от голосов. Я точно в музыкальный ящик попал. Стены колебались. Люстра раскачивалась над столом. Длинный стол был весь занят гостями.

– Место, место, подвиньтесь, место гостю, - и я упал на стул. Передо мною появилась тарелка. Чья-то волосатая лапа положила на нее два жирных пирожка. Я потрогал их вилкой - жесткие, как резина, и мне показалось, что они сами задвигались. Я вздрогнул и вижу: рядом с тарелки соседа такой же пирожок спрыгнул на скатерть и пополз по столу. Сосед подцепил его вилкой, и на скатерти осталось большое жирное пятно. Всё это мне вдруг не понравилось. Я взглянул на гостей. Всё какие-то жирные рожи, щеки дрожат от жара, рты чавкают. От хохота опрокидываются навзничь, стучат зажатыми в кулаке вилками по столу. И только напротив меня - среди таких туш - маленькая, бледненькая девочка - «сироточка» мелькнуло у меня. Как раз в эту минуту украдкой - на меня, чтобы никто не видел, и опять глаза в тарелку. Тарелка же перед ней пустая. У меня сердце защемило. И еще стало жутче. Тут я незаметно из-под стола взял и перекрестил свою тарелку и вижу: совсем не пирожки, а две черные жабы сидят на ней, дышат и глаза пучат. И смотрю, на всех тарелках вокруг тоже не пирожки - жабы, и на блюде гора из жаб - только глаза пучатся и лапы торчат. От омерзения меня охватила дрожь, и тут же - только я взглянул выше тарелок - в жар ударило. Лица гостей превратились в хари чудовищ: с хоботами, волосатых, щетинистых, с круглыми глазами, высунутыми клыками. Вот одна харя, подцепив с тарелки лягушку, отправила ее себе в пасть и лакомо облизнула кошачью морду.

– У меня мирный характер. Очень люблю, когда всё спокойно, - проревела одна харя.

– А у меня от беспокойства бессонница бывает и желудок не варит, - пропищала другая, нежно положив мне на плечо голову и моргая птичьим глазом над самым моим ухом.

– Почему до сих пор нет вина! вина! вина! - закричали вокруг.

Перед каждым появились пивные кружки, и хозяин, готовя кувшин с длинным ножом в руке, каким режут свиней, двинулся вдоль стола. Все, облизываясь, следили за ним. Хари поползли, вытягивая любопытно извивающиеся длинные шеи. Распространился удушливый запах кошки. Взгляд мой упал на девочку - бледная, с расширенными черными глазами, горевшими от ужаса, она дрожала так, что со стороны было видно. Две соседние хари вдруг схватили ее - одна, обняв, за руки, другая за волосы, откинув голову. Хозяин погладил ее горло, зажмурившись и улыбаясь по-кошачьи.

Тут я не выдержал - вскочил и крикнул. Но все были так увлечены, что никто не обратил на меня внимания. Я кричал, не слыша своего голоса, и вдруг понял, что совсем не вскакивал, а по-прежнему молча сижу на своем месте.

Со страшным усилием я заставил себя пошевелиться. Хозяин уже поднял нож. Тогда я, испытывая страдание - как бывает во сне - от каждого движения, поднялся, занес руку и - перекрестил. Хари метнулись. Попадали стулья, стол зашатался и опрокинулся, лягушки поползли под ногами, и все чудовища обратились на меня, протягивая ножи, вилки и пальцы, которые были тверже и острее железа. Захлопали крылья, раздался рев, мяуканье, гогот, свист, топот. Прижавшись к стене, я только открещивался, преодолевая смертельную усталость, и с каждым усилием, с каждым взмахом руки - шум отдалялся, окружающее рассеивалось, и я уже начал неясно различать сквозь всё это смятение привычную неподвижность моей комнаты.

Я перевел дух. В комнате было по-прежнему темно. Который час, я не мог сообразить. По тишине догадался, что поздно. Потом возник такой размеренный, легчайший тикающий звук. Откуда он исходил, нельзя было понять, и где - в комнате или в стенах. Он как будто приближался, но внезапно утих. Сердце мое еще усиленно билось. Я с трепетом выглянул в окно и –

свободно вздохнул:

насупротив стоял знакомый привычный одноэтажный домик...

В одном окне его горела большая елка, увешанная украшениями, засыпанная блестящим искусственным снегом. С неба бесшумно начал падать ватными хлопьями снег.

Я понял - равновесие в мире было восстановлено. Где-то за облаками, невидимая в городе, зажглась Рождественская звезда.

Меч, 1936, № 1, 6 января, стр.4-5. Подп.: Г. Николаев. Слово «фантастический» Гомолицкий употребляет здесь в значении «фантазирующий, склонный к игре воображения».