Оксана почти бежала по тропинке, подымаясь из глубокого оврага. То и дело поглядывала на часы, волновалась, что опаздывает. Было уже без пяти восемь. Полковник Носке, как истый немец, педантичен и точен. Должно быть, около ее дома уже стоит черный лакированный «опель», и адъютант и водитель немало удивлены отсутствием фрейлейн. Она упрекала себя: не предупредила мать, что может задержаться, что отлучилась совсем ненадолго.

Немцы будут, конечно, беспокоиться, доискиваться причины, а подобные осложнения ей сейчас совсем ни к чему. Предстоит вечеринка в ресторанчике у вокзала — в уютном зале с широкими зеркальными окнами, занавешенными дорогим тюлем. Она там бывала не раз. Танцевала с Вильгельмом Циммером.

Оксана давно приметила: нравится она гитлеровцу, он отличал ее среди прочих женщин, работающих в комендатуре, старался показать себя перед ней с лучшей стороны, угождал ей, через своего шофера частенько присылал ей цветы и мелкие сувениры. Намекал, что у него есть нечто лучшее — золотой браслет с бриллиантами стоимостью что-то около 50 тысяч марок, им он порадует пригожую фрейлейн, если она согласится отдать ему свое сердце.

Каков хитрец! Как ловко к ней подбирается. Оксана попадала в сложную ситуацию. Она даже обрадовалась, что намечается вечеринка, где должен быть и важный немецкий чин. Полковник Носке уже сегодня днем позволил себе говорить с ней в высшей степени доверительно. Весьма возможно, что он способен и на большую откровенность. Для Оксаны наступило время, которого она ждала почти два года. Только бы суметь сохранить хладнокровие, душевное равновесие, суметь довести свою роль до конца, не ошибиться, не испугаться и, если надо, мужественно и достойно встретить смерть. Сегодняшний вечер — своего рода экзамен. И она обязана его выдержать.

Весь район теперь живет тревогой за судьбу партизан. Люди знают, как тяжело им приходится… А она знает, что в лапы к фашистам попал разведчик Федор Годун, что дядьке Андрею угрожает смерть, что предатель и провокатор Климчук-Криворотый отправился обратно на болото. Маленький, толстый, с благодушным, улыбающимся лицом, он ни у кого не вызывает подозрений, партизаны ему доверяют, считают его своим.

Может статься, что он в одном отряде с Вадимом. «Дорогой мой! Видно, уж забыл меня, вычеркнул из памяти. А я все помню, все, все… Напрасно ты тогда, на площади, так легко поверил моим словам. Не думала я, что не разгадаешь моей маскировки. А ты… вон какой оказался — крутой, непримиримый… Хоть бы понял, почувствовал бы сердцем, что я другая, все та же…»

Оксана вспомнила и об Алеше Годуне. Наверно, сейчас уже готовится к своему рискованному плаванию…

Запыхавшись, выбралась наконец Оксана из оврага, остановилась, оглянулась. Далеко внизу осталась ветвистая яблоня, около нее копна скошенной травы. Алешу не видать. Он уже где-то у озера. Ищет лодку. Двадцать километров по воде — это, как она понимает, займет не менее четырех-пяти часов.

Отчалит он поздно, где-то в полночь, чтобы его не услышали, не остановили…

Ну конечно же, у забора ее дома стоял «опель». Рядом маячила высокая, щеголеватая фигура адъютанта полковника. На лице его нетерпение и досада. Завидев Оксану, спросил:

— Где задержалась фрейлейн? Мы опаздываем.

— Да, да, опаздываем… Навещала больную подругу. Я сейчас, быстренько.

Оксана поспешно переоделась в нарядное платье из легкого пестрого шелка. Набросила на плечи вязаную кофточку — вечера были по-осеннему прохладными.

…Когда она вошла вместе с адъютантом в ресторан, полковник стоял у окна спиной к залу — уже ждал ее. Услышав стук каблучков, резко повернулся и, добродушно улыбнувшись, двинулся навстречу. Он весь сиял. Сияли набриолиненные волосы, сияли сапоги, сияла грудь, увешанная крестами.

— О-ой! Фрейлейн! Однако вы заставляете себя ждать!

— Прошу прощения, мой полковник, — приветливо сказала Оксана, — но я могла совсем не прийти…

— О? Что такое?

— Кажется, расхворалась… Голова болит…

— Голова? Хм… дорогая фрейлейн, мы постараемся подлечить вашу очаровательную головку. Обер-лейтенант, — обернулся он к адъютанту. — Благодарю вас. Вы свободны!

Адъютант вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — Полковник взял Оксану под локоть и повел к столику.

Она устало опустилась в кресло. Стол был уставлен яствами — красная и черная икра, балык, лосось, жареные цыплята, даже трофейные устрицы. В центре возвышались бутылки с шампанским, с винами лучших иностранных марок.

— Вероятно, вы только что реквизировали винный склад, — сказала Оксана.

— Возможно, возможно, — самодовольно ухмыльнулся полковник. — Для вас, милая фрейлейн, я на все готов.

— А это мы еще увидим! Однако советское шампанское, так сказать, в центре внимания… — засмеялась Оксана, обратив внимание па знакомую этикетку.

— О-о! — пробормотал полковник и улыбнулся, блеснув золотом зубов. — Это, фрейлейн Оксана, если хотите знать, чистая символика.

— Не понимаю?

— Я вам охотно растолкую.

— Интересно…

Носке не спеша раскрыл серебряный портсигар, достал тонкую сигарету, вставил ее в мундштук и прикурил с помощью зажигалки. Пуская колечки душистого дыма, он пристально смотрел на Оксану:

— Символика простая, фрейлейн. Видите, советские бутылки стиснуты со всех сторон. Так сказать, они в кольце. Блокада! — И без перехода, значительно, нажимая на каждый слог: — Хайль Гитлер!

Оксана пожала плечами. Она не побоялась намекнуть полковнику, как неуместно его солдафонство при даме.

— С именем фюрера, дорогая фрейлейн, мы побеждаем, перекраиваем весь мир. С именем фюрера моя дивизия разгромит лесных бандитов. Вот так, милая Оксана.

Девушка сдержанно улыбнулась:

— Значит, мы сегодня будем громить партизан?

— Мы сегодня, а мои солдаты через пару дней…

— Насколько мне известно, вы их громите каждый день.

— Это так. Но решающая битва послезавтра.

— Ну раз вы уже отдали приказ, тогда… — Стараясь говорить весело и непринужденно, Оксана взяла в руки бокал.

— Конечно.

— О! Я желаю вам успеха, полковник. Полной победы.

— С нами Гитлер! С вашего позволения и начнем нашу атаку. — Носке взял бутылку шампанского, снял серебристую фольгу, раскрутил проволоку. Пробка выстрелила в потолок, из горлышка хлынула пенная струя. Полковник наполнил бокалы.

— Мы пьем, — сказал он со значением, заглядывая в глаза Оксане, — за вас, фрейлейн. Мне говорил Вилли: вы наш человек. Преданно служите великой Германии!

— Простите, господин полковник, вы говорите «великой», но после Сталинграда…

— Фрейлейн Оксана, пусть вас это не беспокоит. Сталинград — это нам хороший урок. Там не было точной стратегии и… как вам сказать, — стратега…

— А фон Паулюс? Его же сам Гитлер считал первоклассным стратегом.

— И, однако, фон Паулюс оказался не на высоте. Русские обвели его вокруг пальца.

— Нужно было ему помочь.

— Там не было меня, фрейлейн, — свел все к шутке полковник, — и моей дивизии.

— Зато вы здесь возьмете реванш за Сталинград…

— Конечно, мой фюрер увидит, на что я способен. Партизаны уже в мешке. Это и есть, фрейлейн, настоящая стратегия.

Полковник осушил весь бокал. Оксана отхлебнула несколько глотков.

Теперь они уже были не одни в зале. Ресторан постепенно заполнялся публикой. В основном это были офицеры со своими дамами.

В зале зажгли огни, засияла под потолком хрустальная люстра на бронзовых цепях. Официантка, хорошенькая, проворная девушка в строгом темном платье, с кружевной наколкой и в белом фартучке, подошла к радиоле, поставила пластинку.

Полковник наклонился к Оксане.

— Это фокстрот. Потанцуем?

— Пожалуйста, не сейчас, — улыбнулась Оксана.

— Мало выпили, фрейлейн. Поэтому и настроения нет. А вы попробуйте как я. — Он снова взял бутылку, наполнил бокалы. — Прошу вас, фрейлейн, выпить до дна.

— До дна? Не много ли? Этак я не устою на ногах.

— О, фрейлейн, это уже будет интересно! — усмехнулся полковник и залпом осушил свой бокал.

Разговор шел легкий, небрежный, с шутками и игрой слов. Оксана держалась скромно и независимо, чувствовала, что, держись она иначе, полковник может, чего доброго, и распоясаться.

Ей было необходимо поговорить о Федоре Годуне. Но она понимала, что ее заступничество может быть расценено нежелательным образом, возникнут подозрения… Но, с другой стороны, все можно объяснить женской слабостью, сочувствием семье бывшего ученика. Тем более полковник прямо-таки захмелел от предвкушения собственных побед над партизанами — держится раскованно, настроение игривое. Пожалуй, удобнее момента не выберешь.

— Господин полковник, — Оксана лукаво улыбнулась, — не посчитайте это за жалобу…

— У вас жалоба? На кого? Не на Вильгельма ли Циммера?

— Нет, просто получилась неразбериха… Видите ли, господин полковник, арестован один человек…

— О-о! Это, фрейлейн, не моя компетенция, вам нужно обратиться…

— К Вильгельму Циммеру, — подхватила Оксана и добавила укоризненно: — Я ждала от вас большего внимания…

Носке нахмурился, разговор был ему явно неприятен.

— Что за человек? За что арестован? — спросил он строго.

— Обыкновенный человек, из местечка. Нарушил комендантский час, только и всего.

— Ага, нарушил… При обыске нашли что-нибудь?

— Ничего. Он был безоружен.

— А куда он шел, что ему нужно в запрещенный час?

— Говорил: хотел забежать к аптекарше за порошками для больной жены.

— А Вильгельм?

— Что Вильгельм! Он действует, как заведенная машина, снял допрос, бросил в тюрьму. И бедный человек ни за что ни про что попал под арест.

— А вам-то что за дело до него, милая фрейлейн?

— Да как сказать… Понимаете, я хорошо знаю эту семью, учила в школе их сына Алешу. Красивый и способный мальчик. Он прибежал ко мне, плакал, умолял заступиться за отца. Я объяснила, что это не в моих силах, но он твердил одно: «Больше некого попросить!» Ну вот, я и пообещала. И только потому, что вспомнила о вашей справедливости и доброте…

Полковник нахмурился:

— Не нужно было обещать, фрейлейн.

— Почему?

— Я солдат, человек жестокий.

— Шутите, полковник, — Оксана кокетливо погрозила ему пальцем, — наговариваете на себя! Разве я не вижу?

— Я жесток, но не с красивыми женщинами, — усмехнулся Фридрих Носке. — В этом вы не ошиблись. А насчет арестованного… Я же говорю вам: не моя компетенция. Пусть Вильгельм… Он арестовал, он во всем и должен разобраться.

— Он слишком, как это лучше сказать, предан циркуляру. Он не сможет разобраться в этом деле. Тут нужен ваш гибкий и проницательный ум, полковник, и ваш опыт. А у него решение одно — пуля в затылок. Я насмотрелась на многое… И Алешиного отца наверняка расстреляют. Господин Циммер чуть ли не в каждом задержанном видит партизана.

Полковник тоскливо посмотрел в зал. На танцевальном пятачке у стойки уже кружилось несколько пар. Как некстати завела Оксана этот разговор!

— Фрейлейн, милая фрейлейн, давайте перенесем этот разговор на другое время.

— Может, и нашу встречу перенесем на другое время? — Оксана отважно взглянула прямо в глаза полковнику.

Носке вспыхнул:

— Это ультиматум? Вы, кажется, слишком много на себя берете, фрейлейн. Я тут начальник гарнизона — высшая и единственная власть. Это я могу предъявлять ультиматумы… А теперь пойдемте танцевать. Неужели вы не видите, фрейлейн, мы много теряем!

Они смешались с танцующими. Несколько раз грузный полковник наступал Оксане на ноги.

— Прошу прощения, фрейлейн, но вы сами виноваты, рассердили меня ненужными разговорами.

Оксана мило улыбалась, держалась весело и непринужденно, стараясь не смотреть в лицо Носке. Неприятное, самодовольное лицо.

Он шептал ей на ухо:

— Вы легкая как пушинка, танцуете чудесно. Мы будто плывем куда-то…

— Но к тому ли берегу?

— О, о! Вы щедры на шутки, фрейлейн. Дразните меня, как мальчишку. Берег, к которому мы пристанем, как это у вас говорят, заповедный берег, наш берег! Я здесь начальник гарнизона, и власть свою передавать никому не собираюсь.

— Значит, у вас власть не только надо мной, но и над Вильгельмом Циммером. И мою просьбу вы можете выполнить, но просто не хотите?

— Постойте, фрейлейн. — Полковник остановился и пристально посмотрел на Оксану. — Скажите мне, где вы проходили науку наступления?

Оксана и бровью не повела:

— Вон там, за нашим столиком.

— А вы очень находчивы, фрейлейи. Умело выкручиваетесь, а? И этому, говорите, научились за нашим столиком? Да-а, милая фрейлейн! Я не очень удивлюсь, если вы окажетесь советской разведчицей.

Оксана от души расхохоталась:

— Однако вы высокого мнения обо мне, господин полковник! Советская разведчица! О, вы мне льстите. Нет, если уж я разведчица, то всего-навсего ваших, господин полковник, талантов! Вам не нравится, что я такая настойчивая? Но ведь настойчивость и упрямство — одно из проявлений женской натуры.

— Ого! Если так, я принимаю вашу настойчивость!

— Без оговорок?

— Конечно, и все-таки вы загадка. Вы не только очаровываете, вы просто притягиваете к себе своим умом, прямотой. Я покорен вами, но не дай бог…

— Что вы, что вы! — махнула рукой Оксана. — Неужели я, по-вашему, так мало ценю свою жизнь? Я молюсь за великую Германию!.. — И уже тише: — Но и… за таких страдальцев, как Годун!.. Да, кстати, вы ведь мне ничего конкретного так и не сказали? Между тем время не терпит, через день-два все будет кончено, господин полковник!

— Какой красивый танец, — лениво отозвался Носке. — И как хочется просто танцевать, а не полемизировать с красивой фрейлейн на деловые темы. Красота и трагедия, зачем смешивать?..

Оксана сказала примирительно:

— О, вы не правы, господин полковник, жизнь строится на контрастах. Однако люди не должны быть слишком жестокими друг к другу. «Возлюби ближнего, как самого себя!» — говорится в библии. Надо следовать этой заповеди, и это приблизит нас к богу.

— Вы еще и верующая?

Да, верю в бога… И в вас!..

Музыка наконец стихла. Полковник и Оксана не выходили из круга танцующих. Официантка направилась к радиоле сменить пластинку.

— Может быть, хватит? Я немного устала, — шепнула девушка. Носке не настаивал и повел ее к столику.

— Как много здесь ваших офицеров, — сказала Океана. — И все с девушками.

Полковник оглядел зал, прищурился, встретился с чьим-то взглядом, приветливо кивнул, сказал рассеянно:

— Чтобы хорошо воевать, фрейлейн, нужно хорошо отдыхать. И нужно опьянять голову, неважно чем — любовью, вином или еще чем-нибудь. Я это давно понял…

— В этом ваша стратегия?

— Если хотите, частица моей стратегии.

— Значит, — подхватила Оксана, — в какой-то степени я вам помогаю воевать. А вы, однако, зная все это, не можете выполнить моей маленькой просьбы…

— Фрейлейн, вы невыносимы. Вы требуете слишком многого!

— Слишком мало, — поправила Оксана. — Всего-навсего приказать, чтобы выпустили Годуна.

— Вы все представляете себе слишком примитивно. Прежде нужно тщательно выяснить.

— К чему начальнику гарнизона долгие выяснения? Для Вильгельма ваш приказ — закон.

— Подождите, подождите, фрейлейн. Давайте лучше поговорим о лесных бандитах. Я хочу услышать от вас, кто такой дядька Андрей, откуда он взялся? Как он смог организовать свою банду? А вы о каком-то бродяге Годуне… Я вас не понимаю, милая фрейлейн.

— Партизаны меня не интересуют. О них вам расскажет Вильгельм. А вот Годун — божий человек, несправедливо обижен. Я молюсь за него.

— Ну хорошо, подумаем. — Полковник потянулся к бутылке. — У нас, фрейлейн, получается не вечеринка, а переговоры политического характера. Меня это смущает. Если бы я не знал со слов Вильгельма, кто вы такая, можно было посчитать, мягко говоря… хм. — Носке запнулся, подбирая нужные слова.

— Ну, ну! — нахмурилась Оксана. — Говорите, не бойтесь. Я все выдержу, любой удар.

Полковник с трудом подавил раздражение. Он внимательно оглядел зал, снова приветливо кому-то кивнул и повернулся к Оксане.

— Хорошо, моя девочка, — сказал он примирительно. — Обещаю поговорить с Вильгельмом. Для вас я это сделаю.

— Браво, господин полковник! Я-то предполагала, что только фон Паулюс смог капитулировать.

— Его капитуляция — позорная. А моя… я надеюсь, приведет к победе?

Снова закипело шампанское в бокалах. Беседа продолжалась уже в прежнем тоне — свободном, легком. Носке успокоился, покровительственно посматривал на Оксану и подливал ей вино. Оксана отхлебывала его маленькими глотками и, стараясь развлекать Носке, рассказывала разные забавные истории.

Она была довольна результатом словесной дуэли с полковником, хотя понимала, что в чем-то вела себя недостаточно осторожно. Но другого выхода у нее не было. Годун еще больше рисковал, когда передавал ей партизанское поручение. Хорошо, что комендант совсем плохо понимает по-русски. Попытка выручить Федора Годуна ей может серьезно повредить, но не попытаться сделать это она не могла, не имела права.