…А поскольку к созданию канонического, так сказать, варианта этой истории я также приложил руку, то хорошо знаю настоящую цену всему написанному и сказанному. Все как всегда. Истинная картина события существует только в момент, когда оно происходит. А уже в следующую секунду можно говорить лишь об отражении, искаженном особенностями восприятия отдельных людей, их пристрастиями, эмоциями и даже сугубо меркантильными интересами. По прошествии более или менее длительного времени в работу вступают несовершенство памяти, ошибки каких-нибудь переписчиков, тенденциозность хронистов. А там, глядишь, пошла и прямая фальсификация ради удовлетворения чьих-либо политических нужд. Потом все это кривое зеркало утверждается в хрестоматийной литературе и принимается целыми поколениям за чистую монету. И ничего! Работает. И пусть работает.

А это? А это – так, для себя…

* * *

Брали нас с большой помпой, под телекамеры и комментарии журналистов правительственного канала в прямом эфире. Зрелище, правда, получилось до обидного коротким. Длительность и напряжение действию могло бы придать хоть какое-то сопротивление с нашей стороны, но ничего такого не случилось. Даже если бы нападение не было внезапным, мы ничего не смогли бы противопоставить хорошо организованной вооруженной силе. Об Острихсе и говорить нечего. Он к любому насилию испытывал отвращение, а драться вовсе не умел. Просто не представляю его в таком качестве.

Тем не менее сценарий действа по желанию тех, кто все это придумал, предусматривал именно штурм. Публике тогда пытались внушить, что в той самой квартире засели опасные заговорщики и террористы.

Никто нам не предложил, хотя бы для порядка, сдаться. Мы бы в таком случае, конечно, очень удивились, повозмущались, наверное, не чувствуя за собою никаких особенных вин, но сдались бы, вне всяких сомнений.

Как бы то ни было, спецназовцы лихо, в один удар, кувалдой вынесли дверь. В окна влетели вместе с обломками рам, осколками стекла и шумовыми гранатами пара-тройка здоровенных ребят в касках и камуфляже, привязанные веревками к чему-то на крыше… «Лежать!!! Не двигаться!!!» Все.

У одного из парней, вломившихся в окна, задралось пластиковое забрало защитного шлема, и осколок стекла каким-то образом попал в пространство между лицом и внутренней поверхностью каски. Парень довольно сильно порезал ухо. Забавно, что позднее вокруг этого незначительного случая возникла целая мифология.

Во-первых, в сообщениях СМИ появилась фраза: «При штурме один из сотрудников органов правопорядка получил ранение». Новостные каналы при этом показывали такую картинку: два здоровенных спецназовца идут на камеру, один на плече несет два автомата (свой и боевого товарища), свободной рукой заботливо поддерживая оного товарища за локоть. Собственно раненный – крупный симпатичный молодой человек уже без шлема – озабоченно прижимает руку к пораненному уху. На щеке, подбородке и шее эффектно смотрятся потеки крови… Зритель мог легко догадаться, что Острихс и иже с ним оказывали сопротивление, поскольку то обстоятельство, что боец повредился по собственной неосторожности, намеренно не афишировалось.

Во-вторых, этот же эпизод дал возможность Репту (пожизненному председателю бессменно правящей партии «Путь Острихса») придумать для себя весьма героическую роль во всей этой истории. Честно говоря, всем нам, кто был с Острихсом в эти последние его минуты на свободе, со временем стало казаться, что вели мы себя… ну, в общем, как-то не так. А когда по прошествии определенного времени после Весенней Революции его окончательно превратили в главный государственный идеологический миф, потребовалось, чтобы и поведение соратников Великого Человека не выглядело слишком уж малодушным. Тем более что многие из тех, кого принято называть «учениками Острихса», стали занимать солидные посты в государстве и предлагаться обществу в качестве примера для воспитания молодого поколения.

Наверное, поэтому все те из нас, кто сподобился писать мемуары, напирали прежде всего на то, что мы следовали призывам «учителя» не оказывать противодействия властям. Хотя таких призывов не было и не могло быть. Для их произнесения тогда просто не было времени. Тем не менее, впоследствии все мы впали в соблазн приписать ранение одного из нападавших нашему сопротивлению. И как-то сами постепенно научились в это верить…

Карм, Улак, ну и я, грешный, стеснительно ограничились пассажем в том смысле, что «кто-то из бывших с ним (с Острихсом) ранил одного из солдат». А вот Нонна прямо и смело указал: ранение солдата было следствием выстрела, произведенного Рептом из пистолета, и, дескать, только требование Острихса остановило его (Репта) дальнейшее сопротивление. У Нонна всегда было потрясающе богатое воображение! Так и стал Репт самым твердым и храбрым из нас. А Нонна стал любимцем Репта со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями. Кто сейчас, по прошествии почти сорока лет с тех событий, осмелится подвергать сомнению эту историю? В резиденции Репта на почетном месте висит картина академика искусств Тастуса «Арест». Композиция представляет из себя две группы фигур: справа надвигаются, прикрываясь темно серыми щитами, зеленые, в разводах камуфляжа фигуры солдат; позади них офицер, к уху которого прильнул и что-то в него шепчет почти не видимый зрителю, полусрезанный краем полотна, проклятый предатель Тиоракис; слева – Острихс, стройный, в светлых одеждах, с отрешенно-спокойным лицом, обращенным к нападающим, как бы заслоняет собою всех столпившихся за ним соратников, лица и позы которых отражают самые разные чувства, от полного смятения до твердой мужественности (у Репта, разумеется). Репт в вытянутой руке держит наведенный в сторону солдат пистолет, а Острихс, не оборачиваясь, перехватывает за запястье его вооруженную руку. Очень трогательная и мастерски исполненная картина.

Конечно, некоторые злонамеренные скептики не без сарказма утверждали, что если бы во время операции спецназа Репт попытался хотя бы только достать оружие (надо сказать, что у него действительно имелся пневматический пистолет), из него тут же сделали бы дуршлаг. Не говоря о том, что, останься он после этого в живых, судья, решавший вопрос об аресте, вряд ли отпустил бы его под залог.

С этим самым залогом тоже не все было чисто, но даже это не слишком красивое пятно на своих белых одеждах Репт со временем смог прикрыть вполне симпатичной аппликацией.

Как известно, крайне снисходительное по отношению к Репту решение суда стало результатом его позиции на процессе. «Трижды отрекся», как говорили злые языки. Во-первых, он заявил, что оказался на нашем собрании, можно сказать, случайно и лишь затем, чтобы заявить о разрыве с Острихсом. Во-вторых, пояснил, что хотя и не устоял, как и многие другие, перед волшебным обаянием личности Острихса, тем не менее никогда не был согласен с его нападками, хотя бы и чисто философскими, на государство. В-третьих, публично признал, что деятельность Острихса объективно вредна для страны, так как искажает реальную картину электоральных предпочтений и может способствовать приходу к власти экстремистских движений. Все это чрезвычайно устраивало власти, и, видимо, поэтому Репта не арестовали вместе с Острихсом и другими, а выпустили под залог. Острихс наблюдал все это без малейшего удивления и без тени осуждения. И уж тем более не опровергал Репта.

Репт впоследствии выдвинул версию (которая ныне играет роль истины), что именно Острихс в строго конфиденциальной обстановке предложил ему подобный образ действий в случае ареста и привлечения к суду. При этом Репт излагал довольно логичную историю: дескать, Острихс, неоднократно предупреждаемый с разных сторон о явно назревающих репрессивных акциях со стороны властей, был озабочен тем, как быть в случае его изоляции от общества или даже убийства. Нужно было каким-нибудь образом вывести из-под удара верного соратника, чтобы тот мог продолжить начатое, оставаясь на воле. Вот, вроде бы, и был предложен Репту такой жертвенный путь – рискуя собственной честью и добрым именем во имя общего дела, отречься от Острихса и от всех нас.

Но это, так сказать, на вынос.

Уж мы-то в нашем узком кругу точно знали, что никакого «начатого» и требовавшего продолжения «дела» за Острихсом не числилось. Он был созерцателем, а никак не деятелем. После его смерти всю так называемую «программу Острихса» за него выдумал и ему же приписал Виста Намфель в тесном сотрудничестве в Рептом и при нашем (в том числе моем) многозначительном молчании. А сейчас все уже привыкли, и кажется, что так и было на самом деле. И вряд ли кому-нибудь нужно, чтобы было по-другому. Уж если миф укоренился настолько, что вошел в сознание целого народа, ломать его не стоит. Просто опасно.

На чистой правде трудно построить общее благополучие, так как она почему-то оказывается у всех разной, слишком редко бывает красивой и никак не соотносится с вожделенным идеалом. Когда ею начинают назойливо колоть друг-другу глаза, дело быстро доходит до драки. Она выставляет напоказ грязное исподнее всех без исключения событий, развенчивает любого героя, свергает с пьедесталов самые непререкаемые авторитеты. Сам Бог немедленно грохнется с небес, если о нем рассказать все, как есть…

Конечно, трудно удержаться от высказываний, когда точно знаешь, как оно было на самом деле! Но чтобы начать резать правду матку перед широкой публикой, нужно основательно озлобиться на весь мир и очень не любить себя, особенно, если ты сам часть красивого мифа, да еще получаешь с этого проценты…

А вот о Тиоракисе, точнее, о том человеке, которого принято называть Тиоракисом, правды, похоже, не знает никто. В том числе и я ничего не знаю, кроме того имени, которым он назывался сам, – Воста Кирик.

Тогда, сорок лет назад, Чрезвычайная Следственная Комиссия так и не смогла сколь-либо достоверно связать эти два имени. В своих предварительных выводах она основывалась только на каком-то анонимном письме, в котором утверждалось, что под маской журналиста-любителя Восты Кирика скрывался кадровый сотрудник ФБГБ Тиоракис. Однако большая часть кадровой документации этого ведомства погибла во время страшного пожара, случившегося при штурме здания секретной службы революционерами. В общем-то, по разным прямым и косвенным данным было установлено, что в ФБГБ работало с полутора десятком Тиоракисов (фамилия эта весьма распространена), в том числе один из них, вроде бы служил именно в Пятом департаменте, занимавшемся политическим сыском, но… Но для того чтобы точно назвать какого-то из этих Тиоракисов главным виновником гибели Острихса, следовало раздобыть что-то такое, что подтверждало бы получение таким-то Тиоракисом такого-то задания. Например, найти письменный приказ. Или получить свидетельство от его руководителя об отдании такого приказа. Или разыскать письменный отчет агента. Или, наконец, установить его идентичность с Востой Кириком, предъявив наличного Тиоракиса для опознания, ну хотя бы даже мне… или Репту… или Альгеме….

Ничего из этого сделать не удалось. Письменных приказов такого рода в том учреждении не отдавалось. Секретное оперативное дело по «разработке» Острихса, в котором могли быть какие-то отчеты агентов, тоже, по-видимому, сгорело в пожаре, а может быть, было кем-то предусмотрительно изъято и уничтожено. Во всяком случае, оно до сих пор нигде не всплыло. Директор Пятого департамента ФБГБ флаг-коммодор Ксант Авади исчез совершенно бесследно во время Весенней Революции. Погиб ли он в ту ужасную ночь или преспокойно живет где-то по подходящей легенде, неизвестно. Никто из реально установленных Тиоракисов, имевших отношение к ФБГБ, не был опознан как Воста Кирик, и никто из живущих в стране тысяч прочих Тиоракисов до настоящего времени не пожелал признаться в том, что именно он и есть легендарный злодей…

Никто не знает, когда и где родился тот самый Тиоракис, кто были его родители и какой путь он прошел, прежде чем стал Востой Кириком, да и существовал ли, вообще, такой человек, тоже никто не знает. Возможно, он всего лишь удобный в пользовании миф в море других таких же мифов, составляющих живописную картину нашего существования…

Тиоракис, сколько себя помнил, – всегда был искренним и весьма наивным патриотом.

Первые детские впечатления, которые сладко ласкали зарождающееся в нем патриотическое чувство, произошли от трансляций по телевидению военных парадов в день первейшего государственного праздника Народно-Демократической Федерации – Дня Объединения.

* * *

В детской комнате полусумрак осеннего утра. Старшая сестра еще спит, а он уже открыл глаза и, лежа на спине, слушает звуки, доносящиеся из кухни, которая одновременно служила семье и гостиной. Мать почти наверняка готовит свое фирменное блюдо – самодельную куриную лапшу, которую маленький Тиоракис очень любил, а отец возится со своей «коронкой» – рыбой под маринадом, которую любили все, кроме Тиоракиса.

Но праздничная еда – ерунда по сравнению с тем, что сегодня – парад!

Из телевизионного приемника, который также находится на кухне, уже доносится великолепная прелюдия – гулкие звуки военных команд, отдающиеся и дробящиеся в стенах зданий, окружающих огромную Ратушную площадь, величественно плывущие в холодном влажном воздухе над столицей. И четкий размеренный шаг разводимых по местам вспомогательных воинских подразделений, которые своими цепями должны задать коридоры для торжественного прохождения основной массы войск.

Вставать, однако, еще рано. До того, как начнется самое интересное, предстоит самое скучное – десятиминутное выступление Президента. Это пока еще недоступно пониманию Тиоракиса. Просто какой-то дядя очень долго, как представляется ребенку, читает что-то такое в букет закрепленных на краю трибуны микрофонов. Воспринимаются только отдельные слова, которые запомнились еще с прошлого и позапрошлого года: «Родина» (это уже понятно), «агрессор» (надо спросить у папы, что это такое), «сокрушить» (неожиданно ассоциируется с «грушей»)…

Наконец, аплодисменты гостевых трибун извещают, что выступление Президента завершено. Теперь самое время быстро одеться и появиться на кухне, чтобы на сорок минут прирасти к экрану.

Комментатор правительственного канала динамично и умело, с профессиональным подъемом, неминуемо заражающим вполне искренним восторгом телевизионную аудиторию, рассказывает о происходящем на площади: произносит названия воинских частей, делает краткие экскурсы в их историю, упоминает отдельных героев. А через поле экрана, под поющую и гремящую духовую музыку, вздрагивая в железном ритме, проплывают нечеловечески ровные прямоугольники, состоящие из одетых в парадную военную одежду людских тел. Красота, величие, мощь.

Мама ждет, когда пойдут моряки. Она их «обожает». Отец относится к этому обожанию со снисходительным удовольствием. Он сам служил на военном флоте во время Шестилетней войны и знает, что ноги у маминого восторга растут именно отсюда.

Вот они! Низкий черный стилобат военно-морских мундиров, из которого рывками с машинной синхронностью всплывает и тут же тонет в непроницаемой темной массе геометрически безупречная сетка из крупных белых бусин. Это – затянутые в белые перчатки кулаки, отмахивающие маршевый ритм. «Когда я вырасту – стану моряком», – думает Тиоракис.

Голос комментатора еще более возвышается. Он сообщает (почти провозглашает), что на площадь выходит военная техника. Музыка прекратилась – только рокочущий, со взревываниями прибой сотен тысяч плененных моторами лошадиных сил. Бронетранспортеры, артиллерийские системы, танки («Хочу быть танкистом» – решает Тиоракис), ракетная техника…

И наконец, панорама по запрокинутым лицам на гостевых трибунах, пальцы, тычащие в небо, прищур глаз у визиров задранных к зениту фотоаппаратов… Низко над площадью, над самыми городскими крышами, с ревом, грохотом и сатанинским сапом проносятся боевые вертолеты и самолеты, каждый из которых – непреодолимо и хищно красив. Тиоракис заворожен: «Буду летчиком!»

И вместе с этими самолетами взлетает под самые небеса его младенческий, замешенный на наивном милитаризме патриотизм: Мы – самые сильные! Мы – самые справедливые! Нас – никто никогда не мог и не сможет победить! Какое счастье, что я живу в этой стране!

Потом до одури, взахлеб, дворовые игры в героев из кинофильмов про Шестилетнюю войну и про Войну за Объединение, яростные препирательства – кому быть «плохим», кому – «хорошим», споры по животрепещущему вопросу: который из коней, принадлежавших героям – Буян или Орлик – быстрее и умнее?..

Он (как, впрочем, и другие мальчишки) так растворялся во всех этих великолепных мифах, созданных отчасти народом, отчасти агитпропом, и талантливо воплощенных на киноэкране, что однажды чуть не погиб вместе с одним из Легендарных Командиров совершенно не «понарошку».

* * *

О герое, роль которого в тот день довелось играть Тиоракису, было доподлинно известно, что его повесили сепаратисты в самый разгар Войны за Объединение. В кинокартине, которая являлась моделью для детской игры в «войнушку», сцена казни была снабжена необходимой мерой патетики и мужественной красоты. Герой всходил на эшафот с эффектно откинутой головой и, обращаясь к согнанной на площадь, мрачно молчащей, но, очевидно, сочувствующей ему толпе, смело выкрикивал последние слова о верности правому делу. После этого камера показывала высокое, качнувшееся, а затем кружащееся небо, звучала трагическая и одновременно величественная музыка. Когда камера вновь опускала свой глаз вниз, то с экрана в зал уже врывались цветущие весенние сады, широкую водную гладь бороздил красивый белый корабль с именем героя на борту, ровный строй ребят из детской организации «Соколята» торжественно клялся в верности идеалам Объединения… Жуткое зрелище смерти на виселице и необратимость факта лишения человека жизни оставались (и слава Богу!) за кадром.

Во дворе стояла детская беседка, от края крыши которой к колышкам, вбитым в землю, протягивались бечевки для поддержания вьющихся растений. Однако предполагавшиеся растения то ли не посадили, то ли они не прижились, то ли были уничтожены бесконечно проходившими через них «войнушками». Часть бечевок уже оборвалась, и их концы свободно болтались невысоко над землей…

…«Сепаратисты» с серьезными личиками, вооруженные разномастными стрелковыми системами: пистолетообразными чугунными кронштейнами от раковин, деревянными палками с надетыми на них в качестве патронных дисков крышками от помойных ведер, пистонными револьверами, – под строгим конвоем привели захваченного в неравной схватке Героя-Тиоракиса к беседке. Он сам взгромоздился на перильца под свесом крыши. Один из конвоиров, залезший туда же, связал, как умел, петлю из оборванной бечевки и помог накинуть ее на шею казнимого. Тиоракис красиво откинул голову, обвел глазами высокое небо и с криком: «Да здравствует Объединение!», спрыгнул вниз. Бечевка оборвалась. Он даже не почувствовал боли. Игра закончилась. Ему помогли снять с шеи обрывок веревки, после чего все, и «федералы», и «сепаратисты», пошли играть в «отрез земли».

Тиоракис вернулся домой в прекрасном настроении. Вдруг он увидел, что отец смотрит на него почти с ужасом. Родитель привлек мальчика к себе и, бегло осмотрев его шею, странным голосом спросил: «Что это?» Тиоракис не понимал. Тогда отец подвел его к зеркалу и показал. Высоко на шее четко был виден багрово-красный рубец с пропечатанной структурой витой бечевки. Тиоракис почему-то сразу решил, что нужно врать. «Это мы играли… в лошадки… Вот так вот, веревочку… Как поводья… Наверное, натерла…» Отца провести было непросто, он был юристом и в свое время работал следователем. Что такое странгуляционная борозда, как она выглядит и отчего возникает – знал не только из теории. Но надо отдать должное Тиоракису – он показал себя как истинный киногерой на допросе у врага, то есть упорно держался своей беспомощной версии и никого не выдал. Так и остались подоплека и собственно картина данного жутковатого события тайной для его родителей. Повзрослев он понял: окажись веревочка чуть попрочнее…

* * *

В лицее имени Президента Тельрувза (первого Президента НДФ), куда родители устроили Тиоракиса интерном, он увлекся чтением. Среди обширной литературы, в основном приключенческой и фантастической, которую мальчик с огромной скоростью заглатывал, было много такой, в которой рассказывалось о героях-подпольщиках, о героях-разведчиках, героях-подводниках, героях-летчиках… и всех прочих героях, которыми была богата история Народно-Демократической Федерации, как, впрочем, история любой другой страны с неспокойным прошлым. Однако подбор книг в лицейской библиотеке (также как и в большинстве других библиотек НДФ) представлял в основном отечественных авторов, особенно, если дело казалось описания исторических событий на родных просторах. Естественно, «наши» герои в «наших» книжках были самыми героическими. Да и весь народ, сыном которого был Тиоракис, выглядел в волшебном кристалле литературы чрезвычайно благородным, талантливым, трудо– и миролюбивым, но, временами, чуть-чуть несчастным, потому что, по стечению обстоятельств, находился в окружении коварных и агрессивных соседей, которых вынужден был время от времени большой кровью побеждать в справедливых войнах.

Наслаждение от принадлежности к великому народу он испытывал также, читая великолепно изданные книжки, вроде «Первенства отечественных конструкторов». Из них мальчик с гордостью узнал, что почти все самые великие изобретения человечества принадлежали его соотечественникам, а те, которые почему-то появились в других странах, в значительной своей части были на подозрении, что могли быть украдены ушлыми иностранцами все у тех же умных, но недостаточно практичных и излишне доверчивых соплеменников Тиоракиса.

Отходя ко сну в спальной комнате лицея, лежа в темноте, он мысленно переживал многосерийные приключенческие фантазии, героем которых сам же и являлся. Он участвовал в воздушных боях с врагами Родины, сбивая самолеты противника в огромных количествах; в одиночку, вооруженный пулеметом и зажав зубами чеку гранаты, чтобы не сдаться живым, удерживал пограничный горный перевал до подхода подкрепления; тонко и мудро обводя вокруг пальца контрразведку, добывал ценнейшие военные сведения во вражеском тылу… В финале его всегда награждали высшим отличием НДФ – орденом «Слава Отечества»… Он скромно хранит награду дома, но однажды, на большой праздник надевает ее, и тогда все видят, кто живет рядом с ними, и раскрываются рты, и немое восхищение разливается вокруг юного героя…

Ему бывало до слез обидно, если кто то при нем говорил достаточно очевидные вещи – дескать, то-то и то-то за границей делают лучше, и нечего было возразить (потому что, действительно, – лучше). Оставалось только запальчивое: «Ну и что, а у нас зато…»

Во время торжественных мероприятий в лицее, в составе хора воспитанников, он серьезно и с искренним подъемом, прижав ладонь к груди, пел гимн своей страны. А когда при этом на большом экране в актовом зале, за спиной хора, возникало проекционное изображение развивающегося государственного флага – бело-голубого полотнища с изображенным посередине парящим золотым соколом, держащим в когтях пучок остроизломанных молний, – глаза его совершенно непроизвольно наполнялись слезами восторга…

* * *

С годами его патриотизм не то чтобы поубавился, но перестал быть очень уж слепым. То есть, Тиоракису пришлось, учиться любить свою страну не только в виде непорочной девы в кипенно-белых одеждах, но и вместе с ее грехами, которых, как выяснилось, было вполне достаточно.

Этим переменам в его сознании способствовали некоторые печальные семейные обстоятельства. А именно, когда ему исполнилось девять лет – родители развелись. Они сделали это, то что называется, цивилизованно, сохранили хорошие отношения, но отец, оставив все недвижимое имущество (собственно, хорошую квартиру в столице) бывшей жене и детям, уехал с новой женой в Приморские Кантоны, где занял весьма почетную должность Регионального представителя Федерального Надзора.

Отец, пока был рядом, с явным одобрением наблюдал, как из сына формируется весьма лояльный государству гражданин. И поощрял это. Сам он, будучи чиновником в третьем поколении, полагал лояльность необходимой добродетелью, от обладания которой в значительной степени зависели возможность находиться на государственной службе вообще, а также успешный карьерный рост и в конце концов – материальная обеспеченность, благоустроенная и спокойная жизнь.

Отец Тиоракиса был неглупым и образованным человеком, хорошим специалистом, веселым балагуром, любимцем и любителем женщин, но в отношениях с государством основной его чертой был конформизм. Причем не циничный, расчетливый конформизм карьериста, а конформизм искренний, можно сказать, идейный. Любые самые неожиданные и странные вольты во внешней и внутренней политике, которые могли выкинуть Президент, Правительство, или руководство бессменно правящей партии «Объединенное Отечество», в рядах которой он, разумеется, состоял, всегда находили в нем правильный отклик и понимание, особенно после соответствующих разъяснений в правительственном «Федеральном вестнике» или на партийной конференции. «Ну, вот видишь! – успокаивал он мать Тиоракиса, у которой с лояльностью было не так хорошо. – Вот тебе и объяснение! И никакая это не глупость, а совершенно последовательные и хорошо продуманные действия. Зря…, зря ты бочку на Президента катила…» И если новый Президент, сменив прежнего Президента, нес по кочкам все, сделанное предшественником, объявлял новый курс, а назначенное им новое Правительство ставило с ног на голову (с головы на ноги – без разницы) прежнюю внешнюю или, скажем, экономическую политику, – отец воспринимал это как должное, как совершенно нормальный процесс, такой же естественный, как дождь летом или снег зимой. Всякого же рода критиканство или, не дай Бог, обструкции действиям властей он считал делом вредным, объективно ведущим к дестабилизации жизни общественной и частной. «А это, знаете ли… – пояснял он, – под себя и под своих детей подкапываться…»

Когда контакты с отцом, по причине его отъезда, свелись к редкой переписке и еще более редким встречам, главным авторитетом для Тиоракиса стала мать.

Несмотря на то, что бывший муж с неукоснительной регулярностью и точностью перечислял установленные разводными документами суммы на содержание детей, мадам Тиоракис, женщина очень самостоятельная, организованная и ответственная, много времени уделяла работе, стремясь занять возможно более высокое и высокооплачиваемое положение в Министерстве экономики, где она служила. Это не было для нее самоцелью, и даже покинувшему ее супругу она не хотела ничего доказать. Просто она видела свою материнскую задачу в том, чтобы обеспечить сыну и дочери прочный материальный достаток – возможность есть, пить, одеваться не хуже других детей из приличных семей, а также имела ввиду дать детям хорошее образование, которое стоило немалых денег.

А значит, – следует работать, подниматься по служебной лестнице и делать (в пределах понятий о порядочности, конечно) все то, что этому способствует, и избегать всего того, что этому препятствует. Она вступила в «Объединенное Отечество», в меру усердно участвовала в мероприятиях территориальной партийной организации и никогда не высказывала в беседах с сослуживцами какого-либо неодобрения действиями властей. Одним словом, также демонстрировала лояльность.

Однако, эта лояльность в значительной степени была вынужденной. Только очень близкие ей люди знали, что ее отношение к государству было не безоблачным.

В общении Тиоракиса с матерью бывали моменты совершенно счастливого и всепоглощающего душевного сближения, когда они могли часами беседовать на любые темы, обсуждая прочитанное или увиденное, детские переживания растущего мальчика или вполне взрослые проблемы деловой женщины, поведывали друг другу личные секреты и семейные тайны…

Так перед подростком стали открываться некоторые подробности из истории его семьи, которые внесли определенные поправки в восторженное восприятие юным патриотом истории своей страны.

Прежде всего для него стало откровением, что любимая, добрая, ласковая мама ненавидит (!) все, что связано с Президентом Стиллером.

Президент Стиллер! Его портрет висит на одном из самых почетных мест в актовом зале лицея! Президент Стиллер! – организатор и вдохновитель победы в Шестилетней войне! Президент Стиллер! – свойски улыбающийся лысый дядька с добрыми глазами за толстыми стеклами очков, держащий на руках счастливую маленькую девчонку… (картинка из детского журнала «Соколенок»). Президент Стиллер! – скромная плита на Национальном кладбище и памятники почти в каждом населенном пункте.

Девичья фамилия матери – Варбоди. Ее отец – дед Тиоракиса – горный инженер Варбоди – одним из первых в стране понял выгоды и взялся за научную разработку карьерного метода добычи угля и железной руды. Кроме того, он имел несчастье быть человеком широких и свободных взглядов, поклонником всего передового, даже если это передовое было иностранного происхождения, и большим скептиком в отношении многого, что касалось оценки эффективности экономики, государственного и общественного устройства в родном отечестве. И все это – в то время, когда выигравший президентские выборы Стиллер вместе с созданной им партией – «Объединенное Отечество», неожиданно для всех получившей большинство в Народной палате парламента, провозгласили программу «Возрождение Родины».

Стиллер пришел к власти с традиционными обещаниями: обуздать преступность, разоблачить коррупционеров, защитить отечественного производителя, обеспечить рабочие места коренным жителям страны, поднять авторитет армии, повысить пенсии… и все такое прочее. Решить эти задачи – провозгласил он – можно только реализовав триединую формулу «Государство, Вера, Патриотизм». То есть, во-первых, укрепить государственную власть, а именно, превратить существующую в стране парламентскую республику – в республику президентскую, очень президентскую, вплоть до чрезвычайных полномочий для борьбы с язвами общества. Народу это понравилось. «Долой болтунов-депутатов, проедающих народные деньги», – это всегда популярно. Во-вторых, вера (к религии, в традиционном понимании, никакого отношения не имеет). От гражданина требовалось, по крайней мере, на реконструктивный период, поверить во всеблагость, всеведение и всемогущество государства, и, прежде всего, президента. Это де поможет избежать разброда, шатаний, вредного нытья и фрондерской критики, которые могут лишь мешать деятельности Президента и Правительства по восстановлению могущества Родины. И, наконец, патриотизм. Стиллер уверял, что любовь к отечеству, если ею по-настоящему проникнутся самые широкие массы, способна перевернуть горы: поднять производительность труда, увеличить урожайность зерновых, победить внешних врагов, выиграть мировой чемпионат по футболу…

Такая программа совсем не понравилась членам Федеративной палаты парламента, представлявшим буржуазно-бюрократичекую верхушку самоуправляемых территорий – административных и национальных кантонов. Они прекрасно понимали, что потеряют изрядный кус власти, со всеми приятными к нему приложениями материального характера. Федеративная палата почти в полном составе вступила в жесткое противостояние со Стиллером, но тот, вопреки действующей конституции, распустил парламент и объявил референдум по новой конституции. Действовал он нахально и уверенно, так как опирался на армию, недовольную тем, что Федеративная палата трижды блокировала законопроект о повышении денежного содержания военнослужащим, а также – на поддержку столичных денежных мешков, справедливо полагавших, что манипулировать одним Президентом легче и дешевле, чем целым парламентом. Депутаты от «Объединенного Отечества» горячо поддержали своего лидера. Придворные юристы придумали для быдла фантастическую по своей циничности и нелепости формулу: «Действия Президента, хотя и не вполне законны, но совершенно легитимны!» Депутатов-оппозиционеров в здание парламента не пустили окружившие его войска, а когда они попытались организовать акции гражданского неповиновения, – назвали путчистами и ненадолго арестовали. Через три месяца, после успешно проведенного референдума, страна приобрела статус президентской республики (очень президентской). Полному успеху референдума, результаты которого даже не пришлось подтасовывать, способствовала бурная законодательная деятельность Стиллера в переходный период. Он начал издавать массу указов, начинавшихся со слов «Временно, впредь до принятия новой Конституции и избрания нового Парламента…» Большинство из них были ни организационно, ни в финансовом отношении не обеспечены и, следовательно, невыполнимы, являясь, по сути, рекламными слоганами. Но в них была масса приятных большинству населения слов. Кому не понравится: «Об усилении борьбы с преступностью», «О мерах по преодолению наркомании», «О противодействии коррупции» и тому подобное… В преамбулах этих документов Президент метал молнии в отношении бездействующих государственных органов и их чиновников, что всегда нравится обывателю, а также назначал виновными в безобразиях и сотнями увольнял со службы высокопоставленных лиц – судей, прокуроров, министров… Народ был в восторге: Президент деятелен, строг и справедлив, никакие посты и заслуги не спасут виновного от ответственности! Мало, кто заметил, что чистка позволила убрать с ключевых мест практически всех явных и скрытых противников Стиллера.

Любители эвфемизмов назвали все это поэтапной конституционной реформой. Инженер Варбоди не любил эвфемизмы и называл то же самое – государственным переворотом, а Президента Стиллера – государственным преступником. Это ему в свое время припомнили.

* * *

Стиллер смело залез в золотой резерв страны, в два раза повысил содержание военнослужащим и полиции, а высшему начальствующему составу – в два с половиной раза. На десять процентов были увеличены пенсии по старости и инвалидности, на пятьдесят – зарплата госслужащих. В качестве временной меры устанавливался контроль за ценами на основные продукты питания. Посвященные знали и тихо радовались изданному без помпы и публикации в широкой печати указу о налоговых льготах для крупного бизнеса.

Любовь народа к новому Президенту взлетела до небес. Некоторое время Стиллер мог позволить себе делать все, что угодно, и без оглядки на кого-либо.

Этот кредит доверия он использовал с большим толком, а именно, под лозунгом заботы о духовном здоровье народа национализировал все частное радиовещание и все каналы начинавшего в то время набирать силу телевидения. Электронные СМИ стали либо полностью государственными, либо государство приобрело в соответствующих компаниях контрольные пакеты акций. Председателями советов директоров, само собой, были расставлены сторонники Стиллера. Официальная печать получала громадные субсидии. Все это в комплексе образовало мощнейший пропагандистский «пылесос», с помощью которого можно было великолепным образом фильтровать и препарировать любые потоки информации и внушать массам все, что угодно. Тявканье мелких оппозиционных газетенок в такой обстановке было не только не опасно, но даже полезно. Любому скептику, как отечественному, так и зарубежному, указывали на наличие оппозиционной прессы, как на очевидное доказательство существования свободы слова в стране, а следовательно, – и подлинной демократии.

Однако, такое великолепное положение не могло продолжаться вечно. Никакая экономика не может длительный срок выдерживать бремя безудержного популизма. Резкое увеличение государственных расходов дало толчок ускорению инфляции. Это быстро свело на нет увеличение зарплат. Пришлось прибегнуть к внутренним и внешним заимствованиям, чтобы восстановить положение, но это, в свою очередь, усилило инфляцию. Введение целого ряда налогов для пополнения казны привело к сокращению производства и так далее…

Нет, катастрофы не случилось. В конце концов, с проблемами такого рода время от времени сталкивается любое правительство в любой стране. Но популярность Стиллера стала падать, несмотря на работу «пылесоса». Обыватель под бодрое пение СМИ об успехах не находил соответствующих подтверждений ни в своем кошельке, ни в своей кастрюле. Одновременно он не мог не заметить, что его с прежней интенсивностью грабят в подворотне вульгарные уголовники, хорошую работу найти так же трудно, как и в былое время, а в вычищенных государственных учреждениях почему-то продолжают брать за все и помногу…

Гениальных реформаторских и экономических идей у Стиллера не было, а следовательно, для удержания власти оставался старый добрый метод закручивания гаек на фоне борьбы с врагами внешними и внутренними.

* * *

На совместном заседании обеих палат парламента Стиллер выступил с речью о положении в стране – резкой и критической. Причем, критиковал себя и свою партию за неполное исполнение обещаний, данных «простому труженику». Простой труженик, слушая выступление Президента по радио или читая его в газете, согласно кивал, мычал, цокал языком и думал: «У-у, какой принципиальный!» Затем простому труженику разъяснили, что главная вина Президента и «Объединенного Отечества» в том, что они недооценили силу сопротивления реформам деструктивных антипатриотических сил. Практически во всех государственных учреждениях страны (министерствах, ведомствах, полиции, судах, в школах и университетах) окопались умничающие нытики, которым не нравится курс на возрождение Родины. Они привыкли за счет простого народа протирать штаны за чиновничьим столом или на профессорской кафедре. Даже в Парламенте отдельные, так называемые, «независимые» депутаты используют предоставленную им трибуну для неконструктивной критики и делают все, чтобы затормозить принятие важнейших законопроектов. Им подпевают беспринципные, жадные до наживы дельцы, которым дела нет до национальных интересов, а только бы набить карманы. Совместными усилиями и, наверняка, не без помощи наших недоброжелателей из-за рубежа эта камарилья делает все, чтобы преградить путь реформам в интересах народа и процветания страны. Они саботируют исполнение указов Президента, вздувают цены на продукты питания, нанимают на лучшие рабочие места иностранцев, торгуют политическими, экономическими и военными интересами Родины…

Речь затронула «простых человеков» (к каковым относило себя большинство народа) за живое. Каждый знал, что он работает больше другого и что именно за его счет кормится хренова туча бездельников. Каждый знал лавочника, в магазинчике которого цены на хлеб, соль и сахар постоянно росли. Каждый знал неправедного судью, который принял не то решение, разбирая спор между соседями, или вынес наказание по уголовному делу слишком мягкое или слишком суровое (с чьей стороны смотреть). Каждый знал вреднючего учителя, несправедливо допекавшего родного оболтуса в гимназии, профессора или доцента, предъявлявшего студентам в университете немыслимые требования, неверно лечившего врача, неправильно сочинявшего писателя. Все могли видеть нагло благоденствующих иностранцев, обирающих коренное население на рынках и отбивающих у него работу… В общем, Президент был кругом прав.

Активисты «Объединенного Отечества» быстренько организовали ряд «спонтанных и гневных массовых выступлений» по всей стране в поддержку Президента и, одновременно, с требованием к нему и правительству принять решительные меры против саботажников и вредителей.

Президент заявил, что преодолеть сопротивление реформам нельзя средствами одной лишь полиции и спецслужб. Для выявления и разоблачения скрытого саботажа необходима широкая поддержка со стороны всех честных патриотов. Кроме того, во многих случаях крайне вредные по своей сути действия, направленные на подрыв престижа Родины, нашим демократическим и весьма мягким законодательством не признаются преступными. Вокруг таких случаев нужно создать обстановку всеобщего осуждения и нетерпимости.

Отвечая на призыв Президента, Народная палата парламента по инициативе депутатов все того же «Объединенного Отечества» создала первую в стране «Комиссию по расследованию антипатриотической деятельности» (КРАД). В течение месяца такие комиссии были созданы в Совете каждого административного и национального кантона. В каждом муниципалитете появились общественные представители, в задачи которых входило принимать от населения соответствующие заявления («сигналы»), собирать свидетельства и направлять первичные материалы для рассмотрения той или иной комиссией.

Стиллер распорядился оказать народной инициативе всемерную поддержку со стороны полиции, спецслужб и государственных СМИ.

И пошла писать губерния…

* * *

Те, кому стали приходить повестки с вызовом в КРАДы, по своему отношению к этому обстоятельству разделились на две группы.

Первую – большую – составили наиболее пуганные и осторожные. Демократия демократией, резонно полагали они, но раз инициатива исходит от Президента и от правящей партии – просто наплевать на это дело опасно. Нужно сходить и устранить недоразумение. Бог не выдаст, свинья не съест.

Вторая – меньшая группа граждан, к которой относился, кстати, инженер Варбоди, – восприняла начало деятельности КРАДов с недоумением и презрительным пренебрежением. Они просто игнорировали вызовы, полагая, что, поскольку деятельность комиссий законодательно не регламентирована, то и средств воздействия на вызываемых у самозванцев нет.

Досталось, однако, и тем, и другим.

Комиссии были сформированы из состава общественного актива, состоявшего при территориальных ячейках «Объединенного Отечества». А это люди, как известно, также, в основном, двух сортов.

Одни, хорошо зная, с какой стороны у бутерброда масло, делают партийную и государственную карьеру, руководствуясь главным принципом: принят в стаю – держи нос по ветру, слушайся вожака, гавкай вместе со всеми, получай положенный кусок добычи.

Для других участие в политической самодеятельности – способ компенсации жизненных неудач – одиночества, обид, недооценки со стороны окружающих, скверного выбора профессии и тому подобного, а для маргиналов – возможность дать выход собственной истерии и психопатии.

Поэтому КРАДы удались на славу – истерически патриотичны, агрессивны, въедливо предвзяты и безжалостны… Жуткая вещь – доморощенное следствие, не стисненное нормами закона и стоящее на трех китах: на идеологической установке, на правосознании, сформированном чтением детективов и просмотром фильмов о полицейских, а также на чувстве справедливости, выросшем из собственных комплексов неполноценности.

Результатом рассмотрения дела на комиссии было либо признание вызванного честным патриотом, либо – объявление его «лицом, противопоставившим себя Родине и народу» (народное прозвище – «противленец»).

Однако, оправдаться шансов практически не было. Политическую установку нужно выполнять, а перед чистым патриотизмом грешны все. Анекдоты политические рассказывал? – циничный отщепенец. Любовницу при живой жене и детях завел? – попираешь традиционные моральные ценности народа. Предпочитаешь иностранные товары? – подрываешь отечественную экономику. Завалил на зачете целую группу студентов? – срываешь подготовку отечественных специалистов. Повысил цены? – экономический провокатор. Напился в День Объединения? – оскорбил свинским поведением национальный праздник. Не выпивал со всеми в День Объединения? – презрительно игнорируешь народное торжество…

Те, кто пренебрегал явкой в комиссию, объявлялись противленцами автоматически, причем особо злостными («…тем самым выказал циничное пренебрежение представителям вскормившего его народа и плюнул в лицо общественному мнению» – из протокола КРАД).

К выявленным противленцам применялись меры исключительно общественного порицания и воздействия. Их списки с указанием домашних адресов, рода занятий и места работы публиковались в СМИ, чтобы каждый честный патриот мог лично или в компании с другими честными патриотами выразить отщепенцу свой гнев и возмущение.

С самого начала главными и наиболее активными выразителями народного гнева стали студенты и ученики старших классов гимназий, поскольку в этой среде было готовое организующее ядро – члены Патриотического Союза Молодежи (он же ПСМ или Патримол), а готовность побузить органически свойственна всем молодым людям. Патримольцы с энтузиазмом начали разборку с профессурой и учителями, среди которых вдруг оказалось огромное число противленцев. При этом молодым борцам не нужно было даже заключение КРАД. Они причисляли к этой вредной категории того или иного преподавателя и по собственной инициативе, и в результате заочного обсуждения на заседании ячейки. Противленческую профессуру подвергали жесткой обструкции, срывали лекции, освистывали, оскорбляли, прокалывали шины у принадлежавших им автомобилей, били стекла в их домах…

Администрация учебных заведений растерялась и не знала, что делать. Все эти безобразия творились под самыми верноподданническими лозунгами и освещались в СМИ как вполне законное проявление непосредственной демократии. Попробуй тут, призови к порядку, – сам угодишь в противленцы.

Толпа быстро опьяняется безнаказанностью, иллюзией коллективной правоты и требует новых жертв. Инициатива «акций народного гнева» вскоре вырвалась за стены учебных заведений. «Объединенное Отечество», формально оставаясь в стороне, подогревало ситуацию из-за кулис. С одной стороны, лидеров Патримола активно прикармливали, предоставляя им финансовую помощь, как правило, под видом добровольных пожертвований патриотически настроенных предпринимателей. С другой стороны, – руководителям государственных предприятий и учреждений деликатно намекнули, что не следует препятствовать желанию работников, участвовать в «акциях народного гнева». Понято. Рабочие и служащие целыми коллективами стали выходить на манифестации вместе со студентами…

Вряд ли кто захочет, чтобы его назвали палачом, но возможность лично и без нудных юридических процедур наказать действительного или мнимого обидчика очень уж многим представляется истинным лицом справедливости! Как замечательно почувствовать себя всесильным в толпе! Выместить злобу и раздражение за все свои неудачи и унижения! Выволочь за ворот из кабинета этого мерзкого чиновника, дать ему леща, чтобы на карачках летел со ступеней! Он лично мне ничего не сделал?! Пусть! Все равно он из той породы, от которой я вот так натерпелся! Будут знать! А вот этот торгаш совсем зажрался! Против народа, говорят, идет, сволочь! Булыжником по витрине! Все разнести! Машин тут буржуи какие-то понаставили! Перевернуть!..

Страна погрузилась в полосу перманентного погрома. Нашлось множество людей, решивших воспользоваться ситуацией для сведения личных счетов и разорения конкурентов. Доносы на явных и скрытых «противленцев» пошли пачками. На индульгенцию мог рассчитывать лишь тот, кто вступил в «Объединенное Отечество» или ПСМ и при этом демонстрировал радикальный патриотизм.

Дед Тиоракиса (господин Варбоди) в это время состоял в должности главного инженера рудного бассейна «Кривая Гора», преподавал в местном университете и почти закончил капитальный труд, в котором обосновывал необходимость широкого развития открытого способа добычи полезных ископаемых при одновременном сокращении малорентабельного – шахтного.

В одно, как это говорится, прекрасное утро в дверь квартиры Варбоди позвонили. За порогом инженер обнаружил какую-то старую жилистую хрычевку в потертом пальто, которая, сверкая ненавидящим взглядом, сунула ему в руки небольшую сероватую бумажку с отпечатанным текстом и потребовала расписаться в получении, раскрыв перед носом Варбоди только что начатую, воняющую свежим переплетным клеем, разносную книгу.

«Что это?» – ошарашено спросил Варбоди. – «Повестка о явке в КРАД!» – злобно и одновременно как-то радостно почти пропела хрычовка. – «Ах, вот оно что…» – задумчиво отозвался Варбоди. Глядя мимо омерзительной курьерши, он аккуратно разорвал бумажку на восемь частей, смяв обрывки в комок, отправил его в урну, стоявшую на лестничной площадке и, не прощаясь, тихо закрыл дверь.

Через два дня в местной газете «Трибуна» появилась яростная редакционная статья, в которой отщепенцу Варбоди воздавалось полной мерой за его «вечный развращающий скептицизм по отношению ко всему, что делается в родном отечестве», за «низкопоклонство перед сомнительным иностранным опытом», за «презрение к традиционным духовным и религиозным ценностям народа». Но самое ужасное состояло в том, что главный инженер рудного бассейна затевает масштабную экономическую диверсию – переход на карьерный метод добычи, что приведет к массовым увольнениям шахтеров и, следовательно, к неисчислимым бедствиям для их семей, а также к тяжелейшим экологическим последствиям вследствие того, что «весь родной край с его уникальным ландшафтом будет перекопан гигантскими ямами». «Предательство и преступная некомпетентность этого так называемого интеллектуала настолько очевидны, – обличала газета, – что он трусливо отказался от предоставленной ему возможности защитить свою позицию на заседании КРАД… Инженер Варбоди единогласным решением Комиссии признан лицом, систематически, целенаправленно и с особым цинизмом осуществляющим антипатриотическую деятельность… Гуманизм нашего законодательства, к сожалению, не позволяет отправить отщепенца в тюрьму, где ему самое место, но долг каждого честного патриота Кривой Горы – выразить этому недостойному субъекту свой гнев и презрение, а также дать определенно понять, что мы не собираемся терпеть его в своем обществе…»

* * *

На второй день после публикации директор рудного бассейна, человек не глупый, не злой и относившийся с симпатией к Варбоди, разговаривая с ним у себя в кабинете, глядя в стол и вертя в пальцах хрустальную пепельницу, мямлил:

– Послушай, старина, ты же понимаешь… Работать не дадут ни тебе, ни мне… Намекают, сволочи, что замордуют проверками там… комиссиями. Налоговики цепляться начнут… Всякую блоху выискивать будут, чтобы слонов из нее понаделать… А? Понимаешь? В лучшем случае, выгонят нас, в худшем – разорят и посадят! Ну, в общем, уйти тебе надо… На время… Ну, пересидеть все это…

Варбоди, сидя в кресле напротив директора, смотрел через его плечо куда-то в окно, в невыразительное белесое небо за ним, и мелко, не в такт обращенным к нему словам кивая головой, время от времени рассеянно произносил:

– Да, да… Конечно… Да, ты прав… прав…

Через полчаса, когда он уходил из кабинета, оставив на столе прошение об отставке, директор, догнав его у двери (у закрытой двери) и (ох, с каким облегчением!) тряся ему руку, вполголоса торопливо говорил:

– Искренно… как друг советую… ей богу! Уехать, уехать тебе надо куда-нибудь вместе с семьей! А то – жить ведь не дадут! Деньги-то есть? Есть? На переезд? Помочь? Нет? Нет?? Ну, бывай… бывай! Все когда-нибудь устроится…

* * *

В том, что жить не дадут и что придется покинуть насиженное место, инженер Варбоди убедился в течение двух последующих недель.

Среди весьма широкого круга людей, с которыми он дружил, приятельствовал, соседствовал, общался по работе на рудодобывающем предприятии или в университете, просто среди тех, кто знал его как весьма заметную личность в жизни Кривой Горы, произошла стремительная сепарация.

Только три или четыре человека продолжали общаться с семейством Варбоди так, как будто ничего не произошло. Примерно две третьих как бы испарились: перестали появляться, приглашать, звонить и отвечать на телефонные звонки, встретив инженера или его жену на улице, ускоряли шаг и стремительно, как бы спеша по очень срочному делу, пробегали мимо, в лучшем случае, едва кивнув головой или коснувшись кончиками пальцев полей шляпы в качестве эрзац-приветствия. Из оставшейся трети нашлось с десяток таких, которые с разной степенью публичности сочли необходимым осудить вызывающе непатриотичное поведение бывшего товарища (коллеги, сослуживца) и этим ограничились, оставшиеся – с удовольствием и азартом приняли участие в травле.

* * *

Инженер Варбоди был человеком весьма решительным и принципиальным, когда возникала необходимость высказать свою позицию по любому вопросу, не взирая на ранги, лица и общепринятое мнение, однако, борцом – не был. Ему было вполне достаточно оставаться при собственном мнении (если он был убежден в его верности) даже тогда, когда это вредило его личным интересам. Однако продвигать идеи, которых он держался, так сказать, в массы, убеждать в своей правоте других – не стремился. «Этим пусть те занимаются, кому в парламент нужно… или в мученики, – говорил он, – а мне достаточно, если я хотя бы о себе самом смогу думать как о порядочном человеке. Вообще не представляю, как можно общаться с толпой… Там ведь планка общения должна быть на уровне самых тупых. Для толпы не доводы нужны, а лозунги. Я так не умею…»

Еще меньше Варбоди представлял себе, как толпе можно противостоять. И, тем более, не желал для себя сего сомнительного и небезопасного жребия. Самый лучший, по его мнению, способ действий, ввиду слепо и азартно несущегося (все равно к какой цели) стада, – это отойти в сторону. Ну, обдаст смрадом, ну, забрызгают навозной жижей из-под копыт, – но хотя бы насмерть не затопчут.

Он очень быстро понял, что в данном случае имеет дело именно с толпой, причем с толпой самой опасной – идеологизированной. Для этого ему оказалось вполне достаточно нескольких красноречивых событий, произошедших в те неприятно памятные две недели. Искренний испуг директора рудного бассейна – это было только начало. Потом пошло… Слезы пополам с соплями младшего сына – ученика второго класса гимназии, которого уже на следующий день после появления той самой передовицы в «Трибуне» стали изводить кличкой «сын предателя», а через неделю уже пытались бить. Дочери – тоже ученицы гимназии, только старших классов, – стали приходить домой совершенно прибитые, так как, неожиданно для себя и не видя за собой никакой вины, оказались в состоянии бойкота, не только со стороны бывших школьных приятелей и приятельниц, но и со стороны учителей. Небольшая (пока небольшая – правильно решил Варбоди) толпа, собравшаяся на улице у дома, в котором жил инженер, выкрикивая ругательства и угрозы в его адрес, по ошибке методично перебила все окна в квартире его соседа. Сосед пытался направить толпу на путь истинный, крича сверху, что нужные окна выходят во двор, но лишь получил сильный удар в плечо от запущенной снизу пивной бутылки, чем лишний раз подтвердил тезис Варбоди о бесполезности и опасности общения со стадом.

Через неделю сгорел небольшой загородный домик, принадлежавший инженеру, предмет особой заботы и любви его жены, которая содержала сию тихую обитель в идеальной чистоте и порядке, разводила на небольшом участке земли цветы и стригла маленький газон чуть ли не маникюрными ножницами. Госпожа Варбоди была в отчаянии. Но, когда, возвратившись с пепелища домой, не успев напиться валерьянки, она подняла трубку зазвонившего телефона и услышала: «Получили, гады?! Ждите – все спалим! И крысят ваших передавим!» – на нее напал настоящий ступор. Несмотря на горячие заверения супруга о том, что все это пустые угрозы обнаглевших дебилов, и объяснения, что и дом-то сгорел, возможно, от замыкания в электропроводке; несмотря на обращенные к ней призывы взять себя в руки, хотя бы для того, чтобы еще больше не напугать детей, которые и так на грани нервного срыва, госпожа Варбоди несколько часов кряду, бессловесная, просидела в кресле, глядя в одну точку, и только редкие слезы время от времени выкатывались у нее из глаз и, не вытираемые, засыхали на щеках. Пришлось вызывать врача, который вколол ей сильное успокаивающее, предложив, между прочим, инженеру подумать о том, чтобы в интересах семьи «переменить обстановку, а, возможно, и климат».

Господин Варбоди все-таки обратился в полицию, где шапочно известный ему полицай-президент, очень знакомо глядя в стол и явно тяготясь вынужденной аудиенцией, глухо бубнил, что «да, конечно, формальное заявление он примет», но, дескать, «шансов – никаких: никто ничего не видел, а телефонный разговор к делу не подошьешь», и далее: «Охрана?! Ну, какая может быть охрана? Вы же не член правительства!» А затем, воровато оглянувшись на закрытую дверь (дались им эти закрытые двери!) и понизив голос, быстро прошелестел: «И вообще, милостивый государь, по доброму говорю, давайте не будем дразнить гусей всеми этими расследованиями, толку все равно не будет, а вот мой околоток, пожалуй, тоже спалят. Да черт бы с ним, с околотком… Пришьют потворство, понимаешь… ну, в общем, не тому, кому следует, да и выпрут к едрене фене. Мне что, больше всех надо? Ехали бы вы отсюда, а? Всем лучше будет…»

Инженер все понял.

* * *

А еще через два дня убили Лечо Вагеру.

Вагера был старым другом Варбоди и содержал, пожалуй, лучший в городе кабак. Кабак – это только в том смысле, что там можно было хорошо выпить и качественно закусить в любое время суток. А в смысле порядка – это был, скорее, военный корабль.

Лечо Вагера в более молодые годы очень успешно подвизался в профессиональном боксе, много лет занимал строчки в верхней части турнирной таблицы и несколько сезонов подряд обладал титулом чемпиона страны в полутяжелом весе. Будучи наделен от природы красивым телом и, хотя не красивым, но очень (по-мужски) привлекательным лицом, к своим доходам от участия в боях он добавил весьма солидный капитал, притекший к нему от рекламных агентств, использовавших его внешние данные для впаривания населению самых разнообразных товаров – от недвижимости и автомобилей, до нижнего белья и зубной нити. При этом ему удалось избежать тяжелых боксерских травм, сохранить приличное здоровье и пусть не очень далекий, но ясный и практический ум. Он очень удачно размещал свои средства в акциях успешных предприятий, в солидных паевых фондах, а также в недвижимости, причем только в такой, которая приносила постоянный доход от сдачи в аренду или внаем. Вагера любил комфорт, но был абсолютно равнодушен к роскоши или к так называемым престижным вещам. Поэтому он не тратил денег на строительство поражающих воображение особняков, а довольствовался небольшим, экономным в содержании, но очень хорошо оборудованным загородным домом, не покупал коллекционных лимузинов, а использовал практичный и надежный автомобиль среднего класса. В области развлечений он тщательно избегал очень дорогостоящих и вредных для здоровья светских загулов на престижных курортах, в знаменитых ночных клубах или в игорных заведениях, безусловно предпочитая им относительно скромные туристические путешествия в самой узкой компании или даже в одиночку. Женщины ему тоже обходились, так сказать, по экономклассу. Состоящих из одних капризов и спесивой самоуверенности, требующих немереных расходов звезд бомонда он на дух не переносил, а хищную заинтересованность великолепных телом молодых охотниц за богатыми самцами распознавал уже через пятнадцать минут общения и резко разочаровывал их, ставя все точки над i. В то же время найти себе молодую, милую и не слишком претенциозную подружку при его внешних данных и имущественном положении не представляло никакого труда, чем он и довольствовался с великой радостью.

Одним словом, вследствие всей суммы присущих Вагере качеств, к пятидесяти годам он стал очевидно богатым человеком и обрел (как он полагал в полной мере) то, к чему стремился многие годы, а именно, – независимость.

Он не зависел от семьи – у него ее не было, он не зависел от женщин – у него их было достаточно, и при этом среди них не было незаменимой, он не зависел от работодателей, так как необходимости работать ради куска хлеба у него не было, он не зависел от властей – ему ничего от них не было нужно…

В то же время он не пресытился жизнью и не прозябал в сплине презрительного разочарования, а занимал большую часть своего времени общением в кругу весьма придирчиво подобранных друзей, путешествиями и содержанием своего любимого детища – кабака под названием «Апперкот».

Поскольку последнее отнюдь не было занятием по жизненным показаниям, а являлось типичным хобби, Вагера совершенно не заботился о высокой и вообще хоть какой-нибудь доходности своего предприятия. Поэтому в оформлении помещения, в выборе кухни, в манере обхождения с клиентами он не стремился потакать ничьим вкусам, а руководствовался только своими собственными представлениями об идеальном питейном заведении.

Тотальная чистота, красное дерево главной барной стойки, солидная мебель в зале, начищенная медь и латунь поручней, кухонной посуды и кранов для розлива пива, приглушенный свет, спокойная без какого-либо электрического усиления музыка, исполняемая профессиональными музыкантами, сдержанная публика, никакого буйства, пьяных выкриков и хамства.

Все, кто был способен принять и оценить такого рода «кабак», могли рассчитывать быть принятыми в нем. Всем прочим без сожаления указывали на дверь. Трое вышибал из бывших боксеров вкупе с самим хозяином выпроваживали, а в редких необходимых случаях и выносили вон на кулаках любую компанию из самых бесшабашных гуляк, посмевших нарушить неписанные заповеди «Апперкота».

* * *

Вагера стоял в дальнем углу зала на небольшом подиуме, предназначенном для оркестрантов, и беседовал с гитаристом, когда в «Апперкот» ввалилась компания явно подвыпивших юнцов (человек десять-одиннадцать), одетых в форму Патримола (голубые рубашки с серебряными шнурами от левого плеча до четвертой пуговицы). При себе они имели несколько свернутых транспарантов неизвестного содержания и довольно большую копию государственного флага Народной Федерации на длинном древке. Шумно и грубо переговариваясь, задевая посетителей, сидящих за столами, растопыренными концами своей агитационной амуниции, они направились к барной стойке, где, толкаясь и гогоча, расселись на высоких табуретах и немедля принялись колотить кулаками по столешнице, требуя таким образом к себе внимания бармена. Немногочисленная публика, привыкшая к благолепному порядку, обычно царившему в «Апперкоте», ошарашенно оборачивалась. Бармен вопросительно посмотрел в сторону Вагеры.

Подойдя, Вагера не стал даже призывать бузотеров к порядку, а просто заявил, что людей, не умеющих вести себя прилично, в принадлежащем ему заведении не принимают, и он предлагает всей компании немедленно покинуть помещение.

Стая замолкла и, не отрываясь от стойки, повернула морды к Вагере. Вожак (три шнура и три шеврона), округлив (как ему самому казалось – страшно округлив) глаза и заводя сам себя, будто на митинге, попытался взять противника глоткой. Он заорал: «Что-о!? Что ты сказал!? Ты что, не видишь, кто к тебе пришел!? Тебе что, гнилое нутро, патриоты Родины не нравятся!? Я слыхал, что ты кабак держишь только для преда…»

Не доорал… Вагера с годами тренированной быстротой выбросил вперед правую руку и стиснул в крепчайшей горсти форменную рубашку патримольца у самого его горла, отчего дальнейшая речь в этом горле и застряла. Затем, не ослабляя захвата, он стремительно повлек ошалевшую добычу к выходу. Сопротивления практически не было. Для сопротивления нужна точка опоры, твердая позиция, а Вагера тащил своего супостата к дверям с такой скоростью, что последний едва успевал перебирать ногами и цепляться руками за попадавшуюся по дороге мебель, чтобы окончательно не потерять равновесия. Выбив наглеца за дверь и не давая ему опомниться, Вагера стремительно перехватил парня одной рукой за ворот рубашки сзади, другой – за брюки пониже спины, мощно крутанулся вокруг своей оси, придавая тем самым телу жертвы центробежное ускорение, и в подходящий момент отпустил… Метра два трехшевронный патримолец пролетел по воздуху, затем метров шесть вынужден был по инерции пробежать на четвереньках вдоль панели, но потом запутался руками в ногах и упал.

Вагера быстро вошел в «Апперкот». Бравые вышибалы уже гнали к выходу всю остальную компанию юных патриотов. Жалкие попытки сопротивления жестоко подавлялись резкими оплеухами. Шансов у десятка наглых мальчишек против четырех здоровенных тренированных мужиков не было никаких. Вслед за побитым воинством за двери «Апперкота» были выброшены и транспаранты, содержание которых так и осталось неизвестным. Флаг остался у Вагеры в качестве боевого трофея.

* * *

Вагера недооценил ситуацию. Он не понял (или не захотел понять), что в данном случае имел дело не с бандой банальных хулиганов, а с метастазом толпы. Толпы, которая уже почувствовала свою силу, накопила тупую злобную энергию и только искала каналы для ее извержения.

Часа через полтора после инцидента на стойке бара в Апперкоте зазвонил телефон. Бармен снял трубку, послушал и энергично замахал рукой, подзывая Вагеру, сидевшего за одним из столиков с бригадиром вышибал – Ламексом.

Хорошо знакомый Вагере полицейский детектив, можно сказать, приятель, завсегдатай Апперкота, говорил с нескрываемой тревогой, но быстро и четко: «Так, Вагера! Слушай, не перебивай. Информация абсолютно точная. От университетского городка к тебе идет толпа, около трехсот человек, на большом взводе. Пока дойдут, будет человек четыреста, а может, больше. Намерения, по сообщению моего человека, самые паршивые. Начальник полиции уже в курсе, но вмешиваться боится. Если и пришлют наряды, то к шапочному разбору. Мое мнение – закрывай лавочку и мотай. У тебя максимум – полчаса. Все.»

Реакция на реальную опасность у Вагеры была боксерская. Драться, быть может, с полутысячей придурков – нечего думать. Жалко кабака? – Не последнее… Кабак, к тому же, застрахован… Да и жизнь в любом случае дороже…

«Ламекс! Входные двери закрыть! Уважаемая публика! Угощение сегодня было за счет заведения! В целях вашей безопасности предлагаю всем немедленно покинуть помещение через запасные выходы. Пожалуйста! Вон к тем дверям справа и слева от бара! Кельнеры вам помогут. Не задерживайтесь, пожалуйста!. К черту, к черту все, Ламекс! Никого не осталось? Пошли!»

Через семь минут после того, как Вагера и Ламекс закрыли за собой двери служебного входа во дворе, в стеклянные витрины и двери «Апперкота», выходившие на Сиреневый проспект, ударили первые камни…

* * *

К своему дому Вагера подъехал только к полуночи. Он уже знал, что «Апперкот» разгромлен и сожжен. Причем пожар начался от пропитанного керосином чучела, изображавшего самого Вагеру. Толпа под восторженные крики и свист запалила чучело на улице, а потом кто-то бросил его внутрь помещения через проломленное окно.

Вагера уже знал, что уедет из страны, поскольку чувствовал, что с его личной независимостью, которую он ценил превыше всего, похоже, покончено, жить под чью-то диктовку он не хотел, в подполье не собирался (не его стиль), а деньги, чтобы с комфортом устроиться на новом месте – были.

Он подошел к калитке. Автоматический светильник над воротами, вспыхнув, дал яркий конус света, в котором Вагера выглядел как выхваченный лучом прожектора из темного ящика сцены герой какой-то пьесы перед началом ключевого монолога.

Монолога не последовало. Зато из темноты – вспышки и грохот выстрелов… Три – почти одновременно, перебивая друг друга (стреляли двое)… Потом еще два, в падающего Вагеру… Потом еще три – в Вагеру лежащего…

* * *

Инженер Варбоди узнал о смерти своего друга из утреннего выпуска радионовостей.

Диктор, задыхающейся скороговоркой, с помощью которой почему-то принято доносить до аудитории сенсационный материал, сообщал, что вчера днем «несколько юношей, почти детей, возвращавшихся с патриотического митинга, подверглись неспровоцированному нападению со стороны содержателя питейного заведения под кричащим названием «Апперкот» – Лечо Вагеры и его телохранителей». Затем слушатели узнали, что во время нападения «озверелые костоломы цинично надругались не только над патриотическими лозунгами, которые несли молодые люди, но и над знаменем Народной Федерации». «Эта отвратительная выходка, – вещал репродуктор – вызвала справедливое возмущение в университетском городке, молодежь которого стоит в авангарде патриотического движения». Далее рассказывалось, как «студенты, члены городской организации Патримола и примкнувшие к ним рабочие и служащие» организованно направились к «пресловутому «Апперкоту», чтобы выразить свой протест и возмущение. Персонал «Апперкота», а также сам «хозяин и его наемные головорезы» – по версии редакции – «трусливо сбежали, оставив не выключенным оборудование кухни и бара, от чего вскоре и возник пожар». Далее сообщалось, что ночью в пригороде, у ворот своего особняка был обнаружен труп Лечо Вагеры с огнестрельными ранениями. Основными версиями убийства являются «ограбление, либо разборки в преступной среде», так как по сведениям «из анонимного информированного источника» хозяин «Апперкота» мог принадлежать к организованному преступному сообществу еще с того времени, когда он занимался профессиональным боксом…»

Человек, хорошо знавший Вагеру, поверить во все это не мог. Поэтому Варбоди позвонил Ламексу, которого знал как правую руку Вагеры во всех делах, связанных с «Апперкотом», и с которым иногда сам по-приятельски болтал на малозначительные темы.

Ламекс рассказал все, что видел лично и в чем лично участвовал. Он не сомневался, что Вагеру застрелили «эти паршивцы патриломы… партимолы, или как их там». «Каждый второй ублюдок, – Ламекса буквально трясло от злости, – таскает при себе кастет или нож, а каждый четвертый – пистолет… Защитники устоев… мать их… Мэр, сволочь, рядится главным патриотом, а сам просто за свое место трясется… Потакает подонкам этим… Полицай-президент тоже хорош гусь, мафию ищет неизвестно где… Я только что из его поганой лавочки. Они туда пока что всех наших, из «Апперкота, таскают, но скоро и до вас, господин инженер, доберутся. По всему видно, хотят компру на Лечо накопать, чтобы у версии своей идиотской про «руку мафии» штаны поддержать, а этих – которые стреляли – отмазать…»

* * *

После этого разговора Варбоди понял, что по-настоящему боится. Прежде всего за своих близких, ну и за себя, конечно. И принял все меры, чтобы, в полном соответствии со своими жизненными установками, отойти в сторону.

Уже вечером того же дня он посадил совершенно подавленную событиями жену и растерянных детей на поезд, который увез их в небольшой провинциальный город Инзо, стоявший среди лесов национального кантона Версен, где почтенно вдовствовала мать госпожи Варбоди – мадам Моложик.

На следующий день, утром, он оформил у нотариуса доверенность на управление всем имуществом, которое имел в Кривой Горе, и передал ее надежному стряпчему. Затем встретился с Ламексом.

Ламекс сказал, что никакой помощи, связанной с похоронами Вегеры, Варбоди оказать ему не сможет. И вообще, где и когда состоятся эти похороны пока не известно. Ему, Ламексу, тело, понятно, не выдадут. Из родственников у Вагеры только брат, живущий в столице. Он извещен телеграммой и уже созвонился с Ламексом по телефону. Прилетит, скорее всего, завтра утром с первым авиарейсом. Где будет хоронить брата еще не знает, но точно не в Кривой Горе. «Боится осложнений и, вообще, – боится. Так что предстоит нашему Лечо последнее путешествие в цинковом ящике в неизвестном направлении. А пока будет лежать в холодильнике. Я так понял, господин инженер, вы уезжаете? Правильно, не задерживайтесь, никакого смысла. Не хватало еще, чтобы с вами что-нибудь случилось. Свора эта кровь почувствовала, в раж вошла. Не отстанут. Тут два выхода – либо ложится под них, либо дай Бог ноги… Авось, не догонят… Я тоже уеду. Вот только кое-какие дела наследнику Вагеры сдам и уеду… Да, господин Варбоди, может быть, на всякий случай адрес оставите какой-нибудь? Ну, мало ли что…»

Выйдя от Ламекса, Варбоди сел в свою автомашину, загруженную лишь самыми необходимыми вещами, которые могли понадобится ему и его семье на новом месте, захлопнул дверцу и двинулся в направлении Северо-Восточного шоссе, мечтая только о том, как бы поскорее выехать из города.

Проехав километров триста пятьдесят по пролегавшему в степи малозагруженному шоссе с редкими ответвлениями до лежащих где-то на пределе видимости мелких городков и поселков, не тревожимый в течение нескольких часов никем и ничем, уже не известный в этой местности никому, Варбоди, наконец, почувствовал, что к нему возвращается душевное равновесие и, первый раз за последние несколько недель, хорошее настроение. Он с удовольствием ощущал разогретый, почти без запахов, воздух летней степи, шумной пульсацией вламывавшийся в приоткрытое окно автомашины, и думал о том, что во всем можно найти свои положительные стороны; что вот теперь он может позволить себе хорошенько отдохнуть и от въедливой и утомляющей ежедневной рабочей текучки, и от этой чертовой, как видно, никому не нужной научной работы; что он, как только приедет на новое место, даже не будет пока искать работу (благо, приличный запас денег на банковских счетах есть), а возьмет жену с детьми и повезет их вот так, сам, в Приморские кантоны, где зеленые крутобокие горы моют свои подошвы в прозрачной и теплой соленой воде; что все когда-то встает на место; что периоды буйного социального помешательства тоже имеют свой конец; что, если все это слишком уж затянется, можно уехать из страны в такое место, где уже перебесились, и новый приступ ожидается не скоро…

До Инзо было почти две тысячи километров.

Первое, что увидел Варбоди на въезде в город, – огромный щит, с которого, вытянув вперед руку с указующим перстом, уставленным прямо в инженерскую переносицу, строго смотрел на него сквозь толстые стекла очков сам Президент. Фоном Стиллеру служила казавшаяся бесконечной, плотно сбитая масса людей, сфотографированная откуда-то с высоты и пересекавшая плакат в направлении от верхнего левого угла к правому нижнему в неумолимо-едином шествии под государственными флагами. Все это осеняла яркая надпись: «Ты патриот? Становись рядом!»

Минуя по-провинциальному пустую, центральную площадь городка со стандартным памятником «Борцам за Объединение» в маленьком скверике посередине, он с удивлением обратил внимание на унылую фигуру дворника, метущего тротуар перед зданием мэрии. Дворник был облачен в темно синюю рабочую куртку, на спине которой, выполненная из полосок белой светоотражающей ткани, ярко выделялась крупная надпись – ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. Пожав плечами и недоуменно хмыкнув, Варбоди оставил вежливого дворника позади и повернул в улицу, ведущую к дому тещи.

* * *

Он действительно в полдня заставил свое семейство собраться в поездку и на следующее уже утро гнал машину в сторону Золотого Побережья.

Дети ожили и то без умолку тарахтели о чем-то своем на заднем сиденьи, не забывая вертеть головами по сторонам, то сосредоточенно погружались в какие-то только им понятные игры, прерываемые недолгими детским ссорами с неизбежными мелкими обидами.

Госпожа Варбоди сидела одесную своего супруга неподвижно, устремив явно отсутствующий взгляд куда-то в пространство над малоподвижным горизонтом. Попытки мужа увлечь ее каким-нибудь пустячным разговором, какой-либо необременительной темой, забавной сплетней, в лучшем случае, приводили к тому, что она слегка поворачивала к нему свое лицо и коротко, вымученно улыбалась, стараясь хоть как-то отблагодарить усилия близкого человека вывести ее из состояния тоскливого оцепенения.

Совладать с собой она не могла. За последние недели в нее вселился страх – страх женщины и матери за то, что такой спокойный, такой уютный, такой привычный домашний очаг, бывший смыслом ее существования и давший по каким-то роковым и совершенно не зависящим от ее воли и желаний причинам страшную трещину, будет окончательно разрушен ходом дальнейших событий – событий, как ей почему-то казалось, непременно опасных и тягостных, неизбежное наступление которых она инстинктивно чувствовала и с ужасом ждала. Любая посторонняя мысль лишь формально цепляла ее сознание, мгновенно вытесняемая монотонным круговым наваждением: «Что же будет? А если и в Инзо то же? Везде, ведь, так… Дети… Как быть с детьми? Они даже учебный год не закончили! А на новом месте? А если их опять начнут шпынять? Непременно начнут! Варбоди, Варбоди… Бедный мой Варбоди… Все хорохорится, а у самого, вон, глаза, как у больной собаки… Как он с его вечным упрямством (к которому я-то привыкла!) – как он с ним устраиваться будет? Теперь то? Когда помалкивать надо? Ах боже мой, а если, как с Вагерой?… Господи, какой кошмар!.. Сможет ли он помалкивать? Ох, смог бы… Не знаю… Не так уж много у нас денег, придется ему искать работу. Сможет ли найти приличную работу? Дадут ли работать? Господи, что же будет? Как дети приживутся на новом месте? Не начнут ли хуже учиться? Сынуля, такой впечатлительный! Он уже заранее новой гимназии боится… Ох, что же будет? Мама тоже в ужасе от всей этой истории… Ох, тоска то какая… Что же делать?.. Что же будет?..»

* * *

Они остановились в маленьком частном пансионе, находившемся метрах в двухстах от берега моря, на довольно крутом склоне горы, спускавшемся к воде многочисленными складками искусственных террас. Вокруг – с полсотни аккуратных, в основном, кремового цвета, домиков под веселыми черепичными крышами, небольшие, тоже чистенькие, автобусная остановка и бензоколонка на Приморском шоссе, густая и яркая зелень теплолюбивой растительности, масса цветов, вкусно хрустящие гравийные дорожки, каменные композиции альпийских горок, десятка полтора непременно белых яхточек у двух коротких пирсов на ослепительно бликующей переливчатой бирюзе бухты, солнце, мягкий теплый ветер и небольшое количество (при этом вполне спокойных и негромких) звуков – в общем, типичное курортное местечко для непритязательного семейного отдыха.

Кроме семейства Варбоди в пансионе пребывали еще две супружеские (а может, и не супружеские) пары, которые можно было встретить только за завтраком и ужином в столовой комнате. А в остальное время отдыхающие могли наслаждаться семейным (или не семейным) уединением, так как двери каждого из апартаментов выходили на разные стороны дома, и каждый из проживающих мог попадать к себе через отдельную калитку, пройдя по персональной дорожке, ведущей через приватный же палисадник, отделенный от других палисадников и от улицы высокой и почти непроницаемой живой изгородью.

Три недели Варбоди прожили в этой дивной курортной глуши, по мере возможности избегая любого общения с кем бы то ни было. Даже дети не проявляли, казалось бы, естественного для их возраста желания оторваться от взрослых и пообщаться в кругу сверстников, а жались друг к другу и к родителям.

Пустынный каменистый пляж в километре примерно от поселка, собственно, не пляж даже, а россыпь крупных скальных обломков под обрывом к морю, где они проводили иногда целые дни, давал им ощущение некоторой отгороженности от мира со всеми его угрозами и неприятностями. Время от времени они отправлялись на долгие, с раннего утра до позднего вечера, прогулки в горы, поднимаясь короткими, крутыми долинами к невысоким зеленым хребтам, где изредка встречались только маленькие летние скотоводческие фермы, у хозяев которых можно было почти задаром получить потрясающее свежее масло и молодой домашний сыр. Все это время Варбоди не покупал и не читал газет, а из радиопередач слушал только сугубо музыкальные и, лишь заслышав позывные новостей, менял волну.

Такая психогигиена дала очевидные результаты. Сам Варбоди обрел совершенно определенное душевное равновесие и, будучи вообще довольно уверенным в себе человеком, глядел в грядущее, хотя и не без заботы, но и не без надежды. Дети, казалось, окончательно оттаяли и забыли все неприятности. Они азартно плескались в воде, соревновались в добывании ракушек, крабов и какой-то другой забавной морской живности, распевали песни на походе в горах, играли в мяч, в салки, в жмурки, старательно затаскивая в свои затеи родителей. Даже госпожа Варбоди немного отошла от тоскливой сосредоточенности, стала без напряжения говорить с супругом на отвлеченные темы и даже несколько раз беззаботно смеялась, когда была вовлечена детьми в какую-то бесшабашную возню.

Лишь одна мелкая заноза мешала инженеру в эти восхитительные три недели полностью отключиться от неприятных воспоминаний. Дело в том, что на обочине Приморского шоссе, недалеко от бензоколонки, торчал здоровенный рекламный стенд, который Варбоди, всякий раз, когда ему случалось проходить мимо, старался обойти так, чтобы видеть только одну его сторону, – а именно, ту, откуда чрезвычайно аппетитная и в основном именно за это любимая почитателями эстрадная певичка призывала приобретать недвижимость на Золотом Побережье. И дело было вовсе не в том, что инженер хотел лишний раз взглянуть на явно заслуживающие внимания женские прелести, или серьезно задумался о покупке дома. Нет, просто он совершенно точно знал (увидел, когда еще первый раз подъезжал к курорту), что с обратной стороны стенда находится знакомый еще по Инзо плакат, с которого Президент продолжал настырно допытываться у Варбоди – патриот ли он?

* * *

Три недели, к сожалению, нельзя растянуть в вечность. Нет никакой возможности человеку ответственному, обремененному обязанностями перед любимым семейством и не обладающему броней большого капитала, просто сбежать от проблем и спрятаться от контактов с агрессивным миром в какой-нибудь симпатичной раковинке (например, в монастыре или в обеспеченном отшельничестве богатого бездельника), где его никто, кроме самых близких людей, не достанет.

Варбоди был обречен на возвращение. Запас денег, конечно, есть, но несколько месяцев без работы, при сохранении семейством более или менее привычного образа жизни, полностью его исчерпают. Так что, рано или поздно, нужно будет как-то устраиваться. Дети должны учиться – значит, воленс-ноленс, нужно безотлагательно заниматься определением их в гимназию – новый учебный год на носу. Если серьезно задуматься об эмиграции, опять же – деньги, оформление паспортов, виз, других документов, решение вопросов с имуществом… В общем, долгая, нудная и дорогая история.

Перед отъездом с курорта Варбоди купил несколько газет столичных и местных издательств, чтобы более или менее оценить ситуацию, с которой он может столкнуться по возвращении в Инзо. Мир за прошедшие три недели, как и следовало ожидать, не перевернулся – все то же: «Незначительное падение биржевых индексов на фоне нестабильных цен на энергоресурсы», – ясно, дальше: «Очередное заседание Международной Миротворческой Лиги по вопросу определения морских экономических зон», – понятно, дальше: «Выписка из протокола Центральной КРАД: список лиц противопоставивших себя Родине и народу», – ну, тоже понятно, дальше: «Похищенные пришельцами», – тьфу, черт, маразматики! Дальше… «Торжественный молебен в честь…» – Бог с ним… Дальше… Ага, вот, что-то новенькое… Это, кто же у нас такие? Ах, «Старая Газета»… Жива еще, надо же… Так: «Неофициально. Редакция располагает достаточно точной информацией от заслуживающего доверия источника, о том, что депутаты Народной Палаты парламента от «Объединенного Отечества» в ближайшие дни намерены инспирировать так называемый технический роспуск парламента, солидарно подав заявления о сложении с себя депутатских полномочий. В этом случае парламент Президентом будет распущен. Каковы цели этой акции? За два года, оставшихся до очередных парламентских выборов, «Объединенное Отечество», по мнению наших аналитиков, неминуемо дискредитирует себя и уже не сможет одержать победы на выборах. Даже учитывая сильно урезанную роль нашего парламента, Президент Стиллер, при отсутствии послушного большинства в представительном органе, не сможет без серьезной борьбы проводить и финансировать свои сомнительные законопроекты, а также формировать исполнительную власть и судебные органы как ему вздумается. Кроме того, оппозиционные президенту партии получат трибуну, голос которой замолчать будет нельзя. Таким образом, властный ресурс для обеспечения избрания Стиллера президентом на второй срок сильно сократится. Поэтому Президент и «Объединенное Отечество» стремятся провести выборы в парламент именно сейчас, на гребне псевдопатриотической истерии, чтобы обеспечить себе большинство (возможно, конституционное) в законодательном органе на полные пять лет, создав тем самым мощный плацдарм для переизбрания Стиллера через три года на следующие семь лет».

«Да, грустная арифметика», – произнес себе под нос Варбоди и перевернул последнюю страницу газеты, чтобы заглянуть в выходные данные. «Тираж 10 000 экземпляров», – прочитал он. «Только у одного «Столичного Патримольца» раз в двадцать больше», – подумалось ему.

Политинформацию для жены он проводить не стал.

* * *

По возвращении в Инзо сбылись не только худшие ожидания самого Варбоди, но и худшие ожидания его супруги.

Устроиться преподавателем в Инзонский технический колледж нечего было и думать. Почтенная вдова Моложик поведала Варбоди, что администрация и попечительский совет этого учебного заведения полностью отстранены от решения каких-либо, в том числе кадровых, вопросов Советом студентов-патриотов, где запевалами, конечно же, патримольцы.

«Просто какой-то ужас, милый Варбоди! – рассказывала пожилая испуганная женщина.

– Эти мальчишки повыгоняли всех преподавателей! Физически повыгоняли, понимаете?! Люди с семьями сидят без жалования, представляете? Мало того, их дома держат буквально в осаде! День и ночь им кричат в уши ужасные вещи! Некоторых избили. Придумали какой-то акт очищения для тех, кто хочет работать. Бедный проректор! У него отчаянное финансовое положение. Ребенку нужна очень дорогая операция. Ради этого он выдержал этот ужас. Я знаю от его жены. Четыре часа кряду ему пришлось перед толпой этих извергов признаваться в несуществующих грехах, а затем каяться и просить прощения. Но и это еще не все, Варбоди! В доказательство «искренности раскаяния и смирения перед народом», как у них это называется, он вынужден был десять дней отработать дворником. Представляете? Проректор мел улицы! Да не просто мел, а еще и надпись на себе должен был носить: «Прошу прощения»! Еще три или четыре преподавателя согласились на этот кошмар. Теперь им позволили находиться на службе, но «Совет» помыкает ими как хочет…

А через два дня после возвращения семьи Варбоди в Инзо был объявлен указ Президента о роспуске парламента и проведении досрочных выборов, в связи с чем Инзонский Технический колледж по решению «Совета студентов-патриотов» вообще зарылся на неопределенный срок, так как студенты в полном составе мобилизовали сами себя на участие в избирательной компании.

Поход Варбоди в городскую и окружную администрации с целью предложить себя в качестве кандидата на какую-нибудь инженерную должность также окончились плачевно. Как чужак в этом городе, он уже не мог рассчитывать на аудиенции у первых лиц и был вынужден довольствоваться весьма формальным приемом у рядовых чиновников департаментов по работе с кадрами. Эти чиновники, осторожные и подозрительные, как все кадровики, сначала высоко поднимали брови, знакомясь с документами о квалификации посетителя и с его послужным списком, после чего, скорее всего, уже предвидя результат, задавали вполне естественный, но совершенно убийственный для него вопрос: «А что побудило уважаемого соискателя оставить такие почетные и высокооплачиваемые должности в таком благополучном и экономически развитом регионе и переехать в наш значительно менее успешный и перспективный край, где и работу-то по прямой специальности соискателя найти невозможно?» Выслушав сбивчивые и, прямо сказать, маловразумительные объяснения Варбоди (правду он сказать уже боялся, а хорошо врать научиться не успел), кадровики с видимым сомнением поджимали губы, совершали какие-то пассы бровями, долженствовавшие, видимо, означать напряженную работу мысли и трудность принятия решения, а затем резюмировали: «Нет, ничего, совершенно ничего подходящего для вас у нас нет. Попробуйте зайти месяца через три, ранее точно ничего не будет. А то и через полгода…»

В общем, – испуг и решительный отказ, слегка завуалированный формальной вежливостью.

* * *

И с гимназией вышла печальная история.

Несмотря на объявленные часы приема, директора на месте не оказалось. Швейцар лишь пожимал плечами и горячо утверждал, что ему «ничего, ну совсем ничего не известно». Варбоди только и оставалось, в свою очередь, пожать плечами и, сухо попрощавшись, удалиться восвояси.

Мадам Моложик, естественно, приняла проблему устройства внуков на обучение близко к сердцу и немедленно уселась около телефона. Судя по всему, она была знакома с половиной города. Примерно через сорок минут напряженных переговоров Варбоди услышал резюме.

– Дорогой зять, отправляйтесь прямо сейчас по адресу: Парковые Линии (это за рекой), Четвертый массив, дом пять. Директор гимназии вас примет у себя дома, но, по-моему, у него какие-то неприятности.

Через полчаса инженер уже нажимал кнопку звонка рядом с калиткой в ограде коттеджа, находившегося по указанному ему адресу.

После взаимного представления и обычных приветствий хозяин дома и гость расположились на креслах в гостиной. Варбоди успел только раскрыть рот, чтобы изложить дело, но директор гимназии – высокий, худой человек, лет шестидесяти пяти-семидесяти, с редкими седыми волосами и обширной плешью на голове – решительно остановил его жестом руки и заговорил сам.

– Суть вопроса мне ясна. Кое-что о вас мне тоже уже известно. Город небольшой – сами понимаете. Зачислить ваших детей в гимназию формально не составит труда, даже сейчас, когда я сам не знаю, сколько времени еще буду оставаться директором. Может быть, завтра меня уже уволят. Но, все равно, даже завтра утром я успею включить их в списки. Вопрос в другом: смогут ли они учиться, точнее, дадут ли им учиться? Насколько я понимаю, вы приехали сюда с семьей не просто так. Собственно, вы – даже не первый. Не говоря о том, что у нас в городе имеется несколько десятков, так сказать, коренных жителей, находящихся в таком же, как и у вас, как бы это выразиться… да, статусе! Об этом, вашем статусе станет широко известно в ближайшее время.

Директор гимназии встал из кресла, медленно опустил руки в карманы брюк и привычно ссутулился (видимо, ему было так удобнее). Затем, не вынимая рук из карманов, глядя в основном в пол и лишь изредка посматривая на Варбоди, он заходил из угла в угол комнаты, развивая свою мысль:

– Во-первых, не обойтись без стандартного запроса по прежнему месту учебы: выписки из табелей успеваемости, характеристики, врачебные свидетельства, справка о причинах оставления гимназии до окончания учебного года и все такое прочее. Уже из этого будет все ясно, а шила в нашем провинциальном мешке не утаишь. Во-вторых, наши ретивцы из Инзонского промышленного колледжа ведут реестр – да, представьте себе, реестр! – всех тех, имена которых публикуются в известных вам списках. У них там целый «общественный отдел» из активистов, которые перерывают всю прессу с соответствующей информацией и внимательно слушают нужные радиопередачи. И – в реестрик! И они постоянно сверяют свой реестрик с данными полицай-президиума обо всех прибывающих в город. А полицай-президент, сволочь! – простите, вырвалось, – их этими данными снабжает. Кстати, вы уже зарегистрировались? Ну вот. У них там лозунг – цитата из военных сентенций нашего Президента: «Находясь в наступлении, преследовать врага повсюду, не давая ему передышки». Все понимаете? Да?

Директор вновь опустился в кресло. Он уселся в напряженной позе – подавшись вперед, опершись локтями на подлокотники и сцепив пальцы в замок.

– А дальше будет то же, через что ваши дети уже прошли в… Откуда вы приехали? Ах, да! – в Кривой Горе. Только еще хуже. Поверьте мне, как педагогу, – присовокупится комплекс «новеньких». Да что я! Педагогика! Дети заражены. Намеренно, заметьте, заражены этим сумасшествием… Старшеклассники просто неуправляемы, особенно теперь, после летней, так сказать, политической практики при Инзонском свихнувшемся колледже. Они власть почувствовали! В их возрасте – власть! Вы представляете, что это такое? Они же вершителями чужих судеб себя ощутили! Они же диктуют! И с наслаждением диктуют, с чисто детской немотивированной жестокостью! Младших еще кое-как удается, в основном, с помощью родителей, держать в руках. Но они же на старшеклассников смотрят. Им же тоже хочется повелевать и наказывать. Вот и практикуются на таких, как ваши – помеченных. Во всех остальных гимназиях города дела, поверьте, обстоят так же, если не хуже.

Директор на короткое время замолчал. Молчал и Варбоди. Затем хозяин продолжил:

– Собственно, мое несомненное грядущее увольнение непосредственно связано со всем этим… м-м-м. Сегодня утром я был в департаменте образования и резко протестовал против распоряжения о предоставлении учащимся старших классов, по их заявлениям, дополнительных каникул сроком на один месяц на время избирательной компании. Распоряжение, знаете ли, с мотивировочкой: «В целях воспитания гражданской ответственности по отношению к основным демократическим институтам». Пусть, говорят, молодежь посильно поучаствует. Это, говорят, поможет воспитать в молодых людях политическую активность и вырастить из них достойную смену. Я знаю, кому это нужно! Они же их в агитаторов превратят! А уж как они агитировать будут, я тоже знаю… Одним словом, дали мне достойную отповедь, как ретрограду и консерватору. Кстати, им, оказывается, известно, что я организовал для нескольких учеников гимназии свободное посещение и, фактически, экстернат. И все эти ученики, как назло, – дети тех самых родителей, чьи фамилии значатся в том самом реестре… Короче – «не понимаю политической обстановки, иду против общественного течения». А также: «К вам присматривается представитель КРАД… Только учитывая ваши былые заслуги и преклонный возраст»… В общем – на пенсию. Даже как-то прикрыть ваших отпрысков не смогу.

Варбоди поднял глаза на директора и задал вопрос, который тут же ему самому показался совершенно глупым:

– Ну и что же делать?

– Не знаю. Сам не знаю, как существовать дальше, как себя вести…

– Вы, знаете, господин директор, я подумываю об эмиграции.

– Может быть, может быть… Если есть возможность… Только не с этого плацдарма, не в Инзо надо все это начинать.

– Почему?

– Я же вам сказал: полицай-президент – сволочь! О том, что вы подали документы на выезд, тут же станет известно нашим ультрапатриотам. Это для них одновременно будет и красной тряпкой, и шоколадным десертом. Они вам такие показательные проводы устроят – только держись! А держаться придется долго, ой, долго! Потому что полицай-президент, в назидание другим, это дело будет тянуть с полгода, а может, и дольше. Прецеденты уже есть… Оскорбят, унизят, изобьют, подожгут, – все, что угодно! Да что я вам рассказываю! Сами, поди, знаете… Неспроста же вы здесь!

– Что же остается? – спросил Варбоди, скорее всего, у самого себя, – попросить у КРАДа метлу и куртку?

– Не знаю, не знаю… – тихо качая головой, отозвался директор, – может быть, попробовать найти место, где полицай-президент – приличный человек? Есть же, наверное, такие…

* * *

Вечером этого же дня Варбоди в очень мрачном расположении духа сидел дома, оценивая перспективу прохождения процедуры «акта очищения» в сравнении с поисками места, где живет добродетельный и милосердный полицай-президент.

Полчаса назад он выдержал тягостный для него разговор с женой и тещей, в ходе которого с напускным оптимизмом вынужден был безудержно врать бедным женщинам о радужных перспективах решения всех вопросов «в ближайшие две-три недели». Сказать правду он не мог, поскольку резонно опасался нового депрессивного припадка у супруги.

Дети, инстинктивно чувствуя напряженность обстановки, сидели в выделенной для них комнате бабушкиного дома тихо, без обычной возни, и даже не пытались выходить на улицу, чтобы освоиться с новым местом или поискать друзей.

– Где же выход? Есть ли выход? – настойчиво билось в мозгу у Варбоди, когда раздался резкий звонок в прихожей. Инженер неприятно вздрогнул. Он уже давно не ждал ничего хорошего ни от телефонных звонков, ни от звонков в дверь.

Сидел и слушал шаги мадам Моложик по гравийной дорожке до калитки – потом обратно. Внутренне напрягся, – что же там еще?

Вошла теща и, сказав несколько удивленно: «Дорогой Варбоди – это вам!» – подала ему почтовый конверт.

Письмо было от Ламекса.

«Господин Варбоди!

Извините, я без церемоний и сразу к делу. Через два дня после вашего отъезда Вагеру удалось по-тихому кремировать. Деньги, слава Богу, еще не отменили. Дали кому надо, и ни одна гадина не пронюхала. Так что наш Лечо без помех и приключений обратился в чистый пепел. Урна хранится у племянника – у наследника, помните, я вам говорил? Где и когда захоронит – он по-прежнему не знает. Говорит, нужно подождать, пока все утихнет. Может, он и прав. А то, говорит, придурков везде полно, – могут испохабить могилу. А пеплу ничего не сделается, может хоть сто лет ждать. Может, и верно.

Я свел его, наследника то есть, с адвокатом Вагеры. Пусть дальше сами разбираются с наследством и так далее. А сам я тут же махнул к брату в Полярный кантон. Он на Нефтяных Островах – начальник департамента безопасности «НВШ». Во как! Это, в общем, частная полиция. А другой полиции здесь нет. Он меня давно звал к себе, но пока был Вагера, мне это, сами понимаете, нужно не было.

Добирался до сюда двое суток тремя самолетами. Уже на следующий день после прилета брат потащил меня к управляющему от «НВШ» на Нефтяных Островах. Управляющий – молодой, лет тридцати, но он на островах главный и решает все кадровые вопросы лично. Даже по младшему персоналу. Нам, говорит, мусора на островах не надо – себе дороже. А меня поставили не рядовым – а начальником взвода охраны, учитывая мой армейский опыт. Опять же – бокс, опять же – брат. Вот так!

Управляющий меня расспрашивал, понятное дело: что, да как, да почему. Я ему все рассказал и обмолвился, что знаю Вас. Он даже подпрыгнул. Он, оказывается, тоже Вас знает. Лекции какие-то Ваши слушал и даже какую-то Вашу книжку у себя на полке держит.

Тут же попросил меня связаться с Вами, чтобы Вы, в свою очередь, если это Вам нужно, конечно, связались с ним. Здесь есть для вас полно работы. Во-первых, они строят подземные резервуары для нефти и газа. Во-вторых, собираются добывать какие-то редкие металлы, и поэтому нужны специалисты по шахтам. Ну, в этом я ничего не понимаю.

Вот вам адрес: С-14/4, Поляный кантон, Нефтяные Острова, Управление компании «Недра Высоких Широт» (НВШ), Управляющему Греми Садеру. А еще лучше (так сказал сам Садер) закажите телефонный разговор с островами. Номер Управляющего 39-205.

И еще. Может быть, Вы там, у себя, как сыр в масле катаетесь, тогда, как говорится, – забудьте. Но если и там достают, что, мне кажется, вернее, – бросьте все и приезжайте сюда. Здесь, конечно, климат – ого-го! Самое начало осени – а уже из теплой куртки не вылезешь, и снежком уже сыпало. Но зато воздух чистый. Это я в том смысле, что говнюками этими, которые Лечо уходили и до Вас докапывались, – здесь и не пахнет. Не пускают их сюда. Садер так и говорит, что им дела нет, как там, на материке, с ума сходят. Нам, говорит, специалисты нужны, а правильно они там Родину любят или неправильно, – это, говорит, нам неинтересно, нам нужно, чтобы они работу любили.

В общем, подумайте, господин Варбоди, и приезжайте!

...

PS: Да, совсем забыл. Поселок здесь большой и есть школа.»

* * *

«Ну, это просто «Бог из машины», – подумал Варбоди. Настроение у него сразу поднялось – ибо это был выход и выход вполне достойный.

Ни жене, ни теще он пока ничего не сказал, – боялся спугнуть удачу, но то, что инженер явно повеселел, заметили и обе женщины, и дети. За ужином отец семейства позволил себе беззаботно шутить и потребовал бутылку красного вина.

На следующий день утром он отправился на переговорный пункт и в течение пятнадцати минут получил связь с Нефтяными Островами. Еще через минуту секретарь соединил его с Греми Садером.

– Господин Варбоди?

– Да, господин Садер. Я, видите ли, получил письмо от господина Ламекса, который…

– Как же, как же! Я полностью в курсе и очень рад вас слышать, очень рад, что вы с нами связались. Больше скажу – считаю это большой честью для нас.

– Ну что вы, в самом деле! Даже неудобно как-то…

– Да нет, в самом деле, всякий, кто работает в добывающей отрасли достаточное время, не может не знать вас. И иметь такого специалиста, как вы, в штате – это, знаете, очень солидно.

– Ну, как оказалось, это не всегда так. В моем конкретном случае, например…

– Господин Варбоди! Бросьте, забудьте! У нас здесь совершенно другая обстановка, мы с материком практически не связаны. Там у вас могут сходить с ума сколько угодно – нас это не касается. Мы им нужны, – они нам – нет. Это все понимают и к нам не лезут с глупостями. Это немного цинично, но из всей этой дурацкой истории мы даже извлекаем выгоду. На наш край света сейчас едут такие специалисты, о которых мы раньше только мечтали. Вот вы, например… Решили?

– В общем… да. Только я плохо себе представляю условия жизни там у вас. Я же не один. У меня семья – жена, трое детей… Собственно, у нас нет даже теплой одежды. Мы жили, можно сказать, на юге. Нужно же будет как-то устраивать быт. Опять же – жилье…

– Господин Варбоди! Извините, что перебиваю, совершенно деловой и конкретный вопрос: принципиально – да?

– Да.

– Тогда слушайте меня внимательно…

* * *

Двенадцатиместный двухмоторный самолетик авиакомпании Айсберг подлетал к аэропорту Нефтяные Острова. На маневре в левые иллюминаторы сначала ударило падавшее к горизонту солнце, а затем в них не стало видно ничего, кроме мертвой голубизны, на фоне которой иногда проносились тощие облачные пленки, безжалостно разрезаемые торчащим чуть ли не в зенит крылом. Другое крыло искало своим концом надир, а под иллюминаторами правого борта опрокинулось и поплыло, занимая весь обзор, булыжного цвета море, слегка припорошенное золотой пылью отсветов от заходящего светила.

Варбоди, очень хорошо понимавший, что по всем физическим законам он вывалиться из кресла и, тем более, из самолета не может, все-таки почувствовал легкий инстинктивный страх, родственный, наверное, тому маленькому страху, который испытывает почти любой человек на каком-нибудь аттракционе с крутыми поворотами, резкими подкидываниями и проваливаниями. Впрочем, аттракцион быстро закончился. Самолет выровнялся, море и небо заняли положенные для них места (одно – снизу, другое – сверху), а навстречу стал быстро набегать берег, выбеленный недавно выпавшим снегом, усеянный черными пятнами обдутых ветром плоских скал, круто обрывавшийся в море извилистой каменной кулисой.

Как только под крылом промелькнул урез воды, раздался короткий приглушенный стук вышедших стоек шасси, а справа впереди и внизу показались выкрашенные в крупную красно-белую шашку строения аэропорта: небольшое здание аэровокзала с диспетчерской вышкой, ангары, складские помещения… Оттуда же, справа, подпрыгивая на неровностях рельефа, перескакивая через нагороженные людьми препятствия, неслась наперерез самолету, жаждущая вцепиться ему в лапы собственная его изломанная тень. Она и добилась успеха в той точке, в которой колеса крылатой машины коснулись бетонной полосы аэродрома.

Все шло, как по маслу. У трапа семейство Варбоди встречали сотрудник «НВШ» и водитель присланной из Управления автомашины. Они, на правах гостеприимных хозяев, подхватили довольно скудный багаж новоприбывших, и через шесть минут, пройдя от стоянки самолета до маленького аэровокзала и далее на привокзальную площадь (если допустимо считать площадью выровненный участок каменистой тундры), все уже заняли свои места на сиденьях микроавтобуса.

Дорога от аэропорта километра четыре полого и прямо поднималась к мало выраженному перевальчику между двух невысоких сопок, а затем километра три столь же полого и прямо спускалась в котловину, окруженную со всех сторон плоско-верхими и сглаженными по бокам скальными грядами, которые при известной доле фантазии можно было бы назвать горами. В этой котловине, относительно защищенной от ветров северного моря, и находился вотчинный поселок «НВШ» – «Остров-1», к жизни в котором предстояло приспособиться Варбоди «со чады и домочадцы».

* * *

Нельзя сказать, чтобы решение о столь радикальной смене места жительства далось всем Варбоди легко.

Госпожа Варбоди, например, узнав о новом варианте устройства семейства, сначала просто ужаснулась. Она-то, услышав накануне от своего супруга, что все устроится в две-три недели, представляла себе нечто совсем другое: семья осваивается в Инзо, все живут некоторое время в доме матери, муж получает какое-либо относительно приличное место, сообразное его квалификации и опыту, дети ходят в гимназию, а там – видно будет. Не догадалась госпожа Варбоди, что отчаявшийся инженер просто оттягивал момент, когда он вынужден будет сказать ей правду.

Мадам Моложик вскричала: «Варбоди! Что вы такое говорите!? Детей – в ледяную пустыню! Они там погибнут! Это невозможно, чудовищно! Я не верю, что ничего нельзя придумать здесь!»

Девочки, и в том числе будущая мама Тиоракиса – Лорри, тоже не испытывали восторга от перспективы оказаться жительницами Полярного кантона, где, как они хорошо знали из уроков географии, на гигантских просторах, большую часть года заносимых снегами, разбросаны только редкие стойбища привыкшего к суровым условиям экзотического северного народа, да светят газовыми факелами еще более редкие поселки нефте– и газодобытчиков; и даже находящийся на самом юге кантона его главный город – Тервин, по размеру меньше, чем Инзо, и уж точно не идет ни в какое сравнение с Кривой Горой. Это же монастырь! Прощай – навеянные прочитанными взахлеб романами мечты о полной событиями жизни центров цивилизации, прощай – грезы о любви принцеподобных молодых героев (где они там – в сугробах?), прощай – просто возможность в любое время погулять в парке, в лесу или в поле, выкупаться в реке или фонтане, поваляться на солнцепеке…

Только сын – Темар, воспринял новость с восторгом, потому что по малолетству ничего не понимал и имел ввиду только следующие аргументы: во первых, – путешествие, во-вторых, – сначала на поезде, в-третьих, – потом на самолете, в-четвертых, – потом еще на одном самолете, в-пятых, – еще какое-то время не нужно учиться, в-шестых, – он прокатится на гусеничном вездеходе, аэросанях или даже на собачей упряжке (картинка из учебника «Природоведение»), в-седьмых… классно!

Конечно, Варбоди вынужден был поставить, наконец-таки, жену и тещу в известность о результатах исследования перспектив обустройства семейства в Инзо. Обе женщины повесили головы, постепенно осознавая серьезность ситуации и проникаясь необходимостью принятия решения, предложенного неумолимыми обстоятельствами. Девочки тоже кое-что уже начали понимать в жизни и приуныли, почувствовав неизбежность очередного и совершенно радикального переезда.

Мыслями Темара по данному вопросу никто не интересовался, но события, начавшиеся в Инзо буквально на следующий день, привели мнения всех и даже мадам Моложик к общему знаменателю.

* * *

С самого утра по улицам города медленно, как катафалки, поехали громкоговорящие установки, изрыгавшие призывы: «Сплотиться вокруг Президента!», «Отдать голоса за «Объединенное Отечество»!» «Исполнить патриотический долг!» – и тому подобное. За шумными катафалками, на манер сумасшедших плакальгциков, шли разбитные ватаги, состоявшие в подавляющем большинстве из молодежи, заглушавшие громкоговорители дружно скандируемыми речевками, вроде: «Все, кто с нами – патриоты! Остальные – идиоты!» – или: «Стиллер! Родина! Па-три-мол! Стиллер! Родина! Па-три-мол!» – и тому подобное в этом же ключе. Участники процессий с наслаждением размахивали национальными флагами и трясли в такт слоганам портретами господина Президента. Но этого им было мало. Они жаждали зрителей и всеобщего восхищения. То обстоятельство, что кто-то способен не разделять их молодого и горячего восторга, представлялось им наглым вызовом, требующим немедленного и жесткого ответа.

Агитационная группа, двигавшаяся по улице, на которой стоял домик мадам Моложик, избрала следующую тактику: громкоговорящая установка останавливалась около очередного коттеджа и выдавала порцию лозунгов и призывов прямо ему в окна; после этого примерно пятьдесят глоток орали речевки. Если хозяева догадывались высунуться в окно или выйти на крыльцо с радостными лицами и приветственными взмахами, а еще лучше с портретом господина Президента или с национальным флагом – толпа отвечала восторженным ревом. Если же в доме при приближении агитаторов задергивались занавески, или, не дай бог, его обитатель высказывал словами или жестами неодобрение их действиями, вся банда начинала завывать, улюлюкать, выкрикивать оскорбления и мазать забор, стены, двери, окна такого дома заранее припасенной краской.

Мадам Моложик в это утро еще до начала вакханалии пошла к молочнику, лавка которого находилась в трех кварталах от ее жилища, и, направляясь обратно, смогла наблюдать начало агитационной обработки улицы. Сначала все шло достаточно мирно, но у пятого по счету коттеджа, в котором жил уже очень старый, но все еще дававший домашние уроки музыки преподаватель фортепиано, произошла заминка. Когда агитационная машина остановилась напротив его калитки, старик выбежал из дома и, яростно потрясая пенсне, потребовал «прекратить безобразие» и не мешать ему работать (он давал утренний урок).

Обезьянник завизжал яростно и восторженно одновременно. В старика полетели огрызки яблок, которыми подкреплялась молодежь, а какая-то юная фурия с размаху шлепнула его по плешивой голове вздетой на палку картонкой с прилепленным на ней портретом Президента. Старик как будто вынырнул откуда-то в реальность, наконец сообразил, с кем имеет дело и каков расклад сил. Он развернулся и, не пытаясь даже сохранить достоинство, прикрывая голову тощими руками, по-стариковски смешно побежал назад к дому, успев поймать спиной еще пару огрызков и получить пару тычков от чертовой фурии. Обезьянник ужимками, жестами, прыжками и визгом выражал бурный восторг победой. Но этим, конечно, дело не кончилось. Преодолев низкий забор, топча кусты и клумбы палисадника, стадо кинулось к дому и в пять минут превратило аккуратный фасад в отвратительную, грязных цветов кляксу залепленную поверху густой бахромой агитационных листовок. Машина с громкоговорителем покатила далее, и дом старика оставили в покое. Ну, правда, на отходе кто-то еще запустил пару-тройку камней в окна.

Мадам Моложик смотрела на эту сцену с другой стороны улицы, вжавшись спиной в живую изгородь, прижав руку к груди у горла и не чувствуя колючек, царапавших кожу сквозь одежду. Когда процессия, оставив старого чудака в покое, двинулась мимо нее дальше, она подхватилась и со всей возможной для пожилой полной женщины скоростью побежала домой. Задыхаясь, вбежала в гостиную.

– Варбоди!! Не вздумайте выходить! Я сама, сама! Дети! От окон! Отойдите от окон! Да уведи же ты их, дочь!!!

После этого она, воздев глаза к потолку, прошептала какую-то молитву, а затем, поцеловав перстень с белым камнем на мизинце левой руки, вышла в палисадник, подошла к калитке и стала ждать.

Когда дошла очередь до коттеджа мадам Моложик, подошедшая толпа увидела глядящую на нее поверх невысокой калитки пожилую женщину. Женщина ласково улыбалась и делала подошедшим ручкой. С той же улыбкой она выслушала положенную порцию агитационных воплей, а когда удовлетворенная приемом процессия двинулась дальше, глаза пожилой женщины увлажнились. Можно было подумать, что она плачет от умиления. На самом деле, она плакала от страха.

Возвратившись медленными шагами в дом и войдя в гостиную, где, сбившись, сидело все семейство Варбоди, она безвольно махнула рукой и, произнеся лишь одно слово: «Уезжайте», – тяжело пошла к себе в комнату. Дочь, схватив заранее приготовленные бутылочку с настойкой валерианы и мензурку, побежала вслед.

* * *

Утром следующего дня Варбоди вызвал такси и отправился в железнодорожные кассы, где взял билеты на ночной поезд до административного центра кантона, откуда было прямое авиационное сообщение с Тервином. Таксист, делавший большие крюки, чтобы избегнуть встреч с возбужденными толпами молодежи, по дороге поведал ему последние городские новости, главной из которых было побоище, произошедшее накануне вечером между находившимися в явном большинстве сторонниками «Объединенного Отечества» и устроившими контрдемонстрацию членами национал-сепаратистской партии «Вольные Кантоны», имевшей традиционно неплохие позиции в национальном кантоне Версен.

– «Вольники», – тарахтел таксист, – крепкие ребята, и в былую-то пору во время выборов самые задиры были. Спасу от них не было. И студиозусам доставалось… Теперь другое! Студиозусы-то как крепко скучковались… Патримол этот ихний – серьезная я вам скажу организация! Ну и поддержку от властей, конечно, чувствуют, да-а… В, общем, вчера, часов в шесть вечера, стенка на стенку сцепились… Чем только не лупили друг друга! Полиция, слыш-ка, – в стороне… Не вмешивалась, только побитых подбирала. Ну, конечно, патриоты-то задавили «вольников», гнали их уж не знаю сколько. А штаб квартиру-то ихнюю подпалили. Правда, пожарные рядом были – быстро потушили… Ну, заодно, понятное дело, кое-кому из наших умников тоже досталось. Погромили кое-кого, слышали? Ну и правильно, чего против ветра-то… это самое… Вон у меня на бампере флажок наш с соколиком – и нет вопросов!.. Сынок, опять же, в прошлом году в Патримол вступил, уже там заместитель кого-то… Хоть и не попал в колледж, а человеком, чувствую, станет. Он у меня такой – хваткий: и покомандовать любит… и умеет… Только дай! А с другой стороны, понимает: когда, кому, где и чего… С вилами на паровоз без нужды не попрет – политик!

Варбоди в разговор не вступал – ему и без того было тошно – а только изредка неопределенно мычал и кивал, дескать, – «да, конечно».

В два часа ночи семейство инженера, имея на руках минимальный багаж, погрузилось в вагон проходящего экспресса.

* * *

Варбоди проснулся, когда жена и дети еще спали. Кроме них в купе никого не было. Одно из шести имевшихся кресел – пустовало. В вагоне не было слышно обычной утренней суеты – хлопанья дверей, дребезжания разносимой на подносах чайной посуды, разговоров попутчиков, предупреждающих возгласов проводников и стюардов. Пассажирский состав, шедший к северу, был на две трети пуст.

По оконной занавеске в рваном ритме и очень часто мелькали тени. В окно било невысокое утреннее, еще слегка теплое солнце ранней осени. Вагон, как ему и положено, плавно качало на поворотах и стрелках, а из-под пола, к удовольствию путешествующих, доносился равномерный, приглушенный и успокаивающий перестук и время от времени раздавалось мягкое, почти нежное, поскрипывание.

Варбоди подобрался в кресле, осторожно, чтобы не мешать спящим, отодвинул рукой край занавески и уставился в образовавшееся пространство, в судорожную скачку за стеклом близко растущих деревьев и кустарников, столбов с проводами, каких-то будок, иногда, чуть ли не на рельсах построенных жилых домиков (и как только в них живут?), привязанных к колышкам коз…. Время от времени, когда рельсы выносили поезд на пологий склон холма или на высокую насыпь, деревья, столбы, козы проваливались куда-то вниз, а за окном начинал плыть спокойный вид на равнину с небольшими возвышенностями, поросшими приветливым на вид лесом, богато изукрашенным разноцветной осенней листвой с темно-зелеными, почти черными пятнами хвойных рощ.

Варбоди поймал себя на мысли, что последние месяцы по-настоящему спокойно он чувствует себя только в дороге. Дорога давала ощущение оборванности связей и поэтому – защищенности от вторжения в раковину его персонального мира всего постороннего и неприятного. Он знал, что, пока находится в пути, никто не позовет его к телефону, огорошив какой-либо дурной вестью, никто не войдет в дверь с целью нагрузить его обременительной заботой, никто не вручит ему какую-нибудь дурацкую повестку… Наверное, так чувствует себя человек, убедившийся, что наконец оторвался от погони. А мелкие проблемки (ночевка, еда, сохранность багажа и тому подобное), которые приходится решать относительно обеспеченному путешественнику в относительно цивилизованной местности, – даже не проблемки, а развлечение от однообразия дорожной жизни.

* * *

В полдень поезд пришел на вокзал. Еще через час Варбоди с семейством уже был в аэропорту. Рейс на Тервин отправлялся только на следующий день, поэтому на ночь они расположились в гостинице здесь же неподалеку. Убивать время до полета, осматривая местные достопримечательности, никто не захотел, поскольку даже из окон такси, которое пронесло семейство инженера через город, было понятно, что жизнь столицы кантона безобразно смята политической истерией и вакханалией избирательной компании, самой безумной за все годы, прошедшие после Войны за Объединение. Наблюдать это не было ни малейшего желания.

Поэтому девочки погрузились в чтение взятых с собою в дорогу романов; Темар оккупировал балкон, откуда с восторгом наблюдал взлеты и посадки самолетов на близком аэродроме, сам себе о чем-то рассказывал и даже показывал руками, в общем, всецело погрузился в радужные сны детского воображения; госпожа Варбоди снова и снова обращалась к мужу с просьбами поведать ей о том, что их ждет на новом месте и как они будут устраивать там свой быт; господин Варбоди, решительно не знавший, что еще можно прибавить к тому, что он уже неоднократно излагал супруге (тем более, что сам опирался на довольно скудные сведения, полученные из телефонных переговоров с Греми Садером), все-таки умудрялся находить дополнительные светлые мазки к рисуемой им для измученной беспокойством женщины картине их будущей жизни.

Полет до Тервина занял четыре часа.

Еще одна ночь уже в другой, но тоже аэропортовской гостинице, и наконец двенадцатиместный двухмоторный самолетик авиакомпании «Айсберг» стартовал в направлении Нефтяных Островов…

Лорри возвращалась домой в мечтах. Она только что посмотрела в клубном кинозале иностранный фильм о страстной любви белого дикаря, еще мальчиком потерянного несчастными родителями в тропических джунглях, и молодой светской красавицы-путешественницы, также, по случаю, заблудившейся в тех же дебрях. Молодой человек имел привлекательное лицо, узкий таз, широкие плечи и великолепно развитую мускулатуру груди и брюшного пресса. Дикарь был безупречно выбрит, восхитительно чист и облачен в ладно скроенные кожаные плавки, с изящной небрежностью обернутые поверху подобием короткой юбочки из неровного куска кожи, края которой эффектно разлетались, когда герой делал грациозные повороты при совершении разного рода подвигов.

Лорри шла знакомой дорогой к дому, так сказать, на автопилоте, практически без участия в этом процессе сознания. На самом деле она – там, под сенью тропического леса… Откуда-то сверху сквозь зеленоватый сумрак бьют столбы света, с горизонтально протянутых над головой толстых ветвей свешиваются лианы, а он идет ей навстречу по берегу озера, на стеклистой поверхности которого плавают на тарелках листьев фантастических размеров белые лилии. Он протягивает к ней обе руки, и берет ее ладони в свои, и привлекает ее к себе, и наклоняет к ней свое дивное лицо… Она тянется губами к его губам…

…Резкий порыв ветра, густо перемешанного с колючим снегом, наотмашь бьет ее по щекам и глазам. Она прозевала заряд. Все вокруг стало серо-белым, контрастности никакой, ориентиры скрылись. Хорошо, что она в двух шагах от дома – можно добраться вообще вслепую вдоль сетчатого забора. Но уж снега понабьет во все пазухи. «Если бы не плелась, как кляча, и не ловила бы ворон, – сердится на себя Лорри, – смогла бы заметить подход заряда и успела бы добежать до дома, не притащив с собой целый сугроб снега».

* * *

Лорри постепенно начинала чувствовать себя своей на Нефтяных Островах. Она пережила уже две полярных ночи и не умерла с тоски, как ей представлялось вначале. Она научилась больше чем по полгода носить теплую одежду и стала понимать, что невинная прогулка в окрестностях поселка может стать смертельно опасной при неблагоприятном прогнозе погоды. Ее перестали удивлять тройное остекление на окнах в жилище и раздражать необходимость при входе в дом сначала последовательно открывать, а потом по очереди закрывать три двери, чтобы сохранить дефицитное и весьма дорогое тепло. Ей удалось привыкнуть к мясной и рыбной, по преимуществу, пище, а также к консервированному молоку, консервированным овощам, консервированным фруктам… Она полюбила ходить на лыжах, которые раньше видела только в кино, научилась стрелять из ружья и ловить рыбу «с руки». Все последнее, конечно, не по необходимости, а для развлечения.

Вообще привыкание к совершенно новому климату и быту для всего семейства Варбоди прошло удивительно легко. Видимо, все трудности адаптации с лихвой искупались обстановкой спокойствия и доброжелательности, в которую они погрузились после нескольких месяцев сплошной нервотрепки.

Лорри отлично помнила, как, выйдя из самолета, она первый раз ступила на уже выстуженную дыханием полярной осени полосу островного аэродрома. Казавшееся таким теплым по южным меркам пальто, захваченное еще при отъезде из Кривой Горы, было совершенно не способно защитить ее от ледяного ветра, с монотонной силой дующего и дующего почему-то именно в лицо. За недолгие несколько минут, которые понадобились, чтобы дойти от самолета до присланной за ними машины, она успела одеревенеть от холода. Господи! Как она была счастлива, когда встречавший их представитель компании тут же, в присланном за ними микроавтобусе, вручил ей (как, впрочем, и всем другим Варбоди) удлиненную куртку на меху с капюшоном, а также меховые трехпалые рукавицы. Кроме того, ей предложили переобуться (что она тут же с наслаждением и сделала) в какие-то забавные полусапожки с мягким мехом внутри и жестким – снаружи. Облачившись во все это не очень изящное, но прекрасно защищающее от холода великолепие, Лорри в пять минут согрелась и готова была замурлыкать от удовольствия.

Встречавший их представитель Департамента кадров НВШ на Нефтяных Островах, представившийся как господин Вига Друд, пояснил, что лично Греми Садер поручил ему захватить несколько комплектов меховой спецодежды и обуви со склада, поскольку знал, что у семейства Варбоди с этим проблема.

– Не все, конечно, впору, – извинялся господин Друд, – но вы мне дайте свои размеры, и завтра мы поменяем все, что нужно. Это, конечно, на первое время. Так – перебиться. А потом купите себе посимпатичнее – по вкусу и даже по моде. У нас здесь выбор и меховой, и пуховой одежды, – что надо! А как же! Без этого у нас нельзя!

Когда машина поднялась на низенький хребетик, за которым находился поселок «Остров-1», уже совсем стемнело, и понять, что из себя представляет сей оазис цивилизации, было совершенное невозможно, – только россыпь теплых огней, как будто в затухающей топке печи.

Еще несколько минут небыстрой езды по темному шоссе, затем два-три поворота в улицах поселка, и микроавтобус остановился, как сначала показалось Лорри, перед пустырем. Но, выйдя из машины, она увидела подсвеченный горящими фарами невысокий сетчатый забор на металлических столбах, такую же сетчатую калитку, начало отсыпанной мелкими камнями дорожки, уходящей вглубь участка, а там, в темноте, – по первому впечатлению совершенно черную массу какого-то строения, форму коего при отсутствии освещения определить было сложно.

– Подождите, пожалуйста, пару минут! – попросил Вига Друд, распахнул калитку и, подсвечивая себе фонариком, быстро захрустел по дорожке. В темноте, в электрическом лучике возникла дверь, щелкнул замок, и проводник вместе с фонариком исчез в какой-то черной утробе.

Потом вспыхнул свет.

* * *

В поселке жило чуть более пяти тысяч человек рабочих, инженерного и административного персонала НВШ: бурильщики, проходчики, эксплуатационники, работники геологоразведочной базы, бухгалтеры, кладовщики, охранники, сантехники, электрики… в общем, всякой твари по паре. Все были наняты по контрактам на разные сроки, но не менее чем на два года, поэтому многие привезли семьи.

Большая часть действующих промыслов была разбросана по более мелким островам архипелага, где имелись крохотные вахтовые поселки (Остров-2, Остров-3 и так далее). Вахтовиков забрасывали туда самым различным транспортом (в зависимости от удаленности и времени года) и после отработки недельной смены возвращали в Остров-1 на отдых.

Об архитектуре говорить не приходилось. Почти весь поселок был построен, а точнее, собран, как из кубиков, из стандартных модулей, напоминавших контейнеры для морских и железнодорожных перевозок, только с окнами и дверями. Исключение составляли лишь здание клуба и различные складские помещения, которым требовались большие объемы внутренних помещений. Скелетом этих сооружений выступали также стандартные металлические ферменные конструкции, на которые монтировались не менее стандартные стеновые панели с утеплителем или без, с окнами или без, с дверями или без, в зависимости от назначения здания. Все очень аккуратно, но предельно утилитарно.

Единственное, что разбивало страшную монотонность параллелепипедов и полубочек – так это яркие цвета, в которые все это было окрашено.

С высоты поселок очень напоминал обглоданный скелет рыбы с разноцветными ребрышками. Хребтиной служила улица с говорящим названием – Осевая, протянувшаяся более чем на два километра по дну котловины. Ее перпендикулярно пересекали улицы: Красная, Оранжевая, Желтая и так далее. Поскольку улиц было значительно больше, чем основных цветов спектра, кто-то обитал на Второй Синей, а кто-то на Третьей Зеленой… Названия эти, понятное дело, напрямую зависели от цвета модулей, из которых в данном месте собирались жилые блоки.

Лорри жила как раз на Второй Синей, где ее отцу, принявшему должность главного инженера вновь созданного Шахтного сектора, выделили очень солидный по островным меркам семейный жилой блок, собранный аж из восьми модулей, расположенных в два яруса. На первом располагались прихожая с кладовыми и лестницей наверх, санузел, кухня и гостиная, на втором – три спальни, маленький кабинет отца и рядом с ним запасный выход на улицу через прилепленную к внешней стене металлическую лестницу – вещь чрезвычайно актуальная, поскольку иногда после хорошего снегопада выйти наружу через нижние двери было попросту невозможно.

Дом (ну, а что это, если не дом?) стоял на квадратном участке каменистой тундры, отделенном от улицы и других участков сетчатой изгородью. До любого из соседних домов было не менее тридцати метров – площадь на островах не экономили.

Вот на этом стандартизированном основании родители Лорри и начали вить новое гнездо.

Госпожа Варбоди сколько могла придавала вид домашнего уюта в основном пластмассовому и деревянному интерьеру своего унифицированного жилища и в первое же лето попыталась выращивать цветы на прилегающем к дому участке. При этом, однако, выяснилось, что относительно благополучно в условиях каменистой тундры чувствуют себя только различного рода покровники, а также некоторые виды крокусов и примул. Об остальном без оранжереи нечего было и думать. Но состояние блаженного покоя окупало все. Особенно ее радовало, что к дорогому супругу вернулось постоянно хорошее и ровное настроение, а дети снова стали нормальными детьми – иногда шумными, иногда капризными, иногда неаккуратными и ленивыми, но уже почти никогда – испуганными или подавленными.

* * *

Через два месяца Лорри должна была получить аттестат.

Школа, в которой училась она и ее младший брат и которую уже закончила старшая сестра, была частной. Обучение в ней стоило немалых денег, но обитатели Нефтяных Островов хорошо зарабатывали и могли себе позволить образовывать своих детей, не отправляя их на большую землю. Зато, частное учебное заведение, к тому же находящееся у черта на куличиках, практически не зависело от каких бы то ни было политических веяний, в том числе от тех, которые могли доноситься из Департамента народного просвещения Полярного кантона. Вместе с тем, островная школа, имевшая все необходимые сертификаты и лицензии, обеспечивала своих выпускников аттестатами установленного образца – такими же, какие получали выпускники государственных гимназий на материке.

Что дальше? Лорри видела себя студенткой известного, может быть, даже столичного университета. И чтобы заниматься архитектурой. В общем-то, пристрастие к архитектуре не основывалось ни на чем прочном. Оно вытекало из ярких цветных снов впечатлительной девушки, в которых она возводила дивные дворцы в фантастических ландшафтах.

Отец относился к мечтам дочери весьма скептически, замечая, что сны, конечно, снами, но вот как быть с такими необходимыми архитектору и весьма прозаическими дисциплинами, как начертательная геометрия, сопротивление материалов, бесконечное изображение какой-нибудь идиотской детали в нескольких проекциях и тому подобными скучными вещами, лежащими на пути будущего архитектора к вершинам профессионального мастерства и славе.

– Ты готова всем этим заниматься несколько лет подряд, моя девочка? Кстати, Лорри, архитектор должен уметь хорошо рисовать. Ты хорошо рисуешь?

Лорри умела хорошо изображать акварельными красками букет белых водяных лилий на некой абстрактной поверхности и задарила подобными «полотнами» всех своих подружек. Но вот уже с перспективой в рисунке дело у нее обстояло гораздо хуже. Несмотря на то, что на уроках рисования, как, впрочем, и по всем другим предметам, организованная и усидчивая Лорри получала только отличные оценки, она понимала, что каких-либо серьезных способностей на этом поприще у нее нет.

– Я еще подумаю, папа. Я окончательно еще не решила.

* * *

Собственно, торопиться было некуда.

Адди, старшая сестра Лорри, получившая аттестат прошлой весной, так и не поехала на материк. Родители попросту не отважились ее отпустить.

Оно и понятно: известия, приходившие в то время с большой земли в радиосообщениях, газетных публикациях, впечатлениях островитян, вернувшихся из отпусков и командировок, и в рассказах вновь прибывших на острова, не оставляли сомнения в том, что в стране продолжает твориться что-то неправильное, сумбурное и опасное.

Позапрошлой осенью, когда Варбоди счел за благо отправиться со своим семейством в добровольную ссылку на Нефтяные Острова, победу и, разумеется, убедительную на досрочных парламентских выборах одержало Стиллеровское «Объединенное Отечество».

Бессовестный пропагандистский прессинг, третирование не только явных политических оппонентов, но и просто недостаточно лояльных граждан с помощью спущенной с цепи оболваненной молодежи, послушные избирательные комиссии и бдительное «наблюдение за реализацией избирательных прав» со стороны «представителей народа» в лице активистов все тех же Объединенного Отечества, КРАДов и Патримола, не могли не сделать своего дела. Победа была сокрушительной.

Тем более сокрушительной, что породила для правящей клики серьезную проблему.

Массы прежде всего учащейся молодежи вместо того, чтобы, собственно, учиться, – вошли во вкус перманентной бузы, а их вожаки – во вкус власти. Причем это была самая сладкая для честолюбцев форма власти – власть толпы. Только такая власть предоставляет потрясающую возможность – немедленно, сейчас же, не ожидая месяцы, годы или целые десятилетия, нужные для политического роста, не вдаваясь ни в какие процедурные дрязги, не заботясь о необходимости хотя бы выслушать мнение оппонентов, – навязать свою волю кому угодно, опираясь только на силу восторженно, или злобно, или победно ревущего тысяченогого, тысячерукого, тысячеглазого, но всегда безголового чудовища. А голова – иногда лучше, иногда хуже – бывает только у вожатого этого зверя.

Но это также – самая ненадежная и опасная форма власти. Такая зверушка, если позволить ей основательно разгуляться, может разнести любое хозяйство. Она же с удовольствием отрывает башку своему прежнему вожатому, если найдется другой, более ловкий.

После выборов прошло уже более двух месяцев, а вернуть молодежь в классы и аудитории, восстановить учебный процесс никак не удавалось. И немудрено! Авторитет профессуры, учителей и администрации образовательных учреждений за месяцы борьбы с «противленцами» и во время бурной избирательной компании обратились в ничто, а учебные заведения превратились в клубы по интересам, куда молодые люди ходили с восторгом, но только не для того чтобы учиться. Часть преподавателей, в надежде на то, что буза когда-то должна прекратиться, а молодежь – образумиться и вернуться к учебе, пыталась проводить уроки и читать лекции. «Советы студентов-патриотов» вкупе с ячейками «Патримола» объявили, что посещение занятий в свободной стране может быть только свободным, а зачеты и экзамены – «есть замаскированная форма расправы космополитичной и реакционной профессуры с представителями патриотичного и прогрессивного студенчества».

Молодежь бузила не только в стенах альма-матер. Она никак не желала уходить с улиц, полной хозяйкой которых ощутила себя за осенние месяцы. Общественный порядок, разумеется, злостно нарушался, и это не могло нравиться обывателю, который начинал возмущаться безвластием. Полиция с подачи муниципалитетов попыталась наконец-то взяться за дело, но не тут-то было: поднаторевшие в коллективных действиях молодые люди решительно отбивали у стражей порядка своих задержанных за хулиганство товарищей, и никакие аргументы о необходимости соблюдения хотя бы элементарных приличий на них не действовали. Один из законов толпы: стадо сильно солидарностью. Дошло дело до открытых и массовых столкновений. Несколько десятков полицейских участков по всей стране было разгромлено. Это еще более подстегнуло молодежный энтузиазм и окончательно убедило лидеров движения в своей силе и безнаказанности.

* * *

Стиллер остро почувствовал угрозу, исходящую от недавних союзников. Быть во главе бардака он не хотел. Прежде всего потому, что обстановка хаоса естественным образом лишает власть вообще и в том числе власть личную организованной опоры, переводя ее в категорию мгновенной лотереи. Сегодня ты, а завтра – я. Стиллера это не утраивало: он хотел, чтобы и завтра тоже – он.

Вначале президент решил использовать мягкий вариант и настрополил местные организации «Объединенного Отечества» урезонить подрастающую смену. Очень быстро оказалось, что никакого эффекта это не приносит. В некоторых случаях молодежные лидеры достаточно агрессивно и высокомерно заявляли, что именно возглавляемое ими движение стоит на острие защиты национальных интересов и что они гораздо лучше понимают самую суть патриотизма, чем обюрократившиеся партийные ретрограды. В других случаях было ясно, что вожаки просто не могут справиться с несущей их толпой, что они – вожаки только до тех пор, пока не пойдут против анархического инстинкта возглавляемой ими массы.

Стиллер попробовал повторить старый трюк и пропустить десяток другой студенческих главарей через КРАДы, но получил прямо противоположный результат, так как это были уже совсем другие танцы. Это вам не разобщенные индивидуалисты-обыватели, которых было замечательно просто давить по одиночке и, деморализованных, скармливать толпе. Здесь пришлось иметь дело с членами плотно сбившейся стаи, которая сама дружно бросилась на растерявшихся охотников. Вслед за полицейскими участками несколько десятков КРАДов были разгромлены и разогнаны как «гнезда оборотней, ведущих под прикрытием святых слов подлую войну с вожаками патриотической молодежи» (из редакционной статьи в газете «Патримольская правда», г. Виллад, административный кантон Рудный Пояс). В некоторых кантонах бурная деятельность по выявлению «противленцев» перешла под полный контроль молодых мятежников, и Стиллер с изумлением узнал, что несколько его верных соратников в регионах объявлены «лицами, противопоставившими себя родине и народу».

Президент выступил во всех СМИ с прямым, личным обращением «К патриотической молодежи» со строгим отеческим внушением, дескать: сынки и дочки вы хорошо потрудились, помогая папе и маме, а теперь пора не только честь знать, но и место свое: надо вовремя ложиться спать, чистить зубки два раза в день, хорошо учиться, наклонять головку и шаркать ножкой, когда с вами говорят большие дяди, а плохих бяк, которые не будут слушаться старших – по попе и в угол!

Тон обращения был явно ошибочным и вызвал в стане вышедших из-под опеки молодых дикарей яростные вопли, улюлюканье и новые спонтанно агрессивные действия.

Старых руководителей Патримола, лояльных Президенту и еще недавно легко направлявших энергию молодежи в нужное власти русло, теперь уже никто не слушал, несмотря ни на какое количество нашитых на их форме шнуров и шевронов. Толпа теперь упивалась только увлекательными анархическими призывами выдвинувшихся в последние месяцы лидеров «Советов студентов-патриотов».

Студенческие беспорядки начались под самым носом Стиллера – в столице. В университетских городках и кварталах все управление (если установление анархии можно считать управлением) перешло к молодежным ватагам и их атаманам. По улицам города прошла безобразная демонстрация, в ходе которой молодые люди отрывались по полной программе: били витрины, переворачивали и поджигали автомашины, забрасывали камнями и бутылками растерявшихся полицейских, размалевывали хулиганскими лозунгами стены домов… Апогеем явился захват редакции «Столичного патримольца», где главным редактором Президент предусмотрительно держал свою креатуру, и подобострастные выступления которого в последние дни сильно раздражали молодежь.

Бузотеры захватили выпускающую смену редакции и заставили ее сотрудников по быстрому состряпать «номер», а фактически – листовку, содержавшую кроме очевидно деструктивных лозунгов еще и отвратительную карикатуру на президента [1] .

* * *

Президент рассвирепел. Он ввел в стране чрезвычайное положение и пустил в дело военных.

Никакой, даже очень сильный анархический энтузиазм не может противостоять организованным действиям даже не очень могучей армии.

Да, студенты, старшие гимназисты и примкнувшие к ним менее образованные сопляки попытались не допустить воинские команды на захваченные ими территории; да, кое-где выросли дурацкие баррикадки (для хороших баррикад нужна хорошая организация); да, в военных, как недавно в полицейских, полетели камни и бутылки, и даже было несколько выстрелов; но, как говорится, сила солому ломит: слезоточивый газ, резиновые палки и в нескольких случаях стрельба на поражение сделали свое дело. Бунт полностью подавили уже к вечеру третьего дня с момента начала военно-полицейской операции.

Во всех крупных университетских городках были созданы временные военные комендатуры, в более мелких университетах и колледжах – назначены военные коменданты с приданными небольшими воинскими командами для поддержания порядка, во все гимназии поставлены полицейские кураторы и постоянные полицейские наряды, помогавшие администрации восстановить дисциплину.

Несколько сотен зачинщиков, достигших возраста уголовной ответственности, отправились отбывать свои первые сроки. Несколько тысяч активных участников бузы после более или менее краткой отсидки в полицейских участках и получения той или иной дозы оплеух были отчислены из учебных заведений и со строгими внушениями переданы на поруки родителям, остальным – заочно простили прегрешения в обмен на возвращение к своим занятиям и обещания быть тише воды и ниже травы.

Девять человек погибли. Из них два военных: одному разбили череп ловко пущенным камнем, другой сорвался с пожарной лестницы, когда пытался проникнуть в забаррикадированное здание одного их колледжей – их похоронили с воинскими почестями. Четверо студентов были застрелены, двое – попали под колеса бронетранспортера и полицейской машины, наконец, одна, ни к чему не причастная домохозяйка лишилась жизни у себя на кухне от случайного рикошета. Этих тихо зарыли.

Поразительно, но Стиллер от этой дикой истории даже выиграл. Хулиганская оргия на улицах в течение нескольких месяцев и фактическая парализация системы образования в стране так надоели обывателям, что даже такое грубое, но достаточно быстрое разрешение кризиса большинство остававшегося политически пассивным населения встретило вздохом облегчения.

«Да! О, да! – говорил один обыватель другому, сидя за кружкой пива в любимом подвальчике. – Он умеет навести порядок! Он может быть жестким, когда нужно!»

Наверное, сработал «эффект козла» из известного анекдота. Помните? Один добрый, но неудовлетворенный условиями жизни господин по рекомендации другого доброго господина поселил у себя в квартире вонючего козла и, когда после нескольких дней совместного проживания (с козлом – не с господином), наконец, снова выпер мерзкое животное на улицу, почувствовал себя вполне счастливым.

Одна только «Старая газета» бубнила в своих жалких тиражах что-то о «жестокости и неадекватности действий властей» в отношении бунтующей молодежи, об «установлении военно-полицейской диктатуры» и тому подобной ерунде. Это, – несмотря на то, что взятые под защиту беспринципными писаками студенты в течение полугода до этого дважды громили редакцию и неоднократно лупили ее сотрудников.

Ну, вот уж до такой степени эти неблагодарные либералы не любили Президента!

* * *

Той весной, когда Лорри должна была закончить школу, о бурных прошлогодних месяцах уже стали забывать, хотя чувство тревоги, особенно, у родителей, конечно же, оставалось. Правда, несколько успокаивало (даже господина Варбоди успокаивало, когда дело касалось безопасности собственных детей!), что чрезвычайное положение все еще не отменено и общественный порядок гарантирован военными и полицейскими силами.

О Стиллере в доме Варбоди говорили достаточно часто и почти всегда – плохо. Варбоди, как уже было сказано, считал, и не без основания, что Стиллер совершил государственный переворот, а потому является государственным преступником. И если Варбоди метал инвективы, начиная с безличного: «этот негодяй» или «этот мерзавец», – то все в семье и каждый из друзей, собиравшихся в доме инженера, наверняка знали что речь идет о Президенте.

Личные впечатления, связанные с бегством с материка, несомненный авторитет любимого отца и мнение большинства из тех приятных и умных людей, которые бывали у них в доме, сделали для Лорри формулу: «Стиллер» = «негодяй, мерзавец» – доказанной истиной.

Только добрый, но немного недалекий дядя Ламекс придерживался особой точки зрения.

– Нет, инженер, погоди! – упрямого твердил он (они с Варбоди уже давно были на «ты»), – порядок он навел? – Навел! Патримор, – Ламекс всегда и нарочно искажал название ненавистной организации, – этот хренов он разогнал? Разогнал! Детишек этих, придурков молодых, в чувство привел? Привел!

– Да пойми же ты, чудак-человек! – взывал Варбоди, – он же, мерзавец, всю эту кашу и заварил! Патримол в том виде как он себя показал в последнее время – это его, Стиллера, детище! Он же его и использовал в своих целях, только контроль потерял!

– Нет, погоди! Партимол этот самый еще до Стиллера был. Это, аж при Тельрувзе еще!

– Да не в Патримоле, собственно, дело, дело в…

– Как это не в Патриморе? Они же Вагеру убили!

– Ламекс, дорогой, Вагера случайная жертва! Тут целое поколение может погибнуть, ведь этот негодяй…

– Как это Вагера – случайная жертва? Да в него специально стреляли, в отместку! Я, Варбоди, человек конкретный! Стиллер Патримор – разогнал? В стране порядок? Кто это гибнуть будет ни с того, ни с сего?

– !!!

* * *

Лорри сдала все экзамены и получила аттестат с отличием. На семейном совете было решено, что обе девочки – Адди и Лорри – поедут на большую землю вместе.

Плацдармом для нового завоевания материка членами семьи Варбоди, разумеется, должно было стать скромное и тихое пристанище бабушки соискательниц – мадам Моложик.

Без малого семидесятилетняя женщина, хотя и была далека от какой-либо общественной деятельности, но в домашнем быту и семейных делах отличалась энергичной активностью и практической сметкой. Она подробно информировала дочь и зятя о градусе политической ситуации в Инзо (и, по ее мнению, – в стране) на основе мониторинга, производимого ею лично при посещении рынка, магазинов и лавок, отделения банка, где она получала пенсию, почты и тому подобных опорных пунктов цивилизации, а также в ходе посиделок со старыми приятельницами, бывшими замужем за действительными или отставными (но от этого не менее авторитетными) муниципальными чиновниками и служащими, по преимуществу, средней руки.

«Дорогая дочь! – писала она в одном из посланий. – Я была на седьмом небе, когда получила от тебя фотографии моих милых внуков. Разумеется, я похвасталась перед моими подружками. Все в восторге! Темарчик – просто юный принц. Адди – ангел. А Лорри (все говорят!) – вылитая Цеда Ларне! [2] Ты спрашивала, какая сейчас обстановке в учебных заведениях. Внешне, во всяком случае, все прилично. Занятия идут. Но не все преподаватели и учителя вернулись на свои места. Тех, кто ушел (ну, должен был уйти, ты меня понимаешь) после разбора в этих комиссиях (ну, ты знаешь), их обратно не берут. Мы думали, что всех возвратят. Но вот, оказывается, говорят: «Никакого пересмотра не будет, все правильно». Представляешь?Хотя сами комиссии уже почти не работают. Не понимаю!Но, вообще, обстановка уже другая. Главное – молодежь утихомирилась. Девочки могут приезжать и поступать. Только предупреди их, что сейчас во всех анкетах, которые нужно подавать при поступлении на обучение в государственные университеты и колледжи появился новый вопрос: «Признавались ли Вы или Ваши ближайшие родственники лицами, противопоставившими себя родине и народу?» Это я узнала от Гирзы Мемеш (ты ее знаешь). У нее супруг работает в Департаменте народного просвещения. Скажи мужу, что то же самое требуется писать при поступлении на любую государственную службу и в компании с государственным капиталом. Пусть имеет ввиду.А девочек проинструктируй (ну, ты знаешь как). Мне по секрету сказали, что это не очень-то просто проверить (ну, ты знаешь, что).Очень жду моих милых внучек. Хотелось бы увидеть и обнять нашего принца. Может быть, привезете? Может быть, в отпуск? Ведь должен же у Варбоди быть отпуск?Обязательно дай телеграмму перед приездом!Целую тебя, милых внуков, ну и, конечно, дорогого зятя!

...

И вот опять Лоррии в салоне маленького двенадцатиместного самолета авиакомпании «Айсберг».

Короткий разбег против ветра и в сторону моря. Земля отскакивает вниз, а тень аэроплана стремглав бросается в сторону. Около красно-белого параллелепипеда аэровокзальчика, стремительно улетающего в пространство, кучечка мурашей, машущих лапками – провожающие. Где-то среди них папа и мама.

На кресле сзади – спокойная как всегда Адди. Она с солидностью взрослого человека снисходительно уступила младшей сестре место у самого иллюминатора, а сама довольствуется простенком. Адди недавно исполнилось восемнадцать. Она уже успела поработать младшим делопроизводителем шахтного сектора и ощущает себя вполне самостоятельной, знающей жизнь дамой, особенно после того, как родители совершенно серьезно поручили ей попечение над младшей сестрой на время пути.

Правда, эта опека скоро закончится. У сестер разные планы.

Адди собирается поступать в Инзонский промышленный колледж на лесотехнический факультет. Откуда это желание у девушки, родившейся и выросшей в степной местности, и проведшей два последних года в каменистой тундре, – непонятно. А может быть, как раз, понятно. Но как бы то ни было, она с увлечением изучает и читает все, что связано с ботаникой, с путешествиями известных естествоиспытателей в мрачных северных лесах и в дождевых джунглях, а любимым ее романом является «Пуща» Ведера Коды, в котором замечательно представлены трепетные отношения юной и очень интеллигентной девушки со зрелым (почти пожилым) ученым лесоводом, энтузиастом сохранения лесных богатств на фоне его борьбы с беспринципными капиталистическими хищниками, готовыми ради наживы извести на дрова и доски реликтовые деревья.

А вот для Лорри – Инзо только промежуточная станция. Ее честолюбие требует, чтобы она провела студенческие годы ну, если и не в столичном, то, во всяком случае, в каком-нибудь крупном и широко известном учебном заведении, желательно, в одном из промышленных и административных центров страны. В конце концов, ее выбор пал на Продниппский университет.

Сей вариант содержал сразу несколько положительных моментов. Ну, прежде всего, это действительно было весьма солидное заведение, насчитывавшее почти двести пятьдесят лет своего существования, обросшее по этому поводу многочисленными и разнообразными, иногда благородными, иногда сумасбродными традициями, и по праву гордившееся своими знаменитыми выпускниками, успешно подвизавшимися в прошлом, или прославляющих имя своей альма-матер ныне во всех мыслимых областях приложения человеческих сил.

Кроме того, Проднипп был вторым по величине городом страны, и в нем наличествовали все прелести современной цивилизации, столь притягательные для романтической и деятельной молодой натуры: шум и гам пестрой толпы, бурлящая где-то тут, совсем рядом, звездная жизнь кумиров, волшебные развлечения и зрелища, а также самая обильная пища и для ума, и для сердца в виде музеев и выставок, библиотек и театров, широчайших возможностей для заведения душевных дружб и буквально толпы потенциальных принцев (возможных спутников всей будущей жизни).

И, наконец, национальный кантон Рукр, столицей коего и был Проднипп, прилегал с юга непосредственно к национальному кантону Версен. Таким образом, и до Инзонского плацдарма семейства Варбоди было относительно недалеко, что давало определенную уверенность в получении быстрой и эффективной родственной помощи и поддержки в случае чего.

* * *

Лорри подала все необходимые для поступления документы в администрацию университета и без каких бы то ни было проблем, прошла вступительные тесты. Затем наступило томительное ожидание. У Лорри все время сосало под ложечкой при мысли о том, что будет в случае, если вскроется обман, который она допустила при заполнении анкеты поступающего, в которой, строго следуя инструкции матери, отрицательно ответила на вопрос: «Признавались ли вы или ваши ближайшие родственниками лицами…», ну, и так далее.

Однако по-настоящему серьезно этот пункт в анкетах абитуриентов, видимо, никто не проверял, а людей, носивших фамилию Варбоди, в стране было как собак нерезанных.

Так или иначе, через три недели она нашла себя в списках зачисленных и получила квитанцию на оплату обучения в первом семестре. Отец незамедлительно выслал требуемую сумму телеграфным переводом, и вот Лорри – студентка экономического факультета Продниппского университета. Да, да – экономического! Несмотря на необходимую для молодой девушки меру мечтательности и романтичности, она была по матери и бабушке все-таки версенкой, а о практичности выходцев из национального кантона Версен в стране ходили анекдоты. В общем, Лорри вняла трезвым рассуждениям своих родителей и, достаточно строго для своего возраста взвесив собственные способности, а также туманные перспективы стать выдающимся архитектором, решила приобрести скромную, но необходимую во все времена, во всех отраслях хозяйства и при всех режимах специальность.

– Даже театр, – подбадривал ее отец, – может запросто обойтись без хороших актеров, а вот без бухгалтера, хотя бы плохонького, – никогда!

* * *

Учение в университете давалось Лорри без особого напряжения. Единственный предмет, который доставлял некоторое беспокойство – Рукрская национальная культура. И дело было вовсе не в непостижимой сложности или в удручающей скуке этой дисциплины (мало того, само по себе это было довольно интересно), а в том, что курс вел профессор с явным заскоком на почве непревзойденности всего Рукрского. По этой причине он круглый год появлялся в аудиториях в наброшенной поверх пиджака короткой синего цвета накидке, бывшей главным атрибутом местного национального костюма, которую нормальные рукрцы надевали только один раз в году, в День Народа, а также требовал со студентов, приехавших в Проднипп из других национальных и административных кантонов, сдавать зачеты и экзамены по своему обязательному в университете курсу на рукрском диалекте.

– Как?! Ну, скажите мне, – как можно говорить о великой рукрской культуре, а тем более – о литературе на каком-либо другом языке, кроме правильного рукрского?! – патетически восклицал он.

Он действительно был большим специалистом, энтузиастом и знатоком в своей области, но его чудачества приводили к тому, что ни один студент из числа приезжих не мог получить по его предмету отличную оценку. Бог бы с ней, с отличной оценкой как таковой, но ее отсутствие могло лишить, например, права на получение Президентской стипендии и возможности освободиться от платы за обучение по результатам сдачи курсовых экзаменов. Справедливости ради нужно сказать, что природных рукрцев, по тем или иным причинам не владевших диалектом, он просто третировал.

В общем, по результатам окончания первого курса, Лорри впервые перестала быть круглой отличницей и даже почувствовала себя по этой причине несколько уязвленной.

В остальном – все было превосходно. Она жила в общежитии студенческого городка, замечательно подружилась с двумя студентками, делившими с ней комнату, успела слегка влюбиться в студента третьего курса математического факультета, а также (тайно конечно!) в чрезвычайно эрудированного, язвительного и остроумного доцента кафедры физики.

Лорри была в восторге от Продниппа – этого большого города, залитого ярко-зеленой пеной парков и бульваров, от его широких центральных проспектов и площадей, обставленных величественными зданиями имперской архитектуры, от маленьких окраинных домиков, убегающих живописными кривыми, мощеными камнем улочками с крутого склона вниз, к большой реке, по которой тащились вереницы барж, толкаемых буксирами, тянулись грузовые суда класса «река-море», а иногда проплывали великолепные белые пассажирские и туристические корабли, посылавшие с попутным ветром на берег пестрые пылинки чужой и, казалось, всегда беззаботной жизни в виде обрывков популярных мелодий, отзвуков чьей-то возбужденной речи и ярко-цветной ряби гуляющей по палубам публики…

С ненасытностью вырвавшейся из застенка затворницы Лорри приобщалась к дарам очага культуры: носилась по вернисажам и музеям, смотрела все новинки кино, ловила лишние билетики на популярные спектакли, записывалась в библиотеке в очередь на модные книжки…

Не остались без ее внимания и развлечения иного рода: студенческие вечеринки; университетские спортивные соревнования, в которых она лично почти не участвовала, но была яростной болельщицей, и, разумеется, летом – городской аквапарк на левом, низком песчаном берегу реки (на «Лебере», как его называли продниппцы).

* * *

Были, конечно, и менее приятные заботы.

Госпожа Варбоди в своих письмах регулярно и даже назойливо инструктировала дочь как ей вести себя в новом для нее сообществе.

Основным мотивом этих наставлений было: будь как все, не выделяйся, попридержи язычок («там у тебя – не Острова, не все можно говорить!»), главное сейчас – спокойно отучиться.

«Не вздумай играть в оппозицию! – взывала мама – Хватит с нас истории с отцом! И вступи там куда-нибудь, чтобы не было лишних вопросов. Как там эта новая молодежная организация называется?»

Госпожа Варбоди имела ввиду «Молодых соколов», которые пришли на смену распущенному президентским указом Патримолу.

Стиллера основательно испугали недавние молодежные беспорядки, а корень эксцесса, по мнению Президента, сидел в относительной независимости патриотического молодежного движения. Патримольцы прямо-таки кичились тем, что первые ячейки их организации возникли еще во время Войны за Объединение (то есть намного раньше, чем Стиллеровское «Объедененное Отечество»), имели устоявшиеся традиции и ритуалы, самостоятельно формировали свои руководящие органы и по указанным причинам позволяли себе наглость смотреть несколько свысока на потуги недавно образованной партии полностью подчинить их своей политике. Попытка совершенно овладеть молодой вольницей путем привлечения к себе и прикармливания патримольской верхушки, как известно, не удалась. То есть, верхушка-то как раз с удовольствием сглотала вкусную наживку и готова была рулить куда-угодно (скажите только – куда!), но, как показали прошлогодние события, главную роль в Патримоле играли местные вожаки, а не номинальное центральное руководство.

Зато это самое руководство очень пригодилось теперь, когда Президент решил не дожидаться, пока бывшие патримольцы начнут вновь объединяться тем или иным образом по собственному почину, а сыграть на опережение и взять это дело в свои руки с самого начала.

С необходимой в таком предприятии помпой был созван учредительный съезд новой патриотической организации, название для которой – «Молодые соколы» («МС») – предложил сам Стиллер. Устав нового молодежного союза, разумеется, разработали в аппарате «Объединенного Отечества», но, само собой, преподнесли как рожденный инициативой организационного комитета.

Основным организационным принципом «Молодых соколов» был провозглашен «демократический централизм», который слегка маскировал самую настоящую командную вертикаль. Если центральное руководство разгромленного Патримола собственно не являлось руководством как таковым, а скорее, было координационным органом на сугубо общественных началах, то те же люди, превратившись с подачи Президента в руководителей новой молодежной организации, получили в ней реальную власть, положение и содержание, обычные для партийных боссов, а также имели все необходимые рычаги для проведения необходимой политики в низовых организациях. В первом же пункте устава говорилось, что «Молодые соколы» работают под «руководством патриотической партии «Объединенное Отечество» и являются ее боевым резервом».

В приветственной речи на учредительном съезде «Соколов» Стиллер дал всем ясно понять, что членство в этой организации и активное участие в ее работе – будет залогом карьерного роста и будущего благополучия для любого молодого человека.

Ряды «Молодых соколов» начали стремительно расти.

* * *

Лори, рассудив своей практичной головкой, что мама, несомненно, права, подала заявление о вступлении в ряды.

На собрании ячейки, посвященном приему в организацию новых соратников (именно так по Уставу!), когда ей начали задавать стандартные вопросы по автобиографии и о причинах ее желания войти в организацию, пришлось основательно поврать и повыкручиваться, чего девушка страшно не любила и не очень то еще умела делать. Испытанные при этом крайне неприятные ощущения: страх разоблачения, чувство какого-то совершаемого предательства и жгучий внутренний стыд, – привели к тому, что и без того владевшая ею неприязнь к Стиллеру, которого она, не без основания, считала виновником нынешнего своего скользкого положения, превратилась в настоящее отвращение и к нему самому и ко всему, что было с ним связано. Необходимость и в будущем постоянно лицемерить в этом вопросе создавала в душе Лорри страшный дискомфорт и напряжение.

С трудом выдержав поздравления по поводу «причащения», она тут же, под каким-то предлогом, сбежала к себе в общежитие. В комнате, к счастью, никого не оказалось. Лорри схватила подушку со своей кровати и, как будто несчастный мешок с перьями был виноват во всей этой истории, с яростью запустила им в стену. Потом еще, и еще… и еще. Наконец, несколько поостыв, уселась на кровать, прижав ту же подушку к груди, но теперь как самое дорогое и нежное существо, зарылась в нее лицом… Нет, не плакала – заземлялась… Потом подняла голову, струей воздуха, пущенной с нижней губы, сдула со лба челку, отбросила подушку, встала и пошла вон из комнаты – жить дальше и дальше приспосабливаться…

По уставу каждый «Молодой сокол» должен был «принимать активное участие в общественной работе». Значимых поручений, выполняя которые можно было бы выдвинуться и войти в кадровый резерв, на всех не хватало, поэтому большую часть из них высасывали из пальца. Это называлось: «быть ответственным за…» (за посещаемость, за проветривание аудиторий, за оформление подписки на партийную литературу, за бережное отношение к учебным пособиям… за все прочее, на что могло хватить фантазии у Совета ячейки).

Лорри досталось быть ответственной за проведение культурного досуга – то есть агитировать «за» и организовывать разного рода экскурсии, совместные походы в кино, коллективные чтения и тому подобное. Выдвинуться на таком поприще, разумеется, нечего было и думать, что Лорри, впрочем, вполне устраивало: ее «соколиная» стезя проходила в стороне от путей, на которых плелись карьерные интриги, и в этой тихой заводи можно было не опасаться ревнивых козней со стороны возможных завистников. На раздражающе регулярных собраниях курсовой ячейки ей в порядке критики («всемерно развивать» которую было также уставным требованием) в общих словах лишь иногда указывали на необходимость что-то там «улучшать и активизировать», с чем и отпускали душу на покаяние.

Но зато никому и в голову не пришло бы заподозрить ее в какой-нибудь оппозиционности и по этому основанию осложнить ей жизнь или расстроить ее планы. Как же, как же! Весьма лояльная молодая гражданка. Более того – «актив»!

* * *

Вместе с завершением первого года обучения остался в прошлом и свихнувшийся профессор со своим курсом Рукрской национальной культуры, вследствие чего на втором году своей университетской жизни Лорри обрела привычный для себя статус круглой отличницы и, начиная с третьего курса (при условии сохранения отличной успеваемости) была освобождена от платы за обучение. Кроме того, она получила Президентскую, так называемую – Стиллеровскую стипендию. Для получения этой стипендии было необходимо кроме «высоких достижений в учении» показать себя «истинным молодым патриотом, активно участвующим в общественной жизни Родины». Ячейка соответствующую характеристику Лорри дала (ты была права, мама!).

Казалось, все складывается, как нельзя лучше, но смутное чувство тревоги и опасности, занозой сидевшее где-то в глубине души Лорри, не уходило. Наоборот – усиливалось. И было от чего.

Страну начала трясти новая лихорадка – военная.

Стиллер в своей политике, не переставая, спекулировал патриотическим ажиотажем, замешанным на идее национального мессианства и имперских амбициях. На этот товар в НДФ почему-то всегда был хороший спрос. Ну, вот такая уж особенность была у народного менталитета. Однако во внешней политике это, прямо скажем, опасная обуза – теряется гибкость, так как для поддержания соответствующего имиджа постоянно нужно демонстрировать силу и решительность, даже тогда, когда это несвоевременно и небезопасно…

У НДФ был давний тлеющий конфликт с южными соседями, не менее амбициозными и также подверженными комплексу собственной исключительности. Суть его состояла в давнем территориальном споре о принадлежности устья пограничной реки Смилты и прилегающей к нему довольно обширной местности: четыре десятка сел и три небольших города, из которых один – портовый. От обладания устьем Смилты напрямую зависел вопрос контроля над прилегающей шельфовой зоной моря, в которое впадала река. А это не только традиционное место богатой рыбной ловли, но, главное, как показали последние исследования геологов и пробные бурения, – перспективный нефтеносный район.

Дополнительный азарт древнему спору придавала конфессиональная чересполосица, характерная для спорной территории.

Исторически сложилось так, что большинство населения Народно-Демократической Федерации традиционно исповедовало (или, во всяком случае, полагало, что исповедует) догматы Церкви Бога Единого и Светлого, а жившие к югу от пограничной Смилты подданные Объединенного Королевства Великой Равнины (в политическом обиходе великоравнинцы или даже просто – равнинцы), в основном, ходили в храмы Бога Единственного и Светоносного. Когда-то, лет с тысячу назад, это была одна церковь, но потом она, как водится, раскололась, формально из-за споров о содержании и трактовке «венца истины» – формулы, содержавшей главные религиозные догматы. Бессовестные атеисты утверждали, разумеется, что настоящей причиной раскола была борьба за вполне мирские вещи – власть и богатство. Ну, да Бог им судья: пусть клевещут!

Как бы то ни было, главы вступивших в противоборство церковных партий когда-то предали проклятью и друг друга и паству, каждый – чужую, конечно. По какому-то странному стечению обстоятельств одна из вновь образовавшихся церковных иерархий пришлась ко двору государям, чинившим суд и расправу в северной части материка, другая оказалась весьма кстати королям и герцогам юга… С тех пор и те и другие венценосцы получили возможность вести войны исключительно с благочестивыми целями – в защиту истинной веры и страдающих единоверцев.

Надо сказать, что большинство верующих и на севере, и на юге, особенно теперь, после прошедших с тех легендарных времен многих сотен лет, не затрудняли себя погружением в тонкости догматических расхождений, давших когда-то повод к расколу. Немногие из них могли толком ответить на вопрос, что, собственно, такое – «венец истины», не говоря уже о том, чтобы точно воспроизвести и тем более прокомментировать его текст. Некоторые, вообще, полагали, что «венец истины» – это какой-то магический ритуальный предмет… Зато принадлежность к той или другой конфессии за те же сотни лет, неоднократно отмеченная взаимным кровопролитием, стала одним из главных, а часто и самым главным знаком, когда нужно было отделить «своего» от «чужого» и решить, с какой стороны баррикады занять место.

В устье Смилты, в течение веков переходившем из рук в руки, обстановка всегда была чревата взрывом. Обе общины были здесь представлены примерно равным количеством населения. Единоверцы жили селами, а в городах – кварталами. В ходе длительной борьбы за право остаться на отеческих землях и за возможность просто выжить в бесконечных военных стычках люди и с одной, и с другой стороны привыкли держаться тесными религиозными кланами и были всегда настороже, относясь, даже в мирное время к человеку, отмеченному знаком другой церкви, в лучшем случае, с недоверием. И если у тебя на мизинце левой руки был перстень с белым камнем, который носила паства Церкви Бога Единого и Светлого, то тебе не следовало без крайней нужды появляться в селе, в квартале, на рынке или в пивной, где жили, покупали снедь или пили пиво люди, носившие на таком же мизинце почти такой же перстень, но только с красным камнем, означавшим, что владелец его принадлежит к Церкви Бога Единственного и Светоносного.

И в НДФ, и в Объединенном Королевстве церковь давно была отделена от государства, а о религиозных войнах рассказывали лишь учебники истории. Вера стала, скорее, традицией, чем насущной потребностью, взаимные обиды отошли в прошлое, и люди, носившие на мизинцах перстни с камнями разного цвета, охотно сидели за одним столом, вместе работали, женили детей… Но вот в спорном устье Смилты, управлявшемся уже более тридцати лет временной администрацией по мандату Международной Миротвоческой Лиги, часы, казалось, остановились три или четыре века назад, несмотря на научный, технический, социальный и всякий прочий прогресс.

* * *

Конфликт начался, как всегда, с внутренней разборки на подмандатной территории. Кто первый и даже по какому поводу ее начал, в настоящее время установить уже невозможно. Историки НДФ и Объединенного Королевства, естественно, придерживаются по этому щекотливому вопросу прямо противоположных точек зрения и, разумеется, в огромном количестве приводят веские доказательства, неопровержимые документы, достоверные факты, свидетельства очевидцев… каждый в свою пользу, конечно.

Но как бы то ни было, в устье Смилты началась стрельба, благо, неистовые радикалы и боевые организации были как у «белокаменных», так и у «краснокаменных». Появились первые жертвы как у тех, так и у других. Каждая из сторон, как водится, обвиняла в попустительстве террористам действовавшую по мандату временную администрацию и патетически взывала о защите к единоверцам в метрополиях…

Нельзя сказать, чтобы Стиллер желал этого конфликта или полагал, что сможет использовать его в качестве верного средства повышения своей популярности. Он в общем-то понимал, что пригодная для подобных целей «маленькая победоносная война» из этой истории вряд ли получится: просто так взять под свой контроль устье Смилты никто не даст… Объединенное Королевство вмешается непременно, а это довольно серьезная военная машина, и, скорее всего, большой войны избежать не удастся… Но и отступать ему было некуда: уж слишком активно он эксплуатировал в своей политике ультрапатриотические мотивы и, скорее всего, стал заложником собственной игры. Отказ идти в этой игре до конца означал лишение главной опоры – поддержки военных, а также той значительной части населения НДФ, которая все еще мыслила имперскими категориями и полагала, что многочисленные экономические издержки Стиллеровского правления и очевидный административный зажим являются необходимой выкупной ценой для восстановления величия Родины и сохранения ее исключительной (по их мнению) национальной самобытности.

Короче, Стиллер вынужден был ввязаться в авантюру, исход которой для него был не вполне ясен.

Последовал обмен предельно жесткими нотами, в которых каждое из правительств обвиняло противную сторону в «эскалации конфликта» и «поддержке религиозных экстремистов, безнаказанно убивающих мирных граждан». Надо заметить, что и те и другие в таких своих утверждениях были правы…

Обе страны стали перебрасывать войска к границам спорной территории. Радикалы всех цветов в устье Смилты были в восторге и сделали все от них зависящее, чтобы не дать конфликту как-нибудь невзначай затухнуть: выстрелы и взрывы следовали ежедневно, кровь полилась ручьями, обещая в недалеком будущем – реки…

Боевые группы, гоняясь друг за другом по зоне конфликта, в пиковых ситуациях не прочь были перейти соответствующий дружественный рубеж, что вызывало неизбежные перестрелки преследователей с воинскими частями, в расположении которых стремились укрыться преследуемые. Эта ситуация с удручающим однообразием повторялась и на границе НДФ, и на границе Объединенного Королевства. Постепенно в дело пошла артиллерия, с помощью которой войска, стоявшие у границ, давали «отпор наглым провокаторам». Мощные артиллерийские дуэли, как гангрена, стремительно распространились из устья Смилты по всему почти тысячекилометровому рубежу, разделявшему две страны.

Дипломатические отношения были разорваны, ноты сменились ультиматумами, и пока Международная Миротворческая Лига выражала «серьезную озабоченность обострением обстановки», оба правительства объявили частичную мобилизацию…

* * *

Лорри как раз направлялась сдавать зачет по экономической статистике, когда поняла, что случилось что-то серьезное и, еще не узнав точно, уже догадалась, что именно произошло…

В это утро встав, умывшись и одевшись, она тут же, даже не позавтракав, уселась за стол и в течение часа, уставя локти в столешницу, подперев ладонями щеки и прикрыв пальцами уши, зависла над учебником, еще раз повторяя ключевые формулировки предмета и укладывая в памяти пояснительные таблицы и графики.

Одна из подружек-соседок по комнате, сдавшая сессию досрочно уже уехала в свой кантон к родителям, другая, несмотря на наличие у нее основательного количества «хвостов», пребывала в периоде очередной острой влюбленности и по этой причине, вернувшись со свидания только под утро, крепко спала. Ничто не мешало Лорри и не отвлекало от сосредоточенной зубрежки. Наконец, выложенные здесь же на столе, ее собственные хорошенькие наручные часики (подарок отца) показали, что пора отправляться на встречу с преподавателем. Она наскоро разжевала пару печений, запила их несколькими глотками молока из припасенной накануне бутылки, сунула на всякий случай учебник и тетрадь с конспектами в изящный дамский портфельчик из настоящей кожи на длинном и тонком плечевом ремешке (подарок мамы), покрутилась секунд десять перед зеркалом, укрепленном на дверце гардероба: хороша ли? (Хороша!) – и выпорхнула из комнаты.

Пробегая чуть ли не вприпрыжку (настроение было неплохое) мимо обычно супербдительного вахтера общежития, она с удивлением отметила, что тот, против своего обыкновения, не провожает взглядом каждого входящего-выходящего, высматривая подозрительных чужаков, а, склонившись ухом, напряженно слушает бормотание небольшого радиоприемника. Лорри он не заметил и не ответил на брошенное ею на ходу приветствие.

Погода была идеальная: солнечно, тепло, еле заметный приятный ветерок, нежное шелестение листвы под его мягкой лаской, но… как то тихо. В общем, университетский городок никогда не был очень уж шумным местом, за исключением дней студенческих праздников, а также периода печальной памяти политической бузы четырехлетней давности… Однако какой-то особый звуковой фон ему всегда был присущ. А вот теперь чего-то не хватало – и по гамме, и по интенсивности.

По дороге к учебным корпусам Лорри про себя отмечала: вот люди – они пребывают не в обычном хаотическом движении, а слиплись в какие-то комки, стоят группками, что-то обсуждают; вот – у края проезжей части автомашина с опущенными стеклами, в ней сидят несколько человек и еще четыре или пять стоят рядом в напряженных позах, наклонившись и почти просунув головы в окна, явно что-то слушают; спортивные площадки городка пусты, не слышно обычных в это время азартных вскриков и звона мячей, только двое каких-то типов, стоя друг против друга и широко расставив ноги, монотонно наклоняются к земле (разминаются? делают зарядку?); вот – университетский автобус фыркнул двигателем на повороте и, набирая скорость, покатился в сторону центра города (это – как обычно); вот – главный учебный корпус: на площади перед ним и на лестнице тоже кучки, кучки… что-то обсуждают… кто-то размахивает руками… кто-то дергает кого-то за рукав, по-видимому, требуя внимания; из репродуктора над козырьком входа – громкая маршевая музыка… Господи! Это-то зачем? Ведь идут экзамены!.. Мешает же… Ой!.. Неужели… Все-таки!!!.. Нет, только не это! Господи, сделай так, чтобы не это!.. Отец… Брат…

* * *

Но это было как раз – то самое.

В вестибюле на Лорри почти налетел заместитель председателя курсовой ячейки Молодых соколов Митритих и бодро так:

– О! Лорри! Очень кстати! В двенадцать часов общее собрание университетской организации. Повестка – первоочередные задачи в условиях войны. Оповести всех наших, кого знаешь! В актовом зале. Поняла?

– Война? Какая война…

Это Лорри, конечно, только так спросила, в какой-то слепой и наивной надежде, что: вот вдруг окажется – она ослышалась, или еще как-то…

– Лорри!!! Ты что? С неба свалилась? Уже два часа как по всем каналам сообщение передают… Президент выступил… Три раза уже повторяли и по радио, и по телевидению…

– А с кем война?

Это тоже – дурацкий вопрос. Она, конечно, понимает – с кем. Просто хочется оттянуть, хоть на самую малость, момент окончательного утверждения в новой опасной реальности.

– Ты что, с дерева рухнула, что ли!? Ну, что с тобой!? Очнись!

– Ах, ну да… Конечно, конечно…

– Соберись! Ну! Давай, выполняй!

– А зачет?

– Какой еще зачет!?

И, убегая:

– Давай, давай, крутись, некогда мне с тобой….

* * *

Ну, Лорри была бы не Лорри, если бы не закончила дело, которое начала. Пусть даже война, а к зачету она зря готовилась, что ли?

Войдя в аудиторию, Лории увидела там своего преподавателя, мадам Виру Крузема, женщину лет шестидесяти, на лице которой ясно читалось выражение тяжелой заботы и подавленности. Она рассеяно слушала отвечавшего на вопросы билета студента, будучи не в состоянии оценить, что он, собственно, ей рассказывает. Не до того ей было. У нее – сын призывного возраста. Поздний ребенок. Единственный.

Студент, исчерпавшись, замолк. Вира Крузема вяло кивнула и, не задавая дополнительных вопросов, которые обычно любила задавать, поставила ему зачет. Так же быстро и формально приняла ответы еще двух студентов. Увидев перед собой Лорри, подошедшую за билетом, она тяжело вздохнула и как-то тускло сказала:

– А, Варбоди… Помню… Вы у меня хорошо работали на семинарах. Вам – зачет автоматом. Давайте зачетку. Вот, все. Можете идти…

Бегать и оповещать «соратников» о намечавшемся собрании курсовой ячейки у Лорри уже не оставалось времени: успеть бы самой. Те из ребят, которых она встретила по пути к месту сбора – все уже были в курсе событий.

* * *

…На длинном столе, располагавшемся на подиуме рядом с трибуной, был водружен телевизионный приемник (кто-то из богатых спонсоров недавно снабдил этими аппаратами все основные аудитории университета). Кроме телевизора в президиуме находился Председатель организации «МС» университета Болкамис и какая-то девочка из первокурсниц, имени которой Лори не знала. Девочка вела протокол собрания.

Собрание началось с просмотра программы новостей по правительственному каналу.

Как раз в двенадцать часов был информационный выпуск, и он, естественно, начинался с очередного повторения полного текста обращения Президента «К нации».

Лорри впервые слушала Стиллера с напряженным вниманием, забыв на время о резкой неприязни, которую она к нему испытывала. Большинство из находившихся в аудитории уже слышали, а многие и не по разу, это выступление Президента, но все равно – сидели, затаив дыхание. Так бывает, когда новость касается самых главных, самых жизненных интересов людей. Они вновь и вновь вслушиваются в уже знакомые, в уже почти выученные наизусть фразы, подспудно пытаясь отыскать в тексте официоза какие-то новые, может быть, важные, может быть, пропущенные ранее, осколки истин, какие-то знаки, в которых, возможно, скрыта их собственная судьба, судьба их близких, тайна их жизни и смерти…

«…расчеты политических авантюристов Объединенного Королевства! Каждый сын и каждая дочь нашего великого Отечества сделают все необходимое, все возможное и все невозможное, чтобы защитить национальное достоинство, территориальную целостность и демократические институты Родины! Народно-Демократическая Федерация встречает новую грозную опасность единой, как никогда! Мы с уверенностью смотрим в завтра: Враг будет повержен! Наша победа неминуема!»

Всей этой трескотней было разбавлено сообщение о том, что «Народно-Демократическая Федерация, «была поставлена перед фактом начавшегося неспровоцированного полномасштабного нападения вооруженных сил Объединенного Королевства Великой Равнины, и с восьми часов по среднеконтинентальному времени находится в состоянии войны с этим государством». После того как лик Президента исчез с телеэкрана, за дело взялись дикторы и комментаторы: сообщение об объявлении всеобщей мобилизации, о введении военного положения в приграничных областях, о приведении в действие мероприятий по гражданской обороне на всей территории НДФ, первые известия с фронта, судя по которым, все шло чрезвычайно успешно (атаки противника отбиты с большими для него потерями, среди воинов НДФ имеются раненые); репортажи о митингах и демонстрациях в поддержку Президента и правительства, сообщения иностранных информационных агентств (почему-то сплошь лояльных к НДФ), и так далее, и тому подобное…

Минут через сорок, когда круг новостей вернулся к своему началу, телевизор в президиуме был выключен, и началось, собственно, собрание.

* * *

Болкамис, судя по всему, не успел получить никаких инструкций «сверху», но полагал, что университетская организация должна как-то себя проявить в этой ситуации. В данном случае это даже не было продиктовано его желанием получить какие-нибудь баллы, которые могли бы зачесться в карьерном росте. Нет, он совершенно искренно, как и подавляющее большинство собравшихся в зале молодых людей, переживал известие о начале войны, как и многие другие (что, в общем-то, вполне естественно), был склонен видеть правоту именно своей Родины в разразившемся конфликте и вместе со значительной частью из них испытывал потребность в совершении неких действий, которые, по его мнению, могли бы служить делу победы.

С суровой торжественностью он произнес подобающие в таких случаях слова о выпавшем испытании, о судьбе Отечества, о гневе, о патриотическом долге…

Затем нужно было переходить к предложению совершить какие-нибудь конкретные поступки, но, кроме того, чтобы организовать митинг в поддержку «решительных действий руководства страны по защите Родины», как-то ничего не придумывалось, и Болкамис ограничился предположением, что в ближайшие часы и дни «мы станем свидетелями многих патриотических инициатив молодежи», а также высказал уверенность в получении в ближайшее время руководства к действию со стороны городского отделения «Объединенного Отечества».

Инициатива действительно не заставила себя долго ждать: на трибуну вылетел первокурсник (его Лорри тоже не знала), который стиснутым от волнения голосом заявил, что сразу после митинга отправится в комиссию воинского набора записываться в армию добровольцем, и призвал всех прочих последовать его примеру. В зале раздались энергичные аплодисменты и несколько выкриков: «Правильно! Молодец!»

Болкамис, поаплодировав вместе со всеми и подчеркнув, что добровольное поступление на воинскую службу является высшим проявлением патриотизма, тем не менее, совершенно резонно заметил: армии нужны умелые бойцы и специалисты, а не только те, кто готов немедленно броситься в бой.

– Ты, например, стрелять умеешь? – обратился Болкамис к «добровольцу».

– Ну, в общем, да! Наверное.

– Так «да» или «наверное»? И что значит – «в общем»? «В общем» – это никому не нужно. Там надо врагов убивать, а не «в общем»!

– Ты что, хочешь сказать, что добровольцы не нужны, что ли? Что я… что мы тут… это… зря!? Да?!

По залу загулял недоуменный шум.

– Добровольцы – нужны, а вот бестолковые жертвы – нет!

– Это кто, бестолковые? Нет, что ты имеешь ввиду!?

– Я имею ввиду, что в университете существует кафедра военной подготовки, а также, и заметьте, давно – общественная военная секция «Молодая армия». И, опять же заметьте, в секции у нас, несмотря на громкое название, – полторы калеки, а преподаватели кафедры военной подготовки постоянно жалуются, что студенты и, в том числе, соратники по МС, между прочим, манкируют занятиями! Да! А там не чему-нибудь, а стрелять, защищаться, наступать… вообще – воевать учат! Научиться надо сначала, понимаете?

– Да я только на первом курсе!! – завопил доброволец – А военная подготовка только с третьего! Мне что теперь!? Два года ждать!? Трусость это, вот что!

– А «Молодая Армия!?» Кто тебе мешал!?

Постепенно дискуссия приобрела характер перепалки, шедшей по всему залу, в которой наиболее горячие и, как правило, молодые ребята оказались на стороне «добровольца», а те, что постарше или просто поосторожнее, склонялись более к точке зрения Болкамиса. Девочка в президиуме, не зная, что записывать в протокол, недоуменно и вопросительно взирала на председательствующего.

Лорри с удивлением поймала себя на мысли, что ее завязавшийся спор не больно-то трогает. Более того, с некоторым даже испугом она осознала, что ее вообще почти не беспокоит вопрос о том: победит ли ее Родина в начавшейся войне или нет, – а по-настоящему она переживает и боится в этой ситуации только за брата, за отца… за близких ей людей, одним словом, ну, и за собственную судьбу, конечно… «Наверное, я очень аполитична – подумала Лорри – и эгоистична… Ну и что!? Что мне теперь? Самой перед собой, что ли, лицемерить? Достаточно, что перед другими приходится…» И она присоединилась к каким-то аплодисментам по поводу чьей-то реплики, сути которой, собственно, и не разобрала…

* * *

Болкамису удалось, в конце концов, вырулить собрание из начавшегося сумбура на более спокойную воду. Несколько примирительных фраз, похвалы в сторону «добровольцев», заявления о том, «что одно другому не мешает», что «порыв и разум одинаково нужны Родине», сделали свое дело. Были приняты все положенные в таких случаях резолюции: «поддержать», «осудить», «одобрить», «выразить»… К концу собрания подоспела информация из городского Совета МС о готовящейся по призыву «Объединенного Отечества» манифестации – факельном шествии под девизом: «Пылающие сердца – за Родину!» До заявленного времени начала шествия оставалось около четырех часов, и Болкамис быстро определил часть присутствовавших по мобильным группам, поручив им обойти общежития и учебные корпуса университетского городка, оповещая всех, кого удастся найти или встретить, о патриотическом мероприятии и агитируя за участие в нем. Другая часть, человек сорок, сплошь ребята, отправились в университетские мастерские – готовить факелы.

* * *

Шествие вышло грандиозным. В темноте по улицам Продниппа потекли огненные ручьи, сливаясь в потоки, устремившиеся лавовыми языками вниз, на набережную, к огромной площади перед речным вокзалом. Те, кому не хватило факелов, дополняли иллюминацию свечами, вставленными в обрезанные пластиковые бутылки, или просто ручными электрическими фонариками. Открытая галерея вокзального фасада, обращенного к берегу и площади, была превращена в трибуну и освещена прожекторами с оранжевыми и красными светофильтрами. С левого берега (если кто видел) зрелище было совершенно фантастическое: все участники манифестации уместиться на площади не могли, и поэтому огненное море, колыхавшееся на площади, выбросило светящиеся щупальца вверх по невидимым в темноте улицам, уходившим в высоту правого берега, и все это опрокидывалось отражением в дрожащей ряби мелких волн на широкой поверхности реки.

Война начиналась красиво – как карнавал.

* * *

Лорри испытывала отчасти инстинктивный, отчасти внушенный отцом страх перед толпой.

Она, конечно, заняла свое место в составе университетской колонны, но, как только ощутила, что в атмосфере воодушевления и единения, постепенно воцарившейся среди демонстрантов, кто-либо перестал воспринимать ее как отдельную единицу, и вообще, в экстазе общего действа замечать ее персональное присутствие, Лорри тут же потихоньку, как бы случайно, продрейфовала к краю потока, потом завернула в какой-то мало освещенный проулочек, вроде бы поправить задник у туфли, и… так там и осталась. Факельное шествие плыло своей дорогой, а она все дальше отступала в спокойную темноту между домами, затем развернулась и быстро пошла в сторону…

Погуляв минут сорок по тихим улицам предместья, Лорри вернулась в университетский городок только не через главный въезд, а через парковую зону, и, не встретив никого из знакомых (и вообще почти никого), пробралась в свою комнату в общежитии, но не обычным путем – через дверь, мимо вахтера, а запасным – через предусмотрительно не запертое изнутри окно дамского туалета на первом этаже. Этот нехитрый тайный лаз использовался несколькими поколениями студенток для возвращения с романических ночных похождений в объятия альма-матер. У студентов, разумеется, был свой «черный ход».

* * *

Трудно было ожидать, что какая-либо из воюющих сторон получит в ходе начавшихся сражений решающее преимущество, которое бы позволило завершить дело однозначной победой в обозримой перспективе.

О факторе внезапности говорить не приходилось: конфликт разогревался постепенно, противники практически синхронно наращивали военные силы у границ и ревниво следили за военными приготовлениями друг друга всеми доступными им явными и тайными методами. Можно было, конечно, ошибиться в каких-то частностях намерений супостата, в оценке концентрации его вооруженной силы на каком-то отдельном участке предполагаемого театра военных действий, но роковое, так сказать, стратегического характера неведение, которое могло бы закончиться настоящей катастрофой, генеральным штабам обеих армий не грозило.

Экономический потенциал обоих государств тоже был примерно одинаковым: кто-то имел преимущество в наличии одних ресурсов, кто-то – других, но, в целом… ровненько так.

Слава Богу Единому и Светлому, равно как и Единственному и Светоносному, что НДФ и Объединенное Королевство не состояли в блоковых соглашениях, в соответствии с которыми начавшаяся между ними война могла бы немедленно превратиться в войну региональную или (Боже упаси!) мировую. Хотя, конечно, политические или, точнее, геополитические союзники, рассчитывавшие извлечь из всей этой, в общем-то грустной истории свою пользу, были и у тех, и у других. А это означало возможность привлечения значительных дополнительных ресурсов за счет «друзей» и, следовательно, позволяло драться долго и упорно, не опасаясь что силы быстро исчерпаются и придется заключать скорый мир.

* * *

В самом начале боевых действий войска НДФ и Объединенного Королевства наперегонки кинулись занимать демилитаризованную зону Смилты. В попытке добиться быстрого и кардинального успеха командование ВС НДФ выбросило мощные воздушный и морской десанты прямо к южной границе спорной территории. Расчет был достаточно прост: десантники создают временный рубеж обороны и, защищая его от начавших движение войск равнинцев, ждут подхода основных сил. Полевые части НДФ, не имея перед собою противника (группы боевиков не в счет), быстро выходят на рубеж, занятый десантом, вытесняют противника за южную границу дельты Смилты и переходят к крепкой обороне. А там можно и мирные переговоры начинать…

Как это нередко бывает на войне, – не получилось: там недоучли, то не предусмотрели, здесь недооценили…

Воздушный десант был выброшен вполне успешно и занял почти все предписанные диспозицией пункты. А вот морской – атакованный кораблями и авиацией противника, еще только на подходе к месту высадки понес значительные потери. Выйдя на берег значительно ослабленным, он смог захватить лишь небольшой плацдарм в районе порта Смилтач, а вот пробиться к позициям воздушных десантников и создать единую с ними линию обороны не удалось.

Вместе с тем, ударная группировка войск НДФ, действовавшая на смилтинском направлении, не смогла выдержать необходимо высокий темп движения. Авиация равнинцев, а также боевые группы «краснокаменных» боевиков (которых вообще не приняли в расчет) смогли разрушить несколько крупных и мелких мостов через три наиболее значительных рукава Смилты, в результате чего наступающие завязли на переправах.

В это время в незакрытый стык между воздушным и морским десантами НДФ влетел моторизованный клин Объединенного Королевства. Навстречу ему, с левого фланга, вдоль так называемой Большой Ветки Смилты пройдя по трупам героически сражавшихся парашютистов и оставив сотни своих трупов и десятки сожженных танков и бронетранспортеров, пробился второй моторизованный кулак равнинцев.

Эти два стальных потока соединились и успели образовать фронт по правому берегу Большой Ветки. Десантники НДФ оказались окруженными и прижатыми к южной границе смилтинской дельты, а морской десант был прочно блокирован на крохотном клочке побережья.

Когда к Большой Ветке, наконец, докатилась волна полевых частей НДФ, их встретил плотный заградительный огонь противника с другого берега. Мосты взлетели на воздух, как только передовые отряды ступили на них. О форсировании широкой водной преграды «с ходу» нечего было и думать, тем более что большая часть понтонов и других плавсредств уже была израсходована при наведении переправ через оставшиеся в тылу рукава Смилты. Наступление остановилось.

Еще неделю штабные радиостанции ловили отчаянные сообщения добиваемого десанта. Еще неделю командование НДФ ценой больших потерь в машинах и летном составе тщетно пыталось наладить воздушный мост для снабжения окруженных. Еще полтора месяца оставшиеся в живых и не попавшие в плен одиночные десантники или их мелкие группки пытались просочиться или пробиться через боевые порядки равнинцев и перебраться на левый берег Большой Ветки… Это удалось действительно – единицам.

Судьба морского десанта была чуть менее трагичной. Энергичными действиями флоту НДФ удалось деблокировать плацдарм с моря и эвакуировать оставшихся в живых и раненых.

Все-таки полной неудачей десантную операцию считать было нельзя. Безнадежные бои парашютистов и морских пехотинцев не дали моторизованным соединениям равнинцев выйти за Большую Ветку, хотя практическая возможность к этому была. Однако командование ВС Объединенного Королевства обоснованно не пожелало растягивать коммуникации своих войск и вообще линию фронта при наличии в тылу тогда еще боеспособного крупного десантного соединения противника.

К исходу третьей недели боев в дельте Смилты фронт прочно установился по Большой Ветке.

Проднипп уже успел пережить два авиационных налета. Правда, жилые кварталы пока еще не были специальной целью для бомбардировщиков равнинцев. До времени они ограничивались нащупыванием стратегических объектов в обширной промзоне города. Уничтожение находившихся там крупного авиационного и приборостроительного заводов, а также шарикоподшипникового производства могло бы нанести существенный вред военной промышленности НДФ.

Однако, ошибки в бомбометании и действия истребительной авиации, заставившей несколько бомбовозов освободиться от боевой загрузки абы где, привели к первым жертвам среди гражданского населения и задали серьезную работу пожарным расчетам.

Война быстро перестала выглядеть карнавалом. Ночной Проднипп больше не сиял электричеством, погрузившись во тьму светомаскировки.

Тем временем и несмотря ни на что, Лорри, как всегда отлично сдала курсовые экзамены. Если бы не драматический поворот в жизни страны, она бы немедленно уехала к бабушке в Инзо: очень хотелось повидаться с сестрой, а, кроме того, у всего семейства Варбоди имелся план собраться в этом старом и теплом гнезде, чтобы оттуда вместе поехать куда-нибудь… Может быть, опять, как когда-то на юг, к морю…

Теперь все полетело в тартарары. Ну, какой нынче юг? Там война. Да и вообще…

Руководство «Недр Высоких Широт», как успела сообщить в письме мама, весьма недвусмысленно «попросило» весь старший управленческий и инженерный персонал компании, несмотря на начавшийся период отпусков, остаться на рабочих местах в связи с необходимостью увеличения поставок сырой нефти и готового топлива: фронт начал жадно хлебать горючее. Одновременно потребовалось ускорить выведение на проектную мощность шахт, в которых только-только началась пробная добыча некоторых стратегических цветных металлов. Для инженерного обеспечения именно этого нового для «НВШ» производства отец Лорри, собственно, и был четыре года назад приглашен на Нефтяные Острова. В условиях войны этот участок приобретал особое значение: военной металлургии остро необходимы никель, вольфрам, молибден…

Впрочем, Лорри все равно уехала бы в Инзо, но как соратник МС была «мобилизована» в порядке, так называемого, патриотического призыва для участия в мероприятиях гражданской обороны и в общественных работах под общим девизом «Тыл – фронту».

В числе еще трех девушек она была прикреплена к одному из бомбоубежищ в качестве инструктора-распорядителя. В ее обязанности входило показывать населению путь в укрытие, а также содействовать коменданту убежища в поддержании порядка во время воздушной тревоги и подавать помощь, в том числе первую медицинскую, престарелым, малолетним, матерям с грудными детьми, ну, и всем прочим по мере надобности. Одновременно она была зачислена на трехмесячные курсы медицинских сестер: в военные госпитали пошел поток раненых, и сразу стала ощущаться нехватка медицинского персонала…

* * *

Шел тридцать второй день войны.

Лорри возвращалась в общежитие с медсестринских курсов, организованных здесь же, в университетском городке, на медицинском факультете. В дверях ее остановил вахтер и подал запечатанный бланк телеграммы.

– Что это еще такое? – подумала Лорри, но, несмотря на возникшее острое чувство тревоги, не стала вскрывать бандероль на ходу, а дошла до своей комнаты, села за стол и только тут распечатала…

«Приезжай в Инзо немедленно. Папа тяжело заболел. Мама».

– Ничего не понимаю… Почему в Инзо? Как он там оказался? Что за болезнь? Последнее письмо было от родителей семь дней назад… С Островов… Было все в порядке… Ну, да, ну, шло несколько дней, конечно… Да что же произошло, наконец!?

Лорри бросилась на переговорный пункт и заказала срочный разговор с Инзо.

К телефону подошла бабушка. Узнав внучку, она тут же зарыдала, ничего не могла толком рассказать и только твердила сквозь слезы:

– Приезжай, девочка, приезжай поскорее..

– Да что случилось-то, Господи!? Мама пусть возьмет трубку!

– Нет ее, нет, девочка, в больнице она…

– Тогда Адди!

– Тоже в больнице… у отца… и Темарчик там… приезжай, девочка, приезжай, милая… поскорее…

Лорри нацарапала соседке по комнате записку, в которой просила уведомить о причинах своего срочного отъезда председателя курсовой ячейки МС. Телеграмму подцепила к записке скрепкой и, захватив с собой только сумку с личными документами и деньгами, бросилась на автостанцию. Железную дорогу она отмела сразу, так как знала, что, во-первых, ближайший поезд, который проходит через Инзо, отправится только через сутки, во-вторых, сколько он будет тащиться, совершенно неизвестно: по линии шла масса воинских составов, которым давали «зеленую улицу», а пассажирские поезда распихивали в «окна», когда придется… Гражданское воздушное сообщение с Продниппом две недели назад было временно, по каким-то военным соображениям, приостановлено, и когда оно возобновиться никто сказать не мог… А если ночным автобусом, – то уже утром она будет в административном центре кантона Версен, а там – дай Бог везения, с пересадкой на другой автобус – к вечеру доберется до Инзо.

* * *

Лорри повезло с пересадкой, но когда она приехала, отец уже умер.

* * *

Как раз на следующий день после того, как в Проднипп с Нефтяных Островов ушло последнее письмо для Лорри, инженер Варбоди, придя с работы домой уселся в своем кабинете и стал перелистывать последнюю довоенную книжку реферативного журнала «Горное дело».

Его внимание привлекло довольно пространное сообщение об успешной защите диссертации никем-нибудь, а самим Вицеминистром недр и добычи.

Сначала Варбоди поразило название диссертации «Технико-экономическое обоснование необходимости широкого внедрения открытого способа добычи железной руды и углей в бассейнах Кривой Горы и Рудного Пояса». Это было название его собственной работы, которую он практически закончил, но так и не успел опубликовать из-за того, что подвергся травле как «противленец» и был вынужден отправиться в добровольное изгнание на Нефтяные Острова.

Собственно, пропаганда инженером Варбоди именно этого способа добычи и стала одним из главных пунктов обвинений во вредительстве и саботаже в его адрес.

Читая реферат, дававший достаточно ясное представление о структуре, основных идеях, системе аргументации и фактическом материале, содержавшихся в диссертации, инженер прямо-таки наливался бешенством, так как по мере чтения отпадали последние сомнения в том, что это его собственная – Варбоди, работа, которую у него бессовестно и совершенно нагло украли.

Дочитав до точки, он так грохнул кулаком по столу, что мадам Варбоди, пребывавшая в этот момент на кухне, чуть что не бегом поднялась на второй ярус их унифицированного жилища в кабинет мужа узнать, что случилось.

– Что-нибудь разбилось, Варбоди?

– Сволочи!!! – заорал инженер и шваркнул журналом об пол прямо перед опешившей женой, которая, испугано отпрянув, замерла у дверного косяка, приложив руку к груди.

– Что… кто… почему… – растеряно залепетала она.

Варбоди, не ответив, встал из кресла, злобно поддал носком тапки несчастный журнал, так, что и журнал, и тапка просвистели в дверной проем, едва не задев перепуганную госпожу Варбоди. Затем, отстранив с дороги жену, босой на одну ногу он потопал вниз по лестнице.

Постояв с минуту на месте, госпожа Варбоди подняла тапочку и тихо пошла вслед за мужем…

Она нашла его в гостиной, где он сидел в напряженной позе на диване, что-то сосредоточено высматривая в пространстве перед собой и, по-видимому, ничего не замечая вокруг. На низком столике перед ним стояла бутылка водки, в руке, опирающейся на колено, инженер сжимал уже пустой стакан.

Госпожа Варбоди тихонько присела у дивана и, оторвав босую ногу мужа от пола вставила ее в тапочку.

Тут инженер заметил супругу. Он молча поймал ее за руку и усадил рядом с собой на диван. Налил себе еще немного водки (на донышко). Выпил. Посмотрел на стакан. Для чего-то приподнял со стола за горлышко и посмотрел на бутылку.

– Чего-то не пойму… Водка какая-то… Выдохлась что ли?

– Что произошло?

– Извини. Сорвался. Понимаешь, мою работу… ну, ту по карьерам… Помнишь? Ту, которую мне не удалось напечатать… ну, тогда… Меня еще, помнишь, за саму идею только еще полоскали в этой газетенке паршивой… Мол, я губитель природы, убийца шахтеров… и все такое… Да? Ну, так вот теперь какая-то сволочь из министерства… Да что я! Какая-то! Вице-министр, собственной персоной… представил мою, понимаешь!? мою!!! работу в качестве его, понимаешь!? его!!! диссертации!

– А ты ничего не путаешь?

– Слушай, у тебя какая книга любимая?

– А это-то здесь при чем?

– Нет, какая, все-таки?

– Ну, «Пламя над бездной», например.

– Это чье?

– Заготы Видер.

– A-а! Ну, вот если я тебе перескажу достаточно подробно сюжет этого самого «Пламени», назову всех действующих лиц и скажу, что сочинила все это не Загота твоя любимая, а вицеминистр недр и добычи? Это как тебе?

– А откуда он мог взять твою работу? Ведь ты ее не публиковал…

– Вот и я думаю – откуда? Понимаешь, я ее еще пошлифовать собирался, но два экземпляра в машинописном варианте у меня было. Один и сейчас у меня. А вот второй я отдал за неделю до того как вся эта петрушка с КРАДом началась, моему заместителю… Помнишь, Тамми Кааси? Он должен был ехать в столицу в командировку, и я его попросил захватить с собой один из экземпляров, чтобы дать посмотреть академику Токку – учителю моему, я тебе сто раз рассказывал… Тоже, между прочим, «противленцем» оказался. Умер он три года назад. Вроде от старости, но я так полагаю – от недоумения.

– Ну. Ну?

– Что, ну? Ведь я так и не знаю, дошла ли моя работа до Токка! Не до того мне стало. А, Кааси, если помнишь, когда из командировки вернулся, – он же здороваться с нами перестал. Мало того, он еще, до сих пор помню, бред какого-то щелкопера по моему адресу «экспертным комментарием» снабжал. Для убедительности…

– Ты что-нибудь намерен делать?

– Уж так я этого не оставлю! Будь уверена!

* * *

В кабинете директора «Рудного бассейна Кривая Гора» запиликал зуммер внутренней связи.

– Господин директор! Междугородный звонок. Вызывают Нефтяные Острова, некто Варбоди. Соединять?

– Варбоди!? Соедините.

– Соединяю… – щелчок в трубке.

– Господин директор! Инженер Варбоди беспокоит вас, если еще помните такого.

– Ну, как же, как же… А что так официально? Мы же вроде на ты были?

– Да, как сказать, я же не знаю твоих обстоятельств, может, тебе и говорить со мной не очень-то удобно…

– Да нет. Все, вроде бы быльем поросло. Я же говорил тебе тогда, помнишь, что переждать надо. Вот оно так и получилось.

А сейчас, вообще не до того. Война. У нас здесь довольно близко.

И бомбежка уже была. Носимся как ошпаренные тараканы. Ты уж извини, много времени тебе уделить не смогу. Да и ты, ведь, наверное, не просто так… По делу?

– Да, по делу. Слушай, Тамми Кааси работает еще? Он, вроде, мое место тогда занял?

– Да нет. Уж два года, как не работает. Он последнее время, я слышал, референтом у нашего вице-министра был.

– Ага! Что-то в этом роде я и подозревал…

– А что он тебе?

– Да, он не мне, он – вице-министру… Ты последнюю книжку «Горного дела» читал?

– Нет, если честно. Не до этого мне сейчас.

– Понимаешь, господин вице-министр разродился диссертацией, а содержанием диссертации является моя работа по открытой добыче. Помнишь, я не успел опубликовать? Ты представляешь, даже название, сволочь, не изменил!

– Ну… ну! Варбоди! Мы же по телефону говорим!

– Ах, да! Конечно. Извини. Накипело. Слушай, я это дело так оставить не могу. Ты сможешь подтвердить, в случае чего, что это действительно моя работа? Ведь я тебя держал в курсе… Але., але!.. Слышишь?… Что молчишь?

– …Варбоди! Дружище! Сколько лет прошло… Я уж и не помню… Так, в самых общих чертах… Ты пойми, Варбоди, время сейчас такое… Не время, в общем. Ты и меня пойми. Мы, фактически, на военном положении. А тут такая история! Опять же – вице-министр. Ну, ты сам посуди: как я могу?

– Извини. Понял. Всего тебе хорошего. Спасибо за информацию.

– Вар… – гудки в трубке.

Господин директор нажал кнопку вызова секретарши.

– Слушаю, господин директор.

– Если снова будет звонить господин Варбоди – меня нет. Как-нибудь помягче, но – нет меня! Поняли?

– Да, господин директор.

* * *

Ничто не могло остановить Варбоди. Он желал сатисфакции немедленно.

Греми Садер очень неохотно, но все-таки дал ему неделю отпуска, хотя и высказал серьезные сомнения, относительно того, что такой сложный и щекотливый вопрос можно разрешить за столь короткий срок.

– Дорогой Варбоди! Не надо мне ничего доказывать! Уж поверьте, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что это действительно ваша работа. И я прекрасно понимаю, каково оказаться в такой ситуации. Но и вы поймите: если кто-то отважился на подобную авантюру, то просто так вам позицию не сдаст. Это же, представляете, в какое положение надо себя поставить? Вы что, в самом деле, думаете, будто одно ваше появление с подобной претензией все расставит по своим местам? Лично я предполагаю, что для начала вас же еще и в грязи выкупают и черт знает в чем обвинят… К такой борьбе серьезно готовиться надо… Это, знаете ли, в лучшем случае, многие месяцы, а в худшем – годы.

– Нет! Я должен хотя бы заявить об этом! Сейчас! Пока время не ушло. А то, потом, я знаю, скажут: «А где ж вы раньше были? А чего это вы раньше молчали!»

– Не беспокойтесь, и сейчас найдут, что сказать…

– Понимаете, Греми, я надеюсь, что вице-министр все-таки не законченный подлец. Ну, знаете, у высокого начальства есть эта мода на научные заслуги. Ну, поручил он своему референту подготовить материалы, или там найти кого-нибудь, кто по найму напишет… Ведь есть такой промысел… А этот подонок Кааси подсунул ему мою работу… Как думаете?

– Как гипотеза – годится. Ну, и что дальше?

– Я попрошу у вице-министра аудиенции и объясню ему ситуацию…

– Вы, Варбоди, простите, говорите сейчас как фантазер и идеалист! Вот такое мое мнение. Ну, да Бог с вами! Вижу, что вас не остановить. Поезжайте, огребайте, разочаровывайтесь поскорее и побыстрее возвращайтесь! Потом будем спокойно думать, как действовать…

* * *

Дома инженера напряженно ждала госпожа Варбоди.

– Ну что? Что??

– А вот что! Я срочно вылетаю на материк.

– Я с тобой… Мы с тобой!

– Вы с Темаром там мне не поможете. Скорее помешаете.

Кроме того, там война, между прочим.

– Но мы же не на фронт в конце-концов! Я на материке уже два года не была, да и Темар тоже. И, вообще, я тебя боюсь одного отпускать.

– Что-то раньше не боялась.

– А теперь боюсь. И одна оставаться боюсь!

– Да что с тобой?… Господи, как голова болит! А впрочем, может ты и права. Отчасти… Давай так: до Тервина вместе, а там я тебя с Темаром отправляю в Инзо к маме. Идет? А сам буквально на два дня в столицу. Оттуда заскочу в Инзо и снова – на Острова, а вы с Темаром до конца лета в Инзо побудьте… И Адди там, и Лорри, может, подъедет. Действительно, может так и лучше: соскучились дети друг по другу… Слушай, дай таблетку – голова раскалывается!

Он тут же позвонил в аэропорт, чтобы узнать, найдутся ли еще два свободных места на ближайший рейс для его жены и сына. Места нашлись. Из-за того, что отпускной сезон по причине войны сорвался, очереди из желающих улететь на материк не было.

* * *

Уже через сутки Варбоди, расставшись с женой и сыном, которых пересадил на самолет до административного центра Версена, высадился в столичном аэропорту. Перед выходом из здания аэровокзала всех пассажиров подвергли строгой проверке документов и багажа, чего до войны не было. Вообще в городе бросалось в глаза обилие людей в форме, военные патрули, плакаты, призывающие крепить оборону и дать отпор врагу. Разрушений не было, поскольку вражеским бомбовозам долететь досюда было очень сложно, но позиции зенитных орудий, оборудованные на площадях и набережных, свидетельствовали, что возможность бомбардировок не исключалась.

* * *

Поселившись в гостинице, где у него снова тщательнейшим образом проверили документы, Варбоди тут же отправился в Министерство недр и добычи.

В бюро пропусков ему объяснили, что на прием к вицеминистру они не записывают в принципе, но для начала могут соединить его по внутреннему телефону с младшим референтом.

После краткого взаимного представления, младший референт профессиональным холодно-вежливым тоном поинтересовался по какому, собственно, вопросу, господин Варбоди намерен обратиться к господину вице-министру.

– По личному.

– А не могу ли я разрешить ваш личный вопрос?

– Это очень личный вопрос, который, как мне кажется, может решить только сам господин вице-министр.

– Все-таки. В самых общих чертах вы мне можете обрисовать? Иначе я не смогу доложить.

– Это касается диссертации господина вице-министра. Больше я пока ничего не могу сказать.

– Хорошо. Я доложу старшему референту. Он решает вопрос о записи на прием. Зайдите к нам завтра.

– А нельзя ли сегодня? Я крайне ограничен во времени.

– Я попробую, свяжитесь со мной часа через три.

Помотавшись часа два с половиной по городу, Варбоди снова пришел в министерское бюро пропусков и, отправившись в знакомую кабинку с телефоном, набрал уже известный ему внутренний номер.

Голос младшего референта звучал теперь, как показалось Варбоди несколько напряженно.

– Господин вице-министр сейчас очень занят… Вы же сами понимаете, какое время. Я боюсь, что в ближайшие дни он вас принять не сможет.

– Но вы доложили? – уже раздражаясь, спросил Варбоди.

– В общем, да.

– Что значит – «в общем»?

– Я доложил старшему референту! – тоже начиная раздражаться, ответил младший референт.

– Ну и?

– Я уже вам сказал, в ближайшее время…

– Это решение вице-министра или старшего референта? – оборвал его вопросом Варбоди.

– Этого я не знаю, это не в моей компетенции. Мое дело передать вам решение.

– Я догадываюсь, чье это решение! Передайте господину старшему референту, что, если мне не обеспечат прием у вицеминистра я устрою грандиозный скандал, в том числе в прессе, по вопросу, который господину старшему референту, я полагаю, отлично известен. Вы меня поняли?!

– Я, кажется, не давал оснований повышать на меня голос, – металлически ответил господин младший референт – Хорошо, я доложу еще раз.

– Доложите, доложите!! – не в силах преодолеть раздражение, чуть ли не прокричал в трубку Варбоди.

– Зайдите завтра, – холодно и спокойно ответил взявший себя в руки господин младший референт.

* * *

Назавтра, выждав три часа после начала работы министерства, Варбоди вновь появился около бюро пропусков.

Чувствовал он себя отвратительно, жутко болела голова, ночь прошла, можно сказать, без сна. Инженер был расстроен, разозлен и недоволен собой: недоволен тем, что сорвался, недоволен тем, что допустил какие-то дурацкие, несерьезные угрозы: какой скандал?., в какой прессе он устроит?., как он это сделает?. – чушь какая-то; наконец, он был недоволен тем, что не послушался Греми Садера, и как мальчишка, наобум, полетел квитаться с обидчиками.

Он был почти уверен, что его промурыжат все то немногое время, которым он располагал, закормят «завтраками», дескать, «господин вице-министр сейчас занят», «господин вицеминистр» на совещании, и таким образом вынудят уехать несолоно хлебавши. Он уже разочаровался (как и предсказывал Греми Садер!) в своем необдуманном предприятии и был готов до времени отступить, но то, что называется – для очистки совести решил все-таки еще раз сходить в министерство.

К чему это приведет, инженер даже представить себе не мог.

Когда до дверей министерства оставалось метров двадцать, рядом с ним откуда-то, как бы из воздуха, возник господин в штатском платье, который не грубо, но очень твердо взял Варбоди за руку повыше локтя и произнес: «Господин Варбоди! Попрошу пройти со мной!» Варбоди попытался освободиться, но не тут-то было: господин в штатском держал его профессионально цепко. Кроме того, оказалось, что другой его рукой точно таким же образом и в такой же профессиональной манере уже завладел еще один точно такой же и тоже неизвестно откуда взявшийся господин. Этот второй зашелестел в ухо совершенно растерявшемуся инженеру: «Господин Варбоди! Давайте не будем привлекать ничьего внимания. Это никому не нужно. И не будем упорствовать. Это совсем ни к чему. Сопротивление при аресте серьезное дело. Особенно теперь. Вот машина. Садитесь спокойно». За время этой краткой речи инженера довольно корректно, но весьма решительно всунули в неприметный автомобиль, припаркованный у тротуара среди других столь же неприметных автомобилей.

* * *

– Могу я поинтересоваться, за что меня арестовали?

– Вас не арестовывали.

– Но мне сказали, что меня арестовали.

– Кто сказал?

– Тот… ну, в общем один из тех, кто меня сюда привез…

– Ну и что же он вам сказал?

– Что «сопротивление при аресте серьезно дело». Так, кажется.

– Ну что ж, он совершенно прав: сопротивление при аресте, действительно серьезное дело. Только вас никто не арестовывал.

– А зачем же он мне это сказал?

– Ну, не знаю. Пропаганда правовых знаний, например.

– Какой-то у нас дурацкий разговор получается!

Дурацкий разговор происходил в одном из кабинетов ближайшего полицейского участка, куда Варбоди доставили загадочные незнакомцы. Инженер сидел на стуле спиной к стене. Справа от него, ближе к окну, стоял здоровенный металлический шкаф, довольно старый, с ободранной местами краской, а напротив, боком к тому же к окну, находился довольно неопрятного вида письменный стол, заваленный бумагами, среди которых помещались невымытая чашка и блюдце, тоже не вычищенное, с оставшимися на нем крошками чего-то. Варбоди почему-то стало сразу понятно, что сидевший напротив него за некрасивым столом и беседовавший с ним весьма импозантный человек лет тридцати не является хозяином этого кабинета.

Дурацкий разговор продолжался:

– Так, что, я свободен и могу идти?

– Нет.

– Почему, в таком случае?

– Вы задержаны.

– Так все-таки меня арестовали?!

– Нет – задержали. Это большая разница. Для нас во всяком случае.

– А я, простите, никакой разницы не вижу! – Варбоди почувствовал, что снова распаляется.

Голова болела адски.

– Послушайте, раз уж меня задержали, – сказал инженер, язвительно, как ему представлялось, педалируя слово «задержали», – обеспечьте задержанного таблеткой от головной боли, а то я почти ничего не соображаю.

– Сейчас попробуем, – снисходительно и слегка насмешливо (как, впрочем, все, что он говорил) произнес импозантный визави инженера, встал и вышел из кабинета.

Варбоди остался один. «Как-то все это несерьезно» – подумал он – «Встал… ушел… Охраны никакой… А если я убегу? Я, конечно, не убегу. Но он-то откуда это знает? Что это – допрос? Как-то не так я себе допрос представлял… Господи, как голова болит!.. Это, скорее, я его пока допрашиваю… Что ему надо-то от меня, в конце-концов?»

Вошел импозантный:

– Сейчас что-нибудь принесут, – сказал он и продолжил. – Между прочим, с вами беседуем уже несколько минут, как вы выразились «по-дурацки», а по мне, так довольно мило, но вы еще ни разу не поинтересовались: кто я такой, например, по какому я ведомству…

– Я, собственно, догадываюсь… Меня, в общем-то, больше интересует, что вам от меня нужно… Ну, хорошо: кто вы такой?

В этот момент в кабинет вошел полицейский в форме и, отодвинув бумаги от края стола, поставил на освободившееся пространство стакан, на треть заполненный водой, и положил таблетку, завернутую в клочок салфетки.

Что это? – машинально спросил Варбоди.

Полицейский пожал плечами, дескать, – не знаю; чуть подумал; буркнул: «От головы», – затем повернулся через каблук и вышел из кабинета.

Импозантный господин подождал, пока Варбоди проглотил таблетку, и вернулся к разговору:

– Я – субинтендент Федерального Бюро Государственной Безопасности Ксант Авади. Седьмой департамент, Служба охраны высших должностных лиц.

– Очень приятно, – отозвался Варбоди, как опять же ему представлялось, чрезвычайно язвительно.

– Господин Варбоди! – уже без насмешливости и снисходительности в голосе продолжил Ксант Авади – Вы знаете, что такое превентивный арест? – и не дожидаясь ответа пояснил, будто читая из невидимой книги. – Превентивному аресту, в соответствии со статьей 1153 Уложения об административных наказаниях и административном процессе подвергаются лица, находящиеся в период военных действий в особо охраняемых зонах, если эти лица, по оперативным данным органов государственной безопасности, военной жандармерии или полиции, потенциально способны совершить деструктивные действия, направленные против военных или охраняемых гражданских объектов, или в отношении командного состава армейских подразделений, или в отношении должностных лиц гражданской администрации от пятого до двенадцатого ранга. Превентивный арест может длиться либо до окончания военных действий, либо до выдворения потенциально опасного лица за пределы особо охраняемой зоны, в зависимости от того, что наступит ранее.

– А я-то здесь причем?!! – взвился Варбоди.

Одним останавливающим движением руки и взглядом субинтендент вернул инженера на стул и заставил его замолчать. Было в субинтенденте что-то такое, останавливающее, несмотря на импозантность и внешнюю мягкость…

– Объясняю. Столица в условиях войны объявлена особо охраняемой зоной. Вице-министр – персона гражданской администрации аж десятого ранга. Вы, господин Варбоди, по оперативным данным – лицо, способное совершить деструктивные действия.

– Что за идиотизм! – Варбоди опять вскочил. – Какие такие оперативные данные!? Что это, в самом деле?! Да знаете вы, кто эта самая ваша гражданская персона?! Вор он! Вот и все! А война здесь вовсе ни при чем!

– Сядьте, господин Варбоди!!! – теперь уже рявкнул Ксант Авади и продолжал опять спокойно. – Оперативные данные – это закрытые данные. Надо полагать, что в вашем недавнем прошлом что-то не вполне чисто. Так?!

Варбоди не нашелся, что ответить.

– Что вы там не поделили с вице-министром, я не знаю и знать не хочу. У меня есть вполне ясное распоряжение, данное мне моим руководством, которое я не выполнить не могу. Все основания, как вы могли убедиться, у меня есть. Относительно степени вашей опасности, правда, у меня уже сложилось определенное, сугубо личное мнение… И только поэтому, опираясь на это мое впечатление, я предлагаю вам наиболее мягкий вариант: в течение трех часов добровольно покинуть город. Об этом вы дадите мне соответствующую подписку. Это все, что я могу для вас сделать. Если вы через три часа не уедете, то будете уже на самом деле арестованы. И неизвестно, сколько просидите в административном изоляторе, пока будет совершена процедура принудительного выдворения. Понимаете?!

Несмотря на проглоченную таблетку, голова у инженера продолжала болеть невыносимо. Варбоди измучено кивнул: да понял.

Субинтендент извлек из бювара, лежавшего на столе поверх бумаг, какой-то бланк, быстро заполнил его и подал Варбоди. Желания и сил читать написанное не было. Инженер сумел только разглядеть слова: «в течение 3(Трех) часов», – и поставил свою подпись. «Вот и огреб, – мелькнуло у него в мозгу, – Греми Садер как в воду глядел».

– Знаете что, – сказал Ксант Авади, – попрошу-ка я наших доблестных полицейских, чтобы вас отвезли в гостиницу на патрульной машине. Нет, что сбежите – не боюсь, а вот вид мне ваш не нравится… А?

* * *

Через два с половиной часа Варбоди уже добрался до столичного аэропорта. Борт до административного центра кантона Версен должен был улететь только через восемь часов. Купив билет, инженер промучился все время до регистрации в здании аэровокзала, без конца глотая болеутоляющие таблетки.

Утром следующего дня, совершенно разбитый после авиаперелета и очередной бессонной ночи, он сел на поезд, который к вечеру доставил его в Инзо. Варбоди с трудом дошел до такси и упал на заднее сиденье автомашины. Отдышался, назвал водителю адрес. Перед глазами все плыло. Когда подъехали к дому мадам Моложик, он почувствовал, что не может идти. Попросил водителя сходить в дом, позвать кого-нибудь. Из калитки выбежали жена, Темар и Адди. Варбоди с вымученной улыбкой попытался выкарабкаться из машины… и потерял сознание.

В больнице, куда его вместе с рыдающей госпожой Варбоди доставил тот же таксист, поставили диагноз: острое нарушение мозгового кровообращения.

Утром того дня, когда Лорри добралась до Инзо, он умер.

* * *

На похороны инженера с Нефтяных Островов прилетел Ламекс. Греми Садер, узнав из телеграммы о смерти Варбоди, вызвал к себе старого вышибалу и срочно отправил его даже не в отпуск, а в служебную командировку, как представителя НВШ для выполнения печального долга. Ламекс доставил вдове довольно существенное пособие на погребение и сертификат на получение единовременной материальной помощи от компании. Это, конечно, не могло заменить пожизненную пенсию, но, тем не менее, сумма была достаточно велика, чтобы семья умершего имела возможность несколько месяцев продержаться на плаву при условии ведения весьма скромного образа жизни, разумеется.

Ламекс, которому перевалило за пятьдесят, за последние годы поседел и погрузнел, сохранив, однако, физическую силу, подвижность, бравый вид и наивность суждений по политическим вопросам. Например, он совершенно искренне считал единственными виновниками начавшейся войны «этих краснокаменных придурков», как он величал жителей Объединенного Королевства. Он охотно и в красках повторял (как-будто сам был тому свидетелем) жуткие пропагандистские истории о том, «как они там, на Смилте, наших резали столько лет».

– Нет, сколько терпеть-то можно? – вопрошал он. – В чем, в чем, а в этом Стиллер прав! Нельзя вечно уступать! Так все профукать можно…

Ламекс последнее время даже стал подчеркивать свою принадлежность (хотя бы и чисто формальную) к Церкви Бога Единого и Светлого. Так он приобрел и стал носить на мизинце левой руки броский перстень с белым камнем, который непременно подносил к губам, когда видел перед глазами загнутую краями кверху крышу храма или когда нужно было подтвердить истинность собственных слов.

Робкие возражения скептичной Лорри о том, что, возможно, столь жестокие действия «краснокаменных» в дельте Смилты тоже имели под собой какие-то причины, а не были следствием только их врожденной кровожадности, наталкивались на очень суровое и твердое: «Нет, девочка, этого ты понимать еще не можешь!» Далее следовали ссылки на сообщения газет, радио и телевидения, а также на слышанное лично самим Ламексом от его знакомых или родственников, ближних или дальних, но которым он, Ламекс, безусловно доверял.

– Это люди, которые просто так врать не будут. Да и я не сочинитель, так ведь?

– Дядя Ламекс! Ведь я и не говорю, что кто-то врет. Просто в конфликте всегда и другая сторона есть. Я же читала еще до войны, – там жертвы с обеих сторон были…

– А что ж ты хочешь? Чтобы люди себя так запросто резать давали? Защищались, конечно!

– Так, может, и те – тоже защищались?

– Нет, девочка, ты послушай, что я тебе говорю. Я же не придумываю, это же люди сами там были… – и далее следовало какое-либо свидетельство очевидца в изложении Ламекса.

Лорри, конечно, чувствовала ущербность логики в его рассуждениях, но обострять спор не могла. И аргументов, если честно, не хватало, и авторитет взрослого человека, ровесника ее отца, давил.

Молчаливая и спокойная Адди в такие разговоры не вмешивалась, по какой-то причине эту тему просто игнорируя. А может быть, она уже понимала, что спорить с таким простодушным человеком, как дядя Ламекс, бесполезно. Уж слишком он прямолинеен. Да и некогда было: она взяла на себя значительную часть домашней работы, справляться с которой, сильно сдавшей за последние месяцы мадам Моложик, становилось все труднее.

Что касается госпожи Варбоди, только что похоронившей мужа, то она находилась в подавленном состоянии, и горькие судьбы страны были заслонены от нее огромным личным горем. При разговорах на политические темы она только присутствовала, фактически в них не участвуя и будучи погружена в свои нелегкие мысли, лишь согласно кивала в ответ на любые высказываемые сентенции.

Один только пятнадцатилетний Темар был совершенно солидарен с дядей Ламексом.

Ламекс убыл на Нефтяные Острова через десять дней после похорон, а Лорри вернулась в Проднипп только к началу семестра.

Прошло полгода.

Семейство Варбоди привыкало жить без своего кормильца и главной опоры.

Вдова инженера уже больше не вернулась на Нефтяные Острова. Теперь это потеряло всякий смысл. То очень немногое имущество, которое супруги накопили за время пребывания в поселке Остров-1, госпожа Варбоди получила примерно через месяц в контейнере, отправленном по ее просьбе Ламексом.

Темара приняли, теперь уже без всяких лишних вопросов, в ту самую гимназию, в которую пять лет назад, вняв предостережениям директора, инженер Варбоди не рискнул направить своих детей для обучения. Директор был уже другой. Того, прежнего, действительно вынудили уйти на пенсию, а когда знаменитая буза закончилась, возвратиться на былую должность он не пожелал.

Мальчик достаточно успешно учился, и через полтора года должен был получить выпускной аттестат.

Адди оставалось еще три семестра до окончания последнего, четвертого, курса Инзонского политехнического колледжа. Она неплохо зарекомендовала себя во время производственной практики, и ее взяли младшим мастером в один из цехов местного древообрабатывающего комбината, который по нуждам военного времени производил разнообразные снарядные ящики, транспортировочные бандажи для авиабомб и тому подобную нехитрую, но совершенно необходимую для фронта продукцию. Работала она на полставки только в вечерние смены, чтобы оставалось время для учебы, но уставала страшно, находясь в постоянной круговерти: учеба, работа на комбинате, работа по дому, подготовка к учебе, опять работа, снова домашние дела… Но не пойти на работу она себя не считала вправе. Семье приходилось нелегко: средства, полученные в качестве материальной помощи от НВШ, а также унаследованные после инженера Варбоди довольно скромные банковские счета стремительно таяли. Правда, часть наследства состояла в акциях серьезных промышленных компаний, но фондовый рынок воюющей страны стремительно падал, и до окончания войны нечего было и думать получить с них хотя бы какой-нибудь доход.

В стране, втянувшейся в войну, конец которой не был виден, а результаты представлялись вовсе неочевидными, раскручивалась инфляция. На некоторые продукты первой необходимости (мука, масло, сахар, крупы и тому подобное) уже были введены нормы распределения. Как следствие, немедленно возник черный рынок и цены поскакали ввысь лихим аллюром.

Так что заработок Адди, становился серьезным материальным фактором для ее семьи, тем более, что никто другой не мог взять на себя роль локомотива в этом вопросе. Госпожа Моложик все более слабела и могла делать только очень простую работу по дому. Ее пенсия была невелика, а инфляция с каждой неделей отгрызала от этих небольших денег все новые и новые куски.

Вдова Варбоди никак не могла справиться с депрессией. Она очень переживала то обстоятельство, что не может найти себе никакого заработка, и от этого погружалась в пучину черного уныния еще глубже. Темар? Ну, Темар был всего лишь мальчишкой-гимназистом. Как работник он пока еще никому не был нужен. Пару раз ему удалось поработать на почте, заменяя на время болезни почтальонов, доставлявших жителям района газеты и журналы, и он с гордостью принес в дом заработанные гроши, но при этом вынужден был пропустить несколько уроков, а также получил довольно много неудовлетворительных оценок, поскольку не успел подготовить домашние задания. Мать была этим страшно расстроена, но особенно неприятно было то, что она тут же приняла на свой счет вину за то, что мальчик попробовал зарабатывать деньги и в результате стал хуже учиться.

Чувство вины, принимая во внимание душевную организацию госпожи Варбоди, вылилось в углубление депрессии. Она никак не могла собраться, все валилось у нее из рук. Она нередко замирала в оцепенении, выполняя какую-либо несложную работу по дому, или могла часами сидеть, забившись в какой-нибудь угол, будучи погружена в омут медленно прокручивающихся и неизменно тревожных мыслей; почти ничего не ела, отчасти потому, что корила себя дармоедством, стремительно худела и дурнела.

В конце-концов Адди была вынуждена буквально заставить мать пойти на прием к психиатру. Тот не сказал ничего утешительного: депрессия с перспективой развития в депрессивный психоз; нужно лечиться. Однако на частную клинику неврозов у семьи уже денег не было, а госпитализация в рамках государственной социальной программы требовала подождать месяца два-три в очереди. Так что домашнее лечение матери тоже легло на плечи скромной и самоотверженной Адди.

* * *

Лорри, находясь в Продниппе, конечно, не могла быть совершенно спокойной, так как переживала за своих близких, но реально все эти сложности коснулись ее только в том смысле, что она уже никак не могла рассчитывать на материальную поддержку из Инзо, а должна была полагаться только на свои собственные силы. Практичная и ответственная, она, к счастью, была способна пожертвовать любыми соблазнами молодой жизни ради успехов в учебе, имея ввиду главную для себя задачу: ни в коем случае не потерять право на бесплатное обучение и на Стиллеровскую стипендию. Лорри учила, зубрила, не спала ночами ради успешной сдачи зачетов и экзаменов и, внутренне стиснув зубы, активничала в мероприятиях университетской организации МС.

* * *

За семь месяцев, прошедших с начала войны, Проднипп приобрел окончательно военный вид. Масса людей в армейской форме – город стал крупным центром формирования, тылового обеспечения и транзита войск. С одиннадцати часов вечера до шести утра действовал комендантский час; позиции и посты ПВО на улицах и крышах зданий; военные патрули с желтыми повязками на рукавах, дружинники гражданской обороны – с белыми; шторы светомаскировки внутри помещений на каждом окне; стекла, укрепленные бумажной клейкой лентой строго по инструкции ГО: две вертикальные и две горизонтальные перекрещивающиеся полоски – что придало городскому пейзажу дополнительный и очень не подходивший ему колорит несколько тюремного оттенка. Крупных разрушений в городе не было, но несколько ран в виде разбитых бомбами домов на окраинах и даже в центре столица Рукра уже успела получить.

Война отнимала у страны много сил и, не принося, во всяком случае – пока, никаких выгод, жадно жрала материальные и людские ресурсы. Обычных методов регулирования экономики в таких условиях уже не хватало, и правительство все чаще и все шире начинало прибегать к мобилизационным мерам.

Сверхурочные работы без дополнительной оплаты в военной промышленности, обязанность отработать несколько часов в неделю на оборону в свободное время или в выходные дни было признано государственной необходимостью и патриотическим долгом каждого гражданина. Ежегодные отпуска сократили до одной недели, праздничные дни до окончания военных действий становились рабочими. Гели до войны, скажем, бродяжничество и попрошайничество как образ жизни хотя и признавались аморальными, недостойными порядочного человека занятиями, но во всяком случае не являлись поводом для строгого административного преследования, то теперь специальным указом Президента подобные действия квалифицировались как «дезертирство с трудового фронта» и влекли за собой заключение в специальных «воспитательных зонах» с обязательным, а в необходимых случаях, принудительным привлечением к общественно-полезным работам. Исключение делалось только для очевидных калек и инвалидов. Строжайшим образом наказывалось самовольное оставление работы или невыполнение норм выработки без уважительных причин во всех отраслях производства, тем или иным образом связанных с военными поставками. Три актированных случая могли явиться основанием для направления в ту же «воспитательную зону». Даже в университете, где училась Лорри, уже нельзя было запросто, по весеннему делу, или по причине внесезонного загула пропустить несколько учебных часов. «Вам, – говорил на общем собрании студентов ректор, – страна дала возможность в это трудное время закончить обучение. Многим предоставлена отсрочка от призыва в армию. И пользоваться таким благом, демонстрируя при этом расхлябанность и пренебрежение к процессу приобретения знаний, означает попросту саботаж подготовки нужных Родине специалистов, предательство собственной страны!»

Десятка два студентов, недостаточно внявших увещеваниям, были показательно отчислены и, в результате, с неизбежностью оказались кто на трудовом, а кто и на военном фронте.

* * *

А там по всей линии боевых действий все шло своим чередом.

Генеральные штабы противников строили один другому хитроумные ковы, маневрировали резервами, производили скрытые переброски войск, нащупывали слабые места в обороне противника.

Периодически под звуки фанфар дикторы и комментаторы радио и телеканалов НДФ возвещали об успешном начале очередного решительного наступления на позиции противника то в дельте Смилты, то в Танрагской низменности, то в районе Больших Озер, то через перевалы Плоских Гор… Сообщались огромные цифры потерь убитыми, ранеными и пленными, которые понесло Объединенное Королевство и неизменно значительно меньшие – у НДФ. Фанфары гремели, как правило, несколько дней, затем появлялись сообщения об ожесточенном сопротивлении противника у такого-то или такого-то узла обороны, позже можно было услышать, что «в связи с достижением тактических и стратегических целей операции войскам на данном участке фронта отдан приказ перейти к обороне». Далее начинались менее торжественные, но произносимые твердыми уверенными голосами сообщения о «попытках противника организовать контрнаступление» и о том, что такие поползновения отбиты с большими для супостата потерями (и снова внушительные цифры вражеского ущерба: убитые, раненые, пленные…) и, наконец, как бы между прочим, среди сообщений с других фронтов можно было узнать, что там, где еще совсем недавно успешно развивалось решительное наступление, производится стратегически необходимый планомерный отвод войск на заранее подготовленные позиции с целью «выравнивания линии фронта».

К концу первого года войны Лорри некоторое время казалось, что военные действия вот-вот закончатся, поскольку потери врага, которые она примерно подсчитывала по информационным сообщениям с фронта, уже становились соотносимыми с количеством всего мужского населения Объединенного Королевства. Она, конечно, не могла знать, что к этому же времени пропаганда великоравнинцев, в свою очередь, также успела закопать в землю почти все боеспособное население НДФ. Так что силы оставались равными.

Фронт фактически стоял на месте. Где-то войска НДФ захватили несколько незначительных участков приграничных территорий Королевства, где-то противник мертвой хваткой вцепился в плацдармы на землях Федерации. С переменным успехом морские и воздушные флоты воюющих государств совершали лихие выпады и отбивали дерзкие нападения, множилось число национальных героев, беззаветно и, к сожалению, бесповоротно сложивших свои головы во славу своих Отечеств, но решающего перевеса не мог добиться никто. А в таких условиях о мире думать сложно. Мир это почти всегда продукт либо решающего превосходства, либо полного отчаяния. Ни тем, ни другим к исходу первого года войны стороны конфликта еще не обзавелись.

* * *

Лорри тем временем закончила (разумеется, отлично!) третий год обучения и со всеми своими сокурсниками отправилась на так называемый патриотический семестр. По-сути, это было ни чем иным как мобилизацией молодежи на трудовой фронт. Только в название мероприятия была добавлена известная мера патетики, вообще характерная для стиллеровской эпохи. Кого направили на фермы как сельскохозяйственных рабочих, кого – к сборочным конвейерам, кто-то, как Лорри, работал в качестве младшего медицинского персонала в больницах и военных госпиталях.

Несмотря на то, что Лорри закончила трехмесячные медицинские курсы, в операционную ее, конечно, никто не допустил. Не та квалификация. Но с ролью дежурной медицинской сестры она вполне справлялась, тем более, что в течение последнего полугода регулярно, не менее двух раз в неделю после занятий в университете, в порядке общественного призыва работала то в одной, то в другой больнице в качестве санитарки или сиделки и кое-какой опыт приобрела. Поэтому она довольно быстро освоилась в отделении военного госпиталя, куда ее определили на время «патриотического семестра»: измеряла у пациентов температуру, обеспечивала своевременный прием ими лекарств, совершенно великолепно (талант!) делала уколы, в том числе внутривенные, ставила капельницы, по поручению врача или ординатора самостоятельно производила несложные перевязки…

Теперь по двенадцать часов за смену находясь среди людей, еще недавно лично бывших в зоне боевых действий, ходивших в атаки и отбивавших атаки, стрелявших из орудий и обстреливаемых из них, сбрасывавших бомбы и прятавшихся от бомб, топивших корабли и тонувших среди пылающего мазута, – она получала несколько иное представление о ходе и перспективах войны, чем то, которое складывалось у нее из радио– и телевизионных передач…

Не то, чтобы настроения у больных и раненых были пораженческие, нет… но то, что война дело не столько героическое, сколько трудное, грязное, страшное и, зачастую, бестолковое, как-то само собой вытекало из их рассказов, даже тогда, когда они желали прихвастнуть в описании собственных подвигов перед молоденькой «сестричкой» соблазнительно обернутой в накрахмаленный фантик медицинского халатика и кокетливо перехваченной в тонкой талии изящно повязанным пояском. В частности, из рассказа пехотного суперинтендента, командовавшего батальоном в районе Дюнной косы на Западном побережье, она, наконец, узнала, как складывается сумма потерь противника, приводимая средствами массовой информации. Эти цифры уже некоторое время повергали ее в совершенное недоумение, так как заставляли предположить, что великоравнинцы, чтобы иметь возможность продолжать боевые действия, видимо, научились оживлять своих мертвецов с помощью каких-то магических сил…

* * *

Лорри заступила в ночную смену и сидела за столиком дежурной сестры, стоявшем в длиннющем больничном коридоре, по одной стене которого выстроились высокие крашеные белой краской двери палат, а по другой – им противостояла шеренга тоже высоких окон, выходивших в госпитальный парк. Девушка, сверяясь с таблицей назначений, раскладывала по маленьким пластиковым контейнерам таблетки, которые больные должны будут принять утром. Контейнеры имели цилиндрическую форму, и каждый из них был снабжен наклейкой из медицинского пластыря, на котором обозначалась фамилия пациента.

Суперинтендент, плотный невысокий мужчина лет тридцати пяти, запахнутый в неопределенного цвета больничный халат, сидел за спиной у Лорри, на подоконнике у приоткрытого окна, за которым различалась темная крона дерева на фоне почти погасшего неба. Ему хотелось курить, но курить можно было только в туалете или на лестничной площадке. Однако, Лорри в указанных местах не обитала, а наблюдать ее, грациозно сидящую на винтовом табурете, следить за движениями ее лопаток под тонкой тканью халата (вот интересно: халат – на голое тело?), за колебаниями выбившихся из-под белой шапочки прядей волос на склонившейся в работе красивой шее, обонять чуть заметный аромат ее духов, приятно разнообразивший стандартные больничные запахи… – это, знаете, вполне достойная конкуренция удовольствию от сигареты! Поэтому суперинтендент продолжал, как приклеенный, сидеть на подоконнике, подпирая себя костылем и раскачивая единственной имевшейся у него ногой, одетой в синюю пижамную брючину и обутой в разношенную тапку.

– Дитя мое, – покровительственно говорил он, – ваши недоумения вполне понятны…

Но – никакой мистики. Все просто, как лом в поперечном разрезе. Ведь как, моя милая, подсчитываются потери на поле боя? Свои – понятное дело. Даже если тела, так сказать, нет, списки подразделения – в наличии! Кого нет – тот и в нетях. Другое дело, куда его писать, голубчика, – продолжал суперинтендент, слегка бравируя своим армейским цинизмом, – то ли – в убиенные, то ли – в плененные, то ли – в без вести пропавшие. Тут тонкое дело – политика! А вот потери вражеские – дело не столько тонкое, сколько темное. Понимаете ли, прелесть вы наша, ну не могу же я эдак, по полевому телефону у ихнего комбата взять и спросить: «А скажи-ка, братец, какова у тебя убыль от списочного состава?» А надо вам сказать, душа моя, – суперинтендент явно наслаждался, награждая Лорри все новыми и новыми ласковыми прозвищами, – от того, сколько мы накрошим супостата, зависит оценка нашей боевой, как это называется, работы. Да-а-а… А чем лучше наша боевая… что?., правильно!., работа, тем больше нам – труженикам передовой… чего?., точно!., славы, наград и поощрений. А люди мы слабые, грешные, – продолжал витийствовать одноногий вояка, – и падки до подобных маленьких радостей. Оно и понятно, поскольку приятные «сурпризы» у нас там в дефиците, а менее приятные – как раз в избытке…

Суперинтендент знал о неприятных «сурпризах», может быть, более, чем кто-либо другой, но относился к тому редкому и счастливому типу людей, которых нельзя вогнать в уныние практически никакими обстоятельствами. В любой ситуации они умудряются увидеть положительные стороны, а мысля себе будущее, всегда предполагают оптимистический сценарий.

Он совершенно случайно остался жив, выйдя из блиндажа батальонного командного пункта по малой нужде, когда в этот самый блиндаж прямым попаданием засветил крупнокалиберный снаряд. Все, кто был внутри, мгновенно обратились в прах, перемешанный с землей и бревнами наката, а суперинтендент очнулся только через два дня уже в дивизионном медицинском эвакопункте. Заподозрив недостачу, он спросил у подошедшей к нему со шприцем сестры милосердия:

– Что вы там у меня понаотрезали?

– Левую ногу по колено.

– А выше?

– А выше все цело.

– Точно – все?!

– Все! – ответила немногословная сестра, вкатывая ему в плечо содержимое шприца.

– Ну и славненько, – облегченно выдохнул суперинтендент, проваливаясь в наркотический сон.

Он как-то очень спокойно отнесся к своей инвалидности, не стенал: «О, как же я теперь буду жить!» – а напротив, все балагурил, мечтал, как ему в транспорте будут уступать место, какую большую дадут пенсию и как он теперь поступит (на четвертом десятке лет!) в любое высшее учебное заведение, куда раньше поступить ему не удавалось по причине все той же природной легкости отношения ко всему, в том числе к учению. В общем, он всячески развивал тему известной припевки: «Хорошо тому живется, у кого одна нога…»

– Так вот, – продолжал суперинтендент свое повествование для Лорри, – эту кухню понимают даже несмышленыши-взводные, только вчера выпущенные с краткосрочных курсов младших командиров. Ин-стинк-тив-но, наверное. И, если есть возможность посчитать одного покойника за двоих или даже за троих, – так и считают.

– Это как? – изумилась Лорри, не оторвавшись, однако, от своего однообразного занятия.

– Простите за грубые образы, прелесть вы наша, но, если скажем, тот же взводный видит на поле боя оторванные и совершенно бесхозные части тела, то у него есть возможность предположить, что, во-первых, сие есть останки нашего славно погибшего бойца, и, во-вторых, – что это куски бесславно загнувшегося врага. Что вы говорите? Какие ужасы я рассказываю? Нет, деточка моя, после первой же недели в окопах такие картинки перестают быть, как вы выражаетесь, «ужасами». Так – унылые будни. Так вот, даже самый бестолковый взводный понимает, что лежащую на поле боя, ну, например, ногу гораздо выгоднее считать ногой противника и, так сказать, отчитаться ею за пораженного врага. Я уверяю вас, моя несравненная, – продолжал чувствовавший себя в ударе суперинтендент петь свою жутковатую песню, только что не стихами, – найди кто-нибудь из моих субкорнетов мою собственную ногу перед бруствером родного окопа, – и любой из них, ничтоже сумняшеся, отнес бы ее на счет потерь противника. Заметьте, – не осуждаю! Ну, и далее: те же упомянутые нами разнообразные части тела можно рассмотреть как взятые из одного набора, а можно расценить как очевидное свидетельство погибели нескольких наших врагов. Как поступит взводный? Правильно поступит, я вас уверяю!

И, наконец, все, что лежит на поле боя и при визуальном осмотре через полевой бинокль может быть заподозрено в том, что является трупом противника, – будет признано таковым! Именно так, моя ненаглядная! И как раз в таком виде доклад пойдет к ротному. Ротный, уже видавший виды суперкорнет, а может, даже и субинтендент, почешет в затылке и подумает: «Чего это как-то мало мы целой ротой за целый день намесили? Стреляли, понимаешь, стреляли, а толку-то? Десяток жмуриков? Наверняка, не всех сосчитали. А несосчитанные, наверняка, в складках местности лежат совершенно бесполезно для нас. Непорядок! Накину-ка я, пожалуй, пяток… Ежели кому охота, пусть пересчитает сам! Рапорт ротных поступает ко мне, а у меня тоже затылок имеется, и, значит, есть, что чесать. Ну, вы понимаете, солнце мое, что я не хочу последним быть среди батальонных командиров и набрасываю на всякий случай процентиков десять-пятнадцать в своем боевом донесении. Однако, выше меня люди тоже не без затылков… Короче, до генштаба, рассказывают, такие цифры докатываются, что только держись. Но там, в генштабе, ясноокая вы наша, как выяснилось, не полные бестолочи сидят и понимают, что строить на подобной арифметике оперативное планирование – дело вовсе самоубийственное, и поэтому оне (опять же – рассказывают, а может, и врут!) предусмотрели соответствующие понижающие коэффициенты для разных родов войск. Коэффициент вранья называется. Ежели коэффициент, скажем, тройка – дели потери на три, где пятерка – на пять, где десятка, сами понимаете, голубка сизокрылая, – на десять… Но к пропаганде информация поступает в таком виде, в каком она пришла с мест. Более того (за что купил – за то и продаю!), у них там тоже есть свои коэффициенты – только, наоборот, повышающие… А вы, ласточка моя, головку свою прелестную ломаете: с кем это мы там все еще воюем…

Из Инзо приходили редкие и довольно грустные письма. Адди, конечно, не хотела специально расстраивать свою младшую сестру, но ничем порадовать тоже не могла, а придумывать – не считала нужным. Она несколько месяцев назад перевелась на заочную форму обучения в колледже, и теперь работала полную, да еще и удлиненную, по условиям военного времени, смену на своем деревообрабатывающем комбинате. Ее, к тому же, перевели из младших мастеров в мастера цеха, – только успевай крутиться. Прибавилось и забот по дому. Так что часто писать было некогда.

«Лоррик! Дорогая моя! – рассказывал крупный твердый почерк, – ты спрашиваешь меня: как мама? К сожалению, все так же. Полтора месяца в больнице немножко ее поправили. Но, когда она выписалась домой, буквально за две недели все опять пришло в прежнее состояние и даже еще хуже. У мамы появились новые страхи – за Темара. Ведь наш братик через восемь месяцев закончит школу, и его могут забрать в армию. А если к этому времени война не закончится? Ты представляешь!? Мне тоже за него страшно. А мама просто в постоянном черном ужасе. Она даже кричать начала. Ты представляешь? Сидит, сидит, ничего не говорит и вдруг – как закричит! Или сзади подойдет, и тоже – как крикнет! Просто жутко. Это, наверное, у нее так страх накапливается, а потом прорывается, а удержать его она не может. Вот так, милая моя сестричка. Придется опять класть ее в больницу. А это – целая морока, да и ждать опять довольно долго. Бабушка тоже совсем неважно себя чувствует, но старается мне помогать. Присматривает немножко за мамой. Хорошо еще, что мама мало двигается, – просто забьется куда-нибудь и сидит. А то бабушке было бы тяжело. А оставить маму одну она боится. Боится, как бы мама с собой чего не наделала. Да и я тоже боюсь. А когда бабушка приглядывает – все-таки спокойнее. Темар тоже старается мне помогать. На рынок, в магазин, на продраспред-пункт – это все теперь он. По дому кое-что тоже научился делать. Глядишь, – мастером станет. А то сейчас с рабочими по дому сложно стало. Да и бесплатно, сама понимаешь, никто работать не станет, а с деньгами – непросто. Учиться, правда, стал похуже, но, в общем – ничего. Только бы война кончилась поскорее! Ты, моя милая Лоррик, тоже держись. Ты умница! Продолжай учиться, я тут как-нибудь справлюсь. Будем надеяться на лучшее.

...

* * *

Радовать такие письма Лорри конечно не могли. Она переживала и даже чувствовала себя до некоторой степени виноватой, что не находится сейчас там, в Инзо, и не помогает Адди.

В конце лета ей удалось вырваться на несколько дней к родным, использовав недельную увольнительную от «патриотического семестра», которую ей предоставили университетская организация МС и администрация госпиталя. Собственно, с учетом времени, проведенного в дороге, она пробыла в бабушкином доме только полных четверо суток. Но и этого было достаточно, чтобы понять, каково приходится старшей сестре. Обстановка в доме, прежде всего из-за развивающейся болезни матери, была гнетущей. Госпожа Варбоди, все глубже погружаясь в пучину своей депрессии, сама того, конечно, не желая, неизбежно окрашивала быт семьи в самые мрачные тона. Она могла часами сидеть, сгорбившись где-нибудь на стуле, или на краешке кресла, или на кровати, чуть-чуть раскачивая корпусом взад-вперед и еле слышно подвывая, как-будто от зубной боли. Тут же, недалеко от дочери, и тоже молча обычно сидела и мадам Моложик, которая уже отчаялась хоть как-то, хоть незначащим разговором или ерундовым делом, – оттянуть больную от омута ее черных мыслей, в тоскливое кружение которого она неотрывно всматривалась остановившимся, полным мутного отчаяния взором.

Госпожа Варбоди почти не отреагировала на приезд Лорри, которую не видела целый год. То есть она, конечно, узнала дочь (в этом смысле ее интеллект нарушен не был), но это событие не произвело на нее того впечатления, которое должен был бы произвести на мать приезд давно отсутствовавшего любимого ребенка.

– Лоррик? – тихо, полувопросительно сказала она, прекратив свое раскачивание и подняв на остановившуюся перед ней дочь какой-то слепой взгляд. Лорри была поражена тем, как изменились глаза матери. Она помнила эти глаза блестящими, серо-голубыми, с отражающимися в них бликами яркого благополучного и веселого мира. Иногда там могли стоять слезы, но и они не затмевали прозрачности взгляда, а наоборот, могли придавать ему некую дополнительную увлекающую глубину. А теперь на Лорри смотрели совершенно незнакомые глаза, из цветовой гаммы которых как бы ушло почти все серое и прозрачное, а на первый план вылезла какая-то безликая, бледная и вроде как забеленная молоком, невыразительная голубизна. А в центре этого мертвенного обрамления оцепенело замерли тоже мутноватые, черные пятнышки зрачков.

– Лорри! – произнесла мадам Варбоди стиснутым и неестественно высоким для нее голосом. – Мы все погибнем!

– Господи! Мамулечка! – отвечала Лоррри, опустившись перед матерью на колени, взяв в свои руки кисть ее руки, – что ты такое говоришь! Почему это мы должны погибнуть?! Что это ты выдумала такое?!

– Я знаю, мы все умрем. От голода.

– Да откуда ты это взяла? Ну да, ну не легко! Но не у одних у нас так… А у нас все совсем и неплохо…

– Нет! Все ужасно! Выхода нет… А Темар? Что будет с Темаром!?

– Но, мама!!!..

Далее Лорри примерно в течение полутора часов блуждала все по тому же безнадежному кругу, который уже в течение нескольких месяцев так хорошо изучили старшая сестра, бабушка и брат, на своем опыте убедившиеся в невозможности разорвать его каким бы то ни было образом. Больная не хотела (точнее, не могла в силу особенностей своей болезни) принимать никаких аргументов, которые рисовали окружающий мир иным, чем тот – ужасный и катастрофический, – который существовал в ее сознании. Она с раздражением и даже со злобой (что тоже невероятно поразило Лорри) отвергала все попытки дочери привести разумные доводы, подтверждающие то обстоятельство, что в ближайшее время физические муки или смерть никому из семейства не грозят, что никто из них не останется без крыши над головой или без куска хлеба… В некоторых случаях мать даже неприязненно вырывала свою ладонь из рук Лорри, как будто подозревая ее в коварном обмане и иногда переходя на крик, талдычила и талдычила свое:

– Ты ничего не понимаешь!.. Нас разбомбят!.. Денег нет!.. Нам не на что жить!.. Темара заберут!.. Мы все погибнем!..

В течение этого долгого и мучительного разговора к Лорри несколько раз подходили бабушка и Адди, которые, каждая на свой лад, говорили ей по сути одно и тоже: что она занимается безнадежным и бесполезным делом. Однако Лорри, впервые столкнувшаяся с матерью, находившейся в таком состоянии, все никак не могла поверить… нет!., внутренне согласиться с тем, что дорогой ей человек настолько болен и что победить эту болезнь только доводами логики невозможно. А ей все продолжало казаться, что нужно… что можно найти некие, ну… просто более убедительные слова, которые дойдут до сознания мамы, приведут ее в чувство, вынесут из проклятого омута на свет…

Наконец внутри самой Лорри начало расти какое-то мрачное отчаяние, вызванное собственным бессилием и вопиющей иррациональностью происходившего диалога… «Как слепой с глухонемым», – мелькнуло у нее в голове. Ей стало казаться, что разговор продолжается немыслимое число часов, и она уже никогда из него не выберется. В какую-то минуту она неожиданно поймала себя на том, что готова… заорать. Заорать на маму! И еще хватить чем-нибудь об пол! Только чтобы оборвать эту бесконечную истерику ужаса…

Но в это время подошла Адди, очень крепко и решительно взяла Лорри за руку повыше локтя, и со словами: «Хватит! Ты мне нужна», – подняла сестру с пола, где она все это время просидела в довольно напряженной и неудобной позе, и почти насильно вытащила ее из комнаты. В дверях Лорри успела оглянуться: мама, сгорбившись, сидела на стуле и, чуть-чуть раскачивая корпусом взад-вперед, еле слышно подвывала как будто от зубной боли…

* * *

Сестры сидели на кухне. Адди поставила перед Лорри большой хрустальный стакан с толстенным дном и налила в него на палец горькой «версенской» настойки.

– Адди!! – Лорри с удивлением уставилась на сестру.

– Давай, давай! Можно. Даже нужно! Я и себе налью.

Адди поставила на стол еще один такой же стакан, тоже налила в него на палец и первая выпила.

– Давай, давай, Лорри! Чего там нюхать! Глотком! Вот так!

Лорри еще ни разу не пила столь крепких напитков. Ге опыт в этом деле ограничивался пивом или легким виноградным вином на студенческих вечеринках. Поэтому, глотнув огненной жидкости, она поперхнулась, закашлялась, замахала ладонью перед открытым ртом. Адди сунула ей в рот крупную маринованную оливку: «Закуси!»

Лорри прислушивалась к своим ощущениям. Чувство горечи во рту и спазм в горле быстро проходили. Оставалось неожиданно приятное послевкусье и ощущение расслабляющего, приятно пекущего тепла, растекающегося по внутренностям. Только теперь она вдруг поняла, насколько сильное нервное напряжение накопилось у нее за время всего лишь одного разговора с матерью и подумала, что разрядка, хотя бы и с помощью водки, действительно была как нельзя кстати. «А как же тогда Адди достается!» – пришло ей в голову. Она снова подняла глаза на сестру, думая сказать ей об этом, но та заговорила сама:

– Вот так и живем, сестричка! А ты больше не экспериментируй. Я имею ввиду – с мамой. Это бесполезно, поверь. Болезнь, понимаешь? Мне психиатр, который маму наблюдает, вообще сказал, что депрессия – заразная вещь. Глубоко вникать в переживания больного родственникам, по возможности, не следует. Можно самим свихнуться. Кормить, поить – да, лечить – да, ухаживать – да, а вот пытаться переубедить больного – ненужная трата собственных психических сил. Поняла?

– На словах понятно, но трудно как-то принять это, Адди! Я ведь, когда уезжала прошлым летом, – она еще совсем нормальной была. Поверить невозможно…

– Я тоже сначала все не верила… Но потом – пришлось… А теперь уже как-то и привыкла. Темару вот тоже, не просто. Сама знаешь, ему вот-вот семнадцать, самое загульное время: ребята, девчонки… а тут дома – такое. Мы даже в гости пригласить никого не можем. Ты еще не знаешь, а ведь мама очень агрессивная стала ко всем чужим. Ей кажется, что все, кто к нам приходит – или нас «объедают», или еще как-нибудь обмануть хотят… Просто бзик! Мамуля такой концерт может устроить, только держись. Темар, понятное дело, любую возможность уйти из дома использует…

– Слушай, Адди, а может, мне взять академический отпуск… хотя бы на год, и пожить здесь? Вдвоем нам с тобой легче будет. Я и работу себе найду. В госпитале каком-нибудь, или в больнице…

– Вот еще! – немедленно отозвалась Адди. – Глупости какие выдумываешь. Еще одна с ума сошла! И не вздумай!! Тебе год осталось учиться – вот и учись! А там видно будет…

– Но, Адди!

– Я сказала: нет! Значит, нет! Справлюсь. Давай лучше еще по одной, пока Темар не пришел.

* * *

А Темар за прошедший год из совсем мальчишки превратился в почти оформившегося и вполне ладного молодого человека. И голос у него окончательно сломался, став уже совершенно мужским, и куда-то ушла его вечная котеночья ласковость, за которую в прошлые годы Лорри часто дразнила его: «Ой! Какие телячьи нежности!» Он перестал мгновенно менять свои мнения в зависимости от того, что только что услышал из уст авторитетного для него человека, и уже не вываливал даже перед близкими людьми все свои переживания и впечатления, принесенные из мира, лежавшего за стенами дома.

У Темара явно возникла сфера личной жизни и собственных интересов, к которым он очень осторожно и только по собственному усмотрению допускал кого бы то ни было, а также сформировались (подумать только!) идеологические убеждения и даже политические пристрастия, некоторые из которых просто поразили Лорри.

Увидев на левом мизинце брата перстень с белым камнем, она сначала не придала этому особенного значения, сочтя такое украшение данью всеобщему увлечению отечественной религиозной символикой, возникшему во время длительной эскалации конфликта в устье Смилты и особенно широко распространившемуся с началом войны. Правительство, разумеется, с удовольствием разыгрывало эту пропагандистскую карту, всячески приветствуя распространение любых элементов традиционной для страны веры, если это хоть в какой-то степени могло усилить патриотический энтузиазм и боевой дух народа. Церковь Бога Единого и Светлого со своей стороны, используя нужду светских властей в идеологической поддержке, под сурдинку пыталась вернуть себе хотя бы часть утраченного много лет назад влияния на общественную и политическую жизнь страны. У иерархов забрезжила надежда, если и не юридически, то фактически вновь обрести статус государственной религии, – а эта штука дорогого стоит! Поэтому с кафедр храмов война была объявлена Святой и Богоназначенной, а участие в ней – провозглашено, соответственно, Священным и Богоблагословенным долгом всякого верующего. Словом, политики и святые отцы ко взаимной выгоде слились в пропагандистском экстазе.

Однако Лорри смогла убедиться, что у Темара это глубже, чем просто следование за общим настроением.

Вечером второго дня пребывания Лорри в Инзо обе сестры и брат собрались в небольшой гостиной бабушкиного дома. Сама бабушка как всегда пребывала на добровольной, постоянной и тревожной вахте подле больной дочери. Она только один раз прошла через гостиную на кухню, по дороге погладив по головам и перецеловав в макушки внуков, а затем с чашкой воды и пузырьком лекарства тихо вернулась обратно на свой скорбный пост.

Сестры и брат тихо беседовали, рассказывая все, что могут и что обычно считают нужным рассказать друг другу давно не видевшиеся близкие люди. Разговор, конечно же, так или иначе постоянно возвращался к проблемам их семьи, основную и наиболее дееспособную часть которой они из себя в настоящее время, собственно, и представляли. В какой-то момент Лорри вздумала посетовать на несправедливость судьбы, обрушившей на них все эти несчастья последних лет: и вынужденное изгнание, и смерть отца, и болезнь матери…

– Несправедливости в этом мире нет! – неожиданно прервал ее тираду Темар.

– Но… как же? – опешила Лорри – Ты полагаешь… Что ты хочешь сказать?

– Несправедливости нет! – повторил Темар. – Тот, кто управляет миром, не может быть несправедливым. Просто мы не в силах постигнуть его план, его замысел…

– Что-то я не поняла, ты кого имеешь ввиду? Стиллера, что ли?!

– Да о Боге… о Боге он говорит! – отозвалась Адди.

Лорри внимательно посмотрела на сестру, потом на брата: не шутят ли? Адди вроде бы слегка улыбалась – кривовато как-то, с каким-то извиняющимся выражением лица, а Темар был совершенно серьезен и сосредоточен. Чувствовалось, что он говорит о важных для него вещах.

– Ах, о Боге… – растеряно произнесла Лорри, но уже в следующую секунду почувствовала, что ее чувство справедливости уязвлено словами брата, и она после короткой паузы продолжила, – ну тогда, может быть, ты мне за твоего Бога ответишь: зачем ему все это понадобилось?

Лорри сама ощутила, что произнесла эти слова с излишней злостью, однако, Темар, не обратив на это внимания, почти мгновенно отпарировал:

– «Для чего тебе состязаться с Ним? Он не дает отчета ни в каких делах Своих».

– Что!? Какую-то ерунду ты, братик, мелешь, – с досадой сказала Лорри, заметив краем глаза, что Адди обеспокоено переводит взгляд с нее на Темара и обратно.

– Да это не я. Эта, как ты говоришь, «ерунда» в «Завете Истины» записана. Буквально так.

Лорри, как и большинство людей, знавшая о содержании главной священной книги Церкви Бога Единого и Светлого лишь в самых общих чертах и больше понаслышке, вдруг поняла, что вынуждена играть на чужом поле. Она вообще не ожидала получить от младшего брата, которого привыкла считать ласковым несмышленышем, такой неожиданный и уверенный отпор. Больше всего ее самолюбие в данной ситуации задевало то обстоятельство, что Темар продемонстрировал превосходство в знании, в то время как она самоуверенно полагала, что старшинство гарантирует это преимущество именно ей. И, не сдержавшись, желая осадить дерзкого мальчишку, она ляпнула то, о чем тут же, еще не произнеся до конца, уже пожалела:

– Да что я вообще с тобой разговариваю?! Что ты о жизни понимать можешь? Гимназист, нахватавшийся верхушек…

– Ну знаешь, Лорри! – возмутился в ответ Темар. – «Не многолетние только мудры, и не старики разумеют правду!» Вот! Это, между прочим, тоже из «Завета Истины»!

– Да иди ты к черту со своим Заветом! – окончательно сорвалась Лорри, о чем впоследствии часто и неизменно со стыдом вспоминала.

– Ну и пойду! – вспыхнул Темар, поднялся из-за стола и быстро вышел из гостиной.

– Лорри!! Темар!! – запоздало воззвала Адди.

– Иди, иди… – по инерции пробурчала Лорри вслед брату.

* * *

Лории сидела, уставившись в стол, молча и нервно покусывая зубами кончик ногтя на большом пальце правой руки. Она чувствовала себя неудобно и готова была броситься вслед за братом, мириться и даже просить прощения, однако собственная молодость, недостаток жизненного опыта и не пришедшая еще мудрость не давали ей сделать этого вполне естественного хода.

– Зря ты так, Лорри… – прервав молчание с мягкой укоризной сказала Адди.

– Да сама знаю! – досадливо ответила Лорри, внимательно разглядывая обгрызенный кончик ногтя. – А вообще, Адди? Что это с ним? Ну, все это: кольцо… Завет Истины… «Тот, кто управляет миром…»? Это у него что, новое увлечение?

– Понимаешь, Лорри, мне же некогда за ним следить. Более или менее прилично учится, чем может, мне помогает, с нарезки, как многие мальчишки в его возрасте, не срывается, и слава Богу… А сам он тоже не больно-то разговорчивым теперь стал. Опять же при первой возможности из дома… фьють! Ну, в общем, я знаю, что он регулярно в церковь ходит, вроде бы даже вступил в организацию «Вера и молодость»… духовный наставник у него, кажется, есть какой-то… Ты знаешь, я считаю это вполне приемлемым вариантом. В таком возрасте ребята сплошь и рядом в банды сбиваются, черт знает чем занимаются, а тут… одним словом, ничего плохого я в этом не вижу! Наоборот…

– Да нет, конечно! – вступила Лорри, – плохого ничего… Только странно как-то! Необычно…

Необычным это казалось Лорри только с точки зрения традиций семьи, в которой до сего времени не было по-настоящему религиозных людей. Из всех только бабушка носила на мизинце перстень с белым камнем и два раза в год (на праздники Обретения Завета Истины и Первого Явления) ходила в церковь. Мадам Моложик знала пару коротеньких молитв, но уже в Венце Истины сбивалась с пятого на десятое, и когда некоторые из верующих подруг упрекали ее в небрежении будничными службами в храме и так называемым домашним ритуалом, она только вздыхала, разводила руками и сокрушенно произносила стандартную формулу: «Бог Един и Светел, Он примет!» И уж конечно, она никогда не пыталась проводить идею какого-либо религиозного воспитания в отношении внуков, особенно, имея ввиду позицию по этому вопросу их отца, которого искренно уважала. Сам Варбоди был скептиком во всем, и уже поэтому, естественно, – не мог не быть атеистом. Не являясь пропагандистом по натуре, он держал свой атеизм при себе, но когда при нем кто-нибудь начинал слишком уж активно и назойливо разглагольствовать о великом даре веры, о всеблагости, всемогуществе и всеведении Господа, о творимых Им чудесах, Варбоди досадливо морщился и мог себе позволить вставиться в речь распалившегося адепта с какой-нибудь ехидной ремаркой.

Лорри почему-то запомнилось, как еще в период их жизни в Кривой Горе к ним в гости пришла одна из тамошних подруг матери. Эта дама после недавнего развода с мужем, как это нередко бывает, с помощью какой-то из своих товарок нашла для себя занятие (к несчастью, она была бездетна) и утешение, погрузившись в практически новый для нее мир веры и церковной обрядности. Как всякий неофит она, разумеется, была неумеренно восторженна и при этом считала себя обязанной дарить светом истинной религии всех, кто попадался ей на пути.

Был выходной день, и дама как раз угодила на традиционный чай семейства Варбоди. Оказавшись перед аудиторией, она тут же, при первом удобном случае повернула разговор на обожаемую тему и, прочно оседлав своего конька, уже не давала никому сбить застольную беседу в какую-нибудь иную сторону. Тут было достаточно обычное в таких случаях попурри из истории о собственном просветлении, о чудесных качествах Святых Предметов, о совершенно очевидной практической пользе Ежедневной Молитвы, о бесконечной глубине и мудрости Завета Истины, о потрясающей душевности, бескорыстии и непорочности всех без исключения священнослужителей, а также о бессилии науки перед Явленными Чудесами…

Госпожа Варбоди, в соответствии с законами, принятыми в женском обществе, достаточно внимательно слушала излияния подруги, временами кивая головой и даже поддакивая. Для детей, особенно для маленького Темара, это было что-то вроде любимой радиопередачи «Приходи, сказка!». Правда, старшие девочки, услышав очередное сообщение о каком-либо чуде, обращали свои взгляды к отцу, являвшемуся для них высшим авторитетом, как бы за подтверждением верности сказанного. Сам инженер вежливо помалкивал, но уже давно сидел, имея на лице маску плохо скрытой иронии, и тосковал. Наконец, когда дама, повествуя о свойствах самой обыкновенной воды, пролившейся через Белый Камень Завета, с восторгом заявила:

– Ведь вы знаете?! Она же никогда не портится!

Варбоди не выдержал и с наигранной убежденностью продолжил:

– И не испаряется!

Дама в запале с восторгом подхватила:

– Да, и не испаряется!!

Продолжая провокацию, инженер незамедлительно и с подъемом довершил:

– И не замерзает!!

Начиная понимать, что здесь что-то не так, дама, тем не менее, по инерции повторила:

– И не замерзает…

Варбоди, чтобы не прыснуть здесь же, за столом, сдавленно проговорил: «Я сейчас!» – и выскочил из комнаты, сопровождаемый мягко-укоризненным взглядом супруги. Девочки, почувствовав атмосферу озорства, стали наперебой предлагать свои варианты: «И не льется! И не мочит! И не капает! И не кипит!» – пока не были остановлены строгим окриком матери, а Темар, по малолетству не почувствовавший юмора ситуации, застыл с открытым ртом, пораженный столь многочисленными и воистину чудесными свойствами волшебной воды…

Что касается самой госпожи Варбоди, то она по складу своего характера могла поверить во что угодно, от Бога – до сельского колдуна, и от гаданий на костях курицы – до инопланетных пришельцев. Единственное, что спасало ее от пагубы тотального суеверия, – была святая вера в собственного мужа, коего она почитала, очевидно, выше всех святых и которого не желала не то чтобы прогневить (она вовсе не боялась супруга), но огорчить своим уклонением в какую-нибудь мистическую или псевдонаучную ересь. Поэтому, имея в запасе заветное кольцо, она никогда не водружала его на собственный мизинец; со сладким замиранием сердца слушая рассказы подружек о приворотах, отворотах и черном глазе, – никогда не делилась этой ценной информацией с обожаемым инженером, равно как и не пересказывала ему содержание статеек из соответствующих изданий, например, об обнаружении в Сопвальских болотах семейства доисторических чудовищ…

* * *

И вот – Темар… «Странно», – повторила про себя Лорри.

И уже вслух:

– Я схожу к нему? – как бы советуясь, спросила она у сестры.

– Конечно, сходи, – отозвалась Адди, – он никогда не злится подолгу, ты же знаешь…

Войдя в комнату брата (первый раз в этот приезд), она сразу обратила внимание на некоторую перемену в ее обстановке. Небольшой письменный стол, ранее стоявший вдоль стены торцом к небольшому простенку у окна, теперь был развернут и придвинут длинной стороной прямо к подоконнику. Исчезли ранее повсюду висевшие большие цветные репродукции с изображениями: Ильтако Нассета, обвешанного с головы до ног фантастическим оружием, из-под которого выпирала мужественная мускулатура (кадр из приключенческого фильма); Слимча Тартифа в боевой позиции «муранис» на борцовском ковре (реклама спортивной одежды); весьма соблазнительной Коруны Котти в смелом купальнике и на велосипеде (настенный календарь) и все остальное в том же духе. В результате этой нехитрой рокировки в комнате освободился довольно значительный кусок стены от пола до потолка. Он-то и был превращен в образцовый домашний алтарь. Ровно посередине этого свободного пространства к стене была привинчена небольшая открытая консольная полка из дерева, на которой расположились Святые Предметы: в центре, на специальной подставке – белый шар с просверленным в нем сквозным отверстием (символ Всевидящего Ока), справа от него – очень хитро и красиво связанный из куска веревки красного цвета узел (свидетельство неразрывной связи с Богом), а слева – небольшая «золотая» (на самом деле – из анодированного алюминия) коробочка, в коей хранился написанный на куске ткани текст Венца Истины. Над полкой, как бы образуя легкую арку, к стене довольно искусно, с несколькими подхватами, была прикреплена полоса белой материи с витиевато вышитой надписью: «Бог Един, Бог Светел!», а на полу, под всей этой композицией и по ее центру стоял простой чугунный светец с закрепленными в нем тонкими палочками, которые, если их поджечь, медленно тлели, ароматно курясь еле заметным дымом.

Темар сидел перед своим алтарем на специальном молельном табурете, сжав коленями стиснутые ладони рук, склонив голову и прикрыв глаза. В такой же позе, согласно традиции, сидел на Камне Завета на вершине священной горы Манторра пророк Инсабер, внимая Господу, дарившему ему слова Первой книги Завета истины. Ну, а в настоящее время, согласно канону, такую позу должен был принимать каждый, исповедующий веру в Бога Единого и Светлого, во время молитвы.

– Ты занят? – осторожно спросила Лорри, готовая тут же уйти.

– Я уже закончил, – спокойно ответил Темар, открывая глаза и поворачиваясь лицом к сестре.

– Я у тебя посижу немного? Можно? – продолжила Лорри, сделав пару шагов по комнате и неуверенно оглядываясь: куда бы сесть? Раньше она, заскочив в комнату к младшему брату, плюхнулась бы на первое, что подвернулось, не раздумывая. А вот теперь эта простота куда-то и как-то сразу испарилась… «Странно…» – опять про себя подумала Лорри.

– Проходи, проходи! – отозвался Темар – Конечно! Садись… вот… прямо на кровать…

– Помну. У тебя все так аккуратно…

– Ерунда! Все равно больше некуда, – ответил Темар, и сам уселся на единственный в комнате стул (молельный табурет он аккуратно поставил сбоку от светца с курительными палочками).

На некоторое время между братом и сестрой возникла несколько даже тягостная молчаливая пауза, и при этом у Лорри было ощущение, что неловкость, в общем-то, испытывает она одна. Темар имел на лице вполне спокойное и даже отчасти снисходительное выражение.

– Ну, ты, братик, меня извини, если я тебя чем-нибудь обидела, – начала, наконец, Лорри натужно – Я не знала, честное слово, что это тебя так заденет… Не обижайся, ладно?

– Все нормально, Лорри, я не обижаюсь… Правда…

Лорри почувствовала, что Темар сказал это вполне искренно. Таким образом, вроде бы мирный договор был подписан и верительные грамоты вручены… но дальше опять что-то не шло.

Им и раньше, по малолетству, приходилось не раз ссориться и даже драться, но после традиционного: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись…» – как правило, возникало еще более сердечное и обоюдожеланное общение, которое, собственно, и было свидетельством того, что обиды забыты и что каждый из них страстно желает загладить свою, чувствуемую перед другим, вину.

А здесь опять было что-то не так. Они вели какую-то неестественную для них, формальную, «светскую» (только что не о погоде!) беседу:

– Ну, как у тебя дела в школе?

– Спасибо, все в порядке. А как ты закончила курс?

– Все нормально, как всегда. Мне снова подтвердили Президентскую стипендию. Нелегко вам тут с мамой… Адди мне рассказывала, что ты ей очень помогаешь.

– Ничего, справимся. Адди, конечно, молодец…

– Гм-м-м… А как тут бабуля?

– Тоже ничего… Побаливает, конечно… но ничего…

И так далее, в таком же духе. Как-будто кто-то третий, чужой, которого они оба стеснялись, был здесь же в комнате.

Во время этого неловкого разговора Лорри успела заметить, что на столе, за спиною брата, стоит какая-то небольшого формата фотография в рамочке под стеклом. Однако из-за того, что стекло отсвечивало, она никак не могла понять, чье это изображение. «Может быть, папа? – гадала Лорри – А может, девушка? Вот это было бы интересно!»

В какой-то момент Темар чуть сильнее отклонился, так что фотография за его спиной полностью открылась. Лорри, воспользовавшись этим, тоже слегка подалась со своего места вперед и в сторону; блик со стекла при этом ушел, и она совершенно отчетливо увидела на фотографии… Стиллера!

Это был небольшой поясной портрет, на котором Президент был запечатлен в камуфлированной военной куртке и с красным беретом воздушного десантника на лысом черепе. Правой рукой, одетой в перчатку, он то ли подносил к глазам, то ли отнимал от них полевой армейский бинокль и при этом проницательно щурился куда-то вдаль. Возможно, это был просто прищур близорукого человека (знаменитых очков на Стиллере не было), но в контексте фотографической композиции даже это смотрелось чрезвычайно мужественно.

Лорри обалдело уставилась на ненавистное изображение, не зная, что сказать.

Темар перехватив ее взгляд, как-то закаменел лицом, ссутулился на своем стуле, положив сцепленные пальцами руки на колени, потом, глядя в пол, заговорил:

– Я знаю, как ты… как вы все к нему относитесь… особенно, ты… но, как тебе это объяснить? В общем, понимаешь, не в нас дело… Я смотрю на это шире…

Темар с трудом подбирал слова и делал большие паузы.

– У каждого человека в этом мире своя миссия… оттуда все это дано, понимаешь?

Говоря, «оттуда», – он, все так же не поднимая глаз, указал пальцем в потолок.

– И у Стиллера своя миссия. Он – орудие. Его орудие.

Темар так произнес «Его», что сразу стало понятно: это «Его» – с большой буквы.

– Ну и зачем Ему, – Лорри также педалировала это слово и коротко ткнула пальцем в направлении потолка, – нужно бить нас этим орудием по головам? У Него, что, с нами личные счеты?! – она снова почувствовала, что у нее поднимается раздражение против брата.

– Я же тебе уже говорил, что дело не в нас! У Него свои планы, о которых ты., о которых мы даже догадываться не можем… Мы часть Его мира… Его создания… Мы не можем восставать против него… Пойми это, Лорри, и тебе станет легче, правда! Только этим нужно проникнуться… понимаешь? Понять… поверить, что ты часть какой-то неведомой, великой идеи… и чувство обиды, несправедливости уйдет! Когда мне мой наставник это втолковал… когда я, наконец, понял это, Лорри… у меня внутри все как-то осветилось!

Темар говорил горячо, почти захлебываясь словами, а Лорри никак не могла справиться со своим внутренним протестом всему, что он говорил, и тому, что он вообще может говорить такое, не рисуясь оригинальностью, например, и не играя в какую-то глупую игру.

«С ума сойти! – подумала она про себя. – А ведь похоже, он это все серьезно… Только религиозного фанатика нам не хватало!»

– Послушай, Темарчик, – снова попыталась она достучаться до брата своими простыми практическими доводами. – А что, Богу обязательно для своих великих там каких-то целей Стиллера использовать? Вот он – гад… по-моему…

– Да, как ты не понимаешь!! – запальчиво перебил ее Темар, – да говорил же я тебе уже: не можем мы проникнуть в Его замыслы! И способы, которыми Он их осуществляет, – тоже тайна для нас! Наше счастье уже в том, что нас пустили в этот мир! Сделали нас исполнителями великой воли! Пойми ты это, наконец!

– Спасибо, осчастливил! – перехватила слово Лорри и продолжала с напором. – Ничего себе, «великая» воля! Такое месилово дурацкое уже два года идет! Столько людей уже перебили… Тебя бы, дурака, к нам в госпиталь, посмотреть, как твой Бог калек штампует… для «неведомой идеи»! А попы твои все это благословляют… И Стиллеру, уроду этому, задницу лижут!

– Не смей!!! Не смей так говорить!!! – взвился Темар, – ты этого не понимаешь!!! Дура!.. Дура!.. Дура!..

Он вскочил, лицо у него пошло красными пятнами, голос срывался, и было непонятно, что он сделает в следующую минуту: бросится на сестру с кулаками, как случалось в детстве, или зарыдает от обиды…

Но в этот момент в комнату вошла Адди.

– Лорри! – с твердой укоризной заговорила она. – Ну ты для этого сюда пошла, да?! Вы здесь еще передеритесь, родственнички… Темар! Ведь она твоя сестра!

– «И враги человеку – домашние его…» – глухо отозвался Темар.

– Что-о-о!? – озлоблено переспросила Лорри.

– Да, не слушай ты его, – увещевала Адди, – это он все из Завета…

– Да я уже и так поняла! Все бубнит и бубнит… Вон у него на столе фотография… видела? Новый родственник, наверное… Памяти отца бы постыдился… мама, вон, в каком состоянии!

Темар к этому моменту, судя по всему, уже смог взять себя в руки. Он вновь уселся в молельной позе на свой ритуальный табурет. Глаза его пять были закрыты, но из правого – почти выдавилась слеза, застряв между плотно сжатыми веками. Как бы молясь или, может быть, разъясняя самому себе, он напряженно, но негромко произнес:

– «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, тот не достоин Меня».

Лорри, вскочившая было со своего места, вновь опустилась на кровать и упавшим голосом обратилась к сестре:

– Ну, ты послушай, что он несет…

– Оставь его, Лорри! Каждый человек имеет право перебеситься…

– И ты туда же! – среагировал на это Темар. – Никак не можете признать за человеком право на убеждения… на веру!

– Да верь ты ради Бога, во что хочешь, братик, – не могла не ответить Лорри, – но Стиллер – это перебор, кажется…

– Да пойми ты, – опять горячо заговорил Темар, – Стиллер, единственный за два десятилетия политик, который вспомнил о миссии нации, который наш дух, наконец, встряхнул, страну из гнилой спячки поднял! Единственный, кто свет истинной веры поддержал, за братьев наших реально вступился!

– Какая еще миссия? Ты о чем? Дух он встряхнул! Такой дух теперь идет, – дышать темно… Жили не тужили, и – на тебе!

– Лорри! Ты – какая-то ужасная материалистка! Обывательница! Тебе бы только – никто тебя не трогал, лишь бы твое семейство спокойно жило!

– Ну да! Да!! Ты, братик, между прочим, тоже – мое семейство… Вот за тебя я, действительно, переживаю. Да! Больше, чем за каких-то там «братьев»! Да! Вот такая я плохая! А если тебя – моего брата – заберут в армию воевать за этих самых «братьев»?

– Меня не заберут, сестричка!

– Это почему ты так уверен?

– Нельзя «забрать» того, кто идет сам!

– Кто – сам? Как – сам? Адди! Что он говорит такое?! Он же мать совсем убьет!

Адди во время этой последней перепалки стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к дверному косяку, и как-то обреченно покачивала головой из стороны в сторону.

Наконец, она решительно сказала:

– Так, все! Дискуссия окончена. Все – по постелям! Время позднее. Не дай Бог, бабушка еще вашу свару услышит…

– Но, как же? – попыталась сопротивляться Лорри. – Ведь ты же слышала? Слышала?! Ведь…

– А, вот так! Пошли, я тебе говорю. Ну! – и она второй раз за последние сутки, твердо взяв Лорри за руку чуть повыше локтя, вывела ее из комнаты. На этот раз – из комнаты брата.

* * *

Лорри подъезжала к Продниппу в довольно паршивом настроении. Тут было все: и чувство вины перед Адди за свое, как ей иногда казалось, дезертирство из семьи в трудную для родных пору; и ужасное впечатление от состояния, в котором находилась мама; и беспокойство за уставшую, все более терявшую силы бабушку; и тяжелый осадок от ссор с братом при ощущении какой-то непробиваемой, выросшей между ними стены, и одновременно мучительная тревога за него, за его жизнь и за те последствия, которые могут возникнуть в случае, если (не приведи Господи!) с ним что-нибудь случится…

Лорри, за те два дня, которые ей оставались до отъезда из Инзо, еще пару раз попыталась поговорить с Темаром в тщетной надежде что-то изменить в нем. При этом, боясь углубить трещину в отношениях с братом, она дала себе слово любой ценой удерживаться от того, чтобы давать какие-либо резкие оценки его таким странным и в общем-то неприемлемым для нее религиозным и политическим взглядам, а также постараться не задевать уничтожительными эпитетами его новых кумиров. И это слово, внутренне скрипя зубами, Лорри сдержала почти до самого конца.

Темар воспринял такую перемену в поведении сестры весьма неожиданным для нее, но, строго говоря, вполне естественным для мальчишки-неофита образом, а именно: он решил, что его религиозная стойкость, а может быть, нечто свыше повлияло на Лорри, и она встала на путь «просветления». Вследствие этого наивного заблуждения он впал в миссионерский экстаз и обрушил на сестру сумбурную и восторженную проповедь. Он вдохновенно пел осанну Церкви Бога Единого и Светлого, – несущей миру единственно верное в каждой своей букве, точке и запятой учение, льющей свет Божественной истины и дающей ключ к пониманию любого явления жизни, наделяющей каждое человеческое существо великой надеждой на «исцеление грехов личных и общих», дарящей покой душе и гарантирующей своим праведникам «покой Великой Вечности» после неизбежного для каждого смертного перехода в «иную суть»… Он с совершенно искренним жаром и огнем веры в глазах, отчаянно жестикулируя, вещал о «предназначении», «миссии», «особом пути Родины и Нации» и, опираясь на эти свои посылки, соответствующим образом интерпретировал все события последних лет, включая идиотизм КРАДов, провалы в экономике и войну. И в этом волшебном (чтобы не сказать – кривом) зеркале искусственно созданные трудности превращались в «испытания, ниспосланные свыше», очевидные катастрофы – в «наказания за грехи», страдания людей – в «искупительные жертвы», а их же подлости – в «исполнение Великой Воли, цели и пути коей непостижимы».

Лорри позволяла себе иногда вставляться с достаточно ехидными, как ей казалось, вопросами в его горячие речи в надежде посеять в голове брата хоть какие-то зерна сомнений в отношении того, что тот проповедовал… но – тщетно. Исполняя данное себе слово, она избегала резких формулировок, которые могли бы без обиняков показать ее настоящее отношение к тому, что говорил Темар, а тот, пребывая в каком-то новом и непонятном для Лорри состоянии сознания, не мог оценить скрытую иронию в ее словах. Напротив, он полагал, что сестра и в самом деле возжелала проникнуться такими замечательными, такими универсальными, такими справедливыми идеями его веры. Достаточно мягкие экивоки, которые Лорри позволяла себе в отношении явных противоречий между маловразумительными картинами бытия, которые перед нею развертывал брат, и реальной жизнью, исторгали из Темара лишь дополнительные потоки слов, в коих доказательность заменялась горячечной вдохновенностью, или подходящей цитатой из Завета Истины, а в наиболее сложных случаях – универсальным: «Это – не умом, это – душой нужно понять! Внутреннее око в себе открыть!» И он все звал ее пойти с ним на очередное бдение Инзонского отделения «Веры и молодости», чтобы встретиться с его обожаемым наставником, после контакта с которым, по святому убеждению Темара, не «просветлиться» было невозможно…

А Лорри все никак не могла взять в толк, каким образом ее брат, выросший в семье, которую никак нельзя было назвать религиозной, где главным авторитетом был такой умный, такой скептичный, такой ироничный отец, смог в столь короткий срок превратиться в слеповера и начетчика, предать, как ей казалось, память об ушедшем родном человеке, встать на сторону тех самых мерзавцев, которые, как она полагала, свели с ума мать и вообще были виновниками всех безобразий, которые творились в стране. Она заранее ненавидела неведомого ей «наставника» Темара и даже внутренне репетировала гневные монологи, предназначенные для ее гипотетической встречи с этим человеком. Однако времени для такой неприятной экскурсии, к счастью, уже не было. Да и если б оно было, – не пошла бы Лорри с братом в его «святой вертеп», как она мысленно окрестила собрание единомышленников Темара. Когда она представляла себя в окружении толпы одетых в униформу «Веры и молодости» – черные туфли, черные брюки (юбки) и белые рубашки со стоячим, под самый подбородок воротником – молодых людей с прижатыми к груди цитатниками «Завета Истины», ей становилось не по себе, буквально до тошноты. Она хорошо понимала, что, имея твердое убеждение собственной правоты, не обладает ни достаточными знаниями, ни даром убеждения или какого-то особого красноречия, чтобы противостоять их организованному напору. Представляла она себе и «наставника» почему-то пожилым, худым, гладко выбритым мужчиной с ежиком седых волос на голове, который с ехидно-сочувственной улыбочкой назидательно выговаривает ей за то, что она по молодости своей судит о том, о чем понятия не имеет, а затем – цитирует, цитирует, цитирует… Она чувствовала, что неизбежно потерпит поражение, но не в том смысле, что вдруг сама «просветлится», а в том, что, не умея нанести противнику существенного урона, даст ему еще большую уверенность в его силе и возможность торжествовать над ее слабостью.

В конце-концов, Лорри все-таки сорвалась и вновь наговорила брату резкостей, получив в ответ соответствующую порцию гнева. На том и расстались.

Лорри училась на четвертом курсе университета, а война шла уже третий год.

Поразительно, но люди довольно быстро свыклись с тем, что на южных границах страны постоянно работает тупая, но упорная мясорубка, беспрестанно засыпающая страну бумажным снегом похоронных извещений и неуклонно повышающая среди населения процент физических и психических калек. Привычными стали постоянная инфляция, мобилизационные меры в экономике, перенапряжение на работе, карточки на продукты первой необходимости и неизбежный черный рынок. Как-то уже казалось, что так было много лет, чуть ли не всегда. Военные действия окончательно приобрели позиционный характер, лишь изредка вспыхивая с новым ожесточением в тех местах, где кто-либо из противников отваживался предпринять еще одну попытку добиться решительного успеха. А вообще, правительства обеих стран больше надеялись на то, что их собственных экономических резервов и политических ресурсов окажется больше чем у противника, и он, изнуренный, пойдет на уступки, чем и будет достигнута победа. О безоговорочной капитуляции супостата уже никто не помышлял ни с одной, ни с другой стороны фронта. Обе страны беднели, постоянно обогащая своих «друзей» за рубежами, охотно поставлявших им все необходимое для взаимного убийства…

* * *

В течение учебного года Лорри почти не бывала в госпитале, лишь изредка забегая туда проведать медсестер из ее смены, с которыми она сдружилась во время патриотического семестра. В начале весны ее отправили на месячную производственную практику в экономический департамент крупной корпорации с государственным капиталом, откуда она также принесла в университет самые положительные отзывы и где была поставлена в резерв на замещение вакантной должности после получения диплома.

В самом начале лета Лорри получила очередное письмо из Инзо от Адди, в котором та с невыразимым облегчением сообщала, что закончила наконец-таки свой колледж и счастлива по этому поводу чрезвычайно. Сочетать и дальше напряженную работу на производстве, постоянный изнурительный труд по поддержанию в порядке дома, заботы о немощных матери и бабушки с необходимостью учиться становилось совершенно невыносимо. В остальном поводов для оптимизма было немного: мама находится все в том же виде, и улучшений не предвидится, бабушка окончательно ослабела и редко встает с постели, Темар, все так же пребывающий в религиозно-патриотическом экстазе, только и ждет окончания школы, чтобы добровольно пойти на фронт. «И с этим ни я, ни ты уже ничего не поделаем. Поверь мне, сестричка», – печально резюмировала Адди.

Лорри все-таки отважилась написать брату послание с увещеваниями, в том смысле, что нехорошо оставлять Адди одну, без помощи, когда мать и бабушка находятся в таком ужасном физическом состоянии. Она, собственно, не очень надеялась на ответ, но получила именно тот, которого втайне больше всего боялась. Темар очень холодно сообщал, что все давно решено, причем «не здесь, а там, понимаешь?» Читая это, Лорри ярко представила себе воздетый к небу палец брата. По поводу трудного положения Адди он имел мнение, что «каждый несет предназначенный ему свыше жребий», после чего довольно язвительно замечал: «Вот ты же, сестричка, не желаешь переменить выпавший тебе удел учиться в университете? А ведь могла бы приехать в Инзо и помогать Адди…» Он ударил в самое больное место. Лорри, находившаяся в этот момент в общежитии, в своей комнате, схватила свою верную подушку, которой вечно за всех доставалось, шарахнула ею об изголовье кровати, а затем, зарывшись в нее лицом, судорожно зарыдала.

От импульсивных и необдуманных шагов ее спасло своевременное вмешательство доброй, самоотверженной и не по годам мудрой Адди. На следующее утро, когда после бессонной ночи Лорри уже готова была отправиться в деканат писать заявление о предоставлении ей академического отпуска по семейным обстоятельствам, к ней в комнату принесли еще одно письмо от сестры, направленное вдогонку за письмом брата.

Адди буквально заклинала:

«Лорри!

Так уж получилось, но я знаю, что написал тебе Темар. Боюсь, как бы ты не наделала глупостей. Хватит с нас одного дурачка. Знай, что если ты вдруг бросишь учебу, я буду считать, что все, что я делала здесь последние годы – делала зря, впустую. Заклинаю тебя памятью отца – не вздумай! После окончания колледжа мне уже гораздо легче справляться с нашими делами. Все здесь будет в порядке, не волнуйся. Если ты бросишь университет – я тебе не сестра. Не знаю, что с тобой сделаю!

Лорри, дорогая, я тебя очень люблю! Только умоляю: учись!!!»

И Лорри снова плакала в подушку. От благодарности и любви.

* * *

А потом начался очередной «патриотический семестр» все в том же госпитале, все с теми же долгими ночными дежурствами, с обычными заигрываниями выздоравливающих воинов, с привычно-неприятным запахом антисептика вкупе с ужасной примесью духа разлагающейся плоти от палат, где лежали «тяжелые»…

* * *

Лорри тащила через двор госпиталя из центральной стерилизационной два здоровенных стальных бикса, набитых перевязочным материалом и медицинскими инструментами, когда недалеко от входа в отделение неврозов на нее буквально налетел какой-то парень в больничной одежде. Он без предупреждения, сказав только: «Позвольте!» – сунул пальцы своей правой руки в транспортировочную металлическую скобу стерилизатора, который Лорри несла в левой руке, прямо поверх ее пальцев и решительно потянул ношу к себе, одновременно пытаясь свободной левой рукой дотянуться и до второго бикса, который девушка несла в своей правой. Тем самым он совершенно заблокировал движение Лорри, и она, чуть не споткнувшись, остановилась.

Парень, мертвой хваткой вцепившийся в первый бикс, все тянулся и тянулся за вторым, а Лорри все отводила руку с грузом за спину, в результате чего они оба закружились в довольно комичном танце.

На стоявшей недалеко в тени дерева скамейке сидели несколько выздоравливающих вояк. Парень, судя по всему, был из их компании. Они, не стесняясь, заинтересованно комментировали его действия и при этом радостно ржали:

– Во, флотский! Во, дает!

– На абордаж пошел!

– Эй, Лидо, главным калибром бей!

– Нет, торпедой!

Лорри, давно привыкшая к нехитрому армейскому флирту, сдобренному непритязательным юмором, относилась к подобным эскападам со снисходительным пониманием. Она не столько смутилась всеми этими обстоятельствами, сколько не желала долее находиться в глупом положении и поэтому решительно остановила нелепое кружение. Настырный Лидо при этом немедленно вцепился во второй бикс опять же поверх пальцев Лорри. Руки у него были сухие и прохладные.

Несколько секунд они простояли друг против друга, разделенные конструкцией из натянутых рук и покачивающихся навесу круглых стальных коробок.

Комментарии и добродушное ржание со скамейки из-под дерева продолжались:

– Лидо, Лидо, а ты попробуй поцеловать!

– Ага! Сестричке же надо будет по морде тебе дать, вот она руки-то и отпустит!

– Сестренка! Не отпускай! Ногой его! Ногой!

– Во-во… по главному калибру!

Лидо, стоявший к скамейке спиной, вывернул шею и сделал в направлении зубоскалов резкое движение головой, скорчив при этом соответствующую гримасу, дескать: «Цыц!»

Лорри формально-строго посмотрела в лицо парня. Оно светилось веселым незлобливым нахальством. Симпатичное такое лицо, можно сказать, красивое. Нос такой аккуратный, прямой – не картошкой, не уточкой, не маленький, не большой – в самый раз; глаза карие, довольно крупные с оригинальным разрезом, как бы слегка поднятым от переносицы к вискам; лоб высокий, чистый; губы… хорошие, однако, губы!; волосы каштановые, немного вьющиеся; ямочка на подбородке… Фигура? Черт его разберет в этом балахоне, какая у него фигура… Но, скорее всего, – ничего себе фигура… Нормальная… Высокий… «На кого-то он похож… Не вспомню…» – подумала про себя Лорри.

Она последний раз, для очистки совести, потянула к себе биксы. Лидо молча покачал головой из стороны в сторону.

Лорри разжала пальцы и вытянула их из металлических скоб, оставив груз в руках у Лидо. Веселая скамейка дружно заорала победный армейский клич.

Лорри, спеша прекратить цирк, развернулась через каблук и решительно пошла в сторону своего отделения. Лидо на шаг в сторону и на два шага позади – за ней.

– Все! Законвоировал! – донеслось со скамейки с новым взрывом хохота.

Люди, вырвавшиеся из очереди на тот свет, в перерыве перед тем, как снова встать в ту же очередь, легко веселятся по любому малозначительному поводу. Дай им Бог!

* * *

Лидо, против ожидания, молчаливо и сосредоточенно дотащил биксы до перевязочной отделения челюстно-лицевой хирургии, в котором в это лето отрабатывала свой патриотический долг Лорри. Он так же спокойно, послушно и без слов вышел из перевязочной в коридор после того, как девушка, приняв от него ношу и поставив ее на стол, тоже молча, но с очевидным ехидством, указала ему пальчиком на дверь и сделала ручкой, дескать: «До свидания!»

Находившаяся здесь же медсестра Слатка не преминула заметить;

– О, ты Лорри опять с хвостом! Симпа-а-а-тичный!

– Ты, Слатка, просто в таком месте работаешь… Здесь любой парень из другого отделения – красавец!

– Да нет, правда, симпотный! Не заедайся, Лоррик!

– Хочешь, поделюсь? Забирай.

– А ты думаешь, ждет?

– Сто процентов. Спорим?

Но Слатка не стала спорить, зная почти наверняка, что Лорри права, и, хихикнув, выскользнула за дверь.

Отделение, в котором работали Слатка и Лорри, действительно было ужасным. Сюда поступали солдаты и офицеры с разорванными и сожженными лицами, без носов, губ, ушей, глаз, ставших добычей огня, пуль и осколков. Были и раненые вообще без лица. Вот так, прямо ниже лба – одно только месиво из рваного мяса, сухожилий осколков костей, зубов… Ни тебе верхней челюсти, ни нижней… Достаточно привыкшая к госпитальным кошмарам Лорри, увидев такое впервые, едва не грохнулась в обморок. Среди раненых, впрочем, большинство – были «ходячие». Но что за «ходячие» это были! Над воротниками больничных курток и халатов либо безликие, забинтованные шарообразные культи с прорезями для глаз, либо одутловатые от послеоперационных гематом, сизые, желто-сине-зеленые маски, иссеченные рубцами и шрамами, перетянутые кожными спайками… И тоже бинты: через нос, через глаз, через подбородок… Лицо войны, одним словом.

Понятно, что среди таких пациентов тяжелые депрессии были обычным делом. Случался и суицид. Работать с подобным контингентом очень тяжело: многие были капризны, обижены (не без основания) на весь свет и вымещали свою обиду на персонале. Балагуры, подобные прошлогоднему одноногому суперинтенденту, здесь встречались редко, а вот настоящая мужская истерика – сколько угодно. В отделении даже не было ни одного зеркала, чтобы лишний раз не напоминать несчастным как они выглядят. Многих, правда, приводили в относительно приличный вид, кому-то в дальнейшем могла помочь пластическая хирургия, но, в общем-то, отделение было фабрикой уродов.

Именно это и подразумевала Лорри, когда говорила, что для Слатки любые парни из других отделений – красавцы.

Однако, этот Лидо в самом деле был симпатичным. И даже очень. Наконец-то Лорри вспомнила, на кого он похож! Ну, конечно! На Ражера Талиффа! [3] Как это она сразу не поняла?

Лорри спокойно разгрузила биксы, рассортировав и разложив по полкам медицинских шкафов стерильный материал, упакованный в пергаментную бумагу, после чего вышла в коридор, застав там ту самую картину, которую, в общих чертах, и ожидала увидеть: Лидо стоял, прислонившись спиной к стене напротив перевязочной, со сложенными на груди руками, наклонив голову несколько набок, а низкорослая полненькая Слатка, едва не подскакивая, что-то оживленно тростила ему в ухо. Видимо, это было забавно, так как Лидо улыбался, а Слатка даже прыскала.

«Ну, ну… – отметила про себя Лорри. – Посмотрим…» – и, скользнув по парочке хорошо поставленным равнодушным взглядом, пошла по больничному коридору в направлении своего поста. Причем не просто пошла, а двинулась той самой походкой, которую в свое время подсмотрела в каком-то фильме у Цеды Ларне, и которую долго репетировала перед зеркалом, но почти никогда не использовала. «Я что, его соблазняю? – неожиданно мелькнуло у нее в голове. – С чего бы это?» Тем не менее, она эффектно завершила роскошное дефиле к своему месту необычайно изящной посадкой на винтовой табурет с круглым сиденьем, и, грациозно склонив голову, одетую в кокетливо сдвинутую к виску белую медицинскую шапочку, уставилась в журнал назначений.

Ей и в самом деле пора было заглянуть в этот журнал, но записей в нем она не видела, поскольку вся сосредоточилась на боковом зрении, в поле которого, на самом краю, находились Лидо и Слатка. «Я что, ревную? – скользнула у нее мысль. – Да нет – чепуха!» Она и в самом деле не боялась конкуренции со стороны Слатки – девушки славной и доброй, но записной дурнушки. Скорее, призналась она себе, ее сильно заинтересовал этот парень – заинтересовал совершенно неожиданно и, очевидно, больше, чем всякий из дежурных госпитальных ухажеров, находящихся на излечении, больше тех из мужского медицинского персонала, которые уделяли ей подчеркнутое внимание, больше любого из ее университетских приятелей.

Лорри не зря была уверена в своем женском магнетизме. Сразу после того как она заняла наблюдательную позицию, ей стала очевидна перемена в поведении Лидо. Судя по всему, он уже слушал Слатку в полуха, так как постоянно вертел головой в сторону Лорри, а в ответ на продолжавшееся тарахтение Слатки формально кивал головой, дескать: «Да, да, понимаю…» Лорри сидела как изваяние (соблазнительное такое, с умом посаженное изваяние!). Наконец, Лидо, поймав какую-то паузу, снял руки со своей груди, мягко прикоснулся ладонями к Слаткиным плечикам, одновременно наклонившись к ее уху и сказав, по-видимому, что-то ласковое; после чего повернулся и пошел по направлению к столу медсестринского поста.

«Готов!» – с удовлетворением отметила Лорри и теперь уже действительно уставилась в журнал назначений.

Слатка постояла самую малость, глядя в удалявшуюся спину Лидо, потом коротко и обреченно вздохнула, скорчив сама себе забавную рожицу, долженствующую означать: «Ну, вот так всегда!» – и вернулась в перевязочную. Она и в самом деле была доброй, славной и независтливой девушкой.

* * *

– Ну, что вы такая строгая, Лорри? Я – хороший! Правда!

– Вы уже знаете, как меня зовут? Слатка разболтала?

– Почему разболтала? Это что – военная тайна? Так, сказала… А вот меня зовут Лидо.

– Это я уже заметила.

Лидо картинно осмотрелся:

– А на мне, наверное, написано? Да?

– Не волнуйтесь, не написано! Но я же не глухая. Ваши приятели так орали: «Лидо, Лидо!»

– Ах, да! Я и забыл. Но вы на них не сердитесь. Они хорошие ребята! Скучно здесь. Засиделись.

– Ага! И застоялись!

– Хм-м-м… Ну и это, конечно…

– Господи! Да не сержусь я, разумеется! Не маленькая, все понимаю… А вы мне, между прочим, все пальцы отдавили!

– Когда?!

– Да когда бикс схватили! У него, знаете, какая скоба неудобная? И так-то руку режет, а тут еще вы – хвать лапищей!

Говоря это, Лорри повернула правую руку ладонью вверх, а другой рукой стала слегка потирать сгибы пальцев, как бы разгоняя болевое ощущение, которое, разумеется, уже давно прошло. Лидо вдруг опустился у стола на одно колено и стал дуть на эти пальцы, как делают маленьким детям, чтобы их успокоить, а потом наклонился еще ниже с явным намерением поцеловать «больное» место. Лорри стремительно убрала руку и ладонью легонько шлепнула Лидо по лбу.

– Прекрати немедленно! С ума сошел! – Лорри судорожно оглядывалась, – не видит ли кто? Она сама не заметила, как перешла с новым знакомым на «ты». Коридор был пуст.

– И вообще, уходи отсюда. Старшая сестра увидит, – скандал будет! И тебе влетит, а уж мне – тем более! Мне раскладку надо делать. Давай, вали!

– Сейчас, сейчас… Уйду! Только ты мне скажи: увидеть тебя еще можно будет?

– Да можно, можно! Господи! Иди отсюда, наконец! Смена у меня через три часа заканчивается… Давай, давай, – подгоняла действительно обеспокоенная Лорри и махала рукой, указывая Лидо в сторону выхода из отделения…

* * *

Уже на третий день знакомства Лорри поняла, что влюбилась.

Чувство это, как известно, строгому анализу не поддается, а также ощущается и проявляется у каждого по-своему. Кому-то хочется буквально сожрать объект своей любви, спалив его в пламени бешеной и неуправляемой чувственной страсти, у другого – то же, вроде бы, чувство проявляется как нежная привязанность и потребность в постоянном общении, как желание иметь опору и быть опорой, у третьего… вариантов не счесть…

Лорри не была излишне страстной натурой. Скорее, наоборот. Случаи, когда эмоции настолько захлестывали ее практичный ум, что она совершала необдуманные поступки, происходили крайне редко, если вообще имели место.

Ее увлечение Лидо в значительной мере было вызвано тем, что он как-то очень удачно заместил возникший у Лорри резкий недостаток в близких, любящих и понимающих людях. Горячо любимый отец – умер; мама – настолько поражена душевной болезнью, что вроде уже и не мама, а другой человек, общение с которым не помогает, не облегчает, не успокаивает, а требует страшного напряжения и терпения; брат, похоже, видит близких для себя только в своем религиозном клане. Адди! Адди – конечно! Но она – далеко, и все общение с ней сводится к редкой переписке.

А с Лидо они совпали, как иногда совпадают и становятся близкими люди, неведомо, почему. С одной стороны, наверное, – необходимая мера схожести во взглядах и реакциях, с другой, – отсутствие полей, на которых возможна конкуренция интересов или борьба амбиций, с третьей, – взаимная внешняя притягательность. Видимо, так, или примерно так… а может, и вовсе не так…

* * *

Перемену в жизни Лорри прежде всего почувствовали ее подружки по университетскому общежитию, куда она теперь приходила только ночевать, да и то не всегда – были ведь и ночные дежурства. Почти все время она проводила в госпитале: либо в отделении – по обязанности, либо в госпитальном парке с Лидо – по душевной склонности.

Девочки любопытничали:

– Послушай Лорри! У вас там что, в госпитале, медом намазано? Ты там, кажется, совсем поселилась?..

– Да влюбилась она! Не видишь? Светится!

– Лоррик, а он как, ничего? Хорошенький?

– А карточка есть?

– А он что, раненный?

– А у него все на месте? Проверяла?

– По истории болезни?! Ну-у-у… так неинтересно!

– Скажи, Лоррик, он рядовой или офицер?

– Моряк?! Ух ты! Здорово…

И так далее…

* * *

В госпитале, тем более, все было на виду:

– Лорри! Смотри, твой опять под окнами мается!

– Лорри! А как он целуется?

– Лорри! Попроси своего эпикриз в морг отнести…

– Лорри, детка! Я все понимаю, сама была молодая, но ты хвостом крути подальше от отделения. Сама знаешь, что у нас за контингент. Не нужно им на больную мозоль давить. Договорились?

* * *

У Лидо оказался замечательно легкий характер. Он хорошо понимал и любил юмор, не обижался по пустякам. Может быть, в нем была даже некоторая легковесность. Он не обладал особой эрудицией, принципиально не хотел углубляться в проблемы, которые не касались непосредственно его самого или близких ему людей, не любил философствовать, терпеть не мог обсуждать политику и политиков, стремясь уйти от таких разговоров или перевести их на шутливый тон. Зато у него хватало терпения выслушать человека, он всегда мог найти приятные успокаивающие слова и при возможности старался помочь практическим делом, что, в общем-то, высоко ценится в обществе. Имея много друзей и просто расположенных к нему знакомых, успешно решал с их помощью разного рода свои собственные бытовые вопросы, которые для другого могли бы вырасти в серьезное препятствие.

К женщинам он относился трепетно и искренно их любил. Всех или почти всех. Мягкая ласковость в обращении с ними, в которой чувствовалось не стремление побыстрее затащить в постель, а желание понять, помочь, успокоить, поддержать, вызывали к нему доверие и желание отблагодарить. Говорил он негромко, как правило, обаятельно улыбаясь и чуть ли не влюблено глядя в глаза собеседницы. Все это, бывало, размягчало дамские сердца до самозабвения.

Это последнее качество несколько беспокоило Лорри. Ревнива она была в меру, но чувствовала, что непременное желание ее замечательного, ласкового Лидо понять и обнадежить каждую женщину, в конце-концов, может увести его достаточно далеко, что, собственно, и произошло, правда, много лет спустя. Однако ничего менять в Лидо, тем более ломать его через колено, Лорри не хотела, понимая, что скорее оттолкнет, чем переделает любимого человека, а кроме того, будучи гордой и уверенной в своих достоинствах девушкой, считала ниже себя обычные женские методики, позволяющие заставить мужчину не глядеть на сторону. Скандалы, истерики, мнимые беременности… Фу! Какая гадость! Все это ей претило.

Только однажды ее сердце екнуло.

Лидо как-то принес на их очередную встречу небольшой, уже начавший рваться и по этой причине перетянутый поперек медицинской резинкой черный пакет из-под фотографической бумаги, набитый фотокарточками.

Лорри, разумеется, с неподдельным интересом стала рассматривать эти туманные окошки в прошлую жизнь так увлекшего ее человека.

Вот – Лидо совсем еще мальчик, видимо, в каком-то детском клубе с примитивной моделью корабля в руках, вот – его родители, вот – он в школьной команде пловцов (Господи! Какой тощий и длинный!)… А это – на проводах в армию…

«А это, Лорри, я был на побывке прошлом году… У своих… Мне целую неделю отпуска дали… за участие в десантной операции у Праста… Может, слышала?»

Лорри оторопело смотрела на фотографию. На ней был изображен уже совершенно взрослый, совершенно этот самый (ее!) Лидо, в морской форме. Он радостно улыбался и держал на руках маленькую девочку, лет, может быть, трех или четырех, которая, обхватив Лидо руками за шею, нежно прижималась своей щекою к его щеке.

«Что значит «у своих»? – лихорадочно соображала Лорри, – это что – его ребенок? Он что – женат?! Вот те раз…»

Она перевела взгляд с фотографии на Лидо. Лицо его было совершенно серьезное, даже какое-то, как ей показалось, строгое. Лорри, лихорадочно соображая, какие вопросы ей следует задать и следует ли спрашивать вообще, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась гримасистая. Но тут не выдержал Лидо. Напускную строгость с его лица смыло веселой улыбкой, он схватил Лорри за плечи и, заглядывая, по своему обыкновению, ей в глаза, заговорил, похохатывая:

– Попалась, попалась! Как все, попалась! Ну! Лорри! Это же – сестра!

– Какая сестра?

– Моя, разумеется, кто ж мне свою-то отдаст?

– Но, ведь…

– Что? Маленькая совсем? Ну, уж извини! Так вышло! Все вопросы к родителям. Представляешь, она на двадцать один год меня младше! Меня все за папашу принимают…

– Ах ты балбес! – облегченно обругала его Лорри и толкнула шутника ладонью в лоб. – Погоди, я еще разберусь, кто у тебя там раньше на эту удочку попадался… И сколько их было…

Лидо не дослушал и полез целоваться. И очень в этом преуспел.

* * *

Лорри хотя и соврала своим подружкам в общежитии, что изучила историю болезни Лидо, но на самом деле ничего не знала о причинах, по которым он оказался в тыловом госпитале. А он почему-то не распространялся на эту тему, хотя обычно молодые мужчины немного бравировали полученными в бою увечьями, если ранения их, разумеется, не слишком безобразили и не делали тяжелыми калеками. А Лидо с виду был совершенно здоров. Несколько раз, правда, он не приходил на встречи к Лорри, и когда она спрашивала, не случилось ли чего, досадливо отмахивался, объясняя, что был на обследовании, на процедурах, или дежурный врач по какой-то причине запретил ему выходить из палаты.

Но однажды, когда они гуляли по аллее в дальнем конце парка, занимаясь забавной болтовней, Лидо осекся как-то на полуслове, стал тревожно поводить головой из стороны в сторону, увидев недалеко скамейку, двинулся было к ней каким-то расхлябанным шагом, вытянув вперед руку, но так и не дошел, упал на траву и забился в конвульсиях.

От неожиданности Лорри так растерялась, что у нее вылетело из головы все, что она, окончившая медицинские курсы, знала о мерах помощи при эпилептических припадках, а по картине – это был именно припадок эпилепсии. Лорри в отчаянии завертела головой, но вокруг, как назло, никого не было, не зря же они с Лидо выбрали самый укромный уголок парка! Она, правда, крикнула: «Врача! Врача позовите!» – но крик вышел слабым и немедленно растворился в шуме листвы старых деревьев.

И тут она взяла себя в руки. Подбежав к Лидо со стороны головы, опустилась на траву, зажав его виски между своими коленями. Глаза у Лидо закатились, губы посинели; он хрипел и задыхался, давясь собственными слюною и языком. Лорри выдернула из кармана халата торцовый ключ от входной двери в отделение, обернула его тонкий конец своим носовым платком, затем, изогнувшись, большим и безымянным пальцами правой руки безжалостно и что было силы сдавила щеки Лидо у самого основания челюстей. Стиснутые зубы слегка разошлись, и Лорри немедленно вставила в образовавшуюся щель подготовленный ею инструмент. Работая им как рычагом, добилась того, что челюсти разошлись еще шире. Доставать язык не пришлось, Лидо его к счастью не заглотил. Он еще хрипел, изо рта летела слюна и клочья слизи, но синева с губ стала на глазах уходить, лицо порозовело, а дыхание становилось ровнее. Судороги тоже начали стихать, и наконец он вытянулся на траве совершенно спокойно, с закрытыми глазами, дыша ровно и тихо.

Лорри, все еще сидя на коленях, шумно выдохнула, распрямила спину и огляделась. По-близости никого не было. Сколько прошло времени? Пять минут? Десять? Две?

Лорри вгляделась в лицо Лидо, оттянула веко: зрачок был на месте. Она начала слегка шлепать его ладонями по щекам и звать: «Лидо! Лидо! Ну, Лидо! Ну же!..»

Довольно быстро она добилась (а может быть, просто время пришло?), что глаза его открылись, но взгляд при этом оставался бессмысленным. Лорри стала приподнимать его и усаживать, здесь же, на траве. Удалось. Лидо медленно ворочал головой из стороны в сторону, видимо, начиная что-то понимать.

– Ну, как? Как ты? – спрашивала его Лорри – Ну? На скамейку сядем? Сможешь?

Лидо с задержкой кивнул и стал пытаться встать на ноги. Лорри, обхватив его сзади и напрягая все силы, помогла ему подняться, потом перекинула его руку через свою шею, и так они одолели немногие шаги до скамейки.

Лидо несколько минут просидел, откинувшись на спинку сиденья с брошенными вдоль тела руками и с опущенной на грудь головой, поддерживаемый за плечо Лорри, которая свободной рукой то гладила его по волосам, то вытирала ему носовым платком губы, пораненные импровизированным роторасширителем.

– Все нормально… Все хорошо… – приговаривала она, более для себя, чем для Лидо.

Просидели так минут пять.

Лидо поднял голову, посмотрел на Лорри уставшим взглядом и, с трудом растянув губы в кривой улыбке, спросил:

– Ну, что? Здорово я тебя напугал?

* * *

До того как угодить на госпитальную койку Лидо служил акустиком на малом морском охотнике.

…В ту ночь они стояли в родной гавани у стенки, отражая вместе с береговыми зенитными батареями и корабельной артиллерией других судов очередной авиационный налет противника. Как всегда в таких случаях, по боевому расписанию, он находился не на своем акустическом посту, а, облаченный в спасательный жилет, стоял на палубе у рукава пожарного гидранта, готовый в любую секунду приступить к тушению вполне вероятного пожара.

Налет еще не закончился, когда им пришлось срочно сниматься со швартовых и, маневрируя под бомбами противника, выходить из гавани в море, так как на подходе к порту вражеская подводная лодка атаковала крупный военный транспорт и теперь ее, заразу, нужно было искать и, по возможности, топить. Когда морской охотник, только-только миновав заградительные боны, вышел в открытое море, Лидо получил приказ занять свое место на посту акустика, но сделать этого, к своему счастью, не успел.

Небольшой корабль наехал правым бортом на плавучую мину, скорее всего, только что сброшенную с одного из участвовавших в налете бомбардировщиков. Получив огромную, по сравнению со своими размерами, пробоину, морской охотник ушел под воду в течение одной минуты. Успей Лидо занять свое основное рабочее место, находившееся глубоко под палубой, лечение в госпитале ему совершенно точно не понадобилось бы. А так, в числе не более десятка счастливцев, которым суждено было остаться в живых, его сбило с палубы в морскую воду тупой и тяжелой, как чугунная палка, взрывной волной. Там он и болтался бесчувственным поплавком в своем спасательном жилете, пока со стоявшего на внешнем рейде крейсера не подошли высланные на спасение шлюпки.

В отличие от учений, на подобных мероприятиях, совершающихся в реальности, бывает полным-полно бестолковщины и неразберихи, происходящих по большей части от самого искреннего желания спасателей как можно скорее подать помощь спасаемым.

Шлюпки нервно кружили в темноте, пытаясь разыскать живых людей среди плавающих в пятнах мазута обломков. Рулевые постоянно меняли направление, гребцы по их командам отчаянно табанили. Короче говоря, прежде чем быть вытянутым из воды, и без того находившийся в бессознательном состоянии Лидо получил сокрушительный удар лопастью весла по голове, добавивший к общей контузии еще и серьезное сотрясение мозга.

В береговой госпиталь он прибыл недвижимым и невосприимчивым к внешним раздражителям, как полено. Временная глухота прошла в течение пяти дней, еще через неделю он стал более или менее владеть языком. Долгое время во всех конечностях чувствовалось онемение и слабость, но через месяц Лидо начал ходить. Однако остались частые мучительные головные боли, и, наконец, он первый раз свалился в припадке эпилепсии. К сожалению, этот припадок не стал последним.

Прошло еще три месяца, однако дальнейшего прогресса в улучшении состояния здоровья Лидо не наблюдалось. Тогда-то его и перевели в один из центральных военных госпиталей, находившийся в Продниппе, где было сильное неврологическое отделение и где, по стечению обстоятельств, отрабатывала свой патриотический долг Лорри.

* * *

– Как же ты поедешь один? А если что-нибудь случится? Сам знаешь…

– Да нет, я не один поеду… Мама завтра приезжает. Так что не беспокойся, до дома я доберусь… Давай, я тебя с мамой познакомлю? А? Что молчишь?

– Не знаю… Давай как-нибудь после. Сейчас я не готова.

– А что тут готовиться? Не на сцену ведь!

– Ну, это, как сказать… Ну, не могу я сейчас, Лидочка, милый… Не обижайся, ладно?

– Да не обижаюсь я! А, вообще-то, я родителям про тебя писал. Так что они немножко в курсе…

– Ну, вот и хорошо – что немножко, Лидочка! Я, правда, боюсь. Не понравиться боюсь. А времени исправить, если что-то не так пойдет, не будет. Ты, Лидочка просто не понимаешь, какими глазами женщины друг на друга смотрят! Особенно матери на подружек сыновей… Правда, глупенький ты мой!

– Да ну тебя, в самом деле! Ты, что же, и проводить меня не придешь?

– На вокзал? Нет, не приду. Здесь попрощаемся. Не на век же! Или ты меня уже бросить решил? Смотри! Голову оторву!

* * *

Это разговор происходил между Лидо и Лорри ранней осенью на их любимой скамейке, в дальнем углу госпитального парка.

Лорри к этому времени, закончив свой «патриотический семестр», снова училась в университете, теперь уже на последнем курсе. Она продолжала ходить в госпиталь почти каждый день, но теперь исключительно ради встреч с Лидо. Времени для этого было вовсе не так много, как хотелось бы, поскольку, помимо обязанностей, связанных с приобретением знаний, которые Лорри продолжала, несмотря на свою влюбленность, выполнять строжайше, ей приходилось делать массу работы, навязываемой особенностями военного управления. Всякие дежурства: то на улицах, то в бомбоубежищах; то аврал по разгрузке какого-нибудь железнодорожного состава по призыву университетской организации МС, то «добровольный труд в выходные дни» по призыву Президента и Правительства… Шел четвертый год войны, и государство любыми способами пыталось затыкать финансовые дыры, в том числе за счет бесплатного труда, где это было только возможно.

А Лидо в самом начале осени предстал перед военно-медицинской комиссией, коей и был признан временно негодным к прохождению дальнейшей военной службы. Его не демобилизовали полностью, но направили в отпуск для долечивания и назначили явиться на перекомиссию через полгода. Он получил направление для поликлинического наблюдения в одном из столичных госпиталей, а поскольку он сам был столичным жителем, это означало отправку домой, под уже основательно позабытый родительский кров. Мать Лидо, узнав об этом из телефонного разговора с сыном, выразила непременное и непреложное желание сопровождать его в этой поездке, так как вполне естественно и очень сильно беспокоилась за то, что в пути с ним может произойти какая-нибудь неприятность, связанная с приступами болезни.

Поезд увез Лидо в столицу, и эта их разлука с Лорри продлилась до самого Отнарского перемирия, пришедшегося почти ровно на четвертую годовщину войны.

* * *

Вообще-то во всех официальных источниках и в учебниках по истории НДФ эта война называлась шестилетней. Однако реальные боевые действия происходили в течение четырех лет и семи дней. А затем в течение еще почти двух лет государства, по-прежнему находившиеся в состоянии войны, вели долгие, вязкие переговоры в курортном местечке Совиль (Кальгская Республика) при четырехстороннем посредничестве Международной Миротворческой Лиги, Кальгской Республики, Республики Южная Конфедерация и Великого Герцогства Лансор. Наконец, мир был заключен. Этот знаменательный день и по нынешнее время отмечается в НДФ как Праздник Победителей, а в Соединенном Королевстве Великой Равнины – как Праздник Обретения Победы.

* * *

К моменту заключения Совильского мира Президент Стиллер уже два года как покоился на Национальном кладбище в Мемориальном парке столицы, а младший брат Лорри – Темар, скорее всего, лежал в какой-нибудь безымянной могиле в не известном никому месте, если вообще его телу довелось быть преданным земле…

Примерно за полтора месяца до Отнарского перемирия в одном из респектабельных особняков, стоявшем среди небольшого, хорошо ухоженного, надежно огороженного и бдительно охраняемого парка, находившегося на берегу Сарагского озера, что в получасе езды на автомобиле от центра столицы НДФ, состоялась знаменательная встреча двух людей. Один из них (штатский) возглавлял ФБГБ – ведомство внутренней и внешней политической разведки и контрразведки, а другой (военный) был никем иным, как начальником Генерального штаба вооруженных сил страны. Эта их встреча была уже не первой.

– Как наши дела на фронте генерал? Победа близка? – спросил главный разведчик-контразведчик главного стратега таким язвительным тоном, который не оставлял никаких сомнений относительно личного отношения вопрошавшего к перспективам «близкой победы».

– Будет вам острить, господин полицейский! Надоело и не ко времени… – ответствовал генерал, с удовлетворением отметив про себя, что главу ФБГБ от «господина полицейского» передернуло.

– Хорошо, хорошо, Ланцер, не буду, – примирительно сказал штатский, переходя с официального «генерал» на обращение по имени.

– Да уж, давайте не будем… Давайте лучше сразу о деле, Кафорс, – моментально согласился на перемену тона беседы генштабист. – На фронте все то же, и ничего нового не будет. Ресурсов для создания стратегического перевеса в каком-либо месте и для достижения таким образом решительного успеха – нет. Даже если мы переиграем разведку противника, все равно – ресурсов нет. Экономика на пределе. Качество вооружений падает. То, что в начале войны делалось из качественных материалов, – теперь гонят из эрзацев. Броня танков лопается, как яичная скорлупа, бомбы не взрываются, зато оружие разрывается в руках у солдат. Все натянуто как струна. С «боевым духом» – сами знаете как. Лучше меня знаете. По части «духа» у вас информации больше, чем у меня. Так что на энтузиазме не вылезем. Кончать все это надо! Как-то…

– Дух… Да, дух тяжелый… Трупный, я бы сказал, дух… По всей имеющейся у меня информации – одинаково гадкий как на фронте, так и в тылу. Одним вас могу успокоить, Ланцер, у равнинцев дела обстоят не лучше. И с «духом», и с вооружениями.

– А то я сам этого не знаю! Для этого и данных военной разведки достаточно. Послушайте, Кафорс, зачем нам политическая разведка, если и так все ясно?

– То есть вы хотите сказать, что мы хлеб зря едим?

– Эм-м-м…

– Хотите, хотите! Однако, как человек трезвый, общаетесь все-таки со мной, а не с шефом ВР. А знаете, почему? Потому, что понимаете: суперколонель Картэна – верный соратник маршала Венара… А эти два парня только и мечтают о войне до победного конца… А еще они мечтают перевешать всех армейских «голубей», впрочем, как и штатских, чтобы не мешали им покрывать себя неувядаемой славой. Вас, дорогой Ланцер, между прочим, числят в «голубях». Знаете?

– Эм-м-м…

– А я знаю! Хотите повисеть?

– Кафорс, ну что вы, право! Мы же вроде договорились: говорить только по делу…

– Договорились! А что вы цепляетесь?

– Какой вы нервный, в самом деле… Ну, извините.

– Будешь тут нервным! Сидим, как на бомбе…

* * *

Пока два человека в особняке близ столицы играли прелюдию к более серьезной части своего разговора, младший брат Лорри – Темар находился в траншее полного профиля, в трехстах метрах от такой же траншеи, отрытой противником. За неимением молельного табурета, усевшись в предписанной ритуалом позе на поставленный на попа патронный ящик, он мысленно общался с Богом. Темар благодарил Бога за все испытания, которые тот щедро рассыпал перед ним, чтобы проверить крепость его веры, и дать ему окончательно убедиться в своей «посвященности».

«Посвященность» не была степенью в религиозной иерархии, ее нельзя было приобрести даже самым глубоким знанием Завета Истины или освоением всех тонкостей богослужения. Ее можно было найти только внутри себя. Это было потрясающее чувство отрыва от привычных связей материального мира, которые замещались ощущением непосредственного контакта с самим Богом и осознанием того, что «посвященный» является прямым его, Бога, орудием. Может быть, кто-то это чувствовал по-другому, но Темар ощущал это именно так.

С некоторых пор любая невзгода или потеря, которые для обычного человека могли бы стать потрясением и настоящим горем, служили ему только лишним подтверждением того, что Бог, в своей великой милости обрывая сковывающие Темара мирские связи, все более приближает его к себе, подводя к некому итогу, за которым последуют переход в вечность и полное слияние с Великой Сущностью.

Если разрыв с Лорри почти два года назад заставил его переживать и даже страдать достаточно длительное время, то конфликт с Адди, вызванный отказом Темара использовать совершенно реальную возможность отсрочки от призыва на военную службу в связи с необходимостью ухода за тяжело больной матерью и престарелой бабушкой, оставил в его душе только некоторое чувство неловкости, которое, впрочем, быстро потонуло в гордом ощущении своей способности принести любую жертву во имя Святой Веры.

Он легко, с каким-то даже наслаждением, перенес все «прелести» учебной военной части: дурную пищу, вонь казармы, жидкую грязь, дым и грохот штурмовой полосы, пот и кровавые пузыри на ногах от марш-бросков, хамский ор фельдфебелей… Это – от Бога! Бог готовит его для подвига и для встречи с собой!

Попав в окопы, он сразу вызвал невольное уважение старых вояк тем, как совершенно спокойно и даже равнодушно перенес первую для него бомбежку. А ему действительно не было страшно. Он не боялся умереть. Он думал только о встрече с Богом, о том, будет ли он удостоен этой чести прямо сейчас, или Великой Сущности понадобится еще некоторое время подержать его в этом мире для какой-то неведомой цели… И когда бомбежка закончилась, он по свистку субкорнета, только отряхнув со стального шлема и другого своего армейского обмундирования насыпавшуюся землю, одним из первых стал к брустверу, выложил на него свою винтовку и стал деловито ловить в прицел и выбивать из надвигавшейся вражеской цепи качающиеся на бегу звенья человеческих фигурок. Это – Бог! Он – рука Бога!

Ротный командир, который передал ему телеграмму Адди о смерти матери, был поражен не столько спокойствием, с которым Темар принял это известие, сколько его решительным отказом использовать предоставлявшийся в таких случаях солдатам краткосрочный отпуск. Ротный не догадывался о том, что было совершенно ясно Темару. Это – Бог! Бог испытывает его! Бог убирал всех, кто стоял между ним и Темаром.

За три месяца, которые Темар провел на передовой, он заслужил себе авторитет не только отчаянного храбреца, но и опасного счастливчика. Побывав за это время под немыслимым количеством артиллерийских минометных и прочих обстрелов, сходив в десяток смертельных атак и контратак, а также два раза добровольцем вызвавшись в самоубийственный поиск за «языком», он умудрился не получить ни одного даже легкого ранения, в то время как вокруг него людей выкашивало и калечило десятками. В конце-концов, оказаться в цепи или в окопе рядом с Темаром в роте стало считаться дурным знаком.

Снарядный ящик под Темаром качнулся, потому что качнулась земля. Он еще успел почувствовать толчок воздуха, гонимого перед собой сотнями летевших с той стороны фронта фугасных снарядов и услышать истошные команды: «В укрытие!!! Ложи-и-и-и-сь!!!!»… И все. Темар слился с Великой Сущностью.

* * *

Грохот разрывов, убивших Темара, не мог докатится до особняка на берегу Сарагского озера и помешать происходившему там разговору.

– Ну, пособачились, и довольно… – вновь примирительно произнес Кафорс. – Давайте-ка лучше подбивать бабки и принимать решения. Значит так: по моим сведениям, в стране сейчас, по крайней мере, два десятка заговоров, но по-настоящему реальных из них – четыре. Первый – заговор самого президента. Он понимает, что в свое время дал солдафонам (простите, Ланцер!) сесть себе на шею и теперь они погоняют его и в хвост, и в гриву. Но он же не дурак! Ему же ясно, что никакой победы уже не будет, и, в конце-концов, придется либо стреляться самому, либо его пристрелят, когда начнется общий бунт. А что он начнется, если все будет идти так, как идет – очевидно всем. Так что наш Железный Очкарик пока что в совершенной тайне, как ему кажется, во-первых, – зондирует почву для установления перемирия с Королевством, а, во-вторых, ищет союзников, чтобы свернуть шею маршалу Венару и его компании. А это – не просто, так что союзники нужны дельные. Однако, если он шею маршалу свернет, то может предстать как миротворец, а также, при удачном раскладе, приписать себе какие-нибудь победные лавры. Устье Смилты по Большую Ветку все-таки за нами… пока… А по части пропаганды и производства слонов из мух Стиллер действительно мастер. Но, в общем, – здесь у него единственный шанс вылезти из всей этой мерзкой каши с сохранением лица или, хотя бы, жизни. Это, кстати, тоже не так мало.

– А с кем он будет отрывать голову маршалу? – подал голос Ланцер – Уж не со своей ли личной службой безопасности? У него там этот… как его? Хамоватый такой боров… Ну… как его? Черт! Что с памятью делается! – Ланцер болезненно сморщился.

– Жаккор – подсказал Кафорс.

– Да, точно: Жаккор! – с облегчением подхватил генерал.

– Нет, нет! – Кафорс даже замахал рукой. – Очкарик сам понимает, что эта свинья, хоть и корчит из себя преданного пса, но при нынешней ситуации и при полном отсутствии шансов под пули за шефа не полезет. Скорее, сдаст его.

– Кому? – коротко спросил Ланцер.

– Мне, например, – тут же ответил Кафорс, – или, скажем, маршалу… Кому понадобится, тому и сдаст! Собственно, уже начал сдавать. Он уже выходил на меня. Осторожно пока… Дескать: «Надо спасать президента…» – то-се, бла-бла…

– Ну? А вы?

– А зачем он мне. На меня сам Стиллер вышел. Он же понимает, что в случае чего, придется дело иметь как минимум со спецназом военной разведки, да с головорезами из Патриотического Союза Офицеров, а то и с регулярными воинскими подразделениями… Маршал у нас такой – он может!

– Ну, и на какой итог рассчитывает президент? – заинтересованно спросил начальник генштаба.

– Как всегда! Хочет снова сверху оказаться… за наш с вами счет.

– А он, что, знает, что мы… эм-м-м?

– Да нет, что вы, Ланцер! Но он знает меня и предполагает, что я могу иметь какую-то свою игру. А кроме того, Очкарику хорошо известно, что у меня в непосредственном подчинении несколько диверсионных подразделений с первоклассными спецами… И батальон бойцов для групп захвата – тоже, я вам скажу, мастера отменные. Так что ежели не в поле сходиться, а душить друг-друга по штабам и квартирам, то мои орлы плюс его вшивая гвардия – это уже что-то… Это уже неплохой шанс против Венара и Картэны.

* * *

Кафорс, Ланцер, Венар… – эти имена известны Лорри только из газетных публикаций, новостных передач радио и телевидения, военных сводок. В общем-то, какие-то абстрактные фигуры. Лорри ни о ком из них никогда специально не думала. А сейчас, тем более, не до них. Она сидит в читальном зале университетской библиотеки и заканчивает выверять список литературы, использованной ею для написания магистерской диссертации.

Восемь месяцев, прошедшие после выписки Лидо из госпиталя и его отъезда домой, прошли для нее настолько ординарно, насколько этот термин применим к условиям жизни человека в воюющей стране. Так же, как все, Лорри примерялась к этим условиям, испытывала те же, что и все, тяготы, жила теми же, как и у всех, надеждами, и несла обычные в таких случаях (хотя от этого не менее тяжелые для нее) потери.

В конце осени она получила письмо от Адди, в котором сестра сообщила ей, что Темара призвали в армию и что он отказался от отсрочки, которую вполне мог бы получить. Мало того, он очень переживал и порицал себя за то, что не успел подать прошение о зачислении его в армию добровольцем еще до получения повестки из комиссии по воинскому набору. Он, видите ли, считал это нарушением со своей стороны какого-то там «морального обязательства» перед «братьями по вере». Адди, не вдаваясь в подробности, упомянула о состоявшемся у нее с Темаром трудном и даже тяжелом разговоре по этому поводу, который закончился безрезультатно. Я ему говорю, сетовала Адди, что нужно не только о Боге, но и о близких людях подумать. А он, как заведенный, – свое (ты же слышала!), дескать, мы в этом мире гости, а настоящее существование где-то там, у Бога или в Боге (черт его разберет, прости сестричка!). Все говорит, что именно так он проявляет о нас всех высшую заботу, служит за нас всех перед Великой Сущностью и все такое. В общем, только и мечтает о каком-нибудь религиозном подвиге. Это ужасно, Лорри! Добром это не кончится, но ничего, совершенно ничего нельзя поделать!..»

Лорри, понимая, что повлиять на брата невозможно, да и поздно, написала Темару в армию пару довольно формальных писем, вроде того: «Как здоровье? Как дела?» и получила вполне ожидаемые ответы: «Бог Велик и Светел! Слава Ему – все хорошо!»

Госпожа Варбоди во время всей этой истории с призывом ее сына в армию очередной раз находилась на лечении в психиатрической клинике. О том, что происходит в доме, от нее, разумеется, скрывали. Однако в середине зимы, когда Темар, стоически выдержав все сомнительные удовольствия «учебки», готовился к отправке на фронт, его мать выписали из больницы. Не застав сына дома, она все поняла, и никакое самоотверженное вранье Адди о том, что Темара забрали на «общественные работы», помочь уже не могло. У госпожи Варбоди случился тяжелейший припадок депрессивного психоза, в ходе которого она совершала беспрестанные суицидные попытки: пыталась выпить или проглотить все, что в ее больном воображении представлялось ядом, пробовала выбросится из окна, несмотря на то, что в доме было только два этажа, вскрыть себе вены столовым ножом… Адди, собрав все свое самообладание, металась от безумной матери к рыдающей бабушке, которая плакала от бессилья, не будучи в состоянии чем-нибудь помочь, и от них обоих к телефону, торопя и торопя карету скорой помощи. Наконец, несчастную госпожу Варбоди с вывихнутой после падения из окна первого этажа рукой, с истерзанными тупым лезвием запястьями рук, всю в крови, доставили в психосоматическое отделение Инзонской городской больницы. Но, пока больную выводили из состояния психоза, у нее развился приступ острой сердечной недостаточности, который купировать не удалось. Она умерла.

Лорри по телеграмме сестры, как и тогда, когда умер отец, на перекладных рванулась в Инзо. Но это было уже другое время, – транспорт ходил гораздо хуже. Она провела в дороге более трех суток, и маму похоронили без нее…

Она почему-то вспомнила об этом сейчас, сидя за потертым, но добротным столом университетского читального зала. В глазах у нее стало горячо, а в горле колко… Она часто задышала и, желая сдержать рвавшееся наружу рыдание, с тихой яростью коротко стукнула кулачком по краю массивной столешницы. Несколько человек, сидевших в зале, обернулись, библиотекарь поднял голову от конторки… Книжка упала? Бывает…

Как же она ненавидела в этот момент Стиллера! …И попов!

* * *

– А попы? – поинтересовался у своего собеседника Ланцер, продолжая свои переговоры с шефом ФБГБ за тысячу километров от Лорри. – У Стиллера ведь с ними тоже какие-то танцы?

– А что попы? Вы наших попов не знаете? Попы всегда примкнут к победителю и объяснят всем, что провидению было угодно, чтобы все вышло именно так, как вышло.

– Но сейчас-то Первосвященник пока с президентом? – продолжал разрабатывать тему Ланцер.

– Вот именно – пока. Пока не ясно, кто сверху окажется. Первосвященник – старая опытная бестия с постной рожей!

– Однако вы его не любите, Кафорс!

– Завидую, Ланцер, понимаете? Завидую! Ведь мы с ним когда-то, еще до Славного Народного Восстания и Войны за Объединение, вместе начинали в Управлении Охраны Короны… Его уже тогда внедрили.

– Так это что – не слухи?

– Для меня и вот теперь для вас – святая правда. А для всех остальных, по-прежнему – отвратительная и мерзкая клевета еретиков и атеистов. Он, Первосвященник наш, всегда везунчиком был. Картотеку секретных агентов начальник Управления, когда конфедераты столицу захватили, успел спалить. Вот и получилось, что всех кадровых спецов – и молодых тогда, вроде меня, и стариков, вроде самого начальника Управления – кого почикали, кого разогнали с волчьими билетами и без куска хлеба. А вот сексоты, особливо, которые еще не успели себя как-нибудь расшифровать, остались при местах, и некоторые даже – при теплых.

– Так, что получается? Первосвященник у нас… то есть, у вас «на крючке»? – полюбопытствовал Ланцер.

– Черта лысого! Я же вам сказал – все сгорело. Даже куратора его тогда же, во время штурма столицы, шлепнули. Он отлично знает, что на него ничего нет, кроме личных воспоминаний двух-трех человек. А это, сами понимаете, – не серьезно. Поэтому-то я ему и завидую. Он со своей поповской шайкой всегда при деле, при деньгах, в относительной безопасности, да еще и с репутацией святого! И снова, поверьте, мы все в дерьме окажемся, а он – в белом фраке. Сейчас он опять всем нужен будет, прежде всего, конечно, победителю – благословлять итоги драки и убаюкивать растерянное быдло. Чтобы это быдло не полезло, куда не следует…

– Так что у него все-таки со Стиллером? – настаивал Ланцер.

– Очкарик именно через него организовал тайный канал связи с Королевством. Мои информаторы сообщают, что легаты Первосвященника днюют и ночуют в штаб-квартире ВЭК [4] . А ведь раньше он и слышать об экумене не хотел. В чем дело? А в том, что наши попы встречаются там с представителем Экзарха церкви Бога Единственного и Светоносного. А дальше эта цепочка тянется, насколько мне известно, прямо в Кабинет Министров Соединенного Королевства. Собственно, по имеющейся у меня информации, стадия зондажа уже заканчивается. Далее его планы таковы: используя секретное посредничество Первосвященника, согласовать практически все приемлемые для сторон условия мира, а затем, неожиданно для всех выскочить на прямые переговоры и закончить дело в два, три дня, поставив всех перед фактом. Здесь Очкарик видит две основные опасности (это он мне сам изложил!). Первая из них – быстрая реакция маршала Венара и иже с ним. Эти парни, если Очкарик будет в стране, могут просто захватить его, а затем, скорее всего, пришьют. Результаты Переговоров, разумеется, дезавуируют. Если же в момент возможного выступления военных он окажется за границей на переговорах, то здесь просто перебьют всех его клевретов, захватят власть и обратно самого Стиллера уже не пустят… А если пустят, то только для того, чтобы расстрелять…

* * *

Совсем недалеко от заговорщиков, в здании Центрального военного госпиталя, находившемся среди обширного парка на другом берегу Сарагского озера, заседала медицинская комиссия. Предметом рассмотрения комиссии были истории болезни находившихся на излечении военнослужащих и собственно сами военнослужащие, а точнее, тела, которыми они обладали. Целью же рассмотрения было определение пригодности этих самых тел для дальнейшего использования в ходе продолжавшихся военных действий на суше, на море и в воздухе.

Среди недлинной очереди из дожидавшихся вызова в большую светлую комнату, где за длинным столом спинами к высоким переплетам окон торчал частокол фигур, обряженных в белые халаты и увенчанных белыми же медицинскими шапочками, находилось и складное тело Лидо. Точнее, тело в комплекте с душой – в общем, он сам, собственной персоной.

Мама, несмотря на все возражения сына, увязалась провожать его и теперь маялась неизвестностью на лавочке в сквере за оградой парка, ибо на территорию госпиталя посторонних не допускали. Она страшно беспокоилась, что сына, которого по-прежнему мучили сильные головные боли и с которым, хотя и редко, но все еще случались припадки эпилепсии, признают годным к прохождению строевой службы и снова направят под пули и бомбы.

Что касается Лидо, то он был уверен в том, что отправка на фронт ему не грозит. Наблюдаясь и получая лечение в поликлиническом отделении госпиталя он, по своему обыкновению, перезнакомился со всеми хорошенькими и не очень хорошенькими медицинскими сестрами и всех их положительно очаровал. Следствием этих, можно сказать, инстинктивных с его стороны действий было то, что, направляясь на медицинскую комиссию, Лидо заранее и доподлинно знал от загипнотизированных им молодых женщин содержание врачебного заключения. Смысл его состоял в том, что молодому человеку необходимо продолжить лечение в течение еще полугода, после чего видно будет, способен ли он быть пушечным мясом или придется оставить его в покое окончательно. Он, разумеется, поставил маму в известность о своих более чем серьезных шансах избежать новой отправки на фронт, но беспокойная женщина боялась поверить в такое счастье сразу, почему и настояла быть при сыне эскортом во время его похода в госпиталь.

Самого же Лидо, честно говоря, уже больше беспокоило его собственное будущее вне армии. Думать об этом совершенно безмятежно мешала продолжавшаяся война, однако, у него к моменту вызова на медицинскую комиссию сложилось определенное убеждение, что финал близок. Это просто витало в воздухе. За несколько месяцев, которые он провел дома, Лидо сделал для себя некоторые выводы. Будучи человеком общительным, он быстро восстановил старые знакомства и завел новые. Куда бы он ни приходил, с кем бы ни встречался, о чем бы ни беседовал, – всегда и везде в конце-концов заходил разговор о том, что долее воевать невозможно, глупо и даже преступно. Такое отношение к войне, как оказалось, в тылу было распространено гораздо сильнее, чем в армии.

Вначале это обстоятельство несколько удивило Лидо. В самом деле! Кто, как не солдаты, непосредственно рискующие жизнью в военных сражениях, должны бы первыми изнемочь от войны? Ан нет! Люди, жившие в сотнях и тысячах километров от фронта, ни разу не слышавшие разрыва снаряда и не проведшие ну, хоть получаса в бомбоубежище, говорили о тяготах военного времени гораздо чаще и злее, чем, например, его товарищи по экипажу на реально воюющем боевом корабле.

Потом, поразмыслив, он понял (во всяком случае, как ему казалось), в чем дело. Пропагандистский пресс в армии был гораздо сильнее, чем здесь, в тылу, цензура – жестче. Строгая субординация и военная дисциплина также не способствовали развитию критического мышления. Кроме того, там, на войне, люди как-то постепенно отвыкали бояться и начинали думать о себе так, как будто им уже нечего терять. Хуже уже ничего быть не может. А лучше – может! Вот останусь живым – красота!

А здесь, в тылу, – есть, что терять. Можно потерять близких, которых заберут в армию и они там сгинут; могут забрать в армию тебя самого и сгинешь ты сам; или станет еще хуже со снабжением; а еще можно потерять продуктовые карточки; твое имущество могут реквизировать на нужды фронта; могут сорвать тебя с насиженного места и направить на оборонные работы… И вообще, нет никакой возможности просто жить спокойной довоенной жизнью, заниматься любимым или не очень любимым делом, тихонько богатеть или тихонько разоряться, спокойно жениться или разводиться, зачинать и рожать детей, ездить на отдых в южные или приморские кантоны…

Лидо, получивший мирную передышку, через некоторое время сам почувствовал, – у него тоже появилось то, что он стал бояться потерять: относительная безопасность, Лорри, надежды на будущее… И одновременно возникло острое, значительно более сильное, чем когда-либо, желание, чтобы эта чертова война, которая когда-то казалась ему вполне справедливой и даже необходимой, как-нибудь, собственно, все равно как, но, главное, побыстрее закончилась…

Лидо, выслушав от медицинской комиссии практически заранее известное ему резюме, направился к проходной госпиталя, чтобы успокоить истомившуюся волнением мать, а двое людей в особняке на другом берегу озера продолжали свой разговор.

* * *

– Эм-м-м… А Стиллер… он не пытался найти союзников среди радикал-демократов? – спросил начальник Генштаба.

– Хороший вопрос. Это, как раз имеет отношение к другой опасности, которую Очкарик для себя усматривает. Я его, конечно, информировал о планах радикальной оппозиции. Мало того, я организовал ему, по его же просьбе, секретную встречу с Дюрсом. Не лично, разумеется, организовал, а через моего агента. Есть у меня там кое-кто в руководстве их политического крыла. Вообще-то, Дюрс имеет у них репутацию соглашателя, но даже он Стиллера огорчил. То есть, в противостоянии армейским придуркам (простите, Ланцер!) они помочь готовы, но дальше непременное требование: Очкарика – в отставку. И, заметьте – никаких гарантий иммунитета от возможного судебного преследования. О «Боевом крыле» и говорить нечего. Там ребята злые, и о Стиллере даже слышать не хотят. Ни в каком качестве. Вру, однако! В виде мишени для пули или бомбометания – вполне. Счастье, что боевая организация молодая, в стадии становления, так сказать, и выработки программы. Реально крови еще не хлебнули и во вкус не вошли. Я им, как могу, мешаю. Ссорю между собой, наиболее активных выдергиваю, да по тюрьмам рассовываю, несколько тайников с оружием ликвидировать удалось. Но долго это так не протянется. Растут ребята. Руководство политического крыла для них – ничто. Двух моих людей недавно у себя вычислили и пристрелили. Еще немного, и в нас с вами, генерал, пулять начнут. А в общем, повторяю, ни у кого из радикал-демократов места для Очкарика в будущем не предусмотрено. Они готовят всеобщую стачку, акции гражданского неповиновения, а боевики – террор против наиболее одиозных стиллеровских администраторов. В армии у них в союзниках «Офицеры за Демократию». Слышали, Ланцер, про такую организацию? Или Генеральному штабу это не интересно?

– Генеральный штаб, Кафорс – это… эм-м-м… военное планирование, сами знаете. А тайные армейские организации… эм-м-м… – дело ваше и военной жандармерии, если хотите… Впрочем, о такой организации – слыхал. Мало того, недавно получил предложение в нее вступить.

– Что вы говорите, генерал! Так, может, вас заагентурить? Кстати, а кто вам предложил?

– Обойдетесь без меня, Кафорс. Как-нибудь… И, между прочим, почти одновременно я получил предложение примкнуть к Патриотическому Союзу Офицеров. Эм-м-м… хотите, скажу от кого?

– Вы же сами сказали, Ланцер – обойдусь! Вот уж среди «патриотов» у меня агентуры выше крыши. Ну да дело не в этом, а в том, что «Офицеры за Демократию» постепенно превращаются в силу, которую опасно сбрасывать со счетов. По моим данным даже маршал авиации к ним тяготеет.

– Он не столько к ним тяготеет, Кафорс, сколько… эм-м-м… не переносит маршала сухопутных войск. Поэтому и ищет себе другую компанию.

– Вот это нам очень на руку, Ланцер! Его нужно перетаскивать к нам. У меня с ним не очень… а вы, генерал, я знаю, друзья. Вызывайте его на решительный разговор. А я буду дожимать адмирала. Мы с ним пока еще экивоками разговариваем… Он осторожничает, но человек умный, без идеологических заморочек, и все это ему тоже порядком надоело. А особенно, Стиллер с Венаром.

– Хорошо бы еще найти общий язык с танкистами и десантниками… – раздумчиво произнес Ланцер. – К сожалению, у меня с их командующими сугубо субординационные отношения. Никакой доверительности. А у вас, Кафорс… эм-м-м… есть к ним какие-нибудь ходы?

– Ходов, строго говоря, нет. Есть только информаторы в их окружении. Одним словом, то, что ко мне поступает, дает основание, в лучшем случае, рассчитывать на их нейтралитет.

– Эм-м-м… Ну, хотя бы…

* * *

Адди в это же самое время шла домой после окончания длиннющей двенадцатичасовой смены. Она не очень торопилась. После ухода Темара в армию и смерти матери домашних дел у нее сильно поубавилось. Бабушка, конечно, была плоха и требовала постоянного внимания, но тут Адди получила неожиданную и весьма эффективную помощь от старой бабушкиной подруги – Гирзы Мемеш. Почтенная женщина, будучи бездетной, уже почти год как овдовела, и приходилось ей весьма трудно. Мало того, что навалились вполне обычные в таких случаях тоска и одиночество, так еще и элементарно прокормиться на более чем скромную пенсию в условиях всеобщего военного оскудения и безумства черного рынка – представляло из себя серьезную проблему.

Гирза Мемеш периодически навещала свою ослабевшую подругу и приняла деятельное участие в похоронах ее дочери – госпожи Варбоди.

Однажды, вскоре после похорон, она сидела в комнате у мадам Моложик, почти не встававшей с постели, и выслушивала неизбежные в таких случаях печальные сетования старой больной женщины. Как это нередко бывает с пожилыми людьми в подобных ситуациях, бабушка Адди тяжело переживала свою беспомощность и винила себя в том, что является тяжелой обузой для внучки.

– Гирза, дорогая! – причитала мадам Моложик. – Бедная девочка с утра до ночи работает, чтобы добыть нам обоим на пропитание, а после работы, вместо того, чтобы отдохнуть, должна возиться со мной – старой гнилой колодой! У нее из-за меня – никакой личной жизни! А ведь ей уже двадцать четыре! Война еще эта проклятая! Девочка может без мужа остаться…

И вот тут в голову Гирзы Мемеш пришла счастливая и при этом вполне практическая мысль.

– Адди, милая! – обратилась она при первом удобном случае к внучке своей подруги, – а если я поживу некоторое время у вас в доме? Как вы думаете? Я присмотрю за нашей дорогой Моложик и помогу вам по хозяйству… А питаться мы будем из общего котла, ведь это гораздо выгоднее! Я буду вовремя отоваривать ваши продуктовые ордера… У вас, милая, появится гораздо больше свободного времени, поверьте! Да и мне полегче будет: и не так одиноко, да и, прямо скажу, экономия, – ведь я не буду платить за отопление, электричество и водоснабжение…

Адди согласилась, почти не раздумывая.

И вот теперь она шла просто так, никуда не спеша, по вечерним, почти пустым улицам провинциального Инзо, мимо небольших домиков с декоративными кустарниками и цветниками в низких оградах перед ними, вдыхая теплый, насыщенный запахами молодой листвы и цветения воздух раннего лета.

Ей почему-то было очень спокойно в этот день. С какой-то стати отпустило вечно терзавшее ее беспокойство за жизнь младшего брата. Вдруг она поняла, что с ним все будет в порядке, что все пули и осколки минуют его и что он вернется с войны живым и здоровым… и помирится с Лорри… От сестрички с неделю назад пришло письмо. Она молодчинка! Вот-вот получит диплом магистра, притом, наверное, с отличием. И с парнем у нее с этим, с Лидо, все в порядке. Счастливая! Только бы война закончилась поскорее! А то: сегодня – счастливая, а завтра – соломенная вдова… Не дай бог! На комбинате только и разговоров о том, что война всем поперек горла. Стиллера костерят во всех тяжких уже почти открыто. «Старую газету» передают из рук в руки. Листовки появились с призывами к политической забастовке. Упорные слухи ходят, что вроде бы и мирные переговоры уже где-то идут. Дай Бог, дай Бог!.. Уж как-нибудь поскорее бы эта дрянь закончилось. Ей-ей сама приму участие в забастовке, если что… А Стиллеру, похоже, президентом больше не быть… Не совсем уж люди – идиоты?

* * *

Послушайте, Кафорс, а сами вы не думали об альянсе с радикал-демократами? – допытывался Ланцер, – хотя бы временно?

– Думал, разумеется. Не годится! Лично мне не годится.

– Почему?

– Вы знаете, Ланцер, кто у них главные авторитеты в области политической теории?

– Эм-м-м… Глаер, кажется, и еще этот, соллиец с невероятной какой-то фамилией: Кардж… Карлр… Убейте, не вспомню, а главное – не произнесу!

– Калрд-жыж-ныж – по слогам, но без запинки отчеканил Кафорс.

– Господи! Как вам это удалось? – искренне восхитился начальник Генштаба.

– Куда деваться… Работа такая! – с наигранной скромностью отозвался шеф ФБГБ. – Дело, однако, не в фамилиях, а в том, что эти господа проповедуют. Одна из их проповедей такова: «история творится энергией масс». В моей терминологии – толпой. И, в общем-то, они правы. Если толпу спустить с цепи, обязательно выйдет какая-нибудь история. Однако, не для всех интересная и приятная. Достаточно вспомнить Великую Калгьгскую революцию или наше Славное Народное Восстание… А Большая Смута в Соединенном Королевства, разве лучше?.. Могу продолжить…

– Нет, Кафорс, эм-м-м… экскурсов в историю не нужно. Вы, пожалуйста, в применении к поставленному мною вопросу…

– Хорошо, хорошо генерал! Сейчас поясню… Видите ли, концепция политического переворота, которой придерживаются радикал-демократы, подразумевает возбуждение этих самых масс (простите за эвфемизм!) и снесение с помощью данной силы всей нынешней политической структуры. В общем, метод весьма эффективный. Однако, этому процессу обычно, а точнее – всегда, сопутствуют явления, которые лично меня никак устроить не могут. Вы замечали, генерал, что «гнев народа» в таких случаях обращается, прежде всего, на два объекта, а именно – на памятники, водруженные прежним режимом, а также на полицию и спецслужбы? Снос памятников я еще как-нибудь переживу, а вот уже второе за мою жизнь уничтожение ведомства, которому служу верой и правдой – вряд ли. Возможно, даже в самом прямом, физическом смысле этого выражения. Ведь вас генерал, если вы вовремя, как это называется, «встанете на сторону восставшего народа», будут приветствовать радостными кликами и носить на руках. В будущем учебнике истории назовут как-нибудь… «генерал революции» там… или что-то в этом роде… Солдатам вашим, если вы им прикажете не стрелять, цветочки в стволы автоматов будут засовывать, а в стволы танковых пушек – так целые букеты… И пойдете вы благополучно служить новым хозяевам. Плавали – знаем! А меня, простите, по одному месту мешалкой! Я для них – жупел. Меня на новую работу никто не пригласит. В лучшем случае опять выгонят на улицу без средств к существованию. В худшем – посадят или пристрелят. И все это за то, что я, как и вы, заметьте, честно исполнял свой долг. Потом, почти сразу, новой власти потребуется своя собственная спецслужба, чтобы давить политических противников и как минимум иностранных шпионов обезвреживать. И они срочно начнут ее городить, еще мощнее и страшнее… Но для меня это будет слабым утешением, потому: либо – могила, либо – узилище, либо – люстрации и прочие демократические изыски… Я осторожно зондировал этот вопрос. Слышать ничего не хотят маргиналы паршивые! Есть там, конечно, и люди взвешенные, но, пребывая в стае, маневра не имеют. «Вы же понимаете, господин Кафорс, меня не поймут… К сожалению, гарантировать ничего нельзя…» И все такое… В общем, положение у меня, Ланцер, хуже президентского, во всяком случае – не лучше. Вот и приходится играть свою игру. Искать надежных людей и надежных гарантий. Другого мне не дано. Кстати, генерал, не очень-то надейтесь на радостные перспективы, которые я нарисовал вам в очередном «демократическом будущем». Вы можете и не угадать. Или опоздать… Или поспешить… И тогда в будущих учебниках истории про вас напишут совсем другое…

– Эм-м-м… Оставьте свою пропаганду, Кафорс, я свой выбор уже сделал. Излагайте ваш план.

– Лады! Основная идея: столкнуть три заговора – президентский, маршала Венара и радикал-демократов, чтобы выиграл четвертый – наш с вами.

– Конкретнее, пожалуйста!

– Хорошо, хорошо! Разумеется! Венара я неплохо обставил своими людьми и могу похвастаться, отлично знаю, что у него там делается. План у него простой, как лом в поперечном разрезе: захватить президента, принудить к отставке и передаче власти военному диктатору (самому Венару, разумеется!). В случае, если окажет сопротивление – пристрелить. Оппозицию и армейских «голубей» – к ногтю, а дальше всласть повоевать во славу Великой Родины до последнего солдата и победного конца. От себя добавлю – до полного самоуничтожения, до хаоса, до новой гражданской войны, скорее всего. Активы: военная разведка со своим спецназом, Патриотический Союз Офицеров, мотострелковый полк, который находится на переформировании в пригороде столицы. Кроме того, Венар активно пытается привлечь на свою сторону командующего десантными войсками. Поэтому я и говорил, что нейтралитет десантуры – это действительно самый лучший для нас вариант. В ином случае маршал сможет ввести в дело резервный десантный полк. Это сила. Однако, его еще нужно будет перебросить из прифронтовой зоны. И вот здесь решающее слово может оказаться за маршалом авиации. Дожимайте его, Ланцер! Это – как воздух! К нашему счастью, обстановка на фронте сейчас такова, что у Венара нет возможности снять с позиций такое количество войск, которое обеспечило бы ему безусловный успех. Самое слабое место в его плане – отсутствие идеологической подкладки. Он, хотя и дубоват, как политик, но понимает, что, если просто так захватить власть и пришить президента, то это не всем понравится. Основное обвинение у него для Стиллера какое? Очкарик хочет мира! Очкарик готов «сдаться»! Но сейчас слишком многие хотят мира и «сдаться», в смысле, наплевать на «братьев по вере» в устье Смилты и замириться с Королевством. Короче, как мне доносит мой информатор, маршал реально боится, что солдаты его самого поднимут на штыки, когда разберутся, что почем.

– Эм-м-м… – Ланцер жестом руки остановил речь Кафорса. – Так, может, дать процессу развиваться так, как он идет? Пусть маршал… эм-м-м… устранит президента, а солдаты – прирежут маршала… А?

– С кем я разговариваю, генерал? Вы действительно начальник генерального штаба? У вас там что, все операции так планируются: «пусть идет, как идет»? Я же вам объяснял, что может произойти и, наверняка, произойдет, если процессом не руководить! Меня не интересуют неуправляемые процессы. Иначе я бы в это дерьмо не полез. Сходил бы к гадалке и спокойно ждал, когда быдло, возглавляемое подонками, припрется оторвать мне голову!

– Ну, ну! Кафорс! Не кипятитесь! Все понимаю, но… эм-м-м… так не хочется мараться… Однако, легкого выхода и в самом деле нет. Продолжайте, прошу вас!

– …Ну, значит, так: мой человек, находящийся в доверии у маршала, подбрасывает ему идею провокации. Провокация состоит в том, чтобы помочь «Боевому крылу» радикал-демократов совершить покушение на Очкарика. Разработка комбинации, естественно, будет поручена Картэне, поскольку кроме ВР с такого рода работой никто не справится.

При этом другой мой человек, но уже у боевиков, будет стараться, чтобы люди Картэны как можно больше наследили при установлении контактов с радикалами. Далее. Самая суть провокации, как это внушается маршалу, состоит в том, что он должен подхватить власть у президента в результате, так сказать, «подавления путча зарвавшихся радикалов». А президента, дескать: «Эх жаль!» – не удалось спасти. Тут и мотивировки для широких репрессий в отношении внутренней оппозиции, и возможности приписать погибшему Очкарику любые патриотические подвиги, вроде завета войны до победного конца… Ну, разумеется, козни врагов из-за рубежа и все такое… В общем, конфетка, а не провокация!

– Эм-м-м… Кафорс, – снова прервал шефа ФБГБ начальник Генштаба – как-то неприятно, что мы говорим о живом человеке, как… эм-м-м… о покойнике…

– Ничего, ничего, Ланцер, привыкайте! Когда вы там у себя планируете наступление и заранее списываете на счет потерь человек так с тысячу, или две… или десять – это ведь вам не кажется излишне циничным?

– Злой вы человек, Кафорс!

– Конечно, дорогой мой Ланцер! Просто ужасный! Но я продолжу, с вашего позволения.

Так вот, именно тут, когда маршал Венар уже сидит в президентском дворце и подписывает первые свои ордонансы, на сцену выходят честные, либерально, можно сказать, почти демократически настроенные офицеры, возглавляемые, ну, скажем, вами, Ланцер, или, там… маршалом авиации… Это мы еще решим… И вот эти честные офицеры подавляют путч беспринципных армейских честолюбцев, которые, в союзе с самой маргинальной частью радикал-демократов, пошли на убийство президента, каковой уже стоял в шаге от заключения справедливого и почетного мира. Затем, значит, Очкарику – ореол мученика, портреты с крепом и истуканы на площадях; радикалам – обещание свободных демократических выборов через год-полтора, мир – народам, хлеб – голодным, а нам с вами – относительно спокойное существование при своих должностях и регалиях. Впрочем, вы, если хотите, можете и на место Очкарика… А?

– Эм-м-м… подумаем, подумаем… Правда, из ваших уст «на место Очкарика» – звучит… эм-м-м… несколько двусмысленно… Но, в общем, ничего, остроумно даже, хотя и… эм-м-м… мерзко-вато. Ну, да ладно! Моя задача?

– Ваша задача, как всегда – военное планирование: первая колонна – тогда-то и туда-то, вторая – там-то и сям-то, третья – обходит с тыла… Как пишет наш знаменитый комедиограф Волифат: «Мы за то тебя и держим!..»

«Как же сердце бухает, будь оно не ладно! – раздраженно и даже как-то неприязненно подумалось о самом себе Ивасту. – Не думал, что буду так дергаться… Ну, не как гимназистка, конечно, но все-таки… Ведь не боюсь же я? Нет! Точно не боюсь! Наоборот! Хочется скорее в дело – под пули, под гранаты, под что угодно… Но вот волнение это дурацкое! С эмоциями никак не сладить! Натура, понимаешь, артистическая… Точно, как перед первым выходом на сцену когда-то, еще в школьном спектакле… То же самое: в груди – наковальня, в горле – кол, ладони – в поту… Только теперь ставка другая… Только бы с прицелом не подгадить! Первой же гранатой нужно попасть! И именно в переднее колесо…»

Полтора года назад Иваст окончательно понял, что ему до чертиков обрыдла болтовня, которой бесконечно и совершенно бесполезно, по его мнению, занималось руководство столичной организации Радикально-демократической партии, в которую он вступил, будучи еще университетским первокурсником. В ЦК РДП творилось то же самое. Эти старые ослы никак не хотели понять, что легальные методы себя исчерпали. Они все еще думали, что кто-то их пустит к власти через выборы! Хрен-то!!! За все время, пока Стиллер был у власти, им ни разу не дали преодолеть проходной процентный барьер. И как они ни чирикали о нарушениях при подсчете голосов – это чириканье произвело на власть точно такое впечатление, какое и должно было произвести… Никакого. Ну, кроме глумления в официозах, разумеется! «Истерика, вызванная слабостью», и тому подобное. Кое-где по одномандатным округам позволили избрать пару-тройку депутатиков от оппозиции. Но это – так… Для порядка… Чтобы была возможность врать, особенно, на экспорт… Как так: у нас нет оппозиции?! Да вот она! Чирикает в Народной палате на свое здоровье!

* * *

А потом его подцепил Кастел. Он сразу произвел на Иваста впечатление. И злобой какой-то остервенелой, и внешним видом: поллица – сплошная маска грубых шрамов и спаек после термического ожога; правого глаза как такового – нет… Что-то там, в глубине изуродованной глазницы ворочается осклизло-белесоватое… Ивасту сначала трудно было на это смотреть: все взгляд отводил, но потом ничего, привык.

Кастел ненавидел Стиллера и войну с такой же силой, с которой когда-то их любил. В прошлом у него был и патримол со шнурами и нашивками, и битье морд противленцам, и истерический порыв поотрывать головы всем, кто «наших режет» в устье Смилты…

Потом вместо романтического освободительного похода – бесконечная окопная бестолковщина: дикие лобовые атаки с минимальными результатами, если не считать за результат основательное количество своих и чужих трупов; грязища, вечная нехватка еды, воды, обмундирования и зарядов на фоне ставшего притчей во языцах разбоя интендантских служб; и бомбежки, бомбежки, бомбежки, вперемежку с минометными и артиллерийскими обстрелами, а затем тоска и безысходность затишья… Заурядная война, в общем.

Наконец, был последний для него, и, как ему представлялось, особенно бессмысленный штурм какой-то идиотской укрепленной высоты в голой степи. И он, Кастел, проклиная все на свете и рыча все ругательства, которые только знал, чтобы заглушить собственный страх, по свистку ротного командира поднял свое отделение и побежал вместе со всеми к доту, поливавшему наступающую цепь крупнокалиберным свинцом.

Он плохо помнил, как они добыли это чертов дот, сколько своих трупов отдали в уплату за него, сколько гранат забросили в его проклятые амбразуры… Ярко вспоминалось почему-то одно: он, Кастел, стоит уже внутри закопченной бетонной коробки, полной пороховой и тротиловой вонью, и все поливает из автомата какие-то бесформенные кучи лохмотьев, лежащие вдоль стен… И почти сразу – контратака. И огнеметный танк. Кастел успел выскочить из захваченного с таким трудом дота в ход сообщения за секунду перед тем, как туда влетела жирная огненная струя. Потом огнеметчик плеснул пламенем вдоль траншеи, по которой бежал Кастел. Ему почти повезло – он успел прыгнуть за фортификационный зигзаг, но камуфлированный комбинезон у правого плеча все-таки облепило сгустком напалма. Кастел, отшвырнув автомат, беспорядочно замахал горящей рукой и дико крича от рвущей боли, перевалился через бруствер. Он теперь катился вниз по изрытому воронками склону высотки, на которую еще недавно с остервенением лез, подавая пример солдатам своего отделения. Теперь у него была единственная мысль: найти (нет, не воду!) кучу рыхлого песка! И он попал прямо в нее (опять повезло!) на краю вывороченной снарядом воронки и, воя от боли и ужаса смерти, стал зарываться в этот песок рукой, лицом, всем телом, как, наверное, зарывается пустынная ящерица, спасающаяся от хищника. А потом пришло благодатное беспамятство…

* * *

Кастел так никогда и не узнал, удалось ли ему погасить липкое пламя самому, или кто-то успел прийти на помощь. Он не знал, кто и каким образом вытащил его из-под обстрела и доволок до первого медицинского поста. Зато он хорошо запомнил несколько недель постоянной адской боли и самоубийственное желание содрать с себя собственную палящую кожу, вернее, то, что от нее осталось. Сделать этого, однако, он не сумел, поскольку все эти жуткие недели, пока боль не стала утихать, был надежно привязан к койке. Потом еще несколько недель в ожоговом центре, затем – в отделении челюстно-лицевой хирургии в крупном тыловой госпитале в Продниппе, где ему кое-как слепили подобие правой половины лица. Правая рука – от плеча до кисти – тоже была не подарок: спайки рубцы; пальцы двигались плохо…

Наконец, его отправили домой, признав полностью негодным к дальнейшей военной службе, присовокупив в качестве признания его боевых заслуг «Звезду отваги и мужества» на голубой муаровой ленте…

Кастел шел из госпиталя по направлению к вокзалу, втянув голову в поднятый воротник армейского бушлата и низко надвинув на правый глаз (бывший глаз!) форменное суконное кепи с большим козырьком. А в голове у него стучало: «Ну, глядите, дождетесь! Ну… я вам!!!!»

* * *

С такими настроениями Кастел недолго искал себе единомышленников и очень скоро оказался в «Боевом крыле РДП».

В общем-то, «Боевое крыло» организационно к РДП никак не относилось с самого момента своего создания. ЦК РДП сразу же открестился, как мог, от группы опасных чудаков, объявивших о переходе к силовым методам борьбы с режимом. Оно и понятно – под «ответный» удар властей могла попасть вся легальная политическая работа радикалов.

Всех новоявленных боевиков тут же поисключали из партийных организаций, однако неистовым ребятам из «Боевого крыла» было на это глубоко плевать. Они имели наглость даже сохранить в составе названия своей организации аббревиатуру РДП, довольно цинично рассчитав, что это действительно может явиться основанием для репрессий в отношении партии. Расчет был провокационен и прост: чем больше режим будет давить на РДП, тем скорее сила обстоятельств заставит партийных болтунов согласиться с новыми методами борьбы.

Кастел пришелся боевикам очень кстати. Настоящих спецов, умевших держать в руках реальный ствол, палить из гранатомета или резать горло врагу подходящим ножом, среди тех, кто составлял «Боевое крыло», почти не было. Зато имелись довольно беспечные, организационно беспомощные и не имевшие понятия о настоящей конспирации энтузиасты, страстно желавшие стрелять и взрывать. В общем, Кастелу поручили боевое обучение. Легко сказать – боевое обучение! Оружия – нет, тренировочной базы – нет… ничего нет.

Кое-как наладили теоретические занятия по тактике нападений и отступлений, арендовали спортивный клуб, где под видом общей физической подготовки стали обучаться приемам рукопашного боя. С миру по нитке начали добывать стволы, клинки и взрывчатку, скупая или попросту воруя; искали подходы к интендантствам… И почти сразу пошли провалы. Практически все собранное с таким трудом оружие было изъято в ходе обысков и арестов. Провалы не испугали главарей боевиков. Они восприняли это даже с некоторой гордостью – как первое боевое крещение организации, как первый жертвенный взнос на «алтарь борьбы» с режимом. Жертвы, однако, приходилось приносить с завидным постоянством, а реальных результатов деятельности «Боевого крыла» в виде подготовленных и осуществленных акций не наблюдалось. И тогда среди боевиков нашлось несколько трезвых голов (среди которых была и голова Иваста), в которые пришла мысль о том, что боевая организация работает под контролем (известно чьим!). Мысль была отвратительна своей простотой и, в общем-то, очевидностью. Необходимо было искать предателей среди своих, решительно менять принципы набора в организацию, систему конспирации, связи…

В вот тут-то, что называется, явочным порядком, и создалась новая головка «Боевого крыла» – Иваст, Кастел и Брокада. Они, хорошо зная друг друга, приняли за аксиому, что никто из них провокатором не является, и резко оборвали все связи со старой, фактически развалившейся организацией, а затем стали крайне осторожно подбирать новых людей, подвергая каждую вновь приобретаемую связь тщательной проверке. Было решительно покончено с вольным братством и доверием всех ко всем. Организация перешла на классическую пятерочную структуру, где каждый рядовой боевик знал только руководителя пятерки и никого более. Даже среди руководящего триумвирата было условлено: всего не знает никто, а желание получить дополнительную информацию вне собственной компетенции – основа для подозрения в предательстве.

Брокада в этой системе стал главой разведки, постановщиком задач и разработчиком общего плана акций, за Кастелом осталась военная подготовка боевиков и определение тактики нападений, а Иваст, неожиданно для самого себя, стал казначеем и чем-то вроде службы внутренней безопасности.

Провалов стало меньше, наконец-то удалось накопить по разным тайникам такое количество стволов и взрывчатки, которое позволяло надеяться хотя бы на техническую возможность осуществления серьезной террористической акции.

Иваст также отметился успехом как контрразведчик. Он провел примитивную, можно сказать, хрестоматийную комбинацию, сообщив под тем или иным предлогом и, разумеется, под секретом большому кругу членов организации информацию о месте закладки крупной партии оружия. Каждому, попавшему в разработку, было указано, конечно, свое место.

Двое попались. По адресам, которые стали им известны, прошли обыски.

Иваст тут же сообщил о результатах проведенной на свой страх и риск комбинации Кастелу и Брокаде.

– Что будем делать? – спросил Иваст.

– Убирать! – отрезал Брокада.

– Кто убирать будет? – поинтересовался Иваст, внутренне холодея от надвигавшейся страшной реальности.

– Я, – спокойно и мрачно отозвался Кастел, – давай имена и адреса.

* * *

Убийство двух Кафорсовских сексотов (в общем-то, глупых мальчишек) стало первой реальной акцией «Боевого крыла». Ивасту и Кастелу после этого показалось, что их организация приобрела некое новое качество, укрепилась и стала представлять из себя реальную силу. А вот Брокада – опытный кадровый сотрудник ФБГБ, отлично знал, что Кафорс может прихлопнуть «Боевое крыло» в любую минуту, но держит его, как шулер держит в рукаве запасную карту, чтобы в нужный момент выбросить ее на стол джокером или сбросить под ноги, если расклад будет другим. Это как звезды встанут…

Звезды встали так, что «Боевому крылу» назначили роль джокера.

У боевиков пошла настоящая полоса удач. Иваст и Кастел решили, что нудная и кропотливая организационная работа наконец-то стала давать свои так долго ожидаемые плоды. Брокада, на словах призывавший к осторожности и предостерегавший от переоценки успехов, доподлинно знал, что в дело запущена провокация Кафорса.

* * *

Сначала по наводке одного из агентов Кафорса в Военной разведке заглотавший наживку Картона осторожно подвел к Ивасту своего человека. Что это был за чудесный человек! Молодой отпрыск очень богатой и влиятельной семьи, связанной с крупным бизнесом в цветной металлургии – он чрезвычайно сочувствовал идее силовой борьбы с режимом, однако честно признавал, что не чувствует в себе достаточной отваги и внутренней силы для личного участия в боевых акциях. Зато он был готов, ни о чем не спрашивая и не требуя никаких отчетов, снабжать боевиков значительными, ну просто очень значительными суммами денег. Это была настоящая удача! Иваст был в восторге, теперь появилась совершенно реальная финансовая возможность вооружиться до зубов, добыть необходимый транспорт и средства связи… Можно было, как казалось, ставить перед собой любые задачи, в том числе главную, на которой настаивал «стратег» Брокада и которой грезил Кастел, – устранение Стиллера.

Кастелу также неожиданно и крупно «повезло». О нем вдруг вспомнили в комиссии по воинскому набору и предложили «как ветерану, герою и патриоту» пойти инструктором военной подготовки на базу Добровольного общества вспомоществования вооруженным силам (ДОВВС). Дескать, там он будет помогать приобретать боевые навыки лучшим представителям патриотически настроенной молодежи, не достигшей пока призывного возраста. Первым побуждением Кастела было – запустить по тыловым крысам отборной руганью, но тут он сообразил, что в его руки сама собой плывет настоящая база для подготовки его собственных бойцов. Он согласился к полному удовлетворению суперколонеля Картэны. Военная разведка играла с «Боевым крылом» в наглые поддавки, на тонкости времени не было. Но Иваст с Кастелом, зачарованные стремительным продвижением их дела к заветной цели, не замечали подозрительной легкости, с которой это происходило.

Кастел целые дни проводил на полигоне ДОВВС, с утра до вечера гоняя по полосе препятствий и стрельбищу каких-то прыщавых юнцов, присылаемых то ли комиссией по воинскому набору, то ли какими-то добровольческими организациями. Это Кастелу было совершенно безразлично. Зато под прикрытием толпы юнцов, он умудрялся вполне серьезно и качественно натаскивать нескольких своих самых надежных ребят, включая Иваста. Они вволю за казенный счет палили из гранатометов по макетам танков и бронетранспортеров, валили мишени из всех видов стрелкового оружия… Суперколонель Картэна тоже был очень доволен.

Между тем Брокада буквально заваливал заговорщиков качественной разведывательной информацией, исправно поставляемой ему человеком все того же Картэны. Это были прежде всего сведения о системе охраны и маршрутах передвижения президента.

Наконец, опять же очень кстати, удалось «наколоть» достаточно пропойного и продажного интенданта с воинского склада. Он, формально поломавшись, за хорошие деньги, полученные все от того же Картэны через упомянутого сочувствующего молодого «олигарха», продал «Боевому крылу» два гранатомета с комплектом бронебойных, фугасных и зажигательных выстрелов, пять армейских автоматических винтовок и несколько пистолетов (все это с изрядным количеством боезапаса). Достаточное число ручных гранат Кастел лично натаскал со своего полигона за счет мелких махинаций с отчетностью…

Все. Все у них теперь было: оружие, связь, транспорт, точные данные об охране и передвижениях Стиллера, умение стрелять и, главное, попадать… Осталось только реализовать задуманное. Этого желали все: террорист-романтик Иваст и мстительный безжалостный Кастел; Брокада, честно и толково работавший на всю эту кафорсовскую провокацию; маршал Венар, полагавший, что именно он держит в руках все нити заговора; суперколонель Картэна, видевший себя на месте Кафорса при диктаторе Венаре; сам Кафорс и его армейский союзник Ланцер, видевшие, в отличие от Картэны, совсем другие последствия покушения на президента… Можно упомянуть еще о нескольких миллионах людей, к заговору, конечно, никакого отношения не имевших, но вспоминавших о Стиллере с непременным присовокуплением доброго пожелания: «Чтоб он сдох»…

Только Стиллер был, как говорится, «не при делах», а находился, так сказать, в страдательном залоге. Зато у него в портфеле лежал практически согласованный проект мирного соглашения с Соединенным Королевством Великой Равнины – его последняя надежда сохранить власть и, возможно, жизнь…

«Только бы с прицелом не подгадить…» – вновь и вновь навязчиво прокручивалось в мозгу… Иногда тело Иваста пробивала крупная дрожь. «Что такое? Замерзаю что ли? Земля-то, в общем, холодная… Нет… Нервы, все нервы! Черт! Да где же он?… Скорее бы».

Засада была организована в Красном лесу, через который проходил один из обычных маршрутов президентского кортежа. Красный лес – старинный и действительно очень большой (самый большой!) столичный парк, занимавший склоны нескольких невысоких холмов на северной окраине города и переходивший еще дальше к северу уже в самый настоящий лес. Территорию парка пересекали несколько автомобильных дорог, одна из которых вела в сторону правительственных резиденций на берегу Сарагского озера. Южная часть парка когда-то в мирное время весьма активно посещалась жителями прилегающих кварталов. Там любили устраивать маленькие семейные или дружеские пикники, бегать трусцой, забавляться нехитрыми спортивными играми, ну и, разумеется, назначать любовные свидания. Теперь, в конце четвертого года войны, не принесшего с собою ничего кроме тяжких забот и всеобщего оскудения, милые парковые забавы как-то сами собою забылись и только мамаши да няньки продолжали регулярно появляться в окраинных аллеях парка, выгуливая собственных или порученных попечению чад, которых, кстати, тоже стало заметно меньше: война не способствовала рождаемости. В глубине парка, основательно запущенного за последние годы, царили безлюдье и разбойничья тишина.

Иваст занимал удобную позицию между крупными камнями, когда-то из соображений украшения и романтизации ландшафта положенными на склоне холма почти посередине небольшого паркового луга, нижнюю часть которого огибала крутая петля узкого шоссе.

Камни заросли кустарником (его последние два года никто не подрезал и не прореживал), а луг, давно не кошеный, был во власти высоченной, чуть ли не в рост человека, травы. Позиция для нападения и отхода – почти идеальная.

Но кортежа все не было… Абсолютно точного времени, когда президент, следуя из Главной Государственной Резиденции в свой загородный дом на Сарагском озере, должен был оказаться в секторе обстрела, порученном Ивасту, знать, разумеется, никто не мог. Однако, временное окно в полтора часа, когда это с очень большой вероятностью могло произойти, Брокада назвал. Вся информация, в последнее время добываемая Брокадой через одному ему известных информаторов, отличалась очень высокой точностью и всегда была достоверна. Поэтому Кастел, непосредственно занимавшийся тактикой и техникой нападения, не сомневался в выборе времени и места ни на йоту.

И вот – на тебе! Уже десять минут, как время, назначенное для появления цели, истекло, а сигнала о приближении кортежа все нет. «Еще полчаса, – с беспокойством думал Иваст, – и начнет темнеть. Ночных прицелов у нас нет. Стрелять… точно стрелять – станет невозможно… А надо только точно! Кастел предупреждал, если не удастся с первого выстрела остановить Стиллеровский лимузин – то, скорее всего, он уйдет… У его водителя строгая инструкция: в случае нападения – по газам и на предельной скорости уходить… А нам останется никому не нужная свалка с прикрытием… Нет – в темноте бесполезно! Неужто – отбой? Ну, в общем-то, – пробовал успокоить себя Иваст, – с первого раза провернуть такое дело вряд ли где-нибудь, когда-нибудь и кому-нибудь удавалось… Однако, утешение слабое… Для другой попытки может не хватить времени. Брокада предупреждает, что на хвосте у нас уже повисли. Брокаде можно верить… Брокада в таких вещах не ошибается. Да и то надо сказать, везло нам последнее время просто невероятно… Опасно как-то везло… Ну что? Не все коту масленица?»

И тут трижды коротко и тонко пропищало портативное сигнальное радиоустройство в нагрудном кармане.

Ага!!! Едет!!!

Ивасту сразу стало жарко, и всякая дрожь прекратилась. «Только бы с прицелом не подгадить! – опять пришло ему в голову. – Если промажу, тогда надежда только на Кастела. Он где-то здесь, слева, в зарослях у опушки, дальше по ходу движения кортежа…»

Машины шли где-то уже совсем недалеко, но за деревьями их не было видно. Шум моторов быстро приближался.

* * *

Первой на петлю шоссе, охватывавшую основание наклонного луга, вылетела неприметная с виду серая машина сопровождения. «Господи, – быстро-то как! – мелькнуло в голове у Иваста, когда она пулей проскочила через рамку прицела. Однако, тут же раздался звук яростного торможения: машина гасила скорость на крутом повороте. «Молодец Кастел, точно место выбрал», – успел отметить Иваст и сразу увидел выкатившийся из-за деревьев черный президентский лимузин. Почти вплотную за ним держался скоростной броневик сопровождения. Иваст, как учил его Кастел, сосредоточился только на лимузине, на его передних колесах. Ничего другого не существует! Давая необходимое упреждение, Иваст сопровождал стволом гранатомета огромный автомобиль, замедляющий движение перед опасным изгибом шоссе. «Пора!» – скомандовал он сам себе и надавил гашетку. Оглушительный хлопок, дымная струя реактивного выхлопа, и почти сразу взрыв на шоссе.

«Попал или не попал – не разглядывай, да и не дадут! Бросай трубу и отходи – ты свое дело сделал! Опоздаешь на секунду – труп», – так Кастел перед акцией наставлял Иваста, объясняя ему его задачу.

Иваст едва успел откатиться метра на два от своей позиции в высокую траву, как по камням, только что служившим ему укрытием, застучали крупнокалиберные пули, во все стороны полетели каменные осколки, воздух вокруг наполнился противной пылью. Это пулеметчик броневика обрабатывал место, откуда был произведен выстрел. Иваст, вдавившись в землю, замер. Немедленно ползти к недалекой опушке он не решился, так как понимал, что его могут засечь по движению травы и накрыть огнем. В то же время он знал, что почти сразу после его выстрела в дело должны войти другие участники засады и тем самым отвлечь внимание президентской охраны на себя. «Вот тут-то я и рвану!» – успокаивал себя Иваст.

Для человека, находящегося под обстрелом и знающего, что слепые куски металла, рвущие воздух над самым затылком, ищут именно его тело, время растягивается неимоверно. Уткнувшись лицом в землю, Иваст не видел, что творилось на шоссе, и мог ориентироваться только по слуху. Ему показалось, что он пролежал очень долго, пока, оглушенный грохотом выстрелов, не осознал, что по нему (именно по нему!) больше не стреляют, хотя около шоссе, судя по всему, начался настоящий бой. Иваст, строго следуя инструкциям Кастела, даже не сделав опасной попытки посмотреть на результаты своего выстрела, со всей возможной скоростью пополз в сторону ближайших деревьев, под ветвями которых уже начинал накапливаться вечерний сумрак.

Между тем, с того мгновения, как Иваст выпалил из своего гранатомета и попал под обстрел сам, до того момента, как с другой стороны шоссе трое боевиков с трех разных позиций открыли огонь по президентскому лимузину, прошло всего лишь секунд восемь или десять. Граната была пущена Ивастом просто блестяще! Она угодила точно в колесную арку, выворотив подвеску левого колеса. Тяжелая, основательно забалластированная машина, хотя и подпрыгнула на взрывной волне, но не перевернулась, а лишь, кроша асфальт бронированным днищем, протащилась еще несколько метров и, наехав на бортовой камень, остановилась. Дым взрыва, перемешанный с поднятыми клубами пыли, на некоторое время закрыл президентский лимузин от боевиков, находившихся в засаде, почему они и открыли огонь с некоторой задержкой.

Командир броневика сопровождения быстро понял, что плотный и сосредоточенный огонь ведется по охраняемому им объекту уже с другой стороны шоссе, развернул пулемет и стал поливать свинцом недалекие парковые заросли. Одновременно он приказал водителю поставить броневик справа от подбитого президентского лимузина, чтобы своим бортом прикрыть его от огня. Пальба пошла вовсю. Тяжело грохотал пулемет, часто и наперебой тявкали автоматические винтовки террористов, трое стрелков у амбразур бронеавтомобиля, не жалея патронов, остервенело жали на гашетки автоматов, пытаясь скорее нащупать позиции нападавших. Слева от шоссе, после того как оттуда вылетела единственная граната, никто не стрелял…

В это время к месту стычки задним ходом (разворачиваться времени не было) подлетела передовая машина сопровождения. Около двадцати секунд понадобилось сидевшим в ней людям для того, чтобы осознать факт нападения, принять решение и вернуться к своему подопечному. Дверцы машины распахнулись на левую сторону, и из них в буквальном смысле кувырком выкатились четверо телохранителей во главе с начальником службы охраны президента Жаккором. Трое охранников выстроили подобие стенки из своих тел, возведя ее между задней дверью подбитого лимузина и негостеприимным парковым лугом. Не обращая внимания на ожесточенную перестрелку на правой стороне шоссе, они хладнокровно контролировали лежавшее перед ними потенциально враждебное пространство, держа его под прицелом своих мощных многозарядных пистолетов. Жаккор не знал, что именно отсюда последовал первый выпад, но воочию наблюдал отсутствие обстрела с этой стороны и поэтому решил эвакуировать Стиллера именно этим путем. Распахнув дверь президентской машины, он увидел там ровно то, что ожидал: Стиллер – на полу в широком пространстве между задним сиденьем и перегородкой, отделяющей пассажирские места от кабины водителя, а поверх президента, прижимая его к полу и закрывая своим телом от вероятной пули или осколка – телохранитель; второй телохранитель – здесь же, напружинившись для возможного броска, сжимает в руке пистолет и, судя по всему, готов отдать жизнь, защищая своего шефа.

– Президент? – коротко спросил Жаккор.

– В норме, – не менее лапидарно отозвался телохранитель с пистолетом.

– Выходи, становись в прикрытие! – приказал Жаккор и посторонился, чтобы дать дорогу…

В это мгновение, сидевший в засаде Кастел нажал на гашетку. Жаккор только начал инстинктивно поворачивать голову в сторону вспышки и звука выстрела, когда фугасная граната влетела в открытую дверь лимузина. Внутри коротко блеснуло, автомашину раздуло изнутри; вслед за вылетевшими бронированными стеклами на волю вырвались густые клубы серо-белого дыма, а сразу вслед за ними и сквозь них из всех бывших окон бывшего роскошного автомобиля стремительно высунулись яркие языки горячего пламени…

* * *

Кастел хорошо видел, что попал и что попал – хорошо. Телохранителей, находившихся у машины, тоже разбросало взрывной волной: очухаются не скоро, если вообще очухаются… Даже пулемет на броневике поперхнулся, видимо, от неожиданности, а может, – и броневику досталось… Ну да любоваться некогда, трубу гранатомета – долой и скорее туда – через чащу парка к условленному месту на Первом Парковом шоссе, где ждет машина.

Уже делая первые шаги на пути отхода, Кастел нажал на кнопку радиопередающего сигнального устройства, и в эфир пошел условленный сигнал: «Конец операции. Всем отходить».

* * *

Иваст только-только успел доползти до густого кустарника, росшего вдоль опушки, протиснуться сквозь него и встать на ноги за спасительной зеленой стеной, когда в нагрудном кармане раздался длинный писк сигнального приемника. Отбой? Через несколько секунд писк повторился снова: один длинный сигнал. Потом еще раз… «Точно, отбой», – подтвердил сам себе Иваст и побежал в сторону Первого Паркового, все дальше от истерически заливавшегося пулемета и продолжавшегося треска автоматных очередей.

Иваст не был человеком безумного риска и инструкцию Кастела: «Не вставать на ноги и не оглядываться, пока не окажешься под прикрытием деревьев» – выполнил досконально. Даже грохот второго взрыва, настигший его уже самых кустов, не заставил Иваста оглянуться. Зато теперь он понятия не имел, каковы же итоги нападения. На бегу Иваст постепенно успокаивался и начинал соображать: «Так, сигнал отбоя мог дать только Кастел… Значит Кастел, по крайней мере, жив… Выстрел из гранатомета, кроме того, который сделал я, был только один… Если это, конечно, был гранатомет… А что же еще? Кастел не дал бы отбоя, не сделав всего возможного, чтобы добить лимузин… Не такой он человек! Он бы все заряды израсходовал, если бы в этом была нужда! Пока жив, конечно… Но ведь жив! Значит, другие заряды не потребовались? Неужто – вышло?!»

В парке начинало заметно темнеть, когда минут через семь непрерывного и утомительно бега по чащобе, Иваст выскочил на известную ему и заранее изученную на рекогносцировке тропинку. Она должна была привести в его в точку рандеву. Иваст остановился перевести дух и тут услышал стремительно приближающиеся шаги еще одного бегущего через лес человека. «Это, наверняка, Кастел!» – тут же решил Иваст, но на всякий случай отошел с тропинки в кусты и взвел затвор пистолета, который держал в руке во все время своего забега по лесу. Шаги бегущего замедлились, потом все затихло, и, наконец, совсем близко, метрах в десяти перед Ивастом на парковую тропинку, осторожно оглядываясь, вышел человек. И тоже с пистолетом в руке. Несмотря на сгущавшиеся сумерки Иваст узнал его: действительно Кастел!

Фигура, походка, повадка – не перепутаешь.

– Кастел! – негромко позвал Иваст.

Кастел немедленно отпрыгнул с тропинки в сторону за ближайшее дерево и оттуда спросил:

– Иваст?

– Да, да! Я!!

– Не ори! Ты что здесь торчишь? За мной! Ходу, ходу! – и Кастел ринулся по тропинке вперед.

Иваст не без труда догнал его и на бегу, задыхаясь, спросил:

– Как?

Кастел, сразу понял, что от него хотят, и выдохнул:

– Готов!

– Точно?

– Точно!

Дальше они бежали молча. Торжествовать было некогда. Наваливались другие заботы: удастся ли уйти от преследования, если таковое будет, надежны ли укрытия, сколько времени придется отсиживаться, что с товарищами, которые были на другой стороне шоссе…

* * *

А на другой стороне шоссе все складывалось тоже до невероятности удачно. Только один из трех боевиков получил легкое ранение: в щеку ему воткнулась отбитая пулей от засохшего дерева щепа. Но ведь не в глаз! Ребята отлично выполнили свою задачу, поставленную перед ними Кастелом: «Как можно больше нашуметь и отвлечь на себя огонь охранения». «Стрелять особо прицельно от вас не требуется, – инструктировал Кастел, – все равно лимузин не пробьете. Это не ваша работа. Поэтому чаще меняйте позиции, не давайте себя засечь!»

Получив сигнал о завершении операции, они не промедлили ни секунды и дисциплинированно начали отход в сторону Третьего Паркового шоссе, на котором их также должна была ждать машина.

Пулемет и автоматы из броневика сопровождения все еще продолжали стричь опустевшую опушку струями металла, когда все трое уже встретились в безопасном распадке. Он начинался метрах в ста позади их позиции и, постепенно углубляясь, уходил на запад. Это был замечательный путь для отступления. Они бежали по каменистому дну оврага, сначала сухому, а затем – по выступившей из-под камней воде, образовавшей ручей. Отлично! Никаких следов! Только бы не успели перекрыть дороги! В том, что радист из броневика сопровождения давным-давно поднял тревогу, сомнений ни у кого не было. Зато была надежда на собственную быстроту. Вся схватка заняла не более трех минут; пятнадцать – двадцать минут на отход до шоссе. Итого, все вместе максимум – двадцать пять. Нет, не успеют! Пока солдат поднимут по тревоге, пока посадят на машины, пока доедут, пока организуют оцепление… Сорок минут, а то и час! Нет, не успеют!

Русло ручья через пятнадцать минут вывело боевиков к арке старинного каменного моста, по которому через овраг перебиралось Третье Парковое шоссе. Им оставалось только пробежать под этой аркой и по каменной лестнице, прилепленной к опоре моста с другой стороны, подняться на дорогу. Там их должна была поджидать машина. А дальше – ищи-свищи!

Уже заметно стемнело. Как по команде, они остановились перед аркой моста, внутри которой сгустилась мрачная тень и, наклонившись над водой, стали ополаскивать водою из ручья разгоряченные бегом лица… Это было последнее в их жизни действие. Из-за ближайших к ручью деревьев по ним ударили сразу несколько автоматов. Трое террористов в какие-то мгновения были буквально разорваны пулями.

Водитель, дожидавшийся их в машине, еще раньше был убит выстрелом в висок из пистолета с глушителем.

Тела боевиков подняли на шоссе. Из-за недалекого поворота подъехала машина. Из нее вышел человек в штатском костюме, который, молча осмотрев трупы, взял протянутую ему из окна автомобиля трубку радиотелефона и произнес в нее: «Да, господин суперколонель! Все – наповал! Да, все, как вы приказали!»

Суперколонелю Картэне живые террористы были не нужны. Живые могли заговорить.

* * *

Еще одна смертельная ловушка была устроена Картэной для Иваста и Кастела. Информация о плане акции и путях отхода ее участников приходила к главе ВР через связника от самого Брокады.

Вербовку одного из руководителей Боевого крыла Картэна считал своим большим достижением. Надо сказать, что Брокада сумел очень тонко и естественно подставиться под вербовочную комбинацию ВР, а Картэна не сумел понять, что его основательно водят за нос и что он сам уже некоторое время является разменной картой в чужой колоде. Если разведчика обманывают, – он за это платит. Информация о способе и пути отхода Иваста и Кастела с места покушения была ложной. Агенты Картэны совершенно напрасно сидели в засаде в полутора километрах от того места, к которому в действительности направлялись боевики. Брокада, а если быть точным, Кафорс, был намерен использовать этих людей по собственному плану и в своих целях.

* * *

Последние метров пятьдесят, оставшиеся до шоссе, Иваст и Кастел преодолели не бегом, а очень осторожно, крадучись, и не по парковой тропинке, а прямо через заросли деревьев и кустарника. С минуту они осматривали практически пустую дорогу и убедились, что на другой ее стороне, на обочине, рядом с транспарантом дорожного указателя (как и было условлено) действительно стоит поджидающая их автомашина. Они пропустили мимо себя два каких-то шальных автомобиля, проехавших в сторону города с уже зажженными по сумеречному времени фарами, а затем рывком перемахнули полотно шоссе.

Быстро обогнув машину, Кастел открыл переднюю дверь и, заглянув внутрь, на секунду оторопел. За рулем сидел совсем не тот человек, которого он, лично разработавший весь план операции, ожидал увидеть.

– Ты?! Почему?! – изумленно спросил Кастел.

– Садись!! Быстрее!!! – заорал на него сидевший за рулем Брокада. – Потом объясняться будем!

Кастел занял сидение рядом с водителем, а Иваст расположился на заднем. Машина рванула по шоссе в сторону от города.

Минуты полторы они ехали молча, после чего Кастел, повернув голову к Брокаде, уставившемуся на летящую навстречу разметку шоссе, довольно раздраженно спросил:

– Ну?! Рассказывай! И почему мы едем в эту сторону?

Брокада на вопрос Кастела ответил своим:

– Что Стиллер?

– Стиллер – покойник!

– Точно!?

– Абсолютно! Как и то, что ты не ответил на мои вопросы.

Брокада, бросив косой взгляд на Кастела, снова сосредоточился на дороге. Он, конечно, и без Кастела уже знал, что покушение удалось. В багажнике автомашины, в нише для запасного колеса, прикрытая ветошью лежала портативная рация, через которую Брокада еще четверть часа назад получил информацию о том, что президент убит. Демонстрировать раньше времени свою осведомленность он, как профессионал, разумеется, не собирался.

Вздохнув, Брокада весьма назидательным тоном стал растолковывать Кастелу причину изменений, внесенных в разработанный план акции:

– Я тебя предупреждал, что гэбэровцы висят у нас на хвосте и вот-вот вцепятся?

– Да, предупреждал. Дальше.

– Так вот, за час до начала акции, когда ты уже шел на позицию, мне по эстафете сообщили, что Сурдика сегодня утром попытались взять на квартире. Он отстреливался и был убит. Подбирать из наших ребят нового надежного водителя и вводить его в суть задания было некогда, понимаешь? Абсолютно! Совершенно некогда! Поэтому я сел за руль сам…

– Сурдик убит… черт… – эхом отозвался с заднего сидения Иваст.

– Но ты же понимаешь, – с досадой заговорил Кастел, обращаясь к Брокаде, – что, если сейчас нас накроют… всех втроем…. то организации, считай, крышка!

– Кастел! Да некогда… некогда было! Сколько тебе объяснять! Да, понимаю… Риск! Но наше дело, вообще – риск! Но ты пойми! Пойми! Какую штуку мы провернули! Ради одного этого стоило огород городить… Разве нет?

– Черт его знает… – чуть более расслабленным тоном произнес Кастел – А куда мы все-таки едем? Почему не в город? Чтобы ложиться на дно, лучшее место – большой город.

– Понимаешь, Кастел, в городе какая-то непонятная суета. Какое-то усиленное передвижение военных. Выезд и въезд из города под усиленным контролем. У меня проверили документы и обыскали машину. Хорошо, что с собой не было ничего подозрительного… Еле выпустили…

Здесь Брокада почти ничего не соврал, но только умолчал, конечно, что ему, для того чтобы проехать через выставленный на шоссе заслон, пришлось предъявлять секретный жетон и таким образом частично расшифроваться. Правда, комбинация шла к развязке, и можно было играть ва-банк…

– Честно говоря, эта самая твоя идея… – продолжал Брокада, – ну, насчет того, что отсиживаться лучше в городе, мне всегда казалась сомнительной. Я тебе даже говорил об этом. Помнишь? Правда, настаивать не стал, раз уж мы договорились не лезть в чужие функции… Но, поверь, если сунемся в город сейчас, то сразу попадем под хороший шмон. Это всегда рискованно. А если у них уже есть информация про наш фейерверк, а она уже, наверняка, есть, то хватать будут всех без разбора…

– Что ж… может быть, ты и прав, – прикусывая зубами верхнюю, основательно изуродованную ожоговыми рубцами губу, вымолвил Кастел. – Но все же, куда именно мы едем?

– На запасную точку. Помнишь, месяца полтора назад я вам с Ивастом говорил, что приобрел на подставное лицо хутор недалеко от деревни с таким смешным названием – Хромая Утка? Я еще спросил тогда тебя и Иваста, поедете ли смотреть, а вы меня оба послали, дескать, некогда…

– А, да, помню… Было.

– Далеко еще? – спросил с заднего сиденья Иваст.

– Нет, не очень: километров пятнадцать.

– Ну, и что за поместье? – поинтересовался Кастел.

– Хутор как хутор. Расположен удобно – у самого леса, от деревни километра полтора. Дорога туда не через деревню, а в объезд, и только одна. Так что на хутор можно проехать незаметно для местных. Ну, если только случайно кто увидит. А вот из хутора контролировать подъезд очень просто.

– Нормально, – резюмировал Иваст.

* * *

За время пути машина, ведомая Брокадой, раза три на развилках и перекрестках меняла шоссе и, наконец, свернула с асфальта на узкую грунтовую дорогу, шедшую сначала по полю, а затем тонувшую во тьме леса.

– А деревня-то где? – поинтересовался Иваст, – что-то даже огней не видно.

– И не увидишь! – отвечал Брокада. – Хотя отсюда она совсем рядом – метров семьсот. Поворот шоссе и язык леса закрывают… Вон там, слева темная полоса.

– А-а-а! Понятно…

Машина, плавно качаясь на пологих неровностях дороги, медленно ехала в зеленом туннеле, пробитом в густом сумраке леса светом фар. Через несколько минут под колесами коротко пророкотал бревнами настила маленький мостик, переброшенный через ручей. Еще немного, и автомобиль остановился почти вплотную перед воротами, закрывавшими проезд в деревянной ограде. Ворота были самые простецкие: две дощатые рамы, перекрещенные также дощатыми укосинами, с натянутой на них металлической сеткой. Сквозь сетку в глубине двора просматривался дом, темные окна которого мутно бликовали, возвращая в темноту отблески автомобильных ламп.

Брокада вышел из машины, распутал тонкую заржавленную цепь, которой были стянуты воротные створки, и толкнул их внутрь двора. Вернувшись, он снова сел за руль. Машина вползла во двор и остановилась на травянистой площадке перед домом.

* * *

При свете электрического фонарика Брокада отпер дверь и, поскольку она была несколько перекошена, не без труда открыл ее. Внутри – темнота, ощущение сырости и какой-то затхлый с кислинкой запах. Такой запах часто бывает в домах, где достаточно долгое время не жили люди.

– А свет-то здесь есть? – спросил Иваст.

– Тут в сарае – движок. Но сейчас с ним разбираться не буду, устал. Завтра организуем… – отозвался Брокада. – Подождите, сейчас достану лампу.

Он пошарил где-то в темноте, потом раздалось шипение, тихий щелчок пьезоэлектрического запала, и в его руке ярко вспыхнул газовый светильник.

– Заходите, – пригласил Брокада и первым вошел внутрь помещения.

Пройдя холл и открывшийся за ним коридор, они оказались в большой квадратной комнате, довольно замусоренной и убого обставленной.

– Ну, и как мы здесь будем обитать? – обратился к Брокаде Кастел. – Здесь какая-нибудь еда есть? Да, и покажи, где спать. Я спать хочу больше, чем есть!

– Ну, все это, – Брокада широким жестом обвел окружавшее их убожество, – в общем-то, маскировка. Там, внизу – он топнул ногой по полу, – прилично оборудованное убежище. Отличный бетонированный подвал, сухой и хорошо вентилируемый. Еда, постели, оружие на всякий случай… Ну-ка, отодвиньте в сторону стол! Ага! Так. А теперь, Иваст, отверни посильнее половик! – Брокада командовал, освещая поле деятельности поднятой над головой газовой лампой.

Под половиком открылся большой квадратный люк с утопленной в специальном углублении металлической скобой-ручкой.

– Поднимай! – продолжал руководить Брокада, обращаясь к Ивасту.

Иваст с усилием вырвал одну сторону тяжелой крышки из гнезда и привел ее в вертикальное положение. В темном, почти квадратном отверстии были видны первые ступени крутой металлической лестницы.

– Спускайтесь, – предложил Брокада и передал газовую лампу Кастелу.

Кастел стал погружаться в люк, унося из комнаты свет.

– Иваст! – призвал Брокада. – Давай за Кастелом, а я – вторую лампу достану.

Пока Иваст медленно и осторожно спускался по крутым ступеням вслед за Кастелом, Брокада отступил на два шага в темноту и отстегнул от пояса две ручные осколочные гранаты.

– Чем-то здесь пованивает! – донесся из подвала немного приглушенный голос Кастела.

– Наверное, мышь где-нибудь сдохла, – немедленно отозвался Брокада и, возвращаясь к люку, выдернул из гранат обе чеки. Хладнокровно отсчитав про себя две секунды, он бросил бомбы в освещенный снизу прямоугольный проем и тут же обрушил на него крышку люка, а сам кинулся в угол комнаты. Внизу грохнуло, пол под ногами основательно содрогнулся; звякнули и посыпались оконные стекла, в комнате что-то с сильным шумом упало, а воздух наполнился отвратительной пылью и удушливым запахом сгоревшей взрывчатки.

Брокада, подсвечивая себе почти бесполезным в такой ситуации электрическим фонариком, кинулся вон из дома.

* * *

Минут пять он просидел на крыльце, периодически откашливаясь, отплевываясь и отсмаркиваясь. Потом вздохнул и взялся за дело. Работа – есть работа!

Брокада достал из-под переднего сидения автомашины пистолет с глушителем, а из багажника – противогазную маску. После этого он, на всякий случай осторожно ступая и стараясь не шуметь, вернулся в дом. В комнате, откуда Брокада проводил Иваста и Кастела навстречу их судьбе, фонарик высветил картину разгрома: осыпавшиеся оконные стекла, перевернутый стол; крышка люка, оторванная от петель, лежит рядом с черным отверстием, в котором, как пар над прорубью, лениво колышется все еще не осевшая пыль вперемешку с дымом от недавнего взрыва.

Погасив фонарик, Брокада аккуратно, почти что ощупью, приблизился к люку. Он лег прямо на грязный, усыпанный каким-то колким мусором пол и несколько минут, осторожно приблизив к прямоугольному провалу ухо, слушал. Затем он снова включил фонарик, направил его луч в черный проем и все также осторожно заглянул внутрь. Увиденное его, видимо, удовлетворило, потому что Брокада поднялся на ноги, скорее инстинктивно, чем по необходимости, отряхнулся, натянул на лицо противогазную маску и, сжимая в одной руке фонарик, а в другой – пистолет, полез в подвал.

Металлическая лестница выдержала напор огня, ударной волны и осколков, а у людей, оказавшихся в подвале, шансов, похоже, не было. Иваст и Кастел лежали на полу, среди обломков какой-то нехитрой мебели, пробитые рваным железом, обожженные и изуродованные взрывом.

Аккуратный Брокада, внимательно осмотрев тела, убедился, что боевики мертвы, после чего направился к дальней стене подвала, вдоль которой лежали два длинных и объемных предмета, накрытые брезентом и тоже иссеченные осколками гранат.

Под брезентом были до времени спрятаны еще два трупа. Одно тело принадлежало искусно отравленному несколько часов назад связнику Картэны. При нем имелись документы, которые позволяли неопровержимо установить преступные контакты шефа военной разведки с «Боевым крылом». Второй труп, с изуродованным до неузнаваемости лицом, неизвестно кому принадлежавший, должен был изображать «погибшего» Брокаду.

Брокада криво усмехнулся под маской противогаза и разложил свое гражданское удостоверение личности и автомобильные права по карманам куртки, в которую был наряжен мертвец. Кряхтя и обливаясь потом, он оттащил тела от стены, разложил их поживописней и скептически осмотрел место побоища. Да! Неосторожное обращение с боеприпасами! Затем Брокада спешно покинул подвал.

– Туфта, – думал он про себя, – жуткая туфта! Задачка для любого начинающего детектива, не говоря уже о судмедэспертизе… Ну да ничего. Расследовать, если все пойдет так, как надо, будут наши, а значит, и выводы будут нужные!

Он снова подошел к машине, открыл багажник, извлек рацию и стал настраиваться на нужную волну.

– Гнездо, Гнездо! Ответьте Ежу!

– Еж! Слышу вас. Докладывайте!

– Исполнено. Исполнено, по плану!

– Принято. Уходите.

– Господин суперколонель! Те двое не вышли в точку и блокпостами на въездах в город не зафиксированы.

– То есть вы их потеряли?

– Да, господин суперколонель, но ведь мы не могли организовать плотное оцепление всего района. Да и задачи такой нам не ставилось. Нам было приказано прикрыть конкретную точку. А они там не появились.

– Что вы думаете?

– Полагаю, может быть, почуяли что-то и решили уходить по другому варианту. Скорее всего, он у них был.

– А может быть, ранения? Может быть, дойти не смогли? Валяются где-нибудь в кустах и подыхают?

– Не исключено, конечно, но до утра внимательно осмотреть местность и организовать прочесывание не удастся. Да и некем пока прочесывать: людей не хватает.

Ну да, ну да… – Картона досадливо поморщился. – Ладно, не уйдут! Если все и дальше будет идти, как идет, – никуда не денутся.

* * *

А все шло как нельзя лучше.

Все въезды-выезды из столицы, а также ключевые пересечения ее улиц, железнодорожные и автовокзалы были плотно обложены блокпостами и патрулями, составленными из курсантов пехотного и артиллерийского военных училищ, а также из солдат третьего и четвертого батальонов расквартированного в городе мотострелкового полка, командир которого, колонель Даартс – активный участник Патриотического Союза офицеров, состоял в Венаровском заговоре.

Сам Венар с первым батальоном все того же мотострелкового полка уже через пятнадцать минут после получения от Картэны известия о смерти Стиллера прибыл к Главной Государственной Резиденции и вызвал к себе начальника караула. Сообщив ему «трагическую весть», он заявил, что армия берет ситуацию в столице под свой контроль «во избежание антигосударственных выступлений, беспорядков и хаоса», и предложил сдать посты командиру прибывшего с маршалом воинского подразделения. Подозревать в подвохе самого Венара, явившегося во всем блеске своего военного величия, осиянного сверкающими ромбами и золотым шитьем маршальского достоинства, скромному интенденту службы охраны государственных учреждений даже в голову не пришло. Главная Государственная Резиденция ощетинилась стволами мотострелкового батальона, занявшего на всякий случай круговую оборону. Всему обслуживающему персоналу, кроме дежурного инженера ремонтной бригады и двух буфетчиц, было приказано покинуть здание.

Венар в сопровождении трех автоматчиков, двух адъютантов, офицера связи и радиста с портативной армейской радиостанцией вошел в президентский кабинет и с видимым удовольствием погрузился в главное кресло страны.

Автоматчики заняли свои посты: двое – в широком коридоре у двери президентского кабинета, один – в проходной комнате секретаря. Там же расположились адъютанты. Офицер связи и радист остались при маршале, развернув свою технику на длиннющем столе для совещаний.

– Соедините меня с Картэной! – немедленно потребовал Венар от своих связистов.

Не прошло и минуты, как офицер связи доложил:

– Суперколонель Картэна на связи, господин маршал!

Венар, выбравшись из-за стола, подошел к рации, надел наушники и взял в руку микрофон.

– Картэна! Переходите ко второй части операции!.. Да! Да… Во-первых, – Государственный телерадиоцентр… Я думаю, что особых сложностей там будет. Любое сопротивление подавлять немедленно и жестко. В случае необходимости возьмите роту из резервного батальона у Даартса Я отдам необходимые распоряжения. Считайте, что они уже у вас в подчинении…. Это уже ваши проблемы! Я не хочу заниматься мелочами!.. Потом выловите! Сейчас главное – телерадиоцентр! Чтобы через полчаса мы там владели положением! Я высылаю туда своего адъютанта с текстом Заявления Чрезвычайного Военного Комитета… Да! Да! Конечно! По обстановке!.. И не забудьте немедленно отключить от антенны все частные каналы… Во-вторых, – эти две гниды… Да! Да!.. А где он сейчас?… Ах, отдыхает?! Господин жандарм устал?! Отлично!.. Блокируйте его там! Отрежьте от связи. Попытается вырваться – уничтожьте!.. А второй? И этот там?! Вот это удача, так удача! Оба вместе!.. Совершенно не обязательно! Даже лучше, если сразу. Меньше возни потом будет… Используйте ударников из Союза Офицеров Патриотов… Не нойте, – знаю, что мало людей! Прибудут десантники – всех скрутим! Все, выполняйте! Конец связи.

Венар снял наушники и положил на стол микрофон. Судя по всему, он был очень доволен.

– Теперь соедините с командиром резервного десантного!

Офицер связи, заглянув в секретный блокнот, назвал радисту условленную волну и позывные.

На этот раз прошло не менее пяти минут, прежде чем маршал услышал в наушниках очередную приятную весть: полк в воздухе, расчетное время прибытия на Центральный аэродром – через пятьдесят минут. Полторы тысячи отборных, отдохнувших бойцов! Все возьмем под контроль! Всех передушим!

Избавившись от наушников, Венар приказал офицеру связи:

– Книста ко мне!

Адъютант Книст, всем своим видом выражая готовность расшибиться в лепешку ради маршала, стремительно вошел в кабинет, лихо козырнул и щелкнул каблуками:

– Слушаю, господин маршал!

Венар в это время уже сидел за столом и один за другим быстро подписывал какие-то документы.

– Вот что, Книст! – сказал он, засовывая подписанное в поданный ему офицером связи большой конверт из плотной бумаги. – Возьмите связную бронемашину и немедленно в Телерадиоцентр. Передадите этот пакет Картэне. Он там. Ему, и только ему! Понятно?!

– Так точно!

– В случае невозможности передать лично Картэне, – свяжитесь со мной и ждите распоряжений. В случае отсутствия связи и невозможности возвратиться, или при угрозе… Нет! При намеке на угрозу того, что бумаги могут попасть в чужие руки, – немедленно уничтожить! Как поняли?

– Так точно! Понял! – и Книст слово в слово повторил инструкцию маршала.

– Выполняйте!

– Есть! – откозырял адъютант и почти выбежал из кабинета.

Венар хлопнул в ладоши и довольно потер их одну о другую.

* * *

И напрасно.

Книст все так же стремительно и целеустремленно прошел по коридору до лифта. Можно было бы ожидать, что, войдя в кабину, он нажмет кнопку с надписью «1», спустится на первый этаж и, миновав помпезный вестибюль, устремится к стоявшему у подъезда бронеавтомобилю… Однако адъютант поступил по-другому. Против ожидания, Книст нажал на кнопку с надписью «-3», что означало – «подземный этаж, третий уровень». Маршал очень удивился бы, узнав, что его посыльного понесло куда-то в преисподнюю. Еще более удивительно было то обстоятельство, что бравый адъютант уверенно ориентировался в подземном лабиринте.

Пройдя по полутемным, освещенным лишь редкими дежурными лампочками, невысоким коридорам с проложенными под потолком какими-то коробами, трубами и жгутами проводов, он остановился перед самой примитивной металлической дверью, за которой находилось, видимо, некое техническое помещение.

Для порядка оглянувшись, Книст постучал в железное полотно условным стуком. Дверь приоткрылась, и адъютант скользнул в темноту за ней. За его спиной почти неслышно лязгнул запор, и только после этого зажегся неяркий свет.

Помещение оказалось довольно обширным, напоминало небольшой низкий зал и, скорее всего, было складом чего-то, поскольку довольно значительную площадь его занимали нагроможденные друг на друга деревянные ящики и картонные коробки разных размеров.

Кроме значительного числа неодушевленных предметов здесь же находились и вполне живые лица, а именно, – двадцать два бойца специального штурмового подразделения Службы силовой поддержки Седьмого департамента ФБГБ. Одетые в «рабочие» комбинезоны черного цвета, с лицами, вымазанными маскирующей мастикой, они почти сливались с густыми тенями, скопившимися по углам скудно освещенного помещения, в ущельях между штабелями ящиков и сами казались мрачными, капризно-причудливыми выростами этих самых теней.

Возглавлял штурмовиков Ксант Авади, тот самый, который почти четыре года назад выполнял мелкое и неприятное («дурацкое» – по его собственным словам) поручение об удалении из столицы горного инженера Варбоди, досаждавшего своими несвоевременными претензиями вице-министру недр и добычи. С тех пор умный, распорядительный и в меру честолюбивый субинтендент успел дослужиться до суперинтендента, занять должность заместителя начальника Службы охраны высших должностных лиц, попасть на заметку к самому Кафорсу и стать одним из тех немногих офицеров, которым глава секретного ведомства мог поручать самые щекотливые и ответственные дела. Именно Ксант Авади, детально знавший по роду своей работы все закоулки и тайные тропы Главной Государственной Резиденции, провел штурмовое подразделение через подземную коммуникацию в самое подбрюшье штаба маршала Венара, который, огородившись плотным частоколом из бойцов мотострелкового батальона, все еще полагал себя в полной безопасности.

– Ну, что? – без церемоний обратился Ксант к адъютанту.

– Венар в эйфории, очень доволен. Ну, и вот… – ответил Книст, протягивая Ксанту пакет, который должен был передать Картэне («ему и только ему»).

– Ну-с! И что здесь у нас? – заинтересованно спросил Ксант, извлекая из пакета бумаги. – Ну-ка! Подсвети, Книст… Вот фонарик… Ага! Отлично! Великолепно! Воззвание… Приказ об аресте шефа… Ланцера… декрет об отставке кабинета… декрет о роспуске парламента…. Замечательно!! Ну, Книст! Ты и отличился! Крути дырку для ордена. С этими бумагами шеф из Венара колбасу сделает и собакам ее скормит!

– Дырки в мундире не только от орденов бывают, – осторожно отозвался адъютант. – Как бы их нам десантура не насверлила. Насколько я могу судить, они уже на подлете. Да и Венар уж больно уверен и доволен…

– Ну, это он зря! – отрезал Ксант.

* * *

Ксант знал, что говорил. Он сам участвовал в итоговых переговорах Кафорса с маршалом авиации и выполнял роль доверенного связника между главными участниками заговора.

Большинство военных летчиков души не чаяли в своем военном предводителе и между собой с почтительным обожанием именовали его Ураганом. Отвага и напор, в идеальной пропорции смешанные с пилотажным мастерством, еще во время Войны за Объединение позволяли ему рвать в клочья боевые порядки вражеских самолетов и неизменно приводить к победам в воздушных боях свою эскадрилью. Столь же стремительно и виртуозно он поражал и завоевывал женщин, унося их в смерче неподдельной, но, как правило, короткой страсти в заоблачные выси чувственных наслаждений. Одно слово – Ураган! Эффектный внешне, жизнелюбивый, веселый и общительный, он, вне боевой обстановки, был неожиданно осторожен, не лез на рожон и знал: кому, где и что можно сказать. Его боевые и прочие личные таланты были замечены и должным образом оценены. Он быстро продвигался по служебной лестнице: командовал авиационным полком, воздушной дивизией, армией, и вот – маршал авиации.

Ланцер довольно долго вытанцовывал вокруг Лаарта (как на самом деле звали Урагана), прежде чем удалось достичь с маршалом авиации необходимой степени откровенности, без которой детальная разработка его роли и степени участия в заговоре была бы немыслима. Отважный Ураган довольно долго осторожничал, стараясь использовать все доступные ему возможности для того, чтобы убедиться, во-первых: не является ли вся эта история просто провокацией; во-вторых: достаточно ли сильны его потенциальные партнеры, чтобы к ним можно было примкнуть в расчете на победу, а не на дырку в голове; и в третьих: какие дивиденды он, и без того достигший высшего командного звания, сможет получить, если вся эта история выгорит? В самом деле – нужно же чем-то оплатить степень риска. Чего ради просто так лоб расшибать, если у маршала авиации и без того почти все есть?

Кафорс правильно рассчитал, что критически необходимый союз с Лаартом можно купить, пожалуй, только одним – предложив честолюбивому Урагану венец «спасителя Отечества». Ланцер с этим согласился – мера его честолюбия не была столь высокой. Маршал авиации против соблазна, подкрепленного, разумеется, достаточно трезвым расчетом, не устоял и вошел в заговор.

Заговорщики в свое время довольно долго обсуждали способ, которым можно парировать выпад резервного десантного полка, коему маршал Венар отводил роль главной ударной силы собственного военного переворота. Казалось, проще всего было бы отдать командиру соответствующего подразделения военно-транспортной авиации приказ не предоставлять в день «X» самолетов по запросам командующего десантными войсками или самого маршала Венара. Однако и в этом, с виду совершенно ясном вопросе, Лаарт, несмотря на свою репутацию отчаянного рубаки, проявил необходимую осторожность и дальновидность.

– Вы, господа, – заявил он, – не преувеличивайте моего влияние на моих орлов. Это когда-то, до войны, они поголовно готовы были меня на ругах носить и в рот мне смотрели. Сейчас уже не то! Не то, господа! Четыре года мясорубки. Не только у пехтуры в головах каша. У моих летунов тоже бродит с пузырями. Мне доносят: до мордобоя и стрельбы доходит между «голубями» и «ястребами». У меня там такие есть деятели из «Союза Офицеров Патриотов» – только держись. Заикнись я о чем-нибудь, кроме войны до победы, – в куски порвут. Будьте уверены! И я так думаю, что у Венара через этот самый Союз уже достаточно сорвиголов навербовано, чтобы посадить, в случае чего, за штурвалы. А аэродромная охрана десантуру, сами понимаете, не удержит и минуты. Так что полетят они как миленькие и придется нам: либо лапки вверх, либо сбивать своих же – своими же истребителями. Оно, конечно, можно, и даже, наверняка, получится, но представьте, господа, если мы для начала возрождения Отечества перебьем с полторы-две тысячи его верных защитничков. Причем, заметьте, большинство из них о наших с Венаром играх ничего не знает… Просто выполняют солдатики приказ вышестоящего начальства. Как вы полагаете, эта кровь нам с рук сойдет?

– Э-м-м-м… – промычал по своему обыкновению Ланцер – Резоны есть в этом… Как вы думаете, Кафорс?

– Ну, в общем, да… – отозвался тот. – Хотя… победителей не судят… А у вас, Лаарт, что? Есть конкретные предложения?

– Есть. Давайте-ка вот что сделаем… Давайте-ка я, с подачи Генштаба, разумеется, переброшу военно-транспортный авиационный полк, что базируется на аэродроме рядом с венаровскими десантниками, куда-нибудь в другое место, или даже в тыл… на отдых там или на переобучение… не важно! А на его место пришлю другой, укомплектованный экипажами, в которых я уверен на все сто. Дружками своими рискну, если хотите знать. Снабжу их соответствующими инструкциями. Они десантников на борт возьмут, полетное задание от венаровской шантрапы примут, но привезут их не сюда, в столицу, а туда, куда я им скажу. А уж встречу обеспечить, – это я вам, дорогой Кафорс, уступаю!

– Хм… Хм! – заинтересовался Кафорс. – А ведь интересно может получиться! А, Ланцер?

* * *

Ксант, в отличие от возглавляемых им штурмовиков, был одет в обыкновенную полевую форму пехотного суперинтендента. В таком виде, вместе с адъютантом Книстом, он и возглавил тихую атаку ударного подразделения секретного ведомства на штаб маршала Венара.

Оба офицера ФБГБ, выйдя из временного укрытия в подвале Главной Государственной Резиденции, направились к лифту. За ними из помещения склада профессионально тихой и пластичной черной струей вытекла вся штурмовая группа.

Просторная кабина способна была вместить двенадцать человек, то есть как раз половину атакующих. Вторая половина пока осталась в подвале в ожидании сигнала. Лифтовый холл на третьем этаже, где располагался президентский кабинет, был по-прежнему пуст. «Ну, ей богу! Как дети! – отметил про себя Ксант. – Маршалу давно было пора Картэну в шею гнать. Работничек!»

Все складывалось как нельзя лучше. Вот, если бы пришлось прорываться через какой-нибудь дополнительный заслон, задача могла бы осложниться.

Бойцы штурмовой группы быстро распределились по полутемному помещению, проверив и взяв под прицел выход на запасную лестницу с одной стороны, а с другой стороны – арочный проем, за которым тянулся широкий коридор, куда выходили двери кабинета, где, собственно, и находилась дичь, на которую они в настоящее время охотились.

Ожидавшим в подвале штурмовикам был дан условный радиосигнал на выдвижение, и пустая кабина с почти неслышным гудением тихо пошла вниз, кстати сказать, мимо выставленного кем-то из Венаровских офицеров часового, бессмысленно сторожившего вход в лифт из парадного вестибюля на первом этаже.

Автоматчиков, охранявших вход в президентский кабинет, разумнее всего было бы просто снять снайперским огнем из бесшумной винтовки и, если бы ход операции складывался как-нибудь более сложно, Ксант не задумываясь отдал бы соответствующий приказ. Однако, при сложившихся обстоятельствах он решил проявить гуманизм, которого, в общем-то, принципиально не отвергал. Продырявить без острой необходимости головы двум молодым парням, бывшим в этой игре даже не пешками, а так – бессмысленным расходным материалом, который один из игроков весьма цинично использовал в своих целях, представлялось Ксанту не вполне изящным действом, не достойным присущей ему квалификации и не соответствующим склонностям его характера.

Быстро обменявшись с Книстом и командирами отделений штурмовой группы несколькими словами, сказанными на ухо, и несколькими профессиональными жестами, он определил диспозицию. Все, в том числе только что прибывшее из подвала подкрепление, замерли на исходной позиции.

Книст и, уступом на шаг позади него, – Ксант спокойным деловым шагом вышли из лифтового холла в коридор. Каждый из них сжимал в руке миниатюрный баллончик с нервно-паралитическим газом – недавней разработкой технической лаборатории ФБГБ. Один из командиров штурмового отделения наблюдал за ними из-за угла в специальный миниатюрный перископ, готовый в любую секунду дать своим людям команду на бросок.

Автоматчики у дверей президентского кабинета сначала насторожились, увидев приближающихся к ним офицеров, но, узнав адъютанта маршала, расслабились и вновь приняли довольно вольные позы, явно свидетельствовавшие о том, что особых подвохов внутри плотного кольца оцепления, созданного вокруг Главной Государственной Резиденции, они не ждут.

Книст и Ксант, подойдя к беспечным часовым, синхронно вскинули к их лицам свое тайное оружие и, задержав дыхание, чтобы самим случайно не хватануть газа, нажали на клапаны. Автоматчики, как снопы, повалились на застланный ковром пол, а нападавшие отскочили от них на пару шагов, опять же для того, чтобы не попасть под действие отравы.

В это же мгновение из-за угла лифтового холла в коридор выплеснулась бесшумная черная волна штурмовой группы. Находившихся в бесчувственном состоянии часовых, мгновенно оттащили от дверей, чтобы не мешались под ногами. Восемь бойцов тут же изготовились к прорыву в приемную президентского кабинета, еще одиннадцать – перекрыли парадный лестничный марш, а трое – остались контролировать лифтовый холл и запасную лестницу.

В следующую минуту штурмующие ворвались в помещение приемной. Находившиеся там автоматчик, офицер связи и второй адъютант ничего не успели понять и среагировать. Никто не кричал им: «руки вверх!», или «лежать!», или что-нибудь в этом роде. Всякое желание и возможность сопротивляться были изначально пресечены умелым применением грубой, молчаливой и чрезвычайно напористой силы. Профессиональные, безо всякого предупреждения и мгновенно «вырубающие» удары решили дело в течение трех-четырех секунд. Путь к маршалу Венару теперь был совершенно свободен.

На этом заключительном этапе захвата из-за спин спецназовцев снова выступили Ксант и Книст. Через двойную звукопоглощающую дверь они, один за другим, вошли в кабинет.

Ничего не подозревавший маршал сухопутных войск и новый, как он сам полагал, диктатор, поднял к ним свое лицо. Он явно удивился такому скорому возвращению своего посланца, который к тому же объявился в сопровождении незнакомого пехотного суперинтендента и двух до зубов вооруженных людей с разукрашенными черной маскирующей мастикой лицами. Один из этих – в черном, немедленно подошел со спины к находившемуся перед рацией связисту и сорвал с его головы наушники. Затем он одной рукой, положенной на плечо растерявшегося солдата, прижал его к стулу, а второй – приставил к затылку радиста пистолет. Вежливо и спокойно произнесенное вслед за этим: «Спокойно! Не двигаться!» – только усилило ощущение уверенной силы.

Венар еще только пытался осознать мизансцену, когда Ксант Авади, успевший обойти огромный президентский стол, подошел вплотную к маршалу и весьма обыденным голосом произнес: «Вы, господин Венар, арестованы. Затруднитесь, пожалуйста, встать из-за стола и пересесть вот на этот диванчик. И, пожалуйста, сдайте оружие, если оно у вас есть».

Видимо, пораженный неожиданностью и скоростью произошедшего события, а также обыденностью тона, которым ему объявили об аресте, Венар механически встал со своего места и направился к небольшому диванчику для отдыха, на который ему указал Ксант.

Пред диванчиком он оцепенело остановился. В тишине кабинета, казалось, было слышно, как в голове у маршала со скрипом пытаются провернуться застопорившиеся мысли. Аккуратный Ксант воспользовался этой заминкой и ловко выдернул из кобуры на маршальском поясе пистолет.

Это прикосновение, наконец, вывело Венара из ступора. Он резко повернулся и оттолкнул от себя Ксанта, но тут же сам получил мощный толчок в грудь от немедленно выросшего перед ним дюжего спецназовца, в результате чего малоизящно плюхнулся на мягкое сидение. Попытка вновь встать была пресечена столь же решительно и безапелляционно.

– Господин маршал! – на этот раз рявкнул Ксант. – Еще раз повторяю, вы арестованы! У меня четкие инструкции: при малейшем сопротивлении – стрелять! Понятно?!

При этих словах стоявший напротив Венара боец в черном штурмовом комбинезоне решительно поднял ствол своего автомата на уровень глаз маршала.

Венар обмяк и больше не делал попыток вставать, но, зато, заговорил, обращаясь к стоявшему за спиной Ксанта своему адъютанту, роль которого в совершавшихся действиях уже стала для него очевидной:

– Книст! Вы – сволочь! Сволочь и предатель! Вас же повесят, Книст! Вместе с этими подонками! Понимаете?! Десантный полк сейчас будет здесь… Понимаете?! Мы же всех вас передавим! Как тараканов!

Книст в ответ только пожал плечами, а Ксант счел необходимым ответить:

– Насчет того, кто здесь предатель, – будет разбираться суд, я так полагаю. К слову, подписанные вами и находящиеся в нашем распоряжении документы полностью изобличают именно вас в государственном преступлении. Впрочем, это не мое дело. Мое дело изложить вам предложения моего руководства…

– И кто же вами руководит?! Кафорс, небось, старая гнида! И его повесим! Не сомневайтесь!!! – злобно перебил Ксанта Венар.

Ксант, со свойственной ему выдержкой, переждал маршальскую эскападу и продолжил:

– Суть предложения в следующем: если вы хотите иметь надежду на относительно благополучный для себя исход из этой неприятной ситуации, – отдайте приказ всем подчиненным вам воинским подразделениям, участвующим в перевороте, вернуться в места их постоянной дислокации. Захваченные гражданские и военные объекты сдать под контроль Временного военного комитета в лице назначенных им представителей.

– Идите к черту с вашими предложениями! – выпалил в ответ Венар. – А Комитету вашему – тоже висеть! В полном составе! Кто, кстати, в него входит? Кафорс? Да? Ланцер, небось? Да? Еще кто?!

– Маршал авиации Лаарт, адмирал Троост, – с удовольствием дополнил Ксант.

– Висельники! Все – висельники! – не унимался Венар. – Еще полчаса, и десантники будут здесь! Вот тогда посмотрим, что вы будете делать со своими дурацкими черными куклами!

– Господин маршал! Ваше превосходительство! Уймитесь. Не будет десантников ни через полчаса, ни через час, ни даже завтра. Еще раз: сотрудничать будете?

– Нет!

– Решительно?

– Подонок!!!

– Ну-ну… – вполне миролюбиво отозвался Ксант. – Справимся и без вашей помощи. Книст! Свяжитесь со штабом, доложите ситуацию и сообщите, что маршал Венар от сотрудничества отказался.

* * *

Маршал Венар, около получаса назад получивший сообщение о том, что до прибытия верного ему десантного полка на Центральный аэродром столицы осталось пятьдесят минут, не знал, конечно, что к этому времени четыре тяжелых транспортных самолета уже разделились и летели каждый по своему маршруту, определенному Лаартом, и ни один из них не летел к столице.

Самолет, на котором находилось почти все командование полка во главе с колонелем Бастигом, сел на военном аэродроме в степном поселке Воля Рурская уже в полной темноте. Выкатившиеся по аппарели два штабных вездехода встретил офицер в открытом военном автомобиле. Он, убедившись, что имеет дело с кем надо, предложил командиру десантного полка со штабом проследовать в здание диспетчерской службы, где, по его словам, их ожидал эмиссар маршала Венара. Командир полка дал десантникам приказ разгружаться и быть готовыми к немедленному маршу, а сам со своим штабом последовал за офицером в автомобиле, указывавшим дорогу. Весь недлинный путь до невысоких построек с торчащей над ними башней управления колонель Бастиг недоуменно вертел головой: как-то не так он себе представлял Центральный аэродром столицы. И где, черт возьми, остальные самолеты? Что-то их не видно на рулежных дорожках…

Решив, прежде всего, выяснить этот вопрос у диспетчера, он – насупленный и сосредоточенный, вслед за сопровождающим офицером вошел в небольшой, тускло освещенный вестибюль в приземистом стилобате под башней. За ним в широко открытые двери плотной группой вошли офицеры его штаба и двое из четырех командиров батальонов.

В то же мгновение в помещении вспыхнул яркий свет и десантники увидели, что они находятся в плотном кольце вооруженных людей. Это было одно из подразделений спецназа ФБГБ.

Сопровождавший десантников офицер немедленно развернулся и, обращаясь к колонелю Бастигу, без предисловий заявил: «Господин колонель! Вы и офицеры вашего штаба арестованы! Предлагаю сдать оружие и…» – докончить он не успел. У Бастига была отличная реакция, он моментально понял, что оказался в ловушке, и сделал отчаянную попытку дать бой неожиданно возникшему перед ним врагу. Его рука рванулась к кобуре, он даже смог почувствовать в своей ладони рубчатую рукоятку пистолета… и на этом все закончилось. У спецназовцев была четкая инструкция стрелять при малейшем намеке на сопротивление. Раздался глухой, совершенно не слышный за пределами здания хлопок выстрела из винтовки с глушителем, и полковник рухнул на пол с простреленной головой. Почти одновременно с ним таким же образом были застрелены еще три офицера, схватившиеся за оружие. Оставшиеся пять из попавших в засаду десантных командиров успели осознать, что шансов нет, и предпочли сдаться.

Водителей вездеходов и штабного радиста совершенно бесшумно захватили на территории хозяйственного двора, куда автомобили отогнали, как только из них вышло десантное начальство.

Триста пятьдесят десантников, сидевшие сейчас на аэродроме, не знали о конечной цели своего броска. Младшие командиры были предупреждены только о том, что конкретные боевые задачи будут поставлены им по прибытии на место. Триста пятьдесят десантников, не подозревавшие, что уже остались без руководства, которое должно было эти самые задачи поставить, продолжали дисциплинированно сидеть на летном поле до самого утра. Утром они узнали, что у них – новый командир полка. Новый командир поставил новую задачу: погрузиться в самолет и отправляться к месту постоянной дислокации. Даже плечами не пожали десантники. На войне еще не то бывает!

Три других самолета были приземлены на глухих запасных аэродромах, ближайший из которых отстоял от столицы на четыреста километров. Везде повторилось практически одно и тоже: стихли турбины… и все. Ни приказаний о высадке, никаких движений на аэродроме… Кабины летчиков закрыты, и никто оттуда не отзывается. Отдраили люки, поскольку аппарели открывались только по команде из кабины летчиков, и выпустили наружу разведгруппы. Тишина, чистый воздух глухомани, никакого движения. Стало очевидно, что летчики смылись по запасному трапу через штурманский отсек. Зачем?! Непонятно… Других самолетов нет, штаб полка неизвестно где… В убогом посту управления только какая-то инвалидная команда из перестарков гражданской авиации. Жмут плечами, объяснить толком ничего не могут: «Ну, приказали принять борт… Ну, приняли… Летчиков ждала машина, и они сразу уехали… Куда? Да Бог их знает… Нам не докладывают… Столица? Какая столица?! До столицы отсюда три месяца на собаках, а потом еще два дня на паровозе…» Бред!

Один из двух батальонных командиров, летевших не со штабом, а другим бортом, минут через сорок такого дурацкого мыканья сообразил, что все это неспроста и является чьими-то кознями. Он был верным и даже фанатичным членом Союза Офицеров Патриотов и достаточно хорошо знал о целях ночной десантной операции. Даже в этой идиотской ситуации он считал необходимым действовать, хотя бы и на свой страх и риск. Но как действовать? Лететь в столицу? Летчиков – нет. Горючего – нет. Связи с командованием – нет. Захватить власть в поселке недалеко от аэродрома? Это для анекдота: население одна тысяча человек, свиноферма, бетонный заводик, лесопилка, две бензоколонки, мэрия, почта, аптека… Стратегический объект! Дождавшись утра и узнав по радио о провале Венаровского путча, он застрелился.

Другой батальонный командир, приземлившийся со своими солдатами в такой же глуши, был славным воякой, хорошим службистом, но человеком совершенно аполитичным. Он был осведомлен, что летят они в столицу, и догадывался, что там придется заниматься чем-то таким, что, в общем-то, десантникам не свойственно… И неизвестно, что из этого выйдет… Попав, явно не по своей воле, в неизвестную отдаленную от столицы местность, он принял мудрейшее решение – известить командование по имевшейся гражданской линии связи о вынужденной временной дислокации батальона и ждать соответствующих распоряжений. Много лет спустя он вышел в отставку суперколонелем.

Еще один батальон, где на время перелета за командира был оставлен толковый суперкорнет, в результате странного ночного приключения расположился лагерем вблизи аэродрома на берегу чистой лесной речки. Его солдаты провели три чудных дня отдыха, питаясь из имевшегося у них пятидневного запаса продовольствия, пока новое командование десантных войск не возвратило их к родным и изрядно надоевшим пенатам казармы по месту штатного расположения.

Заговор маршала сухопутных войск обваливался, как карточный домик.

Когда Венару оставалось сидеть в президентском кресле и чувствовать себя полновластным военным диктатором еще минут тридцать, Картэна сделал попытку установить контроль над государственным телерадиоцентром. Попытка эта сразу и с треском провалилась.

Глава военной разведки прибыл на место, имея под своей рукой бронетранспортер, три десятка бойцов из специального диверсионного отряда, полроты солдат из резервного батальона и человек двадцать ударников Союза Офицеров Патриотов. В общем-то, приличная сила, если иметь дело со стандартной наемной охраной и несколькими полицейскими, которые обычно стерегли входы-выходы и территорию телерадиоцентра.

Однако Картэна опоздал.

В тот момент, когда Иваст из своей засады еще только выцеливал президентский лимузин, под главную антенну страны уже прибыли несколько небольших автобусов с плотно зашторенными окнами. Из головной автомашины вышли три человека в штатском и направились к главному входу. Они, предъявив свои удостоверения сотрудников ФБГБ довольно высокого ранга, сопровождаемые старшим смены охраны, прошли прямо в кабинет председателя совета директоров государственной телерадиокомпании. Организация, которую представляли визитеры, пользовалась у этого руководителя большим авторитетом, и он хорошо понимал, что по причине военного времени с дурацкими розыгрышами к нему не придут. Он не ошибся.

– Господин председатель совета директоров! – несколько торжественно обратился к нему офицер, возглавлявший неожиданное посольство. – Вполне возможно, что в ближайшие часы стране предстоит пережить серьезное испытание, и от того, какую позицию займет каждый из нас в предстоящих событиях, зависит и судьба страны, и, в конечном итоге, его собственная судьба.

В довольно высокопарной фразе гэбэровца председателю совета директоров особенно не понравилась та ее часть, в которой упоминался некий «конечный итог». Он, не раз тертый жизнью калач, внутренне напрягся и, разумеется, сразу сообразил, какую позицию ему следует занять «в предстоящих событиях», имея ввиду то обстоятельство, что эта самая позиция, олицетворяемая тремя мрачными типами с военной выправкой, но в штатских костюмах, уже сама ввалилась в его кабинет.

– Да, да! Конечно! – заспешил господин председатель, – можете рассчитывать на мое полное сотрудничество! А что собственно произошло?

– Только вам и пока совершенно конфиденциально! – продолжил гэбэровец, переходя с тона торжественно-тревожного на торжественно-доверительный, – органам государственной безопасности стало известно о том, что уже сегодня группой радикально настроенных военных может быть совершена попытка государственного переворота. Наше ведомство, по поручению президента, разумеется, принимает меры, чтобы расстроить преступные замыслы и сохранить в стране с таким трудом завоеванные демократические институты.

– Да, да! Понимаю! – счел необходимым отметиться господин председатель, а про себя подумал: «Чего он мне эту пропагандистскую пургу гонит? От меня-то что нужно?»

– Государственная телерадиокомпания, – продолжал вещать как из репродуктора гэбэровец, – должна стать в этот решающий момент одним из оплотов порядка и народного единства перед лицом надвигающейся угрозы».

– Разумеется! Ну, разумеется!!! – с некоторой даже горячностью воскликнул господин председатель и вновь, но уже с раздражением, подумал про себя: «Да когда ж ты дело-то начнешь говорить?!»

В это самое мгновение гэбэровец осекся, как если бы внутри него щелкнули переключателем, и перешел на совершенно сухой, спокойный и деловой тон.

Господину председателю была разъяснена следующая диспозиция:

Первое – охрану телерадиоцентра берет под свой контроль и обеспечивает ФБГБ, для чего господин председатель должен отдать соответствующие распоряжения начальнику смены штатной охраны во избежание ненужных и вредных недоразумений.

Второе – никаких преждевременных или панических заявлений в эфир. Режим военной цензуры не только остается неизменным, но и усиливается за счет дополнительного контроля со стороны представителей ФБГБ.

Третье – сам господин председатель временно переходит на казарменное положение и до разрешения чрезвычайной ситуации остается на своем посту в помещении телерадиоцентра.

– Вы же понимаете, господин председатель, что без вас мы как без рук, и надеемся на вашу высокую гражданскую ответственность, – завершил гэбэровец, посчитавший необходимым закончить деловую часть разговора вновь на патетической ноте.

– Да. Да! Конечно! Все понимаю! – ответствовал господин председатель, заключив про себя по своему обыкновению: «Только этого мне не хватало! Черт! А куда деваться?!»

За прошедшие во время этих кратких переговоров пятнадцать-двадцать минут в стране действительно успели произойти серьезные события: президент Стиллер уже догорал среди обломков бронированного лимузина, маршал Венар приступил к решительной стадии своего плана, а Кафорс и компания только ждали момента, чтобы окончательно подсечь соперника, как глупую жадную рыбину, кинувшуюся, очертя голову, на подставленного ей живца.

Перед автобусами с зашторенными окнами открылись ворота просторного и скрытого от глаз публики служебного двора телерадиоцентра, и они тихо всосались туда, не вызвав своим вторжением никакого ажиотажа. Рабочий день для основной массы сотрудников телевизионных и радиостудий закончился еще около часа назад, и здание значительно опустело. Из автобусов высадился и мгновенно занял все стратегически важные точки телерадиоцентра десант, состоявший из двух отделений спецназа ФБГБ и роты морских пехотинцев, снятых адмиралом Троостом с охраны штаба ВМФ и предоставленных в распоряжение Кафорса.

Когда Картэна со своими бойцами прибыл на место, его встретил рык громкоговорителя, установленного над главным входом в здание телерадиоцентра:

– Внимание! Внимание! Ввиду сложившейся чрезвычайной ситуации и по распоряжению Временного военного комитета телерадиоцентр объявлен особо охраняемой зоной и взят под контроль силами безопасности! Допуск на территорию телерадиоцентра возможен только по специальному распоряжению Временного военного комитета! Предлагаю командирам, приведшим военные подразделения к зданию Государственного телерадиоцентра, немедленно вернуть подчиненных военнослужащих, и вернуться самим в места постоянной дислокации, и ожидать там распоряжений Временного военного комитета. В случае неподчинения, имею полномочие открывать огонь на поражение! Виновные в неподчинении будут привлечены к строгой ответственности по законам военного времени!

После такого заявления в стане, возглавляемом Картэной, немедленно произошел внутренний и пока еще незаметный раскол. Солдат резервного батальона и командовавшего ими пехотного субинтендента, в общем-то, использовали «в темную». Им в самых общих чертах успели только разъяснить, что президент убит, Отечество в опасности, и что надо это Отечество под руководством некого Чрезвычайного военного комитета спасать, вроде бы от каких-то террористов-радикалов… А тут, вместо террористов-радикалов, неизвестно откуда взявшийся Временный военный комитет…

«Чрезвычайный… Временный… Бес их разберет!» – крутилось в голове у пехотного субинтендента, когда он, по требованию Картэны, отдавал своим солдатам приказ рассредоточиться и занять позицию за чугунной оградой сквера напротив входа в телерадиоцентр. «Хрень какая-то творится! – продолжал молчаливо переживать пехотный командир. – Так удачно получилось попасть на переформирование в глубокий тыл, а тут – на тебе, снова лоб подставляй! Да еще, глядишь, в государственные преступники запишут… Ну их всех!»

Картэна, будучи военным разведчиком, не мог не понимать, что бросаться на неизвестного врага, о численности и вооружении которого он ровным счетом ничего не знает, – суть чистая авантюра. Однако, с другой стороны, каждая минута промедления играет против команды маршала Венара. Нерешительность и топтание на месте при захвате власти – верный проигрыш. И он, помня о наставлении, полученном от маршала во время сеанса радиосвязи, полагал, что следует атаковать как можно быстрее. Ва-банк – так ва-банк!

Тем не менее, Картэна все-таки попытался связаться с Венаром, чтобы поставить его в известность о сложившемся затруднении и о появлении какого-то непонятного «Временного военного комитета». Безуспешно. На его нетерпеливые вызовы штаб Венара упорно не отвечал, а время стремительно уходило. И тогда Картэна решился.

Под прикрытием стальных бортов бронетранспортера на прорыв ринулись ударники «Союза офицеров патриотов» и диверсионная группа армейской разведки. Полурота пехоты должна была следовать за этим передовым клином, прикрывая его огнем. Должна была… но не стала этого делать. Когда навстречу атакующим из окон телерадиоцентра ударил убийственный автоматический огонь, не проникнувшийся патриотическими идеями маршала Венара пехотный субинтендент вместо того, чтобы поднять своих солдат в атаку и подержать огнем и маневром гибнущий авангард, дал своему подразделению сигнал на отход. Солдаты подчинились этому неожиданному решению командира немедленно и с большим энтузиазмом.

Через пять минут у телерадиоцентра все было кончено. Бронетранспортер, взгромоздившийся на низкие ступени перед главным подъездом телерадиоцентра, но так и не успевший протаранить его запертые двери, скупо горел, подбитый кумулятивной гранатой, запущенной из окна второго этажа. Вокруг него лежало не менее полутора десятков тел убитых и раненых… Председатель совета директоров телерадиокомпании в своем кабинете, находясь в полуобморочном от ужаса состоянии, судорожными глотками запивал водой какое-то сердечное снадобье…

Остатки разбитого Картэновского авангарда отступили через сквер в ближайший переулок и сосредоточились за углом какого-то дома, вне зоны действенного огня защитников телерадиоцентра. Рация, находившаяся в горевшем бронетранспортере, была разбита. Картэна остался без связи.

* * *

Улицы вокруг казались вымершими. Обыватели, и без того уже давно привыкшие к ограничениям военного времени на передвижение по городу в темное время суток, услышав в непосредственной близости от своих норок грохот боя, затаились за закрытыми дверями и занавешенными окнами. Некоторые из них, правда, собирались осторожными стайками на лестничных площадках или в вестибюлях подъездов, пытаясь выяснить друг у друга, что же такое происходит. Отдельные и наиболее отчаянные из них рисковали даже высовывать головы из парадных на улицу, в тщетной надежде узреть информированного прохожего, который мог бы сказать хоть что-нибудь определенное. А как быть? Радио и телевидение неожиданно замолчали около часа назад, телефоны также, как по команде, перестали работать. Было отчего испугаться.

Один из таких смельчаков, выглянув из-за приоткрытой двери подъезда, увидел в свете продолжавших, к счастью, гореть ночных фонарей, две недлинные цепи вооруженных людей, которые осторожно, но при этом достаточно быстро передвигались по обеим сторонам неширокой улицы, готовые, в случае необходимости, прикрыть друг друга огнем. Среди них было несколько человек в офицерской форме, а также три-четыре – очевидно, легко раненных в наспех сделанных перевязках.

– Господин офицер! Господин офицер! Пожалуйста! – просительно обратился отчаянный обыватель к одному из военных с отличительными знаками суперколонеля. – Скажите, ради Бога, что происходит?

– Телефон? – вместо ответа грубо и довольно недоброжелательно спросил офицер.

– Что – телефон? – испугано промямлил обыватель, уже пожалев о своей давешней смелости.

– Телефон работает? – резко уточнил мрачный суперколонель.

– Нет, нет, нет! Не работает! Уже с час или больше… – затарахтел было обыватель, но офицер оборвал его, закрыв дверь подъезда злым толчком и едва не прищемив смельчаку голову.

Это был Картэна, направлявшийся с остатками своего отряда к штабу колонеля Даартса, находившемуся в здании артиллерийского училища. Шеф ВР рассчитывал получить там необходимое ему подкрепление и вновь попытаться овладеть телерадиоцентром. Картэна был зол, как черт. Во-первых, он просто мечтал найти и немедленно лично расстрелять предателя субинтендента, уведшего свою полуроту в самый решающий момент атаки. Во-вторых, он был взбешен очевидным бардаком и неразберихой в стане соратников маршала Венара. Потеряв бронетранспортер с рацией и не имея возможности переговорить со штабом хотя бы по гражданской телефонной линии, Картэна рассчитывал получить связь на ближайшем из установленных вечером блокпостов, но не сумел даже приблизиться к нему, так как был немедленно обстрелян. Его должны бы были опознать по паролю, но для сообщения тайного слова как минимум требовалось подойти к заставе, а сделать этого не представлялось возможным, так как солдаты оттуда тотчас открывали огонь. Картэна пошел на совершенно противоестественную вещь, а именно, – стал орать этот самый пароль через площадь, но то ли акустика не позволяла людям, контролировавшим перекресток, расслышать, что он, собственно, кричит, то ли им вовремя не сообщили пароля, то ли уже успели его сменить… Все, чего он смог добиться, так это лишней пулеметной очереди, коротко и зло пущенной наугад в направлении выкриков.

Зло плюнув, Картэна повел своих людей в обход. Ну, не атаковать же их в самом деле! Можно бы, конечно, но где гарантия, что удастся захватить рацию неповрежденной? Да и шума – бестолкового, ненужного, бесполезного и даже вредного шума и так уже сверх всякой меры.

* * *

А вот на берегу Сарагского озера, где один из отрядов путчистов по распоряжению Венара обложил Кафорса и Ланцера, была тишина. Машины, привезшие и того и другого в загородный особняк, стояли во дворе дома, несколько окон которого светились уютным теплым светом. У входа уныло маячили двое охранников. Несерьезно! Командир диверсионного подразделения ВР, которому была поручена операция, уже обнаружил коммуникационный колодец, и один из его специалистов подключился к телефонной линии, ведущей из особняка, готовый в любую секунду перерезать ее. Телефонная линия пока молчала. Недалеко от дома был установлен и включен портативный, но достаточно мощный постановщик радиопомех. Похоже, однако, что радиопереговоров из дома никто не вел.

Диверсионное подразделение, подкрепленное двумя десятками ударников СОП, успешно выполнив первую часть операции, скучало в ожидании приказа на захват.

Приказа все не было. Да и Кафорса с Ланцером в особняке не было тоже. Они в это время находились в штабе ВМФ. Венара с Картэной и здесь провели. В хорошо известных шефу ВР автомобилях в загородный особняк приехали два офицера ФБГБ, довольно искусно загримированные под Кафорса и Ланцера. Обманутый «хвост» дал неверную информацию Картэне, а тот, купившись на дешевую блесну, послал своих лучших бойцов заниматься совершенно бесполезным делом.

* * *

Между тем план Кафорса, напротив, успешно развивался. В город входили танки учебного полка Академии бронированных войск. Их было немного – не более полутора десятков, но на их броне и в нескольких следовавших за ними грузовиках находился десант в составе батальона морской пехоты, только-только прибывшего по приказанию адмирала Трооста с военно-морской базы в Тардиффе-Северном. Это обстоятельство окончательно изменило соотношение сил в столице.

Колонна шла к центру города, минуя выставленные еще Венаром блокпосты. Эти заслоны совершенно не могли противостоять столь серьезному военному соединению, да и задачи такой они не имели. Венар, начиная свою авантюру, вообще не предполагал серьезного противостояния с хорошо вооруженной силой. Рассеянные по периметру и ключевым точкам города два батальона резервного полка и курсанты старших курсов двух командных училищ должны были демонстрировать жителям столицы мощное присутствие военной силы на улицах города, обеспечить эффективную фильтрацию штатского населения и задержание отдельных лиц по указанию штаба заговорщиков. Каждый из этих заслонов, в случае необходимости, мог бы разогнать толпу каких-нибудь возмущенных шпаков и, как максимум, отразить нападение не очень большого вооруженного отряда, который вдруг, по какой-то причине, рискнет оказать сопротивление перевороту. А тут – нате! Танки и морпехи!

* * *

По мере продвижения колонны от окраины к центру к командиру резервного полка Даартсу, все еще находившемуся в здании артиллерийского училища, стала поступать соответствующая информация по радио с блокпостов.

Даартс и без того уже сильно нервничал. Около часа назад он получил из штаба Венара замечательно бодрое сообщения о занятии Главной Государственной Резиденции и по его же указанию направил в распоряжение суперколонеля Картэны полуроту солдат из находившегося у него в резерве батальона. И все. Как отрезало. Больше никаких сообщений ни из штаба Венара, ни от Картэны. Первые полчаса колонель не особенно переживал, полагая, что штаб молчит, так как, по-видимому, все идет идеально. Но потом с одного из блокпостов, поступило сообщение, что со стороны телерадиоцентра доносится звук интенсивного боя. Даартс попытался вызвать Картэну. Безрезультатно. Попробовал сам связаться с маршалом Венаром. Вновь без успеха. Но, если молчание Картэны можно было объяснить горячкой боя, то безмолвие штаба маршала представлялось необъяснимым. А теперь еще и не известно, чьи танки с десантом!

Потерпев очередной раз неудачу в попытке связаться непосредственно с Венаром, Даартс вызвал по радио командира батальона, державшего оцепление Главной Государственной Резиденции. Этот отозвался немедленно.

– Что у вас там происходит? – обеспокоенно спросил Даартс.

– Все спокойно, господин колонель! Но слышу шум тяжелой техники, видимо, в нескольких кварталах от нас.

– Понятно. Немедленно изготовьтесь к отражению атаки. Черт его знает, откуда взялась эта техника. И еще: от маршала вам поступали какие-либо распоряжения?

– Никак нет. С тех пор, как мы заняли Главную Государственную Резиденцию, господин маршал никаких дополнительных распоряжений не отдавал.

– Немедленно пошлите кого-нибудь или поднимитесь к маршалу сами! У них там что-то со связью. Пусть проверят. Одновременно доложите, что, по моим сведениям, в город вошла крупная воинская часть в составе пятнадцати танков и до батальона пехоты. Передайте, что я жду указаний. По исполнении немедленно доложите мне. Понятно?

– Так точно!

– Выполняйте!

* * *

Между тем танковая колонна, спокойно обойдя Главную Государственную Резиденцию в нескольких кварталах от нее, выкатилась на площадь Свободы, где располагались здания Парламента и Дом Правительства.

Здесь тоже был блокпост. Молоденький, только что выпущенный с младших командирских курсов субкорнет, еще ни разу не побывавший под обстрелом (и, надо сказать, особо к этому не стремившийся), обалдело взирал на неизвестно откуда свалившуюся стальную армаду, а также на направлявшегося прямо к нему матерого офицера в форме суперколонеля танковых войск.

Шагов за десять до блокпоста танкист остановился.

– Субкорнет! Ко мне! – скомандовал он.

Субкорнета сорвало с места. Он подлетел к суперколонелю, вытянулся в струну и отрапортовал.

– Субкорнет Кремал! Выполняю приказ колонеля Даартса! Командую данным блокпостом!

– Вот что, субкорнет, – неожиданно домашним тоном сказал танкист (только что руку на плечо не положил мальчишке), – с этой минуты переходишь в мое подчинение. Ясно?

– Так точно, ясно! Разрешите доложить по радио колонелю Даартсу!

– Нет, не разрешаю. Колонель Даартс от командования отстранен. Рацию передайте моим связистам.

– Но, господин суперколонель… – замямлил было субкорнет.

– Что-о-о!!! – взревел танкист – Ты еще здесь?! Выполнять!!!

Субкорнета сдуло.

* * *

– Господин колонель! На связи командир первого батальона.

Даартс нервно и нетерпеливо схватил наушники и микрофон.

– Здесь Колонель Даартс! Вы дольше там возиться не могли?! Докладывайте!

– Ерунда какая-то, господин колонель, – услышал Даартс из прижатого к уху динамика, странно неуставную речь явно растерянного батальонного командира, – маршал Венар куда-то исчез!

– Не понял! Повторите! Что значит, исчез?!

– Господин колонель! Его нет в президентском кабинете…

– Что значит, нет?! Может, вышел куда-нибудь? Мало ли!

– Да нет, господин колонель! Там вообще никого нет! Ни адъютантов, ни охраны, ни связистов… никого!

– Что за чушь вы несете? Вы, что, пьяны?!

– Никак нет, господин колонель! Но мы осмотрели все кабинеты, – никого нет.

Даартс ошалело замолчал, впервые почувствовав настоящую растерянность. Он всю сознательную жизнь прожил в координатах: начальник – подчиненный, и неожиданная, необъяснимая, противоестественная какая-то утрата руководителя на некоторое время повергла его в ступор.

И тут ему доложили о прибытии шефа военной разведки с остатками его побитого воинства.

– Оставайтесь на связи! – приказал Даартс командиру первого батальона и вышел к Картэне.

* * *

Маршала Венара и в самом деле уже не было в Главной Государственной Резиденции.

Штурмовой отряд Ксанта Авади максимально быстро эвакуировал из здания всех захваченных в ходе операции – от маршала до автоматчиков охраны. Для этого послужила все та же проторенная дорога: лифтовый холл, лифт, подвал, подземный коммуникационный ход…

Целый батальон солдат охранял пустой дом, который по факту уже некоторое время перестал быть штабом переворота.

* * *

Офицер связи при маршале был захвачен вместе со своим секретным блокнотом. Несколько минут весьма интенсивного разговора с офицерами ФБГБ не оставили ему никакого выбора, кроме того как однозначно убедиться в том, что его шеф, маршал Венар – государственный преступник. Одновременно к связисту пришло понимание такой простой вещи, что только полное сотрудничество с этой вполне очевидной, напористо и грубо давившей на него силой дает шанс не расстаться с жизнью немедленно. А там – видно будет… Он был хорошим служакой и даже за компанию состоял в «Союзе офицеров патриотов», но, к счастью для него самого и его семьи, не являлся фанатиком.

Таким образом, «Временный военный комитет», номинально возглавляемый маршалом авиации Лаартом, а фактически руководимый Кафорсом и Ланцером, обрел ценные сведения о частоте волны и кодах, посредством которых Венар отдавал приказы находившимся в его распоряжении воинским подразделениям.

Заработали радисты. Офицеры, подчиненные «Временному военному комитету», связывались с командирами блокпостов и передавали им сообщение о раскрытии антигосударственного заговора, об аресте маршала Венара и отстранении от командования полком колонеля Даартса. Далее следовало требование выполнять приказы, исходящие только от главы «Временного военного комитета» маршала Лаарта, причем под страхом предания военно-полевому суду по законам военного времени.

Большинство командиров, получивших столь неожиданную новую вводную были вполне аполитичными вояками, привыкшими подчиняться. «Если один маршал перестал командовать, а второй (кстати, симпатичный мужик!) командует, – мое дело маленькое: «бери больше – кидай дальше», – так или почти так рассуждал почти каждый из них. Только несколько оголтелых СОПовцев приняли это известие как личную трагедию. Ну и что? Делать-то нечего. Штаб переворота явно разгромлен, командовать некому… Стиснули зубы, затаили злобу…

* * *

Картэна по-сумасшедшему орал на Даартса, как будто тот лично увел от телерадиоцентра полуроту солдат в кульминационный момент атаки.

Колонель пока молчал, но все наливался и наливался ответной злобой. Он был готов уже совершить святотатственный для него поступок – начать в ответ орать на старшего по званию шефа ВР, а может, даже дать Картэне в морду, но тут Даартса позвали к рации.

Колонель круто развернулся и, не слушая больше истерического ора, вышел из комнаты…

– На связи глава «Временного военного комитета» маршал Лаарт! – несколько испуганным голосом доложил радист.

Колонель, уже начиная понимать, что, по-видимому, произошла катастрофа, замедленным движением взял со стола наушники и микрофон…

– Здесь колонель Даартс.

– Вот что, колонель! – в несколько расхлябанной и не очень военной манере, характерной для общения в ВВС, заговорил Лаарт, – вы вляпались в отвратительную историю! Если не будете дергаться и мешать, или не дай Бог сопротивляться, гарантирую вам относительно почетные условия сдачи. А когда эта история чуть подзабудется, даже обеспечим вас военной пенсией. Идет?

Даартс молчал.

– Вы что там, любезный, язык проглотили? Да! Чтобы не было детских иллюзий: Венар – у нас, десантуры, которую вы ждете, – не будет… Вы это, наверное, и так поняли, а полчок ваш в большинстве своем уже на нашей стороне. Ясно? A-а?! Колонель! Вы будете маршалу отвечать?!

– Да. Ясно… – почти лишившись голоса, выдавил из себя Даартс. – Жду распоряжений.

– Сейчас к вам прибудет колонель Контин, сдайте ему командование. Сами будете считаться под домашним арестом. И без фокусов! Контин с танковым дивизионом прибудет… Как поняли?

– Так точно, понял.

– Ну и славно!

* * *

Со скомканной и раздавленной душой, растирая рукой как будто затекшее, потерявшее чувствительность лицо, Даартс снова вышел к Картэне.

Тот сразу понял, – произошло, что-то из ряда вон…

– Ну? Ну! Что? – натянутым голосом, готовым снова сорваться в крик, спросил он у колонеля.

Злоба на Картэну у Даартса уже прошла. Он чувствовал только усталость и эмоциональное отупение.

– Все, – тускло отозвался он, – совсем все… Бегите. Если успеете.

«…и сорвали попытку захвата власти. «Временный военный комитет», взявший на себя в эти трудные часы ответственность за сохранение в стране демократических институтов, в свою очередь призывает всех граждан Народно-демократической Федерации проявить выдержку и сознательность, не поддаваться на провокационные призывы и оказывать максимум содействия властям в поддержании общественного порядка и спокойствия, жизненно необходимых в условиях продолжающейся войны.

Трагическая смерть Президента и предпринятая вслед за нею попытка государственного переворота вынудили ответственных военных лидеров, объединившихся во «Временный военный комитет», выступить гарантами функционирования в стране демократических процедур.

«Временный военный комитет» призывает депутатов Парламента срочно собрать совместное заседание обеих палат для выработки консолидированной позиции по текущему моменту.

Все указы самозваного военного диктатора – маршала Венара – о роспуске Парламента и Правительства «Временным военным комитетом» отменены. Войска, подчиненные «Временному военному комитету», взяли под усиленную охрану здания Парламента, Правительства, других государственных учреждений и готовы пресечь любые новые попытки атак на демократию. Временный военный комитет берет на себя ответственность за обеспечение личной безопасности депутатского корпуса и фактическую возможность осуществления народными избранниками своих полномочий…»

Это обращение «Временного военного комитета» к населению без конца передавалось возобновившим свою работу Государственным телерадиоцентром с самого раннего утра по всем каналам телевидения и радио. Затем новости, и снова обращение.

Из его текста и из новостных передач плохо спавшие в эту ночь жители столицы и пребывавшее в счастливом неведении население провинции узнали массу подробностей о «трагическом противостоянии Президента, стремившегося к окончанию войны путем заключения почетного и справедливого мира, шайке оголтелых военных авантюристов, возглавляемых маршалом сухопутных войск Венаром». Тут были и леденящие душу обстоятельства покушения, и шокирующий рассказ об участии в этом деле военной разведки, и подлинное возмущение двурушничеством радикальной оппозиции, вошедшей в альянс с самыми реакционными и антидемократическими силами. Люди буквально присыхали к радиоприемникам и прилипали к экранам телевизоров, которые демонстрировали жестокие картинки с шоссе в Красном Лесу, а также из логова террористов на хуторе близ деревни со смешным названием Хромая Утка в часе езды от столицы…

* * *

Депутаты «Объединенного отечества», привыкшие за многие годы послушно голосовать по президентскому мановению и под дирижирование руководителей партийной фракции, физически лишившись главного источника инициативы в лице Стиллера, чувствовали определенную растерянность. Верхушка фракции, оказавшись в положении невольной самостоятельности, тоже еще не успела освоиться со своим новым положением и лихорадочно искала какую-нибудь опору, как не умеющий плавать человек испугано ищет ногами дно, боясь оказаться на глубоком месте.

«Просите и дано будет вам, ищите и найдете» – сказано в Завете Истины.

Опору немедленно и очень кстати предложил «Временный военный комитет» в лице Лаарта и Ланцера. Кафорс предпочел оставаться в тени. Уже рано утром, едва разделавшись с Венаровским путчем, маршал авиации и начальник Генерального штаба по-военному напористо и очень результативно провели переговоры с растерявшимися партийными бонзами. В итоге, к моменту открытия чрезвычайного совместного заседания Народной и Федеративной палат Парламента была намечена программа соответствующих экстраординарных мер.

Немногочисленных депутатов от радикал-демократов со счетов пока вовсе сбросили, ибо эти уже были всецело заняты тем, чтобы отмыться от обвинений в терроризме и связях с путчистами. Дело это серьезное и, в зависимости от тех, кому это выгодно, – может быть очень долгим. Словом, вмешаться в раздел пирога они пока не могли.

А вот «Временный военный комитет» во всей этой истории представлялся в качестве некой, практически безукоризненной благодати.

Лаарта, выступившего перед депутатами с энергичным сообщением о разгроме путчистов и поддержке «линии президента Стилллера на заключение скорого и справедливого мира», приветствовали бурными, искренними аплодисментами и даже вставанием.

Тут же, на волне свежего энтузиазма, лидеры фракций правящей партии в палатах Парламента, как исключительно свою инициативу, предложили только-только согласованный с военными проект чрезвычайного Конституционного закона. Лаарт становился исполняющим обязанности Президента страны и Верховным главнокомандующим до окончания военных действий. Ему поручалось довести до завершения «мирный процесс, начатый трагически погибшим Президентом», и, не позднее, чем через полгода после подписания мира, назначить парламентские и президентские выборы. Закон был принят на ура.

Населению давно и тяжело воюющей страны Временный военный комитет тоже сразу понравился. Еще бы! Выскочивший, как «бог из машины», он сразу принес с собой надежду на то, о чем уже давно грезили все, – на скорый мир. А импозантный, мужественно красивый лидер в эффектной форме маршала ВВС, к тому же пользовавшийся в народе репутацией «нормального мужика», увенчивал неожиданно возникшую благостную картину, как роскошный цукат увенчивает верхушку соблазнительного десерта.

Первосвященник Церкви Бога Единого и Светлого, лично служа перед объективами теле– и кинокамер торжественный молебен «во славу миротворцев», прикидывал, какие дополнительные преференции следует теперь потребовать от светских властей для возглавляемой им иерархии – и за слова, которые он может сказать, и за молчание, которое он способен сохранить.

Пресса купала героев событий в лучах славы. И только «Старая Газета» все цеплялась и цеплялась к какой-то ерунде: к каким-то там статьям Конституции, которые вроде бы были нарушены при назначении Лаарта, к неким неясностям в деле о покушении на Президента, все намекала и намекала на возможность заговора спецслужб… В общем, «Старая Газета» – в своем репертуаре. Но, кому она нужна, в конце-то концов?

* * *

Через девять дней в Отнаре, небольшом горном курорте на территории Великого Герцогства Лансор, воюющие стороны заключили перемирие.

Уже сам факт столь скорого выполнения взятых на себя обязательств подняли популярность и авторитет Временного военного комитета и самого Лаарта на невиданную высоту. Восторг первых дней после неудавшегося (или удавшегося?) переворота и объявления перемирия был столь велик, что возбужденные радостными вестями люди останавливали на улицах людей в офицерской форме и целовали их, а порою, если собиралась подходящая компания, – качали на руках…

Но с заключением окончательного мирного соглашения дело застопорилось.

Политики Королевства, учитывая неординарную внутреннюю обстановку, сложившуюся в НДФ, решили пересмотреть в свою пользу согласованные еще на тайных переговорах с эмиссарами Стиллера пункты договора. Чем черт не шутит? Возможно, новому руководству в стане противника необходим мир любой ценой? Ну, так следует эту цену взвинтить!

И пошло! Переговорщики шантажировали друг друга, грозили разрывом перемирия, покидали мирную конференцию для консультаций, взывали к посредникам… но воевать по новой не было сил ни у тех, ни у других. Переговоры продолжались, а жизнь в НДФ начала потихоньку возвращаться в мирное русло.

* * *

Лидо не имел никакой специальности, кроме военной. Однако, гидроакустики в столичном городе, расположенном в нескольких сотнях километров от моря, были ни к чему. Сохранялась и некоторая неопределенность в будущем положении молодого человека, связанная с небольшой вероятностью того, что очередная медкомиссия признает-таки его годным к военной службе, но явный дрейф общей ситуации от перемирия к окончательному миру сводил такой риск к минимуму. Потери на фронте прекратились, и комиссии по воинскому набору уже перестали грести в ряды вооруженных сил всех подряд, несмотря на хвори и недуги. Поговаривали о готовящейся массовой демобилизации.

За неимением ничего более подходящего, недавний военный моряк поступил на работу в качестве инструктора по плаванию при бассейне, находившемся в городском «Гидропарке». Одновременно он стал готовиться к поступлению на юридический факультет столичного университета. И хотя время, проведенное им на войне и в госпиталях, основательно выветрило из его головы знания, полученные еще в школе, он мог рассчитывать поступить в это славное учебное заведение (причем, на казенный кошт!) в случае преодоления вступительного испытания с минимальным проходным баллом. Это было его право – право ветерана войны.

* * *

Война – великая разлучница. Но, иногда, по какой-то ее же странной и редкой прихоти, люди, которые должны были бы в мирное время пройти мимо друг друга, прочно сводятся судьбой среди неисчислимого множества безнадежных и невосполнимых потерь, выпадающих да долю другим.

Так вышло у Лидо с Лорри. Так они познакомились, и как-будто некая сила продолжала толкать их одного к другому.

В стране все еще действовали законы военного времени, и место работы специалистов, выходивших из стен средних и высших учебных заведений, определялось до поры до времени не их собственным желанием, а потребностями мобилизационной экономики.

Лорри, как единственную круглую отличницу на курсе, к тому же, с блеском защитившую магистерскую диссертацию, направили на работу в столицу по заявке Министерства военной промышленности.

Лорри сообщила в письмах к Лидо и Адди о своем, довольно неожиданном, и в то же время лестном, и очень порадовавшем ее назначении.

Сестра, получив весточку, пришла в состояние гордого восторга. Она сама, будучи от природы совершенно независтливой и нечестолюбивой, искренно радовалась достижениям окружающих. А успех родной сестры делал ее просто счастливой. Он казался ей долгожданным знаком конца бесконечной цепи несчастий, сыпавшихся на их семью в течение многих лет, последним из которых было ужасное известие о том, что младший брат – Темар пропал без вести в ходе одного из последних сражений теперь уже явно подходившей к своему финалу войны.

Лидо тоже был рад. Он соскучился по Лорри. И вот – проблема разделявшего их расстояния, бывшая совершенно очевидным препятствием к дальнейшему развитию отношений, решалась сама собой совершенно восхитительным образом. Единственное, что оставалось сделать до приезда Лорри, – это срочно прекратить маленькую романтическую интрижку, возникшую между ним и весьма пикантной молоденькой преподавательницей танцевального клуба, находившегося все в том же «Гидропарке» (Лидо любил, чтобы у него все было под рукой).

Практичная Лорри на всякий случай не стала делать из своего приезда в столицу сюрприза или испытания для возлюбленного. Ей, за ее недлинную еще жизнь, уже приходилось пару раз почувствовать, каково это, – неожиданно свалившись кому-нибудь на голову, получить в награду какое-либо печальное знание, ставившее крест на приятных и безоблачных до того отношениях. Поэтому, прежде чем высадится на вокзале в административном сердце страны, она, умница, точно проинформировала своего дорогого Лидо о том: когда, куда и насколько приезжает, – обретя за это бурную и счастливую встречу с возлюбленным, ожидавшим ее прямо на перроне с потрясающим букетом осенних цветов и приложенными к сему воистину страстными объятиями и поцелуями…

* * *

В министерстве Лорри сразу назначили младшим аудитором в одном из отделов ревизионного управления и положили неплохое жалование, позволившее ей снять крохотную, без кухни, но зато отдельную квартирку вблизи Центрального Парка, всего в двадцати минутах ходьбы от места службы. Это уже не комната в университетском общежитии, и не скамейка в дальнем углу парка, и не простреливаемый со всех сторон глазами любопытствующих медсестринский пост в отделении госпиталя и даже не квартира родителей! Это – гнездо!

Последствия обретения гнезда не замедлили сказаться. Через три месяца Лорри забеременела и немедленно получила от обалдевшего от радости Лидо предложение выйти за него замуж. Собственно, и без того к этому шло. Лорри, взяв фамилию мужа, стала госпожой Тиоракис.

Правда, первый родительский опыт вышел у молодых супругов горьким. Ребенок умер едва родившись. К счастью, с такими потерями люди мирятся достаточно быстро. Привязанность и любовь не успевают еще возникнуть и развиться, не рвут душу и сердце неотвязными воспоминаниями.

Второй ребенок – девочка, родилась в счастливый день, когда, наконец, был подписан Совильский мирный договор, окончательно поставивший точку в кровавом военном столкновении между НДФ и Объединенным Королевством Великой Равнины. Вдвойне восторженные родители назвали свою дочь несколько странным, но нежно звучащим именем – Совиле.

Лидо к этому времени уже перешел на второй курс университета. Крутился как мог, зарабатывал, где только удавалось. Лорри умоляла его только об одном: «Учись! Только учись! Ничего, проживем на мое жалование! Да и родители твои хорошо помогают…» Однако, со вторым ребенком (а Лидо так хотел сына!) решили повременить до того, как он окончит обучение на юридическом факультете.

Все вышло, как они хотели, и весной 7340 года по декретному летоисчислению Лидо вынес из родильного отделения городской больницы завернутого в трогательный кулек из шелкового одеяла своего сына, носившего его фамилию – Тиоракис!

Семнадцати лет, после окончания лицея, Тиоракис поступил на тот самый юридический факультет того самого университета, где в свое время учился и его отец.

В начальной и средней школе у него не было столь же очевидных достижений в учении, какие в свое время имела его мать. Слишком много воображения, разбросанности и, прямо скажем, – лени даже при наличии заметных способностей, прежде всего по части гуманитарных дисциплин, не давали ему подниматься выше средних баллов при сдаче итоговых тестов. Это обстоятельство огорчало материнское честолюбие Лорри, однако она успокаивала себя тем, что ее бывший супруг и отец мальчика – Лидо тоже в свое время не отличался большим усердием в постижении наук, что никак не мешало ему слыть умным парнем, быть всеобщим любимцем и быстро двигаться по служебной лестнице. Видимо, успокаивала себя мать, у мужской ветви Тиоракисов есть какой-то секрет, который позволяет им быть вполне успешными, не вылезая из кожи вон в школярские и студенческие годы.

Однако, средние аттестационные баллы сына создавали проблемы иного рода, – финансовые: пришлось платить за обучение Тиоракиса в университете (он же не был ветераном войны, как его отец!) А это было нелегко, тем более, что одновременно пришлось решать проблему, связанную с возможным призывом отпрыска на военную службу. Родители Тиоракиса, к тому времени уже давно находившиеся в разводе, пришли, тем не менее, к согласованному решению, что их сыну в армии делать нечего и, поднапрягшись, наскребли весьма значительную сумму на уплату так называемого «налога на освобождение от воинской повинности». В НДФ еще десять лет назад поняли, что за счет тех, кто, по какой-то странной прихоти, не хочет идти в казарму, можно хорошими деньгами привлекать к армейской службе другую часть граждан, у которой этот образ жизни аллергии не вызывает.

Как бы то ни было, родители дали возможность Тиоракису, без особых проблем надеть себе на голову знаменитую круглую шапочку – отличительный знак всех студентов столичного университета.

К чести Тиоракиса, он смог понять, что легкость, с которой ему до сего времени давалась жизнь, с одной стороны, – не является его собственной заслугой, а, с другой, – не дает никаких гарантий, что и в будущем все будет столь же просто и беззаботно. Тут, видимо, дали себя знать гены материнской линии. Некоторая толика тревожности психики провоцировала в Тиоракисе смутное предвидение каких-то неизбежных трудностей в будущем, тем самым избавляя его от риска безоглядного погружения в сиюминутные радости молодой жизни и обусловливая необходимую меру ответственности по отношению к учению и вообще к устройству своей судьбы.

Поэтому он не примкнул к довольно многочисленной компании «золотой молодежи», полагавшей университет своего рода увеселительным центром, служащим для демонстрации разгульной доблести, а оказался среди студентов, серьезно интересовавшихся, кроме всего прочего, также и получением знаний.

Отличная память и аналитические способности позволяли ему быстро усваивать и, что очень важно, с пониманием размещать в своем мозгу значительные объемы учебного материала. Кроме того, почти все, что предлагалось к изучению университетским курсом на юридическом факультете, представлялось ему просто-напросто интересным. Некоторые учебники, например, такие, как «Всеобщая история государства и права» или превосходно написанную «Логику» профессора Виина он проглотил как беллетристику.

Сдав экзамены по окончании первого семестра, Тиоракис с удивлением обнаружил самого себя в числе первых по успеваемости студентов факультета. Это обстоятельство повысило в нем чувство самооценки и привело в состояние сдержанного восторга его мать. Отец, не без честолюбивого умысла извещенный бывшей женой об успехах их сына, тоже был явно удовлетворен.

* * *

Как-то утром, проходя через беломраморный университетский вестибюль, Тиоракис увидел на одном из стендов, встречавших студентов при входе в альма-матер, довольно большую рукописную афишу: «Сегодня вечером встреча студентов университета с сотрудниками ФБГБ! Приглашаются все желающие. После окончания встречи – новый художественный фильм из жизни разведчиков!» Далее были указаны время, а также место проведения мероприятия – Клубный Зал.

Тиоракис сразу решил, что пойдет. Среди массы приключенческой литературы, перечитанной им еще в стенах лицея, он особенно выделял книжки о подвигах разведчиков. Среди них были не только авантюрные романы с соответствующим сюжетом, но и мемуары нескольких всамделишных рыцарей плаща и кинжала, как отечественного розлива, так и иностранных. Этот род писаний, хотя и был несколько скучноват для подростка (недоставало в них закрученности интриги и перестрелок с погонями), но зато давал Тиоракису ощущение прикосновенности к реальной кухне тайных операций спецслужб.

Тайна… Обладание тайной и тайное обладание… Тайная власть… Все это будоражило и без того яркое воображение юноши и влекло его к себе, как смертельная высота нередко влечет человека, стоящего на краю бездны. Чего там больше? Полета или смерти?

Тиоракису казалось, что полета – больше. Не обладая пока еще достаточным жизненным опытом, он, с одной стороны, был склонен идеализировать увлекательность и благородство такого рода деятельности, а, с другой, – почему-то считал ее вполне соответствующей собственным склонностям, дарованиям и убеждениям.

Да, да! И убеждениям! Несмотря на почерпнутую от своей матери стойкую неприязнь к некоторым персоналиям, ныне украшавшим знамя официальной пропаганды НДФ, и на отчетливое осознание (опять же не без помощи матери) очевидных идиотизмов в экономической и политической системе своей страны, он, тем не менее, продолжал полагать, что Родина – это Родина, и любить ее необходимо всякую. И не только любить, но и служить ей, делая все, что, по его мнению, может вести к исправлению нравов и совершенствованию правления в родном Отечестве. Наивно? Но в юном возрасте такая наивность, скорее, правило, чем исключение…

И вот, представляя себе будущее поприще, Тиоракис все чаще видел себя сотрудником секретной службы, причем, именно ее иностранного отдела, то есть политической разведки.

Кроме упомянутых уже книг, огромное впечатление на него произвели несколько талантливых кинофильмов, посвященных шпионажу вообще, и конкретным шпионам – в частности. Кинодрамы воспроизводили эпизоды тайных схваток в военное и в мирное время. К чести авторов, эти ленты не были примитивными агитками, какие снимались, например, во времена Шестилетней войны, и в которых до отвращения правильный и благородный – «наш» – лазутчик неизменно натягивал нос олигофренам из вражеской контрразведки. Нет, тут были и психологизм, и картина тяжелых провалов, и достойные противники, и вынужденная жестокость, и необходимость переступать через родственную привязанность, дружбу и даже любовь во имя исполнения долга…

Тиоракис мысленно ставил себя в положение тяжелого нравственного выбора, в котором герои оказывались по милости сценаристов и режиссеров, и ему казалось, что он к такому выбору готов. Как подобный выбор происходил в реальности, он, разумеется, знать не мог.

* * *

Тиоракис числил за собой еще два качества, которые, по его убеждению, должны были бы оказаться очень полезными в работе сотрудника секретной службы.

Одно из них – способность к лицедейству. Причем это не было страстью изображать кого угодно, где вздумается и по любому поводу, что могло бы составить счастье и карьеру какому-нибудь будущему актеру. Нет! Это была именно способность сыграть необходимую эмоцию или надеть на себя маску какого-нибудь состояния или характера в силу практической надобности. Тиоракис активно пользовался таким, замеченным им за собой еще в детстве, умением, чтобы решать свои маленькие ребяческие проблемы. Он мог сыграть раскаяние, когда его не было, отчаяние, когда для него не имелось оснований, грусть, святое неведение или непонимание, злобу или ласковость… все, что угодно, если к тому была достаточная мотивация. Нельзя сказать, чтобы Тиоракис от рождения был записным лжецом… Вряд ли он врал больше любого другого ребенка, просто – врал более талантливо. Но сей талант иногда позволял мальчику получить, например, от родителей не вполне заслуженные поощрения, или помогал избегнуть наказаний, которые, по всей справедливости, он должен был бы огрести полной мерой. Природная эмоциональность, которую Тиоракис в нужный момент вполне расчетливо выплескивал на «зрителя», создавала у последнего ощущение полной искренности и правды…

Второе качество, относимое Тиоракисом к своим активам, состояло в умении хранить свои и чужие тайны.

Есть немалая категория людей, для которых обладание каким-либо секретом – пытка. Само по себе тайное знание не может их удовлетворить. Таким людям жизненно необходимо, чтобы ну хоть кто-нибудь знал, что им известно нечто, неизвестное прочим. Тайна жжет их изнутри, грызет и рвется наружу, пока (как правило, довольно быстро) не находит себе самый легкий выход. Правда, миг наслаждения до обидного краток – его сладость исчезает одновременно с перетеканием секрета в уши благодарного слушателя.

Что касается Тиоракиса, то его-то как раз пленяло само обладание не разделенной ни с кем тайной. Носить, лелеять ее в себе, не доверяя никому и испытывая при этом тихое торжество посвященности, доставляло ему подлинное наслаждение. Наслаждение это было тем более ценно, что могло длиться месяцами, годами и десятилетиями. Гордыня? Да, своего рода.

Тиоракис как-то поймал самого себя на том, что в стремлении вновь и вновь получить это своеобразное удовольствие он способен облекать в ризы тайны и то, что другой молодой человек его возраста носил бы как победное знамя, демонстрируя всем окружающим.

* * *

Так уж случилось, что в одной группе с Тиоракисом училась Летта. Она была настоящей красавицей. Именно красавицей, а не просто обладательницей очаровательной и, как правило, очень кратковременной девичьей «милости», которую находящиеся в плену собственных гормонов молодые (и не очень молодые) самцы сплошь и рядом принимают за красоту. Летта обладала точеным, очень пропорциональным и одновременно ярким лицом, на котором светились, казалось, какой-то внутренней лаской крупные серо-голубые глаза. Пышные, густые и очень светлые с золотистым отливом волосы составляли достойную раму изысканному портрету, в комплект к которому прилагалась соответствующего качества фигура с восхитительной талией, изумительной грудью, а также длиннющими и стройнющими ногами. В общем, богиня женской прелести и любви из Кальгского эпоса – покровительница всех влюбленных, какой ее изображают на подарочных открытках. Неудивительно, что она, едва поступив в университет, стала его достопримечательностью, притчей во языцех и предметом вожделений значительного круга особей мужского пола как из числа студентов, так и из рядов профессорско-преподавательского состава.

Тут надо непременно заметить, что, несмотря на ангельскую внешность и излучаемую глазами ласковость, Летта в своем весьма молодом возрасте была уже довольно порядочной стервой. Наверное, это качество не было присуще ей от рождения, а, скорее всего, являлось благоприобретенным. В ее характере чувствовался некий, непонятный окружающим, внутренний конфликт, который вызывал резкие перепады настроения, довольно часто заканчивавшиеся вздорными и даже истерическими выходками. Общаться с ней было нелегко. Тем не менее мужчины (здесь под этим термином подразумевается вся палитра – от только что вышедших из подросткового возраста юношей до так называемых «старых козлов»), которых она удостаивала чести носить за собой шлейф, стоически сносили ее припадки и шли к ней в добровольное рабство – настолько сильна была ее женская «манкость». Повальный мужской ажиотаж усиливало также то обстоятельство, что она, охотно разбрасывая во все стороны крючки своего необыкновенно соблазнительного кокетства, умудрялась оставаться равно недоступной для всех. Никто не мог похвастаться обладанием ею. Это интриговало чрезвычайно! К тому же, будучи всего на один год старше Тиоракиса, Летта уже почти год была замужем. По университету ходила масса версий относительно столь раннего брака первой красавицы. И не все из них были благожелательны, особенно, если исходили от неизбежно ревнующей к ее популярности женской части университетского сообщества.

* * *

Тиоракис носил в себе вполне стандартное мужское начало. Поэтому экстерьер Летты не мог не произвести на него ошеломляющего впечатления. Но далее вступили в действие особенности воспитания и характера Тиоракиса, которые, по идее, должны бы были оставить его в аутсайдерах гонки за прекрасным миражем, но, в итоге, парадоксальным образом принесли ему первый приз.

Тиоракис слишком трепетно относился к женщинам. Напор в завоевании избранницы, которым хвасталось большинство его сверстников, представлялся ему диким и стыдным действом. Наверное, это было следствием того, что, начиная с девятилетнего возраста, когда отец ушел из семьи, он являл собой продукт так называемого «женского воспитания». Мать и старшая сестра, были в этом процессе главными фигурами. И вот теперь каждое женское существо, вызывавшее в нем вполне мужской интерес, непроизвольно и подсознательно ассоциировалось у него с родными семейными образами. Поэтому и к подружкам, которые в положенное время стали у него появляться, Тиоракис проявлял, наряду с нежной, но очень уж братской привязанностью, прямо-таки сыновнее почтение. Это вначале приятно поражало его избранниц, но через некоторое время начинало утомлять и даже раздражать. Ведь бремя развития отношений целиком ложилось на плечи обескураженных девиц, толкало именно их к проявлению инициативы в весьма щепетильных вопросах, а далеко не все девушки это любят и могут.

Словом, придя в круг университетских друзей, Тиоракис не мог, в отличие от многих из них, похвалиться сколь-либо большим числом любовных побед, и даже был уверен, что не имеет к тому достаточных талантов.

И тут – Летта!

Тиоракиса поразила красота девушки, но, наблюдая коловращение вокруг нее соискателей любви, он сразу вычеркнул себя из их числа, вполне искренно полагая, что при такой конкуренции шансов у него нет никаких.

Если угодно, можно считать это недостатком, но собственная эмоциональность перегорала внутри Тиоракиса как-то странно и однобоко – давая пищу богатому воображению, но, не разжигая страсти. Точнее, это было для него вопросом достаточно регулируемым: страх разочарования мог заставить его придержать развивающееся чувство и даже совсем заглушить его.

Так вышло и в этом случае. Решив, что дело ему не по зубам, Тиоракис не позволил себе распаляться понапрасну. Ведь нельзя же серьезно (если ты не идиот, конечно) влюбиться, например, в какую-нибудь кинодиву с настенного календаря? А тут – что-то подобное…

Он и вел себя соответствующе. Встретив Летту в аудитории, в коридоре или в университетской библиотеке, формально-приветливо здоровался с ней и, даже взгляда не задерживая, проходил мимо для того, чтобы заняться своими делами. Никаких попыток заговорить, пошутить, завязать знакомство… При этом Тиоракис активно интересовался и с явным удовольствием общался с другими девушками, не носившими, по его мнению, на себе столь очевидной печати небожительства и недостижимости.

Такое поведение не могло не затронуть самолюбия красавицы. Что за безобразие, черт побери! Почему она не получает законной доли восхищения, обожания и поклонения от этого весьма интересного внешне и, судя по всему, неглупого парня?

* * *

В какой-то из ничем не отмеченных дней Тиоракис сидел в комнате факультетского комитета МС и двумя пальцами выстукивал на пишущей машинке заметку для издаваемой студентами стенной газеты.

– Давайте я вам помогу, – услышал он над собой очень характерный нежного тембра голос, – я умею очень быстро печатать, десятью пальцами…

Тиоракис поднял голову. Это действительно была Летта. Она, как всегда невероятно красивая, стояла над ним и едва заметно улыбалась, больше глазами, чем губами. От девушки исходил легкий, очень приятный и чрезвычайно подходивший ко всему ее облику аромат духов.

Тиоракис смутился и заторопился с ответом:

– Нет, нет! Что вы! Спасибо, я сам… мне уже немного осталось.

– А то смотрите, мне действительно не трудно, – повторила свое предложение Летта, с явным интересом глядя на Тиоракиса, на его смущение.

– Нет, нет! – снова повторил Тиоракис. – Не беспокойтесь! Не нужно…

Летта сделала неопределенное движение головой и пошла из комнаты, а Тиоракис, борясь со страшным искушением посмотреть ей вслед, снова уткнулся в лист, торчавший из каретки пишущей машинки.

Даже если бы он специально готовился к завоеванию внимания Летты, более точно ему поступить бы не удалось. Красавица была явно заинтригована.

Дальше – больше. Через два дня, стоя в очереди к раздаче в студенческой столовой, Тиоракис вновь услышал тот же голос:

– Можно я к вам присоединюсь?

Тут уж не могло быть никаких оснований для отказа.

– Да, да! Разумеется!

Они обедали за одним столом, болтали о чем-то… Летта постоянно отвлекалась от еды и разговора, поскольку было очень много желающих поприветствовать ее, а Тиоракис при этом ловил на себе заинтересованные взгляды приветствующих.

Потом это стало повторяться каждый день, и уже сам Тиоракис, стоя в очереди к раздаче, махал Летте рукой, обозначая свое местонахождение, лишь только она входила в обеденный зал.

Как-то среди разной болтовни он завел разговор о городской архитектуре, упомянув творчество одного из известных мастеров, построивших несколько замечательных домов в столице.

– А вы сможете мне их показать? – спросила Летта.

Они все еще оставались на «вы». Дело в том, что Тиоракис вообще с трудом переходил на «ты», но в данном случае и это играло ему на руку! Слишком много мужчин пытались навязать Летте близкое знакомство, и поэтому церемонность Тиоракиса казалась ей особенно милой и к тому же – стильной.

– Конечно! Когда? – с готовностью отозвался Тиоракис.

– Сегодня не могу… С мужем уже договорились в кино пойти, – раздумчиво сказала Летта. – Тогда завтра. Сможете?

* * *

Они долго ходили по весенним улицам города. Летта стерла себе ногу не очень подходящей для длительных прогулок туфлей, и Тиоракис поймал такси. Во время всей экскурсии он не сделал даже попытки притронуться к Летте, взять ее под локоть или приобнять. А тут, сидя на довольно тесном заднем сидении небольшого автомобиля, он невольно чувствовал тепло ее бедра, и голова у него не то, чтобы кружилась, а как-то странно немела, как если бы он ее отлежал.

Когда они доехали до места, Летта попросила не провожать ее дальше, но зато, произнося: До свидания! – так нежно прикоснулась к руке Тиоракиса, что он переживал это прикосновение до самого утра…

Как-то само собой получилось, что с этого момента Тиоракис стал сопровождать Летту до ее дома почти каждый день, продолжая вести себя в обычной для него манере – то есть предельно почтительно и целомудренно.

Однажды, заметив недалеко от их пути цветочницу, он попросил у своей спутницы извинения, отошел и купил небольшой букет обычных весенних цветов.

– Можно вам подарить? – спросил он Летту.

– А можно вас поцеловать? – спросила Летта принимая цветы.

– Запросто! – ответил Тиоракис, пытаясь скрыть за бравым тоном замешательство, а Летта, не говоря больше ни слова, положила ему на шею под затылком свою умопомрачительную руку и, наклонив его голову к своей, спокойно, как бы пробуя, поцеловала в губы… Потом они шли молча, и она, взяв его под руку, слегка прижималась к нему… Потом они долго целовались в подъезде…

Через несколько дней они стали любовниками.

* * *

Явное предпочтение, которое первая красавица университета отдавала Тиоракису, не могло остаться незамеченным. Университетские друзья стали одолевать Тиоракиса нескромными вопросами, но он, пуская в ход все свое лицедейство, охлаждал их любопытство совершенно «искренними» рассказами о том, что Летта именно потому позволяет ему чаще прочих находиться подле себя, поскольку точно знает, – с этой стороны никогда не будет никаких поползновений установить власть над ней. Он был столь убедителен в разыгрываемой им перед товарищами роли преданного и не рассчитывающего ни на что пажа королевы, что только у самых недоверчивых оставались слабые подозрения по поводу невинности его отношений с Леттой. Некоторые даже сочувствовали ему. А Тиоракис получал высшее наслаждение – наслаждение от тайного обладания. И расставаться с этой тайной ради каких-то там дурацких лавров примитивного соблазнителя (пусть даже соблазнителя первой красавицы) он не собирался.

* * *

Эта склонность к тайному обладанию проявлялась у Тиоракиса и в отношении к власти.

Вообще, властность одно из свойств личности, которые проявляются у человека довольно рано. Свою способность быть повелителем дети, как правило, испытывают в играх со сверстниками еще в самом нежном возрасте. Древний инстинкт требует обрести первенство, а с ним и власть, для начала, хотя бы в пределах песочницы. Те, кому по силе и сообразительности трудно выбиться в вожаки ребячьей ватаги, охотно властвуют над кукольной семьей или армией оловянных солдатиков…

По мере взросления и обретения опыта инстинкты уступают место разуму (люди все-таки!), и уже далеко не все, по здравому рассуждению, сохраняют желание непременно руководить действиями других людей или, не дай Бог, их массами. Слишком хлопотно. Добиться своего, если только честолюбие не стало самоцелью, можно и более скромными инструментами.

Тиоракис в детстве никогда не был лидером. При неплохом физическом развитии ему для этого явно недоставало инициативы, напора, отчаянности, реакции… Он осторожно уклонялся от участия в жестоких или рискованных забавах, где выковывается авторитет маленьких сорванцов. Драться он тоже не любил и, скажем прямо, боялся, но, будучи прижат к стенке, мог дать достойный отпор. В общем, никогда не был он ни маленьким жестоким вождем (какие часто руководят дворовыми или школьными ватагами), ни забитым парией, каковые тоже являются непременным атрибутом своеобразной детской иерархии.

* * *

Как-то в шестом, кажется, классе лицея он получил возможность испытать меру своего честолюбия и амбиций.

Было время выборов «Командиров соколиного крыла» – так назывались предводители отрядов детской патриотической организации «Соколята» разного уровня. В эту организацию, надо сказать, входили практически все школьники в возрасте от десяти до четырнадцати лет.

Вот и однокашники Тиоракиса выбирали Командира соколиного крыла своего отряда. Выборы происходили, разумеется, под патронатом представителя лицейской организации «Молодых Соколов», в которой состояли многие старшеклассники. Здесь же совершенно непременно присутствовала и классная дама. При таком идеологическом и административном обеспечении избирательной компании у неформального лидера класса шансов на избрание не было никаких. Низший балл в четверти по «Родной литературе» и три записи в штрафном журнале у самого директора лицея делали его кандидатуру заведомо непроходной.

Кто-то предложил Тиоракиса. Успеваемость – в пределах нормы, начитан, язык подвешен, поведения не то чтобы примерного, но и не буйного. Тиоракису, чего скрывать, – было лестно. Особенно ему нравилось, что можно будет нашить на рукав форменной лицейской куртки желтый шеврон. К внешним атрибутам власти он был неравнодушен.

В общем, выбрали.

Свое назначение Тиоракис почти сразу отметил административным подвигом. На первом же заседании лицейского «Совета командиров», в котором ему довелось участвовать, он выдал «на гора» столько талантливой и не по годам витиеватой демагогии, что под ее напором классу вручили переходящий поощрительный вымпел.

Избиратели были восхищены, и Тиоракис некоторое время купался в лучах славы.

Н