Сандино

Гонионский Семен Александрович

Книга С.А.Гонионского — это рассказ о герое национально-освободительной борьбы, которая происходила в Латинской Америке в 20-х годах XX в. Аугусто Сесаро Сандино воплощал в себе идеал борца за свободу никарагуанского народа. Он семь лет сражался против янки, оккупировавших Никарагуа.

 

 

К СОВЕТСКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Здесь, в Советском Союзе, я испытал огромное удовлетворение, прочитав рукопись подготавливаемой к печати книги, посвященной жизни нашего великого национального героя Аугусто Сесара Сандино. Эта книга — результат многолетнего труда советского ученого профессора Семена Александровича Гонионского. Никарагуанца, приезжающего в Советский Союз, всякий раз потрясают достижения великого советского народа, достижения, похожие на чудо. Я пишу эти строки, а радио сообщает всему миру ошеломляющую новость: в космос запущен новый космический корабль, на борту которого — впервые в истории! — находятся три космонавта. И мне кажется логичным и естественным, что в СССР, стране разносторонних интересов, привлек внимание образ нашего великого борца за свободу.

Книга профессора С. А. Гонионского «Сандино», предисловие к которой мне выпала честь написать, — это еще одна работа о нашем национальном герое. Но в то же время по существу своему это совершенно новая работа, поскольку она заполняет пробелы, которыми грешат многочисленные книги о Сандино, написанные различными авторами за прошедшие десятилетия. С. А. Гонионский не просто собрал интересные архивные документы — он их творчески переработал на основе материалистического понимания истории и изложил хорошим литературным языком. Чтение этой книги доставит читателю удовольствие и поможет ему создать полное представление о личности никарагуанского героя. Источником для написания книги послужили автору многочисленные документы и материалы, которые были им тщательно отобраны и использованы.

Собранные профессором С. А. Гонионским обширные материалы позволили ему по-новому раскрыть образ Сандино и нарисовать его портрет более достоверно, чем это удавалось сделать до сих пор. Сандино в книге С. А. Гонионского — это герой национально-освободительной борьбы, которая происходит в Латинской Америке, во всем мире. Это не националист-одиночка, честолюбец, располагающий ничтожными средствами для борьбы против чужеземца, захватившего его родину. Нет, это человек, который воплощает в себе идеал борца за свободу своего народа. Много лет спустя после того, как он был убит по приказу врага всех народов, он продолжает жить в сердцах людей.

Книга С. А. Гонионского написана занимательно, и читатель прочтет ее с неослабевающим интересом. В этой книге незатейливые истории удачно перемежаются с изложением важных проблем. С. А. Гонионский убедительно показывает, что национальный герой никарагуанского народа принадлежит ко всемирной армии борцов против колониализма: он участник самого мощного движения современности — борьбы за построение социализма.

Я, как никарагуанец, чрезвычайно рад приветствовать выход книги С. А. Гонионского «Сандино». Думается, я не ошибусь, если скажу, что эта книга очень понравится советским людям, которые всегда на стороне тех, кто борется за мир, национальное освобождение, демократию и социализм.

Я сожалею лишь о том, что латиноамериканские читатели не сразу смогут ознакомиться с этой прекрасной книгой, так как для перевода ее на испанский язык потребуется некоторое время.

Аугусто Лoneс.

Москва. 12 октября 1964 года

 

ОТ АВТОРА

В Никарагуа, далекой республике Центральной Америки, все шло по давно заведенному порядку: американская «Юнайтед фрут компани» методично превращала з звонкие доллары, увесистые гроздья бананов. В 1926 году страна была в третий раз оккупирована империалистами — янки. Местная помещичье-феодальная олигархия вопреки воле народа примкнула к иностранным поработителям.

Но никарагуанцы не смирились. И в гуще народной родился народный вожак Аугусто Сесар Сандино, «генерал свободных людей», который возглавил борьбу против вооруженных сил оккупантов — морской пехоты США.

Север Никарагуа запылал костром под ногами янки. Пламя протеста не удавалось погасить ни газами, ни военными самолетами.

Сандино сражался семь лет. Вооруженные до зубов 12 тысяч американских захватчиков не могли сломить сопротивление партизанской армии, едва насчитывавшей 2 тысячи человек. Но эта армия, в рядах которой плечом к плечу с никарагуанскими патриотами сражались смельчаки из всех стран Латинской Америки, была сильна правотой своего дела. И морская пехота США отступила.

Борьба патриотов Никарагуа под руководством Сандино за свободу и независимость родины, против вооруженной агрессии американского империализма — яркая страница истории национально-освободительного движения народов Латинской Америки.

Этой борьбе и ее руководителю, Аугусто Сесару Сандино, и посвящена данная книга.

Чтобы понять, что послужило причиной описываемых ниже событий, необходимо хотя бы вкратце ознакомиться с основными фактами из прошлого Никарагуа. Автор выражает надежду, что этот краткий экскурс в историю будет небесполезным для читателя и покажется ему не менее интересным, чем основная тема книги — жизнь и смерть Сандино.

 

Глава первая

ЯНКИ В НИКАРАГУА

Через десять лет после открытия Южной Америки, в 1502 году, совершая свое четвертое путешествие, Христофор Колумб добрался до побережья Центральной Америки. Там, на перешейке, обитали десятки индейских племен. Самыми многочисленными и смелыми были племена ацтеков и толтеков. Именем вождя одного из этих племен, Никарао, была названа маленькая страна Центральной Америки — Никарагуа. Правда, из шести стран, составляющих Центральную Америку, Никарагуа — самая большая: ее площадь равна 148 тысячам квадратных километров, а площадь самой маленькой центральноамериканской страны, Сальвадора, равна 34 тысячам квадратных километров.

Красота природы и золото привлекали сюда искателей приключений и легкой наживы.

Из испанских завоевателей, высадившихся в Никарагуа, прославились двое: Педрариас Давила и Фернандес де Кордоба. Первый основал город Леон, второй — город Гранаду. Затем между ними началась междоусобная война. Педрариас Давила одержал верх, и по его приказу поверженный враг был обезглавлен. Однако имя Кордобы было увековечено: в его честь названа денежная единица Никарагуа — кордоба.

Никарагуа — страна великих озер, сотен потухших и действующих вулканов. В Никарагуа находятся самые крупные озера Центральной Америки: Манагуа (длина — 60 километров, ширина — 28 километров, глубина — до 13 метров) и Никарагуа (длина — 161 километр, ширина — 70 километров и глубина — до 66 метров). Имеется множество рек и речушек. Выпадает много осадков. Низкие берега в дельтах рек покрыты травами и пальмами, а на песчаных косах и холмах растет красивая карибская сосна. Куда ни бросишь взгляд — повсюду бесконечные заросли бамбука. Непроходимой зеленой стеной стоят густые влажные тропические леса. Вдоль северо-западной части страны тянутся цепи больших и малых гор. Кратеры вулканов, некоторые из которых достигают более 1000 метров, одеты дубовыми и сосновыми лесами, а на вершинах гор зеленеют луга.

В Никарагуа всегда жарко. Средняя годовая температура — 25–28° по Цельсию. Дожди идут весь год. Особенно большое количество осадков выпадает в течение собственно дождливого сезона — с 15 мая по 15 ноября. Приезжие шутят: «В этой стране одиннадцать месяцев в году льет дождь, а остальное время — плохая погода». Но сами никарагуанцы считают, что нет на земле края благодатнее их страны. Кофе, какао, кукуруза, бананы, ананасы и масса причудливых тропических фруктов в изобилии произрастают на этой удивительно плодородной земле.

Порабощенная королевской Испанией Никарагуа в течение многих десятилетий была пристанищем авантюристов, которые бесчинствовали на захваченных территориях. Они грабили местное население — индейцев. Не удивительно, что сегодня индейцы составляют менее 5 процентов населения Никарагуа (насчитывающего 1600 тысяч человек). Крупнейшая индейская группа (около 20 тысяч человек), существующая поныне, — это индейцы мискито, или москито. Они населяют восточное побережье, названное по имени этого племени Москитовым Берегом. В результате браков завоевателей с индейскими женщинами более 60 процентов населения — люди смешанного индейско-испанского происхождения, «ладино», как их называют в Латинской Америке.

В XVII веке в Никарагуа появились первые негры. Вначале это были беглецы с невольничьих кораблей. Позднее, после того как губернатор английского острова Ямайка провозгласил английский протекторат над Москитовым Берегом (1678 г.), на этой восточной части нынешней Никарагуа было основано несколько колоний ямайских негров (1740 г.); наиболее крупные из этих колоний — Блуфилдс и Грейтаун, позднее переименованный в Сан-Хуан дель Норте. Негры составляют 10 процентов населения сегодняшней Никарагуа. В результате смешанных индейско-негритянских браков появились «самбо».

В начале прошлого века в Латинской Америке развернулась великая борьба за независимость. Борьба была долгой и кровопролитной. В 1821 году патриоты Никарагуа провозгласили свою независимость, а в середине 1823 года страна вошла в «Федерацию объединенных провинций Центральной Америки». В 1839 году федерация распалась, и Никарагуа стала самостоятельной республикой. В те же годы в стране появились две партии — либералов и консерваторов, с которыми связана вся последующая история Никарагуа. Либералы — выразители интересов торговой буржуазии и мелкобуржуазных городских слоев, консерваторы — клерикально-помещичьей аристократии. Оплот либералов, их твердыня — второй по величине город Никарагуа Леон, крупнейший железнодорожный узел, расположенный на западе страны. Это центр молодой буржуазии, центр ремесленного производства, город юристов, писателей, студентов. На озере Никарагуа, в юго-западной части республики, расположен город Гранада — цитадель консерваторов. Это центр сельского хозяйства и торговли. Здесь главенствуют помещики-аристократы.

Соперничество между Леоном и Гранадой всегда носило чрезвычайно острый характер.

В 1858 году представители этих городов договорились о создании столицы Никарагуа — нового города Манагуа. Он был построен в том же 1858 году на берегу озера того же названия. В центре столицы много садов и парков. На берегу озера Манагуа раскинулся парк Маклеон, излюбленное место прогулок жителей столицы.

С середины прошлого века Никарагуа стала объектом острой англо-американской борьбы. В то время обсуждались проекты строительства межокеанского канала, и территория Никарагуа вполне подходила для этой цели. В 1841 году Англия установила протекторат над Москитовым Берегом, то есть карибским побережьем Никарагуа, а в 1849 году захватила остров Тигре в заливе Фонсека (Тихий океан), обеспечив, таким образом, свой контроль над обоими концами возможной трассы канала. США предприняли решительные ответные действия. В результате длительной дипломатической борьбы в 1850 году между Англией и США был заключен договор Клейтона — Бульвера о строительстве и обороне канала. По условиям договора все межокеанские пути были открыты как для Англии, так и для США; им предстояло совместно гарантировать нейтралитет будущего канала. Остальным державам также предоставлялась возможность стать гарантами этого нейтралитета. США и Англия обязались не подчинять своему влиянию и не оккупировать территории Центральной Америки. Условия договора не позволяли Соединенным Штатам установить контроль над будущим каналом. Но, заключив такое «перемирие», США стали теснить своего соперника — Великобританию.

Пять лет спустя отряд американских авантюристов во главе с Уильямом Уокером захватил власть в Никарагуа. Опираясь на открытую поддержку американского правительства, Уокер провозгласил себя 12 июля 1856 года президентом Никарагуа, а США тут же признали его. План Уокера состоял в том, чтобы присоединить Центральную Америку к США и превратить ее в североамериканскую колонию. Но в 1857 году под ударами объединенных армий Центральной Америки клика Уокера была изгнана из Никарагуа. Позднее этот проходимец дважды пытался вернуться к власти. В 1860 году он был расстрелян патриотами.

Захват власти американцем, по-видимому, произвел отрезвляющее действие на поглощенные междоусобицей политические партии Никарагуа. До 1893 года бразды правления находились в руках сменявших друг друга президентов-консерваторов, поощрявших проникновение США. У политического руководства стояли самые реакционные представители крупных землевладельцев и буржуазии, тесно связанные с американскими монополиями. Католическое духовенство и реакционное офицерство также активно поддерживали консервативную партию. В глазах народа консервативная партия была ответственна за превращение Никарагуа в американскую колонию. В 1893 году длительному господству консерваторов наступил конец. К власти пришли либералы. Эта партия объединяла часть национальной торговой буржуазии, которая страдала от засилья американских монополистов, и буржуазную интеллигенцию. Либералы стремились к развитию экономики страны, к расширению рынков сбыта сельскохозяйственной продукции и к некоторой демократизации политической жизни Никарагуа. Следует, однако, помнить, что большой разницы между либералами и консерваторами не было: и те и другие прибегали к безудержной демагогии, когда им это было выгодно.

Президентом страны стал в 1893 году глава партии либералов генерал Хосе Сантос Селайя, который продержался у власти до 1909 года. Принято говорить, что он правил, как «просвещенный деспот»: отделил церковь от государства, ввел всеобщее избирательное право, начал строительство железных дорог. Поначалу он ладил с американцами, но, когда американский хищник стал нагло попирать элементарные права Никарагуа, взбунтовался даже этот «просвещенный диктатор». Желая избавиться от господства США, Селайя вступил в переговоры с Англией и Японией, чем уготовил себе печальный конец. В Вашингтоне решили заменить «зарвавшегося» Селайю. В крупнейшем никарагуанском порту Блуфилдсе началась подготовка восстания. Американский консул господин Моффат, готовивший мятеж, заблаговременно уведомил государственный департамент о ходе предстоящих событий: 7 октября 1909 года он доложил государственному секретарю Ноксу, что на следующий день генералы Хуан Эстрада и Эмилиано Чаморро поднимут мятеж и в два счета расправятся с Селайей. Мятежных генералов Моффат заверил, что правительство США немедленно признает новое, «революционное» правительство. Он же обеспечил снабжение повстанцев оружием и боеприпасами.

Вооружение и продовольствие мятежникам было доставлено на пароходах «Юнайтед фрут компани». Как по мановению волшебной палочки, у порта Блуфилдс появились два американских военных крейсера — «Падука» и «Дубук». Вот как описывал корреспондент газеты «Нью-Йорк тайме» свою беседу с руководителем восстания: «Генерал Эстрада был грубо откровенен, слишком откровенен, когда заявил, что организованная им против Селайи революция субсидировалась известными компаниями США, обосновавшимися на атлантическом побережье Никарагуа. Он заявил далее, что эти компании выделили на революцию в Блуфилдсе миллион долларов, торговый дом Джозефа Бирса — около 200 тысяч, а торговый дом Самюэля Вейла — около 150 тысяч долларов…»

Как Моффат запланировал, так все и произошло: 13 октября он доложил Белому дому об исполнении задания. Однако появилось непредвиденное обстоятельство: Селайя решил оказать сопротивление. Началась гражданская война. Как и во времена авантюриста Уокера, сотни американцев присоединились к инсургентам в надежде на богатую добычу в случае успеха «революции». Двое из них, Рой Кэннон и Леонард Грос, пытались взорвать на реке Сан-Хуан пароход с правительственными войсками, направлявшимися в район восстания. Американские авантюристы были захвачены на месте преступления, приговорены военным трибуналом к расстрелу. В ответ 1 декабря 1909 года США разорвали дипломатические отношения с Никарагуа и усилили помощь мятежникам. В стране создалась сложная обстановка; США грозили открытым военным вмешательством. 16 декабря 1909 года Селайя ушел в отставку и уехал в Мексику. Позднее он переехал в США и в 1917 году умер в Нью-Йорке, нищий и всеми забытый. Лишь в конце 1930 года его останки были перевезены в Никарагуа и торжественно захоронены.

Временным президентом Национальная ассамблея избрала либерала Хосе Мадриса. Правительственные войска после упорных боев, длившихся несколько месяцев, окружили войска мятежников. Дни восстания были сочтены. Тогда командир американского крейсера «Падука» высадил морскую пехоту и преградил путь войскам правительства. Государственный департамент оставался глух к протестам президента Мадриса: войска США не покидали никарагуанскую территорию. Не в состоянии добиться какого-либо решения, Мадрис 20 августа 1910 года, как и его предшественник генерал Селайя, подал в отставку. Сопротивление правительства Никарагуа было сломлено, путь был расчищен, необходимые кадры из местных предателей подготовлены, и США уже не надо было, как в 1856 году, назначать президентом Никарагуа американского гражданина. Теперь можно было подобрать никарагуанца…

Неделю спустя «победоносные войска» мятежников вошли в опустевшую столицу Никарагуа Манагуа. Из генералов Хуана Эстрады и Эмилиано Чаморро было сформировано правительство. Вошел в него и один гражданский человек — Адольфо Диас, сотрудник американской компании «Ла лус и лос анхелес майнинг К°», адвокатом которой был раньше не кто иной, как сам государственный секретарь США Нокс. Круг замкнулся. Так, по удачному выражению видного аргентинского историка Грегорио Сельсера, первый вариант Квислинга — Адольфо Диас — появился именно в Никарагуа, за 30 лет до появления его в Норвегии. Весьма откровенно прозвучало также свидетельство сенатора-республиканца Ладда, который на заседании американского сената заявил следующее: «…в 1910 году морская пехота США вторглась в Никарагуа, расстреляла около 200 никарагуанских граждан и навязала стране в качестве номинального президента сотрудника одной североамериканской компании. Без поддержки морской пехоты США этот президент не смог бы продержаться у власти и 24 часов».

В октябре 1910 года в Манагуа прибыл специальный представитель США Томас Даусон, который быстро «навел порядок». 27 ноября 1910 года генерал Эстрада был «избран» президентом, а Адольфо Диас — вице-президентом республики; 1 января 1911 года президент США Тафт благосклонно «признал» новое правительство. Вскоре Эстрада ушел в отставку и президентом стал «свой человек в Манагуа» — Адольфо Диас. Он немедленно съездил в США, где договорился о займе; состряпанный в Вашингтоне документ не успели даже перевести на испанский язык: Национальная ассамблея Никарагуа обсуждала его в английском варианте.

Предательство Диаса вызвало всеобщее возмущение. 29 июля 1912 года военный министр Луис Мена и молодой политический деятель адвокат Селедон подняли восстание против продажного правительства.

Войска либералов уже подходили к столице, консерваторы укладывали чемоданы, собираясь бежать. Но Диас обратился к США за помощью, и 15 августа 1912 года началась новая высадка американских войск. Под напором американской морской пехоты повстанцы с большими потерями отступили в город Масайю. Здесь они укрепились и два месяца выдерживали осаду превосходивших сил противника. Главное ядро повстанцев составляли студенты и рабочие. Командовал повстанцами 33-летний Бенхамин Селедон. Сто раз отверг он предложение о почетной капитуляции и показал себя смелым и умелым военачальником, за что был назначен генералом.

4 октября 1912 года пятитысячная армия Адольфо Диаса вместе с тремя тысячами солдат американской морской пехоты окружили последний редут повстанцев. Все они, в том числе и Бенхамин Селедон, были казнены.

Третьего ноября Адольфо Диас был «переизбран» президентом Никарагуа на новый четырехлетний срок. Основные части морской пехоты США отбыли на родину, но в Никарагуа осталось несколько американских военных кораблей и сотня солдат «для охраны миссии США в Манагуа». Над столичной крепостью «Марсово поле» взвился звездно-полосатый флаг: там разместились войска оккупантов. Политическая и экономическая жизнь республики полностью зависела отныне от воли американских банкиров, дипломатов и военных.

Начались переговоры о предоставлении США права на строительство канала на территории Никарагуа. Серия предварительных соглашений закончилась 5 августа 1914 года подписанием в Вашингтоне договора, известного под названием договора Брайана — Чаморро[Брайан — государственный секретарь США. Эмилиано Чаморро, один из организаторов мятежа 1909 года против правительства Селайи, был в это время посланником Никарагуа в США.]. По этому постыдному кабальному договору, действующему и в настоящее время, правительство Никарагуа предоставило правительству США «на вечные времена» и без всяких налогов исключительные права на сооружение и использование канала по реке Сан-Хуан и по Великому озеру или по любому другому водному пути. «Для охраны своих интересов» США получили в аренду сроком на 99 лет (с правом продления срока аренды в будущем) острова Большой и Малый Корн. Вашингтон получил также право на постройку морской базы в любом удобном для США месте на территории Никарагуа. За все эти «права» США обязались после обмена ратификационными грамотами уплатить правительству Никарагуа 3 миллиона долларов.

При обсуждении в сенате США этого договора даже некоторые сенаторы были смущены его откровенно грабительским содержанием. Так, сенатор Смит заметил, что неудобно утверждать этот договор, ибо посланник Никарагуа в Вашингтоне «предложил больше, чем у него просили». А бывший государственный секретарь США сенатор Элю Рут выразил сомнение, можно ли заключить договор с правительством, которое так беспардонно распродает национальную собственность. Сенатор Бора пошел еще дальше: «Я никогда не считал, — заявил он, — что договор с Никарагуа — это договор с никарагуанским народом. Мы просто заключили договор сами с собой. Мы заключили договор с правительством, которое представляло нас самих, хотя во время переговоров и сидело на противоположной стороне стола. Мы заключили договор с правительством, которое было нашим орудием». Однако, несмотря на «угрызения совести», мучившие некоторых сенаторов, 18 февраля 1916 года сенат США все же одобрил грабительский договор Брайана — Чаморро.

Эмилиано Чаморро старался не зря: ему был обещан пост президента. В 1916 году истекал срок президентских полномочий Адольфо Диаса, и генерал Эмилиано Чаморро выставил свою кандидатуру на пост президента от консервативной партии. Чтобы гарантировать избрание Чаморро, США взяли на себя нелегкий труд обеспечить «порядок» на выборах. Этим непосредственно занимался посланник США в Манагуа Джефферсон.

Либеральная партия выдвинула своим кандидатом Хулиана Ириаса. Мистер Джефферсон в порядке «подготовки» к выборам 17 сентября 1916 года вызвал к себе в миссию кандидата либералов Ириаса и в присутствии адмирала Капертона, командира военно-морских сил США, дислоцированных в Никарагуа, от имени государственного департамента предупредил, что президентом Никарагуа никогда не станет человек, который не поддержит договор с Вашингтоном, что претендент на пост президента должен будет согласовывать с США свою внешнюю и внутреннюю политику и санкционировать пребывание вооруженных сил США в Никарагуа. Кроме того, кандидат должен будет представить государственному департаменту веские доказательства того, что он с момента свержения Селайи ни прямо, ни косвенно не участвовал в революционном движении, направленном против «законного правительства» Никарагуа.

После такой «беседы» либералы решили не участвовать в выборах, и с 1 января 1917 года президентом стал очередной слуга Вашингтона Эмилиано Чаморро. Чаморро заключил несколько новых экономических соглашений с США, еще больше закабаливших Никарагуа. Значительная часть этих соглашений была заключена с американской компанией «Браун бразерс» («Братья Браун»). Недаром в те годы Никарагуа называли «республикой братьев Браун».

Когда подоспели очередные президентские выборы, они также были проведены под контролем США. Президентом Никарагуа с 1 января 1921 года стал дядя Эмилиано Чаморро — Диего Чаморро, а Эмилиано занял свой прежний пост посланника в Вашингтоне.

Диего Чаморро назначил на все руководящие должности в стране своих родственников. Пусть простит нас читатель, мы рискуем утомить его длинным перечнем имен, но все же вот он, этот (неполный) список: министр внутренних дел — Росендо Чаморро, председатель конгресса — Сальвадор Чаморро, советник по финансовым вопросам — Агустин Чаморро, начальник главной военной крепости столицы — Фи-ладелио Чаморро, начальник самого крупного в стране порта Коринто — Леандро Чаморро, управляющий таможнями страны — Дионисио Чаморро, депутат Национальной ассамблеи — Октавио Чаморро, консул Никарагуа в Нью-Орлеане — Агустин Бо-ланьос Чаморро, консул Никарагуа в Сан-Франциско — Фернандо Чаморро, консул в Лондоне — Педро Хоакин Чаморро, и т. д. и т. п.

В начале двадцатых годов во всех странах Центральной Америки сложилось весьма напряженное положение. То там, то тут вспыхивали мятежи и восстания. Очередная попытка создать союз стран Центральной Америки провалилась. Как и раньше, этому мешали США. В государственном департаменте боялись, что беспорядки могут привести к революционным взрывам. В декабре 1922 года в Вашингтоне открылась конференция стран Центральной Америки с участием США. После двухмесячных переговоров был подписан договор «о мире и дружбе», 31 конвенций, 2 протокола и декларация. Стороны договорились не признавать правительства, пришедшие к власти «в результате государственного переворота или революции, направленной против существующего правительства, до тех пор, пока выбранные народом представители не закрепят законным путем политические изменения в стране».

Вашингтонское совещание приняло еще одно важное решение — о создании в странах Центральной Америки «национальной гвардии», иными словами жандармерии. Смысл этого постановления состоял в том, чтобы вновь созданным военным корпусом ведали американские инструкторы и чтобы он находился в полной зависимости от Пентагона. Это давало возможность США со временем отозвать свои войска из Латинской Америки, чтобы затем широко пропагандировать «миролюбие американской внешней политики».

Вашингтонские решения привели к дальнейшему укреплению влияния США в странах Центральной Америки. От имени Никарагуа эти соглашения подписал все тот же Эмилиано Чаморро.

Укрепив свои позиции, США решили отозвать свои войска из Никарагуа, продемонстрировав «миролюбие» американских вооруженных сил. Начались переговоры, во время которых президент Никарагуа Диего Чаморро внезапно умер (12 октября 1923 года). Его пост занял вице-президент Бартоломэ Мартинес. Новый президент не был связан ни с консерваторами, ни с либералами. Он мечтал выставить свою кандидатуру на президентских выборах 1924 года, но после того как им был издан ряд декретов, ущемлявших американские монополии, действовавшие в Никарагуа, Белый дом категорически отверг кандидатуру Мартинеса.

Государственный департамент решил провести в 1924 году в Никарагуа «мирные выборы» — разумеется, под наблюдением американских экспертов и, конечно, под охраной американских войск. Появилась никому не известная дотоле кандидатура Карлоса Солорсано от партии консерваторов. Только в государственном департаменте знали, что он близкий родственник американского агента Адольфо Диаса, о продвижении по службе которого было рассказано выше. Чтобы придать выборам благопристойную форму, на пост вице-президента был выдвинут представитель либеральной партии, известный никарагуанский врач Хуан Баутиста Сакаса. Но это гоже была вполне надежная фигура: Сакаса получил образование в США, свободно говорил по-английски, хорошо знал обстановку в США и был готов прислуживать своим высоким покровителям из Белого дома. Казалось, вся система была хорошо продумана и разработана. Но государственный департамент забыл о своем верном слуге Эмилиано Чаморро. Точнее сказать, не забыл, а решил от него избавиться, так как имя его стало слишком одиозным для никарагуанцев. По образному выражению мексиканского журналиста Немесио Гарсиа Наранхо, «у бедного Чаморро был единственный дефект — тот же, что у сапожной щетки, которая после длительного употребления загрязняется».

Тем не менее Эмилиано Чаморро выставил свою кандидатуру на пост президента Никарагуа от одной из группировок консервативной партии вопреки воле государственного департамента. Как и следовало ожидать, Чаморро потерпел поражение на выборах. 1 января 1925 года Карлос Солорсано и Хуан Баутиста Сакаса вступили в должность президента и вице президента республики. Поскольку выпестованная американскими инструкторами «национальная гвардия» начала функционировать под руководством офицера армии США, 3 августа 1925 года американские воинские части покинули Никарагуа. Впервые за 14 лет над столичной крепостью «Марсово поле» стал развеваться бело-голубой флаг республики Никарагуа.

В Манагуа прибыл новый посланник США господин Чарльз Кристофер Эберхардт. 54-летний убежденный холостяк, мистер Эберхардт уже свыше двадцати лет находился на дипломатической службе, но Манагуа была первой столицей, где он занял пост посланника. Дослужившись, наконец, до столь высокого чина, он рьяно взялся «регулировать» внутреннюю политику Никарагуа.

Эмилиано Чаморро не угомонился. Он решил взять реванш, и 25 августа 1925 года один из его офицеров, Альфредо Ривас, совершил пробную попытку государственного переворота. Чаморро хотел знать, какова будет реакция, какова будет расстановка сил. Солорсано почему-то не придал особого значения случившемуся и не счел нужным даже наказать организаторов государственного переворота. Тогда Эмилиано Чаморро стал открыто готовить захват власти. Есть данные, свидетельствующие о том, что он делал это с согласия посланника США.

25 октября 1925 года Чаморро захватил крепость Тискапу и потребовал, чтобы президент Солорсано ввел в состав правительства нескольких его сторонников, а также возместил бы расходы на «революцию». Посовещавшись с Адольфо Диасом и посланником США в Манагуа, президент Солорсано согласился с требованиями Чаморро и назначил его главнокомандующим вооруженными силами Никарагуа. Фактически Эмилиано Чаморро вновь стал диктатором страны. Он изгнал из конгресса 18 депутатов-либералов и заменил их своими сторонниками. Затем заставил конгресс объявить вне закона вице-президента республики Сакасу, бежавшего от преследования в Мексику. 16 января 1926 года конгресс вынес постановление о том, что Эмилиано Чаморро будет «замещать президента». В тот же день Солорсано подал в отставку, и Чаморро заменил и его на посту президента. Эта комедия была разыграна настолько грубо, что Вашингтон, желая соблюсти декорум, не счел целесообразным официально признавать Чаморро президентом.

Обстановка в Никарагуа накалилась до предела.

 

Глава вторая

ЛИБЕРАЛЫ ПРОТИВ КОНСЕРВАТОРОВ

Многие никарагуанцы, скрываясь от преследования, эмигрировали в Мексику, Гватемалу, Гондурас и другие страны, где создавали революционные общества борьбы с диктатурой Чаморро. Стали создаваться оппозиционные группы и внутри страны.2 мая 1926 года в городе Блуфилдсе генерал Хосе Мариа Монкада поднял восстание против Чаморро. Пять дней спустя к пирсу Блуфилдса пришвартовался американский крейсер «Кливленд». Началась высадка морской пехоты «для защиты жизни и собственности американских граждан в Блуфилдсе»! Эта оккупация американских войск, начавшаяся 7 мая 1926 года, продолжалась в течение шести лет.

Восстание либералов было подавлено, и Монкада эмигрировал в Гватемалу. Туда же прибыл и свергнутый вице-президент Сакаса. Сакаса назначил Монкаду командующим никарагуанской армией, и они занялись разработкой планов будущего восстания. Тем временем провалилась еще одна попытка свержения диктатуры Чаморро, предпринятая генералом Луисом Бельтраном Сандовалом, который 6 августа того же года высадился с небольшим отрядом на атлантическом побережье Никарагуа, в пункте Принса-полка. В середине августа генерал Монкада вновь высадился на атлантическом побережье Никарагуа и после ожесточенных боев закрепился в Пуэрто-Кабесас. Поскольку Чаморро оказался не в состоянии контролировать положение в стране, США решили его заменить. На борту североамериканского крейсера «Денвер» в никарагуанском порту Коринто состоялось совещание, на которое поверенный в делах США в Никарагуа Лауренс Деннис и командующий морскими операциями в Карибском бассейне адмирал Латимер пригласили «наблюдателей» Сакасы, представителей Чаморро и Адольфо Диаса. После совещания, 30 октября, Чаморро подал в отставку. 10 ноября чрезвычайная сессия никарагуанского конгресса «избрала» Адольфо Диаса президентом Никарагуа. 11 ноября Диас вступил в должность, а 15 ноября, то есть всего четыре дня спустя после прихода к власти, Диас уже ходатайствовал перед госдепартаментом США, чтобы он «соблаговолил» отправить в Никарагуа морской десант. Через 48 часов после этого США признали Адольфо Диаса «законным» президентом Никарагуа.

Появление Диаса, угодливого прислужника США, на посту президента вызвало гнев и возмущение никарагуанского народа. В разных концах страны начались вооруженные выступления, и 2 декабря повстанцы провозгласили конституционным президентом Никарагуа Хуана Баутисту Сакасу. Сакаса широко использовал антиимпериалистические лозунги, и его горячо поддержали многие рабочие, крестьяне, мелкая буржуазия, надеявшиеся, что он возглавит борьбу за политическую и экономическую независимость родины. Сакаса объявил Пуэрто-Кабесас своей столицей, назначил генерала Монкаду военным министром. Однако либералы старались не столько разгромить войска Диаса, сколько добиться благосклонности американских оккупантов и не допустить развертывания широкого национального антиимпериалистического движения. Их политической целью стал приход к власти путем компромиссной сделки, причем они были готовы променять поддержку народа на поддержку оккупантов. Уже 16 октября 1926 года в порту Коринто, на борту американского эсминца «Денвер» начались переговоры между представителями правительства и либералов. Несколькими днями позже Монкада в беседе с командующим атлантическим отрядом военно-морского флота США контр-адмиралом Латимером выразил свою заветную мысль, заявив, что только проведение «свободных и беспристрастных» выборов под контролем США может стать решением проблемы.

Бывший президент Мексики Эмилио Портес Хиль сообщает в своих мемуарах, что Монкада постоянно вел какие-то тайные переговоры с контр-адмиралом Латимером. Дело дошло даже до того, что главнокомандующий армией либералов Луис Бельтран Сандоваль, сообщая Сакасе об антипатриотических действиях Монкады, просил разрешения арестовать и расстрелять военного министра. И тем не менее Сакаса приказал Сандовалю подчиняться Монкаде, «чтобы не вызывать раскола в рядах либералов».

Сакаса обратился ко всем странам с просьбой признать его правительство. Поверенный в делах США в Никарагуа тут же ответил, что США признают только Адольфо Диаса, и никого больше.

Лишь правительство Мексики признало правительство Сакасы, что вызвало подъем в рядах повстанцев и крайнее раздражение в Вашингтоне.

США открыто вмешались в гражданскую войну в Никарагуа, блокировали войска Сакасы в столице повстанцев Пуэрто-Кабесас. Херстовская газета «Вашингтон пост» била в набат: «В случае установления в Никарагуа коммунистического (?) контроля, осуществляемого из Мексики, США будут иметь врага у самых ворот Панамского канала».

Отношения между правительствами США и Мексики были в те годы и без того натянутыми (в 1926–1927 годах мексиканское правительство приняло ряд законов, ограничивших деятельность иностранных монополий), и самостоятельный шаг Мексики в отношении правительства Сакасы еще более усугубил напряженность.

Тем временем американский ставленник Диас усиленно распространял версию о вмешательстве Мексики во внутренние дела Никарагуа и призывал США «не оставить в беде» его страну. США вняли просьбе Диаса, и 24 декабря американский адмирал Латимер отдал приказ, чтобы войска либералов очистили район Пуэрто-Кабесас. Этот порт был объявлен американцами нейтральным. Американские военные корабли стали патрулировать побережье Никарагуа. 6 января 1927 года американские военные части начали высадку в никарагуанском порту Коринто на Тихом океане. Военные действия развертывались на атлантическом побережье Никарагуа, и, следовательно, порту Коринто ничто не угрожало.

Американский президент Кулидж, пытаясь объяснить причины интервенции в Никарагуа, 10 января 1927 года в послании конгрессу писал, что США вообще несут особую ответственность за сохранение порядка в Центральной Америке; кроме того, не следует забывать, что через территорию Никарагуа предстоит строить канал, что Панамский канал уже построен и что США имеют большие капиталовложения в этих странах. «Мы не можем безразлично относиться к тому, что происходит в Центральной Америке, — вещал Кулидж. — К любой угрозе стабильности в Никарагуа мы отнесемся с глубокой озабоченностью и примем необходимые меры для защиты жизни и собственности американцев».

Государственный секретарь Келлог пошел еще дальше. 12 января 1927 года он сделал заявление, в котором говорил «о целях и политике большевиков в Мексике и Латинской Америке».

Общее количество североамериканских вооруженных сил, направленных в Никарагуа в январские дни 1927 года, составило 16 военных кораблей, 215 офицеров, 3900 солдат и 865 моряков. Воспользовавшись шумихой по поводу «вмешательства Мексики во внутренние дела Никарагуа», нефтяные монополии и правительство США стали готовиться также к вооруженной интервенции против Мексики для свержения неугодного им правительства Кальеса.

«Президент» Адольфо Диас восторженно приветствовал высадку американских войск. В заявлении агентству «Ассошиэйтед пресс» от 9 февраля 1927 года он сказал: «Если Соединенные Штаты сочтут, что я должен уступить свой пост кому-нибудь другому, я сделаю это немедленно… Но я всегда возражал против вывода морской пехоты из Никарагуа, и я приветствую ее возвращение. Кто бы ни был президентом, я или кто-нибудь другой, морская пехота США должна всегда оставаться в Никарагуа».

Адольфо Диасу показалось, что сделанного заявления недостаточно, и 24 февраля нью-йоркские газеты сообщили: «Признанный Вашингтоном президент-консерватор Адольфо Диас выразил пожелание, чтобы Соединенные Штаты взяли на себя защиту Никарагуа на ближайшие 100 лет… По словам Диаса, соответствующий договор предоставит США право высаживать войска по своему усмотрению в случае, если будет необходимо поддержать законное правительство и обеспечить проведение свободных выборов».

Предложение Адольфо Диаса настолько дискредитировало и его самого и его покровителей, что правительство Соединенных Штатов сочло нужным умерить его рвение и пока воздержаться от договора; однако, отказавшись от формального договора, США в этот период активизировали проникновение своих фирм в Никарагуа. Было заключено несколько новых кабальных займов, поставлялось оружие, направлялись консультанты, эксперты, советники, инструкторы.

Двадцать третьего февраля важнейшая крепость столицы, Ла Лома, была передана американцам — над ней взвился звездно-полосатый флаг. В этой связи поверенный в делах Великобритании в Никарагуа обратился к никарагуанскому правительству с вопросом, не прекратила ли свое существование Республика Никарагуа. Адольфо Диас вынужден был распорядиться снова поднять никарагуанский флаг над Ла Ломой. Одновременно происходила дополнительная высадка американских солдат; число их теперь достигло 5400.

Политика Вашингтона, так откровенно и нагло вмешавшегося во внутренние дела Никарагуа, вызвала осуждение во всем мире и даже в самих Соединенных Штатах. Многие сенаторы, прогрессивная печать, студенчество требовали прекращения агрессии против маленькой центральноамериканской республики. Чтобы успокоить общественное мнение, Вашингтон решил положить конец гражданской войне в Никарагуа. Имелись на то и другие, более веские причины. Так, интервенция в Никарагуа сильно дискредитировала панамериканское движение, возглавляемое Соединенными Штатами. Ведь панамериканизм, этот фиговый листок, прикрывающий колонизаторскую сущность американского империализма, держался на разговорах о «миролюбии» северного колосса. При этом «умиротворение» надо было осуществить как можно скорее: в январе 1928 года намечалось провести VI панамериканскую конференцию. Американские монополии всячески добивались расширения рынков сбыта в Латинской Америке, и Соединенным Штатам было очень важно создать видимость полного единства, а обстановка в Никарагуа портила всю картину. Кроме того, приближался день выборов президента США, и Кулидж понимал, что интервенция в Никарагуа основательно подрывает шансы республиканской партии удержаться у власти. Однако первопричиной стремления США добиться «примирения» сторон было резкое обострение межимпериалистической борьбы. В 1927 году возникла прямая угроза вмешательства других империалистических держав во внутренние дела Никарагуа. В феврале 1927 года посол Великобритании в Вашингтоне получил инструкцию «напомнить США, что правительство Его Величества намеревается обеспечить британским подданным точно такую же защиту, какую США гарантируют своим гражданам в районах, где имеется угроза революционных волнений». Английский демарш был подкреплен посылкой военного корабля в никарагуанский порт Коринто. Некоторое время спустя правительства Бельгии и Италии также выступили с заявлениями, подобными английскому. Медлить было нельзя. 7 апреля 1927 года Белый дом принял решение направить в Никарагуа полковника Стимсона, наделенного специальными полномочиями.

Личный друг президента Теодора Рузвельта, военный министр в правительстве президента Тафта, Стимсон был прожженным политиканом и ловким демагогом. 9 апреля Стимсон на военном корабле отбыл из Нью-Йорка. На рассвете 17 апреля корабль Стимсона пришвартовался в никарагуанском порту Коринто. Сразу же после прибытия в Манагуа личный представитель президента США Кулиджа Стимсон начал переговоры с враждующими сторонами. США поддержали предложения, выдвинутые Адольфо Диасом 22 апреля. Суть «шести пунктов Диаса» сводилась к следующему. Диас предлагал заключить мир, оружие передать на хранение США, провести всеобщую амнистию и репатриацию высланных никарагуанцев, включить представителей либералов в правительство, руководство полицией Никарагуа предоставить американским офицерам, в 1928 году под наблюдением представителей США провести президентские выборы и, наконец, обеспечить пребывание в Никарагуа морской пехоты США. Сакаса и его окружение соглашались принять все условия, кроме одного: оставления Диаса на посту президента до окончания срока. Стимсон, однако, считал это условие обязательным. Он объявил главнокомандующему военными силами либералов генералу Монкаде, что Диас останется президентом, что войскам США предписано принимать на хранение оружие от всех, кто готов его сложить, и что, более того, войска США будут разоружать тех, кто этого не сделает добровольно.

Чтобы ускорить переговоры, полковник Стимсон договорился о 48-часовом перемирии между враждующими сторонами. В полдень 3 мая соглашение о перемирии вступило в силу.

Рано утром 4 мая Стимсон и сопровождавшие его лица прибыли в ставку генерала Монкады — городок Типитапа. Начались переговоры с представителями Сакасы и генералом Монкадой. В 12 часов посланник США в Никарагуа Эберхард устроил «дружеский завтрак» на 40 персон. После обильной закуски и возлияний переговоры пошли успешнее. Представители президента Сакасы все же отказались принять пред- ложение Стимсона, однако, разобравшись в ситуации, полковник понял, что фактически власть находится в руках генерала Монкады, и предложил Монкаде сепаратные переговоры. Тот с готовностью согласился. В тот же день, 4 мая, под развесистой сосной на берегу реки Типитапа Стимсон дважды встретился с Монкадой. Сосна эта получила печальную известность в Никарагуа: под ней было совершено неслыханное предательство. А старинный городишко Типитапа был даже переименован в «город Стимсон», о чем, слава богу, все тотчас забыли.

Для окончания переговоров Стимсон и Монкада отправились в столицу Никарагуа, где предатель Монкада, заручившись обещанием Стимсона обеспечить ему «избрание» на пост президента Никарагуа, дал согласие прекратить борьбу.

Генерал Хосе Мариа Монкада был всегда известен как политический флюгер: он был то консерватором, то либералом, то занимал «нейтральную» позицию — в зависимости от того, что в данный момент представлялось ему более выгодным. С 1888 до 1892 года он был активным членом консервативной партии; в 1893 году принял участие в восстании консерваторов; в 1906 году занимал пост товарища министра иностранных дел в консервативном правительстве Гондураса. В 1909 году он участвовал в восстании консерваторов в Никарагуа и в новом правительстве занимал пост военного министра и министра иностранных дел. В 1926 году Монкада стал «либералом», а затем прямым агентом американских монополий. Свое предательство он безуспешно пытался оправдать в книжке «Соединенные Штаты в Никарагуа». Чем бы ни было продиктовано предательство, этот 55-летний жуир, любитель женщин и вина, жадно тянулся к власти.

Под стать генералу Монкаде был его личный секретарь и переводчик, участвовавший в переговорах со Стимсоном, — Анастасио Сомоса, человек, сыгравший роковую роль в истории никарагуанского народа и в судьбе Сандино. Анастасио Сомоса родился в 1896 году. Первую страницу позорной истории «династии» Сомоса открыл прадед Анастасио Сомосы — Анастасио Бернабе Сомоса, грабитель с большой дороги, убийца и вор. Звали его «Семь платочков», потому что во время бандитских налетов он закрывал себе лицо платком. (Здесь имеется в виду одна никарагуанская сказка, в которой говорится, что и полдюжины платков мало, чтобы стереть с рук следы крови.) За кровавые преступления и грабежи Бернабе Сомоса в 1849 году был казнен, и труп его три дня висел на фонарном столбе. Отец Анастасио Сомосы был психически неполноценным.

Анастасио Сомосу-младшего отправили в 17-летнем возрасте учиться в Филадельфию, где он окончил коммерческое училище. Но предприимчивый юнец не ограничился коммерцией и начал подделывать американские доллары. Попытка оказалась неудачной, и Анастасио провел два месяца в филадельфийской тюрьме. По возвращении на родину за ним прочно закрепилась слава игрока и распутника. Чтобы поправить свое финансовое положение и «пробиться в люди», Анастасио решил породниться со знатью и женился в 1919 году на девице из аристократического семейства Сальвадоре Дебайле, а затем снова занялся подделкой денег, но опять попался и был предан суду. От тюрьмы спасло его лишь вмешательство влиятельных родственников жены. Компрометирующие документы были изъяты из архива. Затем в течение некоторого времени он увлекался лишь футболом и бейсболом. Позже сотрудничал в американском Фонде Рокфеллера. Воспользовавшись связями, в 1926 году Сомоса занял пост «политического начальника» города Леона.

Год спустя Анастасио Сомоса неожиданно стал генералом. Вот как это произошло. В городке Сан-Маркое либералы подняли восстание. Правительственные войска окружили высоту близ города Хинотега, где закрепились восставшие, к которым примкнул Сомоса. Однако после первых же выстрелов Сомоса бежал. И бежал столь стремительно, что остановился передохнуть лишь неподалеку от столицы. А передохнув, сдался правительственным войскам. То был единственный случай участия Сомосы в военных действиях, но этого оказалось достаточным для того, чтобы «герой» был произведен в генералы.

Вскоре Сомоса — личный секретарь и переводчик военного министра Монкады. В этой связи любопытную характеристику дал ему известный американский журналист Уильям Крем, хорошо знавший Сомосу: «По-английски Сомоса говорит бегло, но с таким фантастическим количеством ошибок, какое можно услышать лишь у гангстера американско-итальянского происхождения».

Сотрудничество с Монкадой оказалось важным этапом карьеры Сомосы. Генерал Монкада спешил. 7 мая он обратился с воззванием к войскам, предлагая им «как можно скорее» сложить оружие.

По просьбе Монкады президент Адольфо Диас включил шесть либералов в состав правительства. 9 мая было объявлено, что генерал Монкада и американский адмирал Латимер договорились о том, что солдаты, которые сдадут свое оружие войскам США, получат новый костюм и по 10 долларов за винтовку.

12 мая 1927 года генерал Монкада и остальные подчинившиеся ему генералы обратились с письмом к полковнику Стимсону, где сообщали, что они «решили сложить оружие и выражают надежду, что оно будет немедленно изъято силами, способными обеспечить порядок, неприкосновенность собственности и свободу».

Итак, генералитет капитулировал. Лишь один генерал отказался подписать капитуляцию — это был Аугусто Сесар Сандино.

После типитапского предательства народу стало ясно политическое ничтожество всех партийных лидеров, консерваторов и либералов. Для спасения чести и независимости родины нужно было прежде всего изгнать ненавистных «гринго» — американских оккупантов. И Аугусто Сесар Сандино, выразитель народных чаяний, возглавил борьбу патриотов.

 

Глава третья

ПОД КРАСНО-ЧЕРНЫМ ЗНАМЕНЕМ

В центре западной части Никарагуа затерялся городишко Никиноомо — вернее, даже не город, а большая деревня: несколько домишек из необожженного кирпича и 300–400 лачуг из тростника и камыша. Длинные кривые улочки, не более тысячи жителей.

Утром город заволакивает густым туманом, а днем палит безжалостное солнце. Вокруг Никиноомо — стройные ряды красивых пальм. Этот старинный городок был заложен в далекие времена, более тысячи лет тому назад, индейцами племени толтеков, переселившимися в нынешнюю Никарагуа из Мексики.

18 мая 1895 года[По другим данным, Сандино родился в 1893 году. ]* в семье владельца маленькой кофейной плантации Грегорио Сандино родился сын Аугусто Сесар Сандино. Спокойный, рассудительный и немногословный дон Грегорио, тоже уроженец Никиноомо, радовался появлению первенца. В торжественные дни дон Грегорио появлялся в черном костюме, с золотой цепочкой на груди. Старомодный широкий галстук почти полностью закрывал рубашку.

В тихом Никиноомо жизнь шла размеренно и скучно. Дон Грегорио редко читал газеты; они приносили дурные вести. В народе все чаще говорили о «светловолосых чужеземцах», хозяйничавших в Никарагуа.

Вскоре Грегорио Сандияо оставил мать Аугусто, Маргариту Кальдерон, и женился на другой женщине, по имени Америка. От второго брака у Грегорио Сандино было трое детей: Сократес, Асунсьон и Зоила Америка. Аугусто остался жить в семье отца.

В положенный срок Аугусто пошел в школу, но уже с детских лет стал работником на маленькой ферме отца. Целыми днями он не отходил от сельскохозяйственных машин: ему нравилось разбирать их, управлять ими. Он часто возил продукты на базар в ближайшие города Гранаду и Масайю. Иногда с тем же поручением ездил в столицу Манагуа. Несколько лет Аугусто проучился в гимназии города Гранады, но ученье пришлось бросить: отец с трудом сводил концы с концами, и надо было помогать семье — ведь Аугусто был старшим.

Двенадцатилетним мальчишкой Сандино уже начал задумываться над судьбой своего народа. «Кто виноват в том, что вокруг царит нужда, что помещики нещадно эксплуатируют наших забитых крестьян?» — размышлял он.

Большое влияние на формирование мировоззрения Сандино оказало творчество выдающегося никарагуанского поэта Рубена Дарио.

Выходец из народа, писатель-демократ Рубен Дарио в течение многих лет (он скончался в 1916 году в 49-летнем возрасте) был властителем дум всей латиноамериканской молодежи. «Лебедем Никарагуа» называли его в народе. Рубен Дарио известен также как выдающийся реформатор испанского языка и как реформатор стиха. Это о нем сказал Пабло Неруда: «Без Дарио латиноамериканцы вообще не умели бы говорить».

В творчестве гениального никарагуанца неизменно звучал гневный протест против иноземных захватчиков. В знаменитом послании президенту США Теодору Рузвельту, оголтелому империалисту, стороннику политики «большой дубинки», Рубен Дарио писал:

Надо было бы, Рузвельт, по милости господа бога, Звероловом быть лучшим тебе, да и лучшим стрелком, Чтобы нас удержать в ваших лапах железных. Правда, вам все подвластно, но все ж не подвластен вам бог!

Стихи Рубена Дарио вдохновляли никарагуанскую молодежь на борьбу против ненавистных гринго.

После того как в 1912 году в Никарагуа прочно обосновалась морская пехота США и американские банкиры установили над страной свой неограниченный контроль, положение в никарагуанской деревне стало еще более бедственным; началось поголовное разорение фермеров. Помещики и скупщики сельскохозяйственных продуктов выжимали из крестьян все соки. Одержимый желанием облегчить жизнь своих земляков, молодой Сандино организовал потребительско-сбытовой кооператив. Однако всполошившиеся торговцы Масайи и Гранады послали в Никиноомо генерала Монкаду, того самого Монкаду, о котором речь шла выше, дабы он «умерил пыл» Сандино. Таким образом, первая встреча Монкады с Сандино произошла в 1920 году.

Вынужденный ликвидировать кооператив, 25-летний Аугусто простился с отцом и отправился на поиски работы. Не покидая мечты вернуться домой и служить родному краю, Аугусто отправился в северную Никарагуа, работал на шахте, исколесил всю страну.

Постепенно имя Сандино стало популярным среди простых людей. Генерал Монкада, этот политикан, мечтавший стать диктатором и работавший тогда «под либерала», обратил на него внимание. В тот период генерал усиленно вербовал сторонников. Ход мыслей генерала Монкады был прост: идти против США бессмысленно, значит, американским боссам надо предложить больше, чем им предложили консерваторы. И вот Монкада решает сделать энергичного Сандино своим помощником. Однажды генерал устроил в честь Сандино вечеринку. Песни, шутки, анекдоты, звон гигар, ароматная касуса — никарагуанский ликер… Казалось, вечер удался на славу. Но вот в разгар веселья появилась прелестная 13-летняя девочка. Взяв ее за руку и обращаясь к Сандино, Монкада торжественно произнес:

— Эту красавицу, эту жемчужину, эту соперницу богинь я приготовил для собственных удовольствий. Но мы с тобой друзья навеки, ты будешь представлять мою политику в своем департаменте, и я с радостью отдаю ее тебе. Бери!

Перепуганная сеньорита заплакала. Сандино вскочил как ужаленный.

— Эта девочка — символ Никарагуа! — воскликнул он. — Она не будет принадлежать ни тебе, ни кому-либо другому! Никто не посмеет надругаться над нею!

И с этими словами Аугусто вывел девочку из дома, посадил ее на свою лошадь и отвез в женский монастырь, подальше от развратного старика.

Такова история первого столкновения Сандино с Монкадой.

Попытки заручиться поддержкой такого популярного среди трудовых людей человека, как Сандино, предпринимали и другие политиканы, но Сандино не прельстили ни деньги, ни место депутата конгресса. В отместку его хотели убить. Однажды в баре наемный убийца затеял с Аугусто ссору, пытался с ним расправиться, и Сандино спасся лишь благодаря счастливой случайности. С того дня он поклялся не брать в рот спиртного.

Переменив много профессий и исколесив всю страну, в 1923 году Сандино покинул родину и нанялся сторожем на оклад в один из северных портов Гондураса— Ла Сейбу. Здесь, в Ла Сейбе, Сандино познакомился со своим выдающимся соотечественником — писателем Густаво Алеманом Боланьосом, начинавшим тогда свою литературную деятельность. Долгие годы верной дружбы связали Сандино и Боланьоса.

В 1952 году Боланьос, автор 25 книг и сотен статей, опубликовал в Мексике книгу «Сандино-освободитель». Это подробная биография героя, основанная на личных впечатлениях автора, на обширной переписке с Сандино и на других документах, представляющих большой интерес.

В 1924 году Сандино переехал в Гватемалу и там в городе Киригуа устроился механиком в мастерские, принадлежавшие американской «Юнайтед фрут компани». В жизни стран Центральной Америки эта компания занимает особое место. Обосновавшись там лет восемьдесят назад, эта «банановая компания», которую в Центральной Америке называют «зеленым чудовищем», стала «государством в государстве»; она бесцеремонно вмешивается во внутренние дела стран, по своему усмотрению смещает и назначает президентов. Два американских ученых, Кепнер и Сутхилл, в книге «Банановая империя» так пишут о «Юнайтед фрут компани»: «Могущественная компания душит конкурентов, властвует над правительствами, прибирает к рукам железные дороги, разоряет плантаторов, душит кооперативы, угнетает рабочих, борется с организованным рабочим движением и эксплуатирует потребителей».

Переезжая из одной страны в другую, Сандино убеждался в том, что картина везде одна и та же: богачи купаются в роскоши, а народ живет в беспросветной нужде. Сандино много читал, часто бывал на музыкальных вечерах и концертах. Посещая собрания и лекции, он мало-помалу установил связь с рабочими центрами.

В 1924 году Аугусто перебрался в Мексику и в порту Тампико устроился на работу в американскую нефтяную компанию «Уастека петролеум компани». В те годы Мексика была центром революционной борьбы против американских империалистов. Раскаты великого Октября докатились до народа Мексики. В 1917 году он совершил буржуазно-демократическую революцию и с оружием в руках отстаивал свои завоевания. В 1920–1921 годах в некоторых городах и штатах Мексики возникли советы. Правительство Мексики было первым латиноамериканским правительством, установившим дипломатические отношения с СССР; в 1922 году были установлены полуофициальные отношения, а летом 1924 года мексиканский представитель в Берлине сообщил советскому послу в Германии о решении правительства Мексики признать СССР де-юре и обменяться посланниками. Предложение правительства Мексики было принято, и 1 августа 1924 года между СССР и Мексикой были установлены дипломатические отношения.

В обстановке патриотического подъема и антиимпериалистической борьбы Сандино получил первую боевую закалку. Он принимает активное участие в профсоюзном движении Мексики, ни на минуту не забывая о своей родине, не оставляя мечты об ее освобождении от двойного рабства. Он жадно учится, впитывает революционный опыт своих мексиканских друзей и внимательно следит за политической борьбой, разворачивающейся в Никарагуа.

После очередной интервенции американских войск в Никарагуа в августе 1925 года, интервенции, организованной США по просьбе никарагуанской правящей клики, по всей Латинской Америке прокатилась волна возмущения. Сандино позднее писал так: «Эта интервенция привела к тому, что народы Центральной Америки и Мексики стали нас, никарагуанцев, ненавидеть. Я чувствовал себя глубоко оскорбленным, когда меня обзывали христопродавцем и бесстыжим предателем. Поначалу я возражал, говорил, что я не государственный деятель и не несу ответственности за позорное поведение никарагуанских правителей. Но я много думал и понял, что в этих упреках есть доля истины, ибо даже если у человека отнимают родину, у него не могут отнять право протестовать».

Со своими мексиканскими друзьями Сандино часами говорил о положении в Никарагуа. Во время одной из таких бесед взволнованный Сандино сказал, что если бы в Никарагуа нашлось сто человек, которые любили бы родину так же сильно, как он, то суверенитет Никарагуа, попранный захватчиками, можно было бы восстановить. Мексиканские друзья убедили Сандино, что такие люди безусловно есть в Никарагуа, их надо лишь разыскать и объединить.

«С тех пор, — писал Сандино 4 августа 1929 года, — я начал искать эти сто человек…»

Когда в мае 1926 года в Никарагуа либералы подняли восстание против американских оккупантов и их никарагуанских лакеев, у Сандино созрело окончательное решение. 15 мая того же года он покинул Мексику и 1 июня прибыл на родину.

Возвратившись в Никиноомо, Сандино увидел, что жизнь здесь стала еще тяжелее. Найти какое-нибудь занятие в родном городе оказалось невозможным. В поисках работы Сандино обошел немало деревень и городов, устанавливая личные контакты с трудовыми людьми. В городе Леоне вместе с группой рабочих Сандино подписал контракт — завербовался на золотые прииски Сан-Альбино. Эти прииски, принадлежавшие американской фирме, расположены неподалеку от границы с Гондурасом. В Сан-Альбино Аугусто удостоверился в том, что янки обращаются с никарагуанскими рабочими еще хуже, чем с мексиканскими.

Рабочие полюбили Сандино, и вскоре он стал их признанным вожаком. Готовя их к борьбе, он рассказывал им об истории родного края, о борьбе мексиканских рабочих. Наконец друзья Сандино готовы к выступлению против захватчиков, но с чего начать? Прежде всего необходимо подумать об оружии. Опытный механик, Сандино научил своих товарищей делать гранаты с помощью динамита, которым пользовались на прииске. А в октябре 1926 года Сандино послал одного из своих помощников, Антонио Марина, в Гондурас, и тот привез 15 винтовок и несколько сот патронов.

Девятнадцатого октября Сандино и 29 его товарищей подняли восстание. Они взорвали прииск и ушли в горы и леса Сеговии. К сожалению, история не сохранила имен этих первых соратников Сандино, ядра будущей армии, вставшей на защиту суверенитета Никарагуа.

Первое столкновение повстанцев с войсками правительства произошло 2 ноября 1926 года близ местечка Эль Хикаро. Соотношение сил: 30 против 200. Первое сражение закончилось отступлением повстанцев, но все 30 остались живы и ушли в горы департамента Северная Сеговия. С тех пор в течение почти семи лет Сеговия была неприступной крепостью партизан Сандино. Центром движения стал район Эль Чипоте, или, как его еще называют, Эль Чипотон.

Эль Чипоте — это небольшая возвышенность на одном из крутых отрогов хребта. Вокруг нее простирается небольшая, поросшая лесом долина. По левую и по правую руку протекают две речушки, вдоль изрезанных берегов которых много пещер. В Эль Чипоте и был расположен лагерь Сандино.

В первых числах декабря стало известно, что глава либералов Сакаса высадился в Пуэрто-Кабеса-се и провозгласил себя «конституционным президентом». Сандино отправляется в Пуэрто-Кабесас к Сакасе за оружием и инструкциями. В индейской каноэ, с шестью помощниками Сандино девять дней плыл по течению реки Коко. Президент Сакаса пообещал Сандино подкрепление и направил его в распоряжение военного министра генерала Монкады. Старый знакомый Монкада встретил Сандино недружелюбно, долго выяснял, зачем ему оружие, критически отозвался о военных способностях Сандино и в конце концов оружие дать отказался, порекомендовав направить колонну Сандино в распоряжение другого военачальника.

Пока Сандино находился в Пуэрто-Кабесасе, а этот период затянулся до 40 дней, произошло следующее. 24 декабря 1926 года американцы объявили Пуэрто-Кабесас нейтральной зоной и потребовали, чтобы президент Сакаса эвакуировался в 48 часов вместе с войсками и вооружением. Покидая в панике Пуэрто-Кабесас, Сакаса и его приближенные бросили много оружия. Сандино и его шесть помощников собрали 40 винтовок и 7 тысяч патронов. После многих перипетий они отправились обратно в Сеговию. Теперь плыть пришлось вверх по течению реки Коко. Месяц на веслах везли Сандино и его товарищи бесценный груз; они прибыли в Сеговию лишь 2 февраля 1927 года.

Поездка в Пузрто-Кабесас многому научила Сандино. Именно там он окончательно уяснил себе, что особой разницы между главарями консерваторов и либералов не существует. И те и другие добиваются лишь власти для себя. Вспоминая эту свою поездку, Сандино писал: «Консерваторы и либералы — одинаковые прохвосты, трусы и предатели, не способные руководить мужественным, патриотически настроенным народом… Именно тогда я понял, что у нашего народа нет руководителей и что нужны новые люди».

В Сеговии, ставшей для партизан родным домом, Сандино готовит свое войско. Теперь оно увеличилось в десять раз и насчитывало 300 человек. Колонна партизан переходила из деревни в деревню и росла с каждым днем.

В отряде Сандино было много молодежи. В ноябре 1926 года, когда Сандино со своей частью стоял в горах Килали, по тайной тропе пришел к нему оборванный 9-летний индейский мальчишка и потребовал, чтобы его провели «к генералу». Поздоровавшись с Сандино, он протянул ему свою котомку с едой. Сандино поблагодарил малыша и попросил передать привет родителям, но мальчик не трогался с места.

— Хочу быть одним из твоих солдат, — настаивал он. — Хочу, чтобы ты дал мне ружье и пули, чтобы драться с бандитами. Мы узнали, что ты в горах, и вот я пришел к тебе и принес еду.

Сандино так и не смог уговорить мальчугана вернуться домой. Он остался и стал партизаном. За два года он участвовал в 36 боях. В армии Сандино его обучили грамоте. «Чико-омбре» («мальчик-мужчина»), как называл его Сандино, стал всеобщим любимцем.

Во время боев на подступах к городу Окаталь к сандинистам присоединился мальчик Хосе Кастильо, который жил с родителями в одной из деревень близ Окаталя. Через несколько месяцев Хосе стал настоящим солдатом-патриотом: участвовал в атаках, ходил в разведку. В сражении у Телпанека он был ранен. Правая нога осталась изуродованной. Он не мог больше ходить в разведку и стал снайпером. Хосе умел так замаскироваться, что его не распознавали даже свои, и по меткости стрельбы не имел себе равных.

Гондурасцу Хуану Альберто Родригесу, как и никарагуанцу Хосе Кастильо, тоже было всего 12 лет, когда в одиночку, через горы, озера, реки и непроходимые леса пробирался он из Гондураса к Сандино. Несколько дней продолжалось опасное путешествие. На ночь Хуан взбирался на самую высокую гору, чтобы не стать добычей диких зверей. Однажды ночью на него натолкнулись разведчики Сандино, и малыш упросил их доставить его в штаб-квартиру генерала. Сандино по-отечески пожурил мальчишку и спросил о его планах. Хуан, не задумываясь, ответил:

«Мой генерал, я пришел сюда, чтобы просить вас. Разрешите мне быть вашим солдатом, дайте мне ружье, и я буду сражаться против янки».

Сандино зачислил его солдатом — не устоял перед такой решимостью — и распорядился дать мальчику оружие. Вскоре Хуан продемонстрировал свое бесстрашие и находчивость. Во время сражения близ местечка Бана он вступил врукопашную с американским солдатом и изловчился выстрелить в него из его же винтовки. Затем Хуан Альберто снял с него форму, забрал оружие и возвратился к своим.

Таких бесстрашных ребят, как Хосе Кастильо, «чико-омбре» и Хуан Альберто Родригес, было много в армии Сандино и становилось все больше и больше. «Генерал» обладал удивительной притягательной силой, ибо то был истинно народный генерал. Кстати, поначалу «генералом» звали его лишь партизаны, но в конце концов правительство Сакасы и генерал Монкада были вынуждены молча признать это звание, завоеванное в боях. Вскоре Монкаде пришлось изменить свое мнение и о военных способностях Сандино. В апреле войска Монкады были окружены правительственными войсками. Монкада обратился за помощью к Сандино. Он писал: «Если вы срочно не поддержите армию, то будете нести ответственность за катастрофу». Тот самый генерал Монкада, который совсем недавно отказал Сандино в оружии, не верил в военный талант Сандино и издевался над его стратегическими планами, просил теперь о помощи так, словно Сандино был кадровым офицером.

Сандино перегруппировал свои силы и, использовав добровольцев, подчинявшихся ему, спас армию либералов от неминуемого поражения. В этой операции ярко проявился военный гений и мужество Сандино. 800 кавалеристов сражались под знаменем Сандино. Монкаде не оставалось ничего иного, как признать заслуги Сандино. Но миролюбивое настроение удержалось недолго — слишком стремительно росла популярность народного генерала Сандино и множилось число его соратников. Монкада издал приказ, согласно которому численность отдельных войсковых групп не могла превышать 300 человек. Одновременно запрещался переход солдат из одной группы в другую. Однако все солдаты армии Сандино, или, как они теперь называли себя сами, «сандинисты», отказались перейти под командование другого генерала. И Монкада вынужден был согласиться. Тогда он придумал для Сандино задание, которое не могло окончиться иначе как верной гибелью. Монкада приказал Сандино отправиться в город Боако, будто бы занятый его войсками, тогда как в действительности там прочно укрепились правительственные войска. Монкада надеялся, что Сандино попадет в западню и на сей раз живьем не уйдет. Более того, Монкада намеренно не информировал командиров своих частей, дислоцированных по дороге в Боако, о том, какое «задание» получил Сандино, надеясь, что его примут за изменника и расстреляют на месте. Но Сандино мастерски обошел обе ловушки, остался цел и невредим сам и вывел своих солдат.

Сандино ждал нового приказа верховного главнокомандующего, а «верховный» готовил в это время предательство. Как было сказано выше, 12 мая 1927 года Монкада и весь генералитет либералов сложил оружие и прекратил войну против консерваторов и стоявших за ними американских войск.

Капитулировать отказался лишь Сандино. Именно тогда между ним и Монкадой произошел знаменитый разговор.

Самодовольный Монкада иронически спросил Сандино:

— А вас кто сделал генералом?

На что Сандино ответил:

— Мои товарищи по борьбе, сеньор. Моим званием я не обязан ни предателям, ни захватчикам!

Опасаясь ареста, Сандино объявил Монкаде, что должен посоветоваться относительно дальнейших действий со своими солдатами, и попросил установить разумный срок для сдачи оружия.

12 мая 1927 года в воззвании, обращенном к местным властям всех департаментов Никарагуа, Сандино сообщил: «Мое решение таково: если даже все сложат оружие, я этого не сделаю. Пусть я лучше погибну с теми немногими людьми, которые остались со мной. Лучше умереть патриотом, чем жить рабом».

Так было поднято красно-черное знамя восстания. «Свобода или смерть!» — таков был смысл двух цветов этого знамени, в течение шести лет наводившего страх на оккупантов.

Генерал Монкада и его личный секретарь Анастасио Сомоса предприняли еще одну попытку избавиться от Сандино. Когда один из сподвижников Сандино был взят в плен, ему обещали свободу при условии, что он приведет армию Монкады в расположение партизан Сандино. Но командир армии Сандино не стал предателем. Он решил ценой собственной жизни уничтожить изменников родины, заманив их в ловушку, и дал знать о своем плане Сандино. Однако по дороге к лагерю партизан план отважного партизана был раскрыт. Враги заставили его вырыть себе могилу, подвергли нечеловеческим пыткам. Он умер как герой.

В день окончательной капитуляции Монкады, 12 мая 1927 года, был совершен еще один акт предательства: в Никарагуа была создана «национальная гвардия», то есть жандармерия для подавления малейшего проявления протеста. Показательно, что возглавили эту свору наемников американские офицеры; командующим «национальной гвардией» Никарагуа был назначен подполковник армии США Pea. (В июле его сменил полковник Бидл.) Вся страна была разделена на четыре «гвардейские» зоны, каждая — под началом американского офицера.

Двадцать второго декабря того же года было подписано американо-никарагуанское соглашение о структуре и характере «национальной гвардии»; ей были предоставлены все функции вооруженных сил, связанные с обороной страны и с охраной порядка.

Сандинисты укрылись в горах родной Сеговии, где Сандино установил фактический контроль над четырьмя департаментами северной части Никарагуа: Эстели, Новая Сеговия, Хинотега и Матагальпа. Территория этих департаментов равна 30 тысячам квадратных километров, что составляет одну пятую часть всей территории Никарагуа.

В эти напряженные дни мая 1927 года в личной жизни Сандино произошло важное событие: он встретил девушку, которая стала впоследствии его женой. Части Сандино вели бои за город Сан-Рафаэль дель Норте. В момент, когда партизаны окружили дом, в котором находился телеграф, 19-летняя телеграфистка Бланка Араус информировала правительство о ходе боя.

Бланка сообщала президенту Диасу: «Сейчас партизаны атакуют центральную площадь. Срочно пришлите подкрепления для охраны жителей». Но треск пулеметов прервал стрекот телеграфного аппарата. С силой рванув дверь, Сандино вошел в контору телеграфистки. Бланка решительно загородила ему путь и крикнула:

— Хочешь убить меня, убей!

— Зачем? Я умею хорошо относиться к женщине. А ты к тому же очень красива, девушка, — проговорил Сандино.

Так произошло знакомство Сандино с его будущей женой. Сандино и его штаб поселились в доме, где находился телеграф и где жили родители Бланки. (Все члены семьи Араус, в том числе и женщины, работали телеграфистами.) Вскоре они оценили благородство Сандино и стали всей душой сочувствовать делу, за которое он сражался. Много часов провел Аугусто у стола, за которым работала телеграфистка Бланка Араус. Вспоминая об этом периоде своей жизни, Сандино пишет: «По телеграфу я связывался со многими пунктами страны. Мне помогала Бланка. Я полюбил ее, и она стала моей невестой».

В день рождения Аугусто (ему исполнилось 32 года), 18 мая 1927 года, они поженились. Судья и молодой священник оформили брак быстро, без излишних формальностей. Узнав, что священник собирается отметить радостное событие колокольным звоном, Сандино возразил: «Не надо колокольного звона, отец, я предпочитаю музыку моих пулеметов». Впоследствии, вспоминая о перипетиях этого дня, Сандино писал: «Свадьба была совсем простой». В течение нескольких часов в Сан-Рафаэле дель Норте действительно раздавались залпы. На улицах было полно народу: веселые парни в широкополых шляпах, с обязательным платком на шее; девушки и женщины в красочных национальных костюмах. Но почти все были босиком. Две трети жителей Никарагуа и по сей день ходят без обуви. В тот памятный день во многих домах Сан-Рафаэля дель Норте вместо пресных лепешек «тортильяс», бобов и бананов — основной пищи простых никарагуанцев — на стол подавали праздничное кушанье «накатамаль» — вкусный пирог из кукурузной муки, начиненный мясом, цыплятами и овощами; его запивали ананасовым соком, хорошо сдобренным корицей, и неизменным горьким кофе, без которого в Никарагуа не обходится ни одна даже самая скромная трапеза.

Не дожидаясь конца гулянья, молодые сели верхом на лошадь и отправились в свое недолгое «свадебное путешествие». Их ждала жизнь, полная испытаний и тревог.

Сандино горячо любил Бланку. Он написал ей сотни писем, проникнутых нежностью и заботой.

«Я люблю тебя… Я выиграл еще одно сражение для тебя и для родины…» — с гордостью писал он ей.

Бланка всегда старалась быть рядом с мужем и помогать ему словом и делом.

19 мая 1927 года Сандиио обратился к никарагуанскому народу с воззванием, в котором он разоблачал предательство либералов, клеймил агрессоров из Соединенных Штатов и призывал патриотов присоединиться к его отряду в городе Сан-Рафаэле дель Норте и совместными усилиями изгнать янки с никарагуанской земли.

А 20 мая Сандино уже снова в лесах Сеговии. 21 мая Монкада при поддержке американских войск занял город Хинотегу, оставленный Сандино, и по телеграфу предложил ему сдаться. В Хинотегу Монкада прибыл в сопровождении своего секретаря Анастасио Сомосы, нескольких американских офицеров и отца Аугусто — Грегорио Сандино. Не обнаружив Сандино в Хинотеге, он отправил к нему его отца с письмом, в котором требовал немедленно разоружиться. 25 мая дон Грегорио нашел своего сына в городке Яли; старик был глубоко обеспокоен судьбой Аугусто, но все попытки убедить его выполнить приказ Монкады оказались тщетными. Уговаривая Сандино капитулировать, Монкада предлагал ему пост политического начальника в Хинотеге, денежную компенсацию за службу в армии и место в палате депутатов Национального конгресса.

Вот какой ответ дал Сандино Монкаде:

«Не могу понять, почему теперь вы хотите мне приказывать. Помнится, когда вы были главнокомандующим, вы всегда плохо ко мне относились… Пожалуйста, попробуйте меня разоружить. Я на своем посту, и я жду вас. Я не продаюсь и не сдаюсь: попытайтесь меня победить. Я хочу выполнить свой долг и хочу, чтобы мой протест, написанный кровью, послужил на пользу потомству».

Три месяца — май, июнь и июль — Сандино посвятил объединению сил своих сторонников. А в это время американское командование в Никарагуа уведомляло свое вашингтонское начальство о полной ликвидации сандинистов. В связи с такой «оптимистической» информацией часть оккупантов покинула страну. Однако и после этого в Никарагуа оставалось 3500 американских солдат — цифра весьма внушительная, особенно если учесть, что «армия» Сандино насчитывала в это время 30 человек.

И все-таки Сандино твердо верил, что дело его правое и что он победит. 14 июня 1927 года, обосновавшись на северо-западе департамента Новая Сеговия, он, обращаясь к политическому начальнику города Эль Окоталь, писал: «Если янки захотят нас разоружить, мы сумеем их уничтожить».

Свой приказ от 18 июня о назначении подполковника Эстрады политическим начальником города Эль Хикаро в Новой Сеговии (вскоре переименованного в «город Сандино») Сандино закончил словами: «Родина и свобода!» С тех пор, что бы он ни писал, он всегда кончал этим боевым кличем. Этот страстный призыв — «Родина и свобода!», подхваченный патриотами всех латиноамериканских стран, грозно звучит сегодня на всем континенте.

 

Глава четвертая

РОДИНА И СВОБОДА!

1 июля 1927 года на северо-востоке страны, в том самом местечке Сан-Альбино, где за год до этого зародилось ядро освободительной армии Никарагуа, Сандино обнародовал первый политический манифест повстанцев. В этом важном документе излагались цели и задачи движения.

«Человек, который не требует у своей родины даже клочка земли для собственной могилы, заслуживает доверия», — так начинается этот горячий призыв великого партизана. «Высшей гордостью для меня является то, что я вырос среди бедняков; ведь именно они, угнетенные, — душа и честь нашего народа», — писал Сандино. В манифесте содержится точная характеристика положения в Никарагуа. Сандино объяснял народу, что поднятое либералами восстание не только не закончилось, но, напротив, ширится; теперь народ должен сражаться не только против никарагуанских прислужников США, но и против самих иностранных оккупантов. «Я клянусь перед родиной и историей, что моя шпага спасет национальную честь и принесет освобождение угнетенным! На вызов, брошенный мне подлыми оккупантами и предателями родины, я отвечаю боевым кличем. Я и мои солдаты станем стеной, о которую разобьются легионы врагов Никарагуа. А если мои солдаты, защитники сво- боды, сложат голову все до единого, то, прежде чем это произойдет, не один батальон интервентов навеки останется лежать на склонах моих родных гор… Идите же сюда, чтобы убивать нас на нашей земле, сколько бы вас ни было, я вас жду во главе моих солдат-патриотов. Но знайте: если это произойдет, то кровь наша падет на белый купол вашего Белого дома — гнездо, где вынашиваются преступные планы».

Страстный призыв Сандино донесся до самых отдаленных уголков Никарагуа. Группами и в одиночку глухими, непроходимыми тропами стали пробираться никарагуанские патриоты в лагерь партизан.

По приказу оккупантов архиепископ Манагуа Хосе Лосано-и-Ортега и епископ Гранады Рейес-и-Вальядарес издали грозное постановление об отлучении всех сторонников Сандино от церкви. Но ни эта, ни другие аналогичные меры не дали желаемых результатов.

Новый командующий американскими войсками в Никарагуа адмирал Дэвид Ф. Селлерс, сменивший 8 июля 1927 года адмирала Латимера, сразу после своего назначения предпринял наступление против Сандино в нескольких направлениях.

Среди населения был распространен следующий циркуляр за подписью капитана морской пехоты США Хатфилда:

«Вниманию всех заинтересованных лиц. Аугусто С. Сандино, бывший генерал армии либералов, поднявший восстание против правительства Никарагуа, объявляется вне закона. В связи с этим всякий, кто его поддерживает или остается на территории, оккупированной его частями, делает это на собственный страх и риск, поскольку ни правительство Никарагуа, ни правительство Соединенных Штатов не несут ответственности за жертвы, которые могут иметь место во время военных операций, проводимых вооруженными силами США на территории, оккупированной Сандино».

А 12 июля капитан Хатфилд, прибывший в город Окоталь, направил Сандино ультиматум, в котором потребовал, чтобы сандинисты сдались в течение 48 часов, иначе они будут объявлены вне закона и расстреляны. Самому Сандино капитан грозил так: «Мы собираемся напасть на ваши позиции и навсегда покончить с вами и с вашим отрядом. Если даже вам удастся бежать в Гондурас или в другую страну, за вашу голову будет назначена награда и вы никогда не сможете вернуться на родину, вас будут преследовать как бандита…»

В те грозные июльские дни весь мир услышал короткий ответ Сандино: «Я не сдамся… Я хочу видеть свою родину свободной или умереть. Я не боюсь вас, я верю в патриотизм моих товарищей. Родина и свобода!»

Сандино не стал ждать, пока истекут 48 часов. Он решает сам наступать на Окоталь. Его армия — 100 человек, но лишь 60 из них умеют обращаться с оружием. Вооружение — 8 пулеметов. Однако по дороге в Окоталь к сандинистам присоединились сотни местных крестьян, и на подступах к Окоталю в армии Сандино было уже около восьмисот бойцов. На рассвете 16 июля началась яростная атака. Окоталь был хорошо укреплен: в распоряжении капитана Хатфилда находилось 400 американских солдат из регулярных частей и 200 предателей никарагуанского народа, «национальных гвардейцев». Бой длился 15 часов без передышки. Окоталь был взят.

Американцы бросили против повстанцев авиацию. Семь самолетов на бреющем полете расстреливали крестьян и жителей Окоталя. 300 мужчин, женщин и детей были убиты, более ста ранены. Известный аргентинский историк и публицист Грегорио Сельсер по поводу сражения у Окоталя пишет: «Мы можем констатировать здесь малоизвестный факт: один из первых случаев применения военной авиации против мирных жителей после первой мировой войны имел место в Никарагуа, за восемь лет до того, как итальянцы Муссолини стали практиковаться в воздушной стрельбе по беззащитным абиссинцам, и за десять лет до того, как пилоты гитлеровской эскадрильи „Кондор“ превратили в развалины Гернику».

С поистине непостижимым хладнокровием американский историк Лежен Кумминс, автор книги о Сандино «Дон-Кихот на осле», высказывается об использовании авиации для борьбы против гражданского населения: «Война полностью подтвердила правильность нашего решения включить авиацию в состав экспедиционных сил США в Никарагуа».

Предатель Диас, выполнявший роль президента Никарагуа, обратился к президенту США Кулиджу с просьбой наградить американских летчиков, участвовавших в расстреле мирных жителей. Он устроил даже специальный прием по этому поводу. А на следующий день посланник США доложил государственному секретарю: «Здесь не думают, что Сандино сможет в будущем оказывать серьезное сопротивление». Скоро, однако, как американским дипломатам, так и американским солдатам пришлось убедиться в обратном. Армия Сандино крепла, и ее боевые действия принимали все более решительный характер.

Таким образом, 16 июля 1927 года началась необъявленная война никарагуанских патриотов против американских оккупантов, продолжавшаяся шесть героических лет.

В последующие дни сандинисты отступили с боями. В боях добывали они себе оружие и снаряжение. Сандино писал: «Жаль, что пираты высоки ростом: их форма не подходит нашим людям».

Сражение 16 июля многому научило партизан, определив характер всего последующего хода борьбы. Сандино понял, что развернутые наступательные бои на открытых пространствах выгоднее противнику, располагавшему численным превосходством, несравненно лучшим снаряжением, неограниченным количеством боеприпасов, авиацией, флотом. Тактика позиционного боя также оказалась неудачной. Американские солдаты были лучше подготовлены для ведения «правильных» военных действий. В сражении под Лас-Флорес, разыгравшемся вскоре после сражения у Окоталя, американцы обошли с флангов расположение патриотов, прикрывавших дорогу в лагерь Сандино. Повстанцы отступили, неся тяжелые потери. Это было самое тяжелое поражение за все время боев. Сандинисты потеряли убитыми более 60 человек.

Из опыта этих первых боев Сандино сделал вывод, что наносить серьезные удары захватчикам армия партизан — «геррильерос» — может, лишь придерживаясь тактики народной войны — «геррильи».

В ответ американцы стали преследовать не только сандинистов, но и крестьян Сеговии, не без основания подозревая их в сочувствии Сандино. Эта тактика американских оккупантов получила наименование «тактики выжженной земли».

19 июля 1927 года государственный секретарь США Келлог назвал Сандино «бандитом», а его армию «шайкой разбойников». Это чудовищное по своей необъективности и пристрастности высказывание легло в основу официальной версии восстания Сандино, которой правительственные круги и печать США продолжают придерживаться по сей день.

События в Никарагуа получили широкий отклик во всем мире. Имя бесстрашного генерала Сандино не сходило со страниц мировой печати. Выдающиеся деятели культуры — такие, как Ромен Роллан, Анри Барбюс, выдающаяся чилийская поэтесса Габриэлз Мистраль, известный гватемальский писатель Мигель Анхель Астуриас и другие, — горячо поддержали борьбу никарагуанских патриотов.

Внутри страны варварское уничтожение невинных людей привело к тому, что многие люди, занимавшие нейтральную позицию, стали единомышленниками Сандино.

О Сандино толковали по-разному даже в лагере его врагов. Сохранилось любопытное высказывание начальника американского гарнизона никарагуанского города Леона, полковника Фегана, который по просьбе генерала Монкады выступил в поддержку его кандидатуры на предстоявших президентских выборах. К вящему удивлению генерала, полковник заявил: «Я ирландец, состою на службе в вооруженных силах США. И, как ирландец, я вам говорю, что генерал Сандино — патриот. Но он плохо разбирается в обстановке. Если бы он настаивал, например, на строительстве кафедрального собора в любой части Сеговии, он требовал бы возможного, если бы он претендовал на 10 миллионов долларов, то и тогда он требовал бы возможного; но помышлять о победе над США — это значит плохо разбираться в обстановке».

Полковнику было невдомек, что Сандино вовсе не собирался «побеждать» США, что он добивался лишь изгнания американских оккупантов из Никарагуа, и не было такой силы на земле, которая заставила бы его отступить.

Партизанская война тем временем входила в привычное русло: складывались партизанские обычаи, партизанский быт. Повстанцы разбивали свой лагерь где-нибудь в непроходимой чаще и небольшими группами размещались вокруг штаба. Первое, что они делали при разбивке лагеря, — это расчищали узкую тропинку. У Сандино выработалась привычка часами, заложив руки за спину, бродить взад и вперед по этой тропинке и думать, думать… Простой механик, он отвечал теперь за жизнь многих людей.

В лагере установился дух товарищества и братского понимания. Между бойцами и командирами все делилось поровну. Офицеры и солдаты называли друг друга «эрмано» — брат. Объятие служило приветствием.

В лагере Сандино царил железный порядок. Каждый солдат, каждый командир точно знали свои обязанности. Дисциплина в армии Сандино была суровой. За малейший проступок генерал строго наказывал. Был случай, когда полковник Антонио Галеано, назначенный комендантом крепости, напившись пьяным, совершил ряд серьезных проступков. По решению военно-полевого суда Галеано был расстрелян.

Аугусто обычно вставал в 4 часа утра, а час спустя, подтянутый, бодрый, гладко причесанный, уже отдавал распоряжения. Приказы любимого генерала буквально подхватывали на лету и выполняли неукоснительно.

Собрав командиров, Сандино разъяснял задачи предстоящего дня. Говорил он при этом всегда медленно, спокойно. Его слова обладали какой-то удивительной силой убеждения.

Располагаясь на новом месте, Сандино не успокаивался до тех пор, пока лично не убеждался, что все хорошо устроились. Уставших он умел подбодрить шуткой, любил острое словцо. Вечером обычно появлялись певцы, музыканты, и начинался импровизированный концерт. Сандино любил народную музыку; грустные переборы гитары он мог слушать часами.

Любимцем партизан был горнист Кабрерита. Острослов, импровизатор, он обычно начинал концерт соло. Его хрипловатый голос брал за душу слушателей, и они долго не отпускали певца. Но вот на помощь Кабрерите выходил молодой индеец с квадратным лицом и большими грустными глазами. Аккомпанируя себе на гитарах, они дуэтом выполняли знакомый репертуар. Бесхитростная импровизированная песня о борьбе, о дружбе, о Сандино захватывала аудиторию, которая незаметно начинала подпевать «артистам». Эмоциональная сила и искренность этих песен компенсировали недостатки поэтического мастерства.

Когда выдавался свободный час, партизаны окружали своего генерала и просили его рассказать что-нибудь из собственной жизни или из героической истории Никарагуа. Сандино любил эти беседы. Особенно любил он рассказывать о Боливаре. Сандино считал его своим духовным отцом и старался во всем ему подражать.

— Я сын Боливара, — говорил он.

На одной из стен крепости Эль Чипоте неизвестный художник-партизан нарисовал портрет Боливара.

У Боливара Сандино учился военному искусству. И, надо признать, что ученик оказался достойным своего великого учителя. Как военачальник Сандино проявил недюжинные способности, а дар предвидения признавали за ним даже враги.

Сандино никогда не обучался ораторскому искусству, но его речи зажигали в сердцах людей добрые чувства и вдохновляли на подвиг.

Партизаны любовно называли своего генерала «наш старик». Между тем «старик» был вдвое моложе многих из них.

— «В большинстве своем партизаны Сандино, — писал американский журналист Биле, побывавший в армии генерала, — простые, честные люди, которые борются за свободу своей родины», «Эти люди знают, за что они борются, куда лучше, чем любой из морских пехотинцев США, с которыми я беседовал».

Партизаны любили Сандино за его храбрость, за беззаветную преданность своему народу. Здесь, в накаленной атмосфере партизанской войны, окончательно сформировался его характер борца, революционера, народного вожака. Он ненавидел врагов-оккупантов и с такой же непримиримостью относился к их никарагуанским лакеям, которые в угоду своим всесильным хозяевам заполняли страницы официальной прессы клеветническими измышлениями по адресу Сандино и его партизан.

Страстные обличительные письма, послания, обращения Сандино звучали, как набат. Сандино не был ни писателем, ни журналистом. Не было времени даже перечитать написанное: обычно свои приказы и письма он диктовал. Но немалое литературное наследство героя, при всех погрешностях стиля, представляет собой бесценный человеческий документ эпохи.

К осени 1927 года прояснились ближайшие планы оккупантов. 25 августа посланник США в Манагуа Эберхардт уведомил министра иностранных дел Никарагуа о том, что бригадный генерал Фрэнк Росс Маккой назначен руководителем президентских выборов в Никарагуа. Бравый генерал быстро разработал избирательный закон. Была создана национальная избирательная комиссия во главе с Маккоем. В каждом департаменте создавалась избирательная комиссия под председательством представителя США. Пунктом пятым рекомендаций специально оговаривалось, что без подписи представителя США ни одно решение не будет иметь законной силы. Заключительный пункт рекомендаций предусматривал, что солдаты и офицеры морской пехоты США будут обеспечивать наблюдение за выборами.

История еще не знала такого наглого и циничного вмешательства одного государства во внутренние дела другого.

На следующий день после появления этого документа, глубоко оскорблявшего гражданские чувства никарагуанцев, Сандино снова подтвердил намерение партизан бороться за свободу своего народа.

Армия Сандино была разделена на колонны, численностью от пятидесяти до нескольких сот бойцов, каждая из которых выполняла самостоятельное задание и находилась под командованием ллца, подчиненного непосредственно Сандино.

В целях лучшей организации армии и повышения ее боеспособности 2 сентября 1927 года патриоты приняли «Устав армии защитников суверенитета Никарагуа». Его подписали командиры и солдаты — более тысячи человек. Устав состоял из 14 пунктов, предусматривавших строгую централизацию командования и железную дисциплину. Офицеры и бойцы клялись «не вступать в сговор с оккупантами и предателями». За свою службу в армии никто не получал вознаграждения. Верховный главнокомандующий Сандино приносил клятву «не вступать ни в какие политические сделки и подчинять все свои действия высоким идеалам патриотизма, отвечая за них перед Родиной и Историей».

Одновременно была учреждена печать армии защитников суверенитета Никарагуа. Печать эта стала символом всего движения. На ней был изображен партизан, который одной рукой схватил за волосы американского солдата, а другую руку, сжимающую мачете (длинный нож для рубки сахарного тростника), занес над головой врага. Вокруг рисунка надпись: «Родина и свобода!»

Так, на совершенно новых, революционных принципах возникла армия патриотов. Значение этого факта для новейшей истории Латинской Америки трудно переоценить.

Создание армии вызвало серьезное беспокойство у американских оккупантов. Начались усиленные попытки расправиться с Сандино. Чтобы запугать население департаментов Сеговии, активно помогавшее сандинистам, оккупанты подвергали жестоким пыткам и истязаниям не только захваченных в плен партизан, но и сочувствовавших им крестьян. Они отрубали пленным руки, чтобы они никогда не смогли пользоваться оружием. Еще более жестоким было убийство пленных методом «корте де кумбо»: жертву привязывали к дереву, затем сильным ударом мачете отрубали верхнюю часть головы и тут же развязывали веревки — труп валился на землю… Ослепленные злобой палачи применяли еще и другой способ, называвшийся «корте де чалеко» («разрез жилета»): жертве отрубали голову и обе руки, а затем вспарывали живот. Применялся также способ «корте де блумер»: жертве отрубали руки и ноги и оставляли истекать кровью. Список «приемов» можно было бы продолжить. У этих злобных палачей была неиссякаемая фантазия. Оккупанты пленных не брали. Расстрел сандинистов и просто жителей районов, где проходили патриоты, на их языке назывался «предоставлением свободы, которой они так добивались». Вначале Сандино отпускал пленных на свободу, но позднее, узнав, как зверски расправляются оккупанты с попавшими в плен партизанами, вынужден был принять ответные меры — расстреливать пленных.

В распоряжении захватчиков всегда имелось 30 самолетов. Огромная сила: в те годы во всем мире насчитывалось не более 600 самолетов.

Все вооружение партизанской армии состояло из старинных ножей — мачете, винтовок, самодельных гранат и нескольких пулеметов. Главным оружием партизан была разведка: ведь каждый честный никарагуанец готов был сотрудничать с сандинистами. Простой индеец, который вез овощи на базар и возвращался к себе в деревню, был добровольным разведчиком Сандино.

Последние месяцы 1927 года прошли в тяжелых боях. Успехи партизан были таковы, что временный поверенный в делах США Мунро, докладывая 18 октября государственному департаменту о положении дел в стране, сообщал: «Повстанцы контролируют север Никарагуа. Последние события способствовали росту престижа Сандино».

Дипломатическая миссия и военное командование США потребовали отправки в Никарагуа дополнительных контингентов американских войск. Было решено «покончить с Сандино» до наступления нового, 1928 года. Секретный приказ американского командующего от 10 декабря 1927 года, перехваченный сандинистами, гласил: «Любой ценой захватить опорный пункт войск Сандино — гору-крепость Эль Чипоте».

Был разработан подробный план операции. Американским офицерам были обещаны награды. 24 декабря капитан американской армии Брюсе написал своей матери: «Обещаю тебе, что к 1 января голова бандита Сандино будет в моих руках. Я дал клятву: или пробьюсь в Эль Чипоте, или подохну как собака».

Особенно ожесточенные схватки произошли в конце ноября — начале декабря в местности, известной под названием Лас-Крусес, где сходятся несколько дорог, ведущих в Эль Чипоте. Бой длился четыре дня. Противник понес большие потери. Следует отметить, что, как правило, потери американцев и национальных гвардейцев в два-три раза превышали потери партизан.

После кровопролитных боев у Лас-Крусес Сандино сосредоточил все свои силы в своем главном опорном пункте — Эль Чипоте, в том самом Эль Чипоте, куда так рвались американские захватчики. Полностью отрезанные от пунктов снабжения, партизаны оказались в кольце, которое все время сжималось. «Шестнадцать дней длилась осада, — вспоминает Сандино. — Воздушные пираты ежедневно совершали налеты на наши позиции. В 6 часов утра появлялась первая четверка самолетов и начиналась бомбежка. Мы, разумеется, вели ответный огонь, и не одна железная птица была смертельно ранена. После четырех часов бомбежки на смену первой эскадрилье прилетала вторая; четыре часа спустя — еще одна. И так беспрерывно до наступления ночи».

Тяжелые бои происходили 30, 31 декабря и 1 января 1928 года. Непрерывный пулеметный огонь, лава свинца, выбрасываемая тремя пушками «американками», разрывы бомб, обстрел с самолетов, летавших на бреющем полете, — все это сливалось в сплошной смертоносный ливень. Горели леса, горела земля, горели люди и скот.

И тогда Сандино пошел на военную хитрость. Прежде всего он пустил слух о гибели Сандино и даже организовал собственные похороны. Тайные агенты сообщили начальнику американского гарнизона города Окоталя о смерти Сандино. Сцена похорон была разыграна с таким мастерством, что в американской печати появилось хвастливое и расцвеченное красочными подробностями сообщение морского министерства США, в котором говорилось, что «славная морская пехота США уничтожила „бандита Сандино“».

Американские агентства так усердно раструбили на весь мир весть о мнимой гибели Сандино, что близкий друг генерала писатель Густаво Алеман Боланьос даже написал о нем некролог, который был опубликован в январе 1928 года в кубинской газете «Диарио де ла Марина».

Вторая военная хитрость, придуманная Сандино, состояла в следующем. По приказу генерала на открытых местах в районе Эль Чипоте были расставлены чучела в соломенных шляпах, чтобы американские летчики, прилетев для очередной бомбежки, не обнаружили никаких перемен в партизанской крепости.

Между тем ночью 2 января 1928 года армия Сандино (600 человек) оставила Эль Чипоте и отправилась в город Сан-Рафаэль дель Норте, находящийся в департаменте Хинотега. Американские летчики, как говорится, ничтоже сумняшеся продолжали еще двое суток бомбить крепость. Только после этого оккупанты захватили и уничтожили неприступный редут партизан.

В Эль Чипоте американцы пробыли всего несколько дней, так как вынуждены были вернуться на базу, чтобы похоронить убитых и оказать медицинскую помощь сотням раненых. Кстати, капитан Брюсе не сумел выполнить своей угрозы — сбылась вторая часть альтернативы, изложенная им в письме к матери: 1 января 1928 года он был убит.

Так закончился трудный 1927 год, год знаменитого перелета через океан американского летчика Линдберга, год казни Сакко и Ванцетти.

Во время сражения под Эль Чипоте сандинисты захватили много трофеев, в том числе американское знамя. Это было огромное — в два квадратных метра — звездно-полосатое полотнище из тяжелой шерсти. Сандино долго и внимательно его разглядывал, потом поставил на нем печать своей армии и собственноручно написал: «Это знамя захвачено у войск империалистов-янки в сражении под Эль Чипоте. Родина и свобода!» И расписался. Любопытна судьба этого знамени. Но об этом в следующей главе.

В январе 1928 года армия Сандино находилась в крайне тяжелом положении. Не раз жизнь Сандино висела на волоске. После эвакуации Эль Чипоте еще более озверевшие американские оккупанты обрушились на Сан-Рафаэль дель Норте, где расположились партизаны. Однажды утром смертельно усталый Сандино вошел в землянку, чтобы передохнуть, но в этот момент начался очередной налет американской авиации. Сандино спрятался в зарослях, чтобы переждать воздушную атаку. Поблизости партизаны вели перестрелку с солдатами. Вдруг, обернувшись, Сандино увидел невдалеке своего начальника штаба генерала Хосе Сантоса Секейру. Тот с колена целился в Сандино. Сандино выхватил пистолет…

«Неужели предал?!» — с горечью подумал он, глядя на медленно удалявшуюся фигуру человека, которого он считал своим верным другом и помощником.

Когда кончилась бомбежка, начштаба вернулся как ни в чем не бывало и, услышав грозный вопрос Сандино, выразил крайнее недоумение.

Легче всего было поддаться первому порыву и расстрелять изменника на месте. Но Сандино решил не спешить: время покажет, кто прав, кто виноват. К сожалению, подозрение подтвердилось: Секейра дезертировал. Правда, это его не спасло: партизаны его поймали, и он был расстрелян перед строем.

Новогодняя победа патриотов имела серьезные последствия. Имя Сандино приобрело еще большую популярность в стране и за рубежом. Вмешательство США во внутренние дела латиноамериканских стран и героическая борьба сандинистов широко обсуждались на страницах газет и журналов. Поэтому, когда 16 января 1928 года в Гаване открылась VI панамериканская конференция, США оказались в затруднительном положении. Приехавшего на открытие конференции президента США Кулиджа кубинцы встретили весьма сдержанно, если не сказать больше. На гаванских улицах пестрели транспаранты: «Янки, вон из Никарагуа!», «Смерть империализму янки!», «Кулидж, возвращайся домой!», «Да здравствует Сандино!»

Американский профессор Самюэль Гай Инмэн в статье «Почему терпит поражение панамериканизм» писал в те дни: «Несомненно, все участники конференции и до и после нее много размышляли о Никарагуа, ибо это уже была не просто маленькая далекая республика, которая пыталась разрешить свои внутренние проблемы; Никарагуа стала предметом горячих дискуссий повсюду…»

На первом пленарном заседании конференции в Гаване 18 января состоялась процедура подъема флагов всех стран — участниц конференции. Когда был поднят бело-голубой флаг Никарагуа, раздались долго не смолкавшие аплодисменты. Это кубинцы выражали свою солидарность с борющимся народом. Сандино незримо присутствовал за столом конференции. Представители нескольких латиноамериканских стран внесли резолюцию, осуждавшую интервенцию. Разгорелась бурная дискуссия. При помощи шантажа и подкупов американским дипломатам удалось перенести обсуждение вопроса об интервенции на следующую конференцию, но их все-таки вынудили перейти к обороне.

В самих Соединенных Штатах все больше и больше людей задавали себе вопрос: «Почему наша морская пехота воюет против Сандино? Кто же в действительности Сандино?»

18 января 1928 года на обложке американского журнала «Нэйшн» была помещена фотография Сандино во весь рост. Передовая журнала, озаглавленная «Когда война не война?», содержала такое утверждение: «Все знают, что Сандино не бандит. Напротив, это патриот, ведущий безрассудную войну против превосходящих сил США».

Обозреватель «Нэйшн» Хейвуд Браун, с трудом сдерживая возмущение, спрашивал: «Если Сандино угрожает Соединенным Штатам у подножия далеких гор Никарагуа, то тогда у нас есть все основания отправить завтра морскую пехоту в Монако. В самом деле, это было бы даже более логичным, ибо в этом случае у нас было бы больше оснований кричать, что американская собственность находится в опасности».

Интересна концовка статьи Хейвуда Брауна. Он писал:

«Допустим, что Сандино действительно бандит, скверный человек… Но и при этом нельзя забывать, что никарагуанский городок Килали находится далеко от Чикаго. В конце концов у нас есть свои собственные бандиты, свои собственные плохие люди, которые то и дело дают о себе знать то тут, то там. Так почему же нам не сосредоточить свое внимание именно на них?»

Положение в Никарагуа настолько обострилось, что 11 января 1928 года посланник США в Манагуа Эберхардт предложил своему правительству объявить Сандино войну, ибо, по его мнению, это было бы «лучшим решением проблемы». Два дня спустя государственный секретарь Келлог ответил Эберхардту, что его предложение «непрактично, поскольку предполагает признание Сандино воюющей стороной».

Двадцать седьмого февраля у местечка Эль Брамадеро произошло крупное сражение. Епископ департамента Гранада Кануто Рейес благословил батальон американских оккупантов, направлявшихся «покончить с бандитом Сандино». Но епископское напутствие не возымело действия. Вот как описывает сражение у Эль Брамадеро сам Сандино: «Мы уже хорошо изучили тактику янки… Установив пулеметы на ключевых позициях, мы стали ждать. Бригада в полном составе разместилась в заранее установленном месте. Наконец наступил решающий момент… Наше оружие раскалилось докрасна. Бедняги янки падали как подкошенные. Такого разгрома я не видел никогда в жизни. В отчаянии, обезумев, они стреляли куда попало; они карабкались на деревья, но тут же падали, сраженные пулеметной очередью; устремлялись к пулеметным гнездам, но, рухнув, оставались лежать на полпути. Они шли во весь рост и представляли великолепную мишень для наших стрелков. Оружие, благословленное епископом Гранады, им не пригодилось. Они бежали в панике. Наша победа была полной. Янки оставили на поле боя сотни убитых и раненых…»

Американские солдаты пытались укрыться на плантации сахарного тростника вместе с сотнями раненых и убитых. Партизаны подожгли плантацию с четырех сторон. Сухой ветер быстро подхватил смертоносное пламя. Но Сандино великодушно приказал потушить огонь и подобрать раненых.

Вскоре после сражения у Брамадеро на реке Коко произошел следующий эпизод. Разведка партизан обнаружила ночью американский военный лагерь. Чтобы в темноте не спутать, где свои, а где противник, Сандино приказал партизанам раздеться догола и атаковать американцев. Вооруженные одними пистолетами и мачете, голые партизаны разгромили крупное соединение противника.

Военно-морское министерство США сообщило, что за год — с 30 июня 1927 года до 30 июня 1928 года — морская пехота приняла участие в 85 боях против Сандино.

Сандино поддерживал связь со многими людьми за пределами Никарагуа. Он охотно вступал в переписку и, не жалея сил и времени, разъяснял цели своей борьбы.

В начале февраля 1928 года у Сандино побывал корреспондент телеграфного агентства Советского Союза. В беседе с ним Сандино изложил свои политические требования. Вот они:

— Немедленный увод американских войск из Никарагуа.

— Назначение временным президентом Никарагуа гражданского лица, человека, который никогда не был ни президентом, ни кандидатом в президенты.

— Организация новых президентских выборов под контролем комитета, состоящего из граждан Никарагуа.

Большой резонанс в Латинской Америке и во всем мире имело интервью, которое Сандино дал в феврале 1928 года известному американскому публицисту, видному специалисту по проблемам Латинской Америки Карлтону Билсу.

Чтобы добраться до Сеговии — центра военных операций сандинистов, надо было проделать долгий и трудный путь через непроходимые чащи и крутые горы. В затерявшемся в горах ранчо Мина де Сан-Педро Билса встретили три проводника Сандино. На вопрос Билса, где Сандино, они ответили: «Это знают только бог да сам Сандино».

После долгих мытарств Биле, наконец, прибыл в штаб Сандино в Сан-Рафаэле. Первый же часовой его окликнул.

— Стой, кто идет?

Проводники Билса ответили:

— Да здравствует Никарагуа!

Тогда часовой спросил пароль, и проводники отчеканили:

— Не торгуй родиной!

Затем Билса проводили в отведенный для него дом. Журналиста поразили спокойствие и порядок, царившие в лагере сандинистов.

«В четыре часа утра, — вспоминает Биле, — меня разбудил звук рожка, и через полчаса Сандино принял меня в своем кабинете, при свете фонаря. Его жена, очень красивая женщина, подала нам кофе с лепешками. Пока мы разговаривали, фонарь постепенно угасал и в комнату заглянуло солнце.

Сандино молод, ему около тридцати двух лет (кстати, столько же, сколько мне). Он был одет в темно-коричневую форму и начищенные краги. На шее был повязан шелковый платок красного и черного цвета. Сандино хорошо сложен, хотя и не высок (его рост не более 165 сантиметров). На нем широкополая шляпа, и во время нашей беседы он то и дело сдвигал ее назад на затылок. Тогда были видны гладко зачесанные черные волосы и высокий лоб. Волевой подбородок, широкая нижняя челюсть срезана книзу. Брови — высокие полудужья, нависшие над живыми черными глазами. Глаза темные, зрачков почти не видно. Я не заметил у Сандино каких-либо физических недостатков.

Он понимает, как важно командиру быть справедливым, и неустанно заботится о своих солдатах. Его любимая фраза: „В сражениях сердца наши ожесточились, зато души окрепли“.

Все офицеры и солдаты, с которыми я говорил, относятся к Сандино с большой любовью, слепо ему преданы. Он передал им свою непримиримую ненависть к захватчикам. Сандино не устает повторять: „Смерть — это не более что мгновенье. Помните, что она выбирает того, кто ее больше боится“.

В беседе, продолжавшейся четыре с половиной часа, Сандино сказал Билсу: „Моя армия — это крестьяне и ремесленники. Мир, земля и труд — вот все, что мы хотим. Нам не нужна ничья благотворительность; когда мы прогоним чужеземного захватчика, мы вернемся домой и будем обрабатывать землю“».

Интервью Билса было опубликовано в нескольких номерах американского журнала «Нэйшн», вызвало настоящую сенсацию и было перепечатано в газетах и журналах многих стран. Это был объективный рассказ о фактическом положении вещей в Никарагуа.

Большую роль в разъяснении идей и целей борьбы Сандино сыграл популярный литературный журнал «Реперторио Американо», который издавался в Коста-Рике, но пользовался большой популярностью на всем латиноамериканском континенте. Его бессменным редактором был выдающийся писатель и журналист Хоакин Гарсиа Монхе, оказавший огромное влияние на всех современных литераторов Латинской Америки. На страницах этого журнала выступали писатели, журналисты, видные политические деятели не только стран Латинской Америки, но также и Европы и США. Анализ материалов, опубликованных в «Реперторио Американо» за период 1927–1934 годов, показывает, что журнал, стремясь отразить настроения широкой латиноамериканской общественности, горячо поддерживал борьбу Сандино и гневно осуждал политику Соединенных Штатов. Так, в номере от 17 марта 1928 года были опубликованы высказывания о борьбе Сандино и о положении в Никарагуа двух великих французов: Ромена Роллана и Анри Барбюса.

Автор «Жана Кристофа» писал: «Я присоединяюсь к вашему протесту против того, что происходит в Никарагуа. Нападение на эту страну является частью мощного наступления североамериканского империализма с целью овладения всем Американским континентом. Я считаю, что политическое покушение на Никарагуа должно быть немедленно разоблачено».

Вслед за Роменом Ролланом Барбюс написал: «Когда угнетенный гражданин возмущается и протестует, его объявляют мятежником и говорят, что он бандит, — уж так повелось».

В июле 1928 года Сандино получил от Анри Барбюса письмо, в котором великий француз говорил:

«Генерал! Я приветствую вас от своего имени и от имени пролетариата и революционной интеллигенции Франции и Европы, которые много раз поручали мне выступать от их имени. Я хочу вам сказать, что внимательно, с большим энтузиазмом слежу за героической борьбой Сандино и его замечательных солдат.

В вашем лице мы приветствуем Освободителя, замечательного солдата, борца за дело угнетенных, эксплуатируемых народов против магнатов капитала. Мы приветствуем в вашем лице молодежь Латинской Америки, которая организуется и выступает против палачей Севера, этих служителей золотого тельца.

Мы приветствуем в вашем лице всех трудящихся и индейцев Латинской Америки, борющихся против иностранных империалистов, за построение нового мира у себя на родной земле.

Во главе развертывающейся борьбы и всего континента находитесь вы, Сандино, генерал свободных людей. Вам выпала историческая, незабываемая роль!»

Известный общественный деятель Латинской Америки писатель Исидро Фабела назвал Сандино «новым Давидом, убивающим из пращи Свободы современного Голиафа, у которого вместо сердца — доллар».

Видный гондурасский поэт Фройлан Турсиос издавал в 1927 и 1928 годах в столице Гондураса Тегусигальпе газету «Ариэль», в которой широко освещалась борьба Сандино. Газета не ограничивалась восторженными высказываниями по адресу Сандино и его партизан, но организовывала сбор средств в пользу сандинистов.

В письме к Фройлану Турсиосу Сандино заверял: «Вы можете быть уверены, что я не успокоюсь, пока захватчики не будут изгнаны с моей родной земли. В моей стране не будут распоряжаться иноземные оккупанты. Никарагуа не должна быть во власти империалистов и предателей, и я буду за это драться, пока бьется мое сердце… А если по воле случая я потеряю свою армию, то живым не сдамся — в моем распоряжении всегда будет 100 килограммов динамита, который я взорву собственной рукой».

Никарагуанский писатель Густаво Алеман Боланьос своими статьями и выступлениями тоже помогал своему другу Сандино. Доктор Педро Сепеда — неофициальный представитель Сандино в Мексике — издавал в Мехико-сити «Бюллетень сандинистов».

В марте 1928 года коста-риканские литераторы Хосе Мариа Селедон и Хоакин Гарсия Монхе организовали «Комитет поддержки Сандино», цель которого была сформулирована так: «Оказывать моральную и экономическую помощь никарагуанцам, которые борются против вторгшейся в страну морской пехоты».

Широкое движение за прекращение интервенции в Никарагуа развернула Всеамериканская антиимпериалистическая лига. 14 апреля 1928 года она организовала пикетирование Белого дома. 107 человек несли лозунги: «Мы требуем немедленно отозвать морскую пехоту из Никарагуа». Правительство США подвергло членов антиимпериалистической лиги преследованиям, но не смогло заставить американский народ замолчать. В июне 1928 года антиимпериалистическая лига создала «Чрезвычайный комитет по обсуждению политики США в Никарагуа».

Протест против американской агрессии и солидарность с борцами за свободу Никарагуа проявлялись не только в форме выступлений печати и создания комитетов. Через заградительные кордоны к Сандино шли люди из многих латиноамериканских стран, готовые защищать святое дело свободы. Они приходили из аргентинских памп, с берегов реки Ориноко, с высоких Анд и становились бойцами армии Сандино. Аргентинцы и сальвадорцы, бразильцы и гондурасцы, мексиканцы и костариканцы, солдаты и генералы, старики и безусые юнцы, рабочие, крестьяне, студенты, учителя… Сандино принимал всех по-братски: ведь они были одной семьей, и объединяла их любовь к свободе, стремление избавить свою землю от ненавистных «гринго».

В литературе тех лет встречаются беглые зарисовки славных соратников Сандино. Вот некоторые из них.

Лейтенант Рубен Ардилья Гомес, колумбиец. Высокий, стройный, светловолосый 18-летний юноша, закончил в 1928 году в столице Колумбии Боготе среднюю школу и собирался поступить в университет. Но все его мысли были с Сандино.

«Читая в течение года газетные статьи о подвигах генерала Сандино, — рассказывает Рубен, — о его борьбе против захватчиков из Соединенных Штатов и вспоминая об унижении своей собственной родины, я решил любой ценой добраться до Никарагуа. Я рассказал о своем плане школьным товарищам, и они одобрили мое решение. Я понял, что должен покинуть Колумбию».

4 мая 1928 года, в день первой годовщины восстания Сандино, Рубен обнял мать и сказал:

— Дорогая, благослови меня, я отправляюсь в Никарагуа, чтобы сражаться за освобождение Америки.

Вначале мать подумала, что сын шутит. Но, поняв, что намерения Рубена серьезны, она, рыдая, обняла голову сына и сказала:

— Иди, сынок мой. И пусть хранят тебя бог и свобода!..

И начались бесконечные странствия — из города в город, из порта в порт, из страны в страну. Наконец он в Сеговии. Теперь надо добраться до штаб-квартиры Сандино. Однажды повстречавшийся Рубену крестьянин выхватил револьвер и крикнул:

— Ни с места!

Он принял белокурого Рубена за американца и готов был его прикончить.

— Я не янки. Я иду служить под знаменем Сандино, — объяснил, улыбаясь, Рубен.

Крестьянин смерил его взглядом и сказал:

— Нет, ты гринго.

— Нет, — возразил Рубен, — я колумбиец. Посмотри мой паспорт.

Крестьянин долго изучал паспорт, лицо его просветлело, он крепко обнял Рубена и сказал:

— Я тебя проведу к генералу.

По дороге Рубен попал под бомбежку: американские летчики обстреливали реку Коко. Так он получил свое боевое крещение.

Вскоре Рубен стал адъютантом, другом и учителем Сандино, помогал генералу утолять его ненасытную жажду знаний. Когда весь лагерь засыпал, они приступали к уроку грамматики испанского языка: студент объяснял генералу правила, после чего тот писал диктанты. Особенно нравилось Сандино писать сочинения на основе прочитанных книг латиноамериканских писателей. По примеру своего молодого учителя словесности Сандино полюбил стихи. У него была великолепная память; он без труда запоминал большие отрывки стихов и прозы, знал наизусть стихи Рубена Дарио и целые страницы из «Дон-Кихота».

Рубен подарил своему другу маленькую красную книжечку — грамматику испанского языка Маррокина, с которой Сандино не расставался. Они были неразлучны, солдат и генерал, учитель и ученик. Генерал, в свою очередь, учил Рубена военному ремеслу и, главное, учил его патриотизму и беззаветной преданности народу.

Капитану Грегорио Урбано Хильберту, негру-доминиканцу, было уже за сорок. У него за плечами был большой опыт борьбы. Когда в 1917 году американские войска начали высадку в порту Сан-Педро де Макорис, чтобы оккупировать Доминиканскую Республику, простой рабочий Хильберт был членом тайной патриотической хунты. Услышав вести о прибытии солдат, он бросился в порт и открыл огонь по оккупантам. Были убиты два офицера. Оккупанты стали строчить из нескольких пулеметов, и Хильберту чудом удалось укрыться в горах. За его голову была назначена большая сумма. Один из бывших друзей Хильберта, некий Суэро, решил «заработать»: он вступил в сговор с американцами, разыскал в лесу ничего не подозревавшего Хильберта, а через несколько дней, встретив его на улице города Монте-Кристи, обнял «друга». Это было условным сигналом. Тотчас же появились американские солдаты, схватили Хильберта и, заковав в кандалы, посадили в яму девятиметровой глубины. В этом открытом гробу под усиленной охраной он просидел 40 дней. Решением военно-полевого суда Хильберт был приговорен к повешению, но президент США Вудро Вильсон заменил казнь пожизненной каторгой. В Доминиканской Республике началось движение за освобождение Хильберта, и 2 октября 1922 года доминиканский патриот был освобожден. Он покинул родину и три с половиной года прожил на Кубе, а когда в 1926 году американцы оставили Доминиканскую Республику, Хиль берт вернулся на родину. Несмотря на все пережитое, пламенный патриот продолжал борьбу за свободу своего народа, против продажного' правительства. Он участвовал в издании оппозиционной газеты, сидел в тюрьме за «критику правительства», был тяжело ранен в перестрелке с солдатами при попытке освободить из тюрьмы друга-патриота Хулио Арсено. Узнав о великой борьбе, начатой Сандино, Хильберт тайно через границы нескольких государств пробрался в Никарагуа. Сандино сделал его одним из своих ближайших помощников.

Весельчак, балагур, любимец солдат — таким навсегда остался Хильберт в памяти народа.

Пятидесятилетний генерал Мануэль Мариа Хирон Руано был гватемальцем. Он был начальником штаба войск Сандино и отдавал все свои силы и знания делу свободы. В связи с плохим состоянием здоровья Хирон Руано в октябре 1928 года решил поехать полечиться в Гондурас, но на границе в городе Эль Реимухон был задержан американцами и расстрелян. Американский журналист Биле, близко знавший Хирона, рассказывает, что это был высококультурный человек, получивший европейское образование. «Он знал литературу, искусство и современную обстановку безусловно лучше, чем генерал Феланд» (командующий вооруженными силами США в Никарагуа), — вспоминает Биле.

В рядах армии Сандино сражался также выдающийся венесуэльский патриот Густаво Мачадо. Выходец из богатой аристократической семьи, Мачадо предпочел бездумной, легкой жизни тернистый путь борьбы за свободу своего народа. Уже 14-летним подростком он принял участие в движении против кровавой тирании Хуана Висенте Гомеса. После первой же демонстрации он был арестован и приговорен к тюремному заключению.

Впоследствии имя Мачадо получило всемирную известность. Он установил тесные контакты с прогрессивными кругами других латиноамериканских стран. Ныне Густаво Мачадо — один из руководителей Компартии Венесуэлы.

Но самыми близкими сподвижниками Сандино были никарагуанцы Альтамирано, Анхел Ортес, Эстрада и гондурасец Умансор.

Генерала Педро Альтамирано называли «тигром джунглей», «героем свободы». Высокий, смуглый человек с густыми усами и чуть иронической улыбкой, он с первого взгляда завоевывал сердца людей.

Голубоглазый, светловолосый Мигель Анхел Ортес был родом из Окоталя — центра борьбы за свободу Никарагуа.

Двадцатичетырехлетний генерал Франсиско Эстрада был племянником Хуана Эстрады, одного из самых подлых предателей никарагуанского народа. Но Франсиско явно унаследовал характер другого своего предка, генерала Франсиско Хосе Долорес Эстрады — борца за свободу, сражавшегося в прошлом веке против американского авантюриста Уокера. Франсиско Эстрада умел разобраться в самой сложной обстановке и быстро найти правильное решение.

Высокий индеец из Гондураса, человек с печальными глазами, Умансор как тень следовал за Сандино. Добрый и мужественный генерал Умансор с полуслова понимал замыслы Сандино.

Такими были люди, окружавшие Сандино. И этих самоотверженных патриотов, олицетворявших все лучшее, что было тогда в Латинской Америке, господа из Белого дома называли «бандитами»!

«А вы тоже думаете, что мы бандиты?» — спросил Сандино американского журналиста Билса.

Тот ответил:

— Вы такой же бандит, как президент США Кулидж — большевик…

А мистер Кулидж спешил «навести порядок» в Никарагуа и ликвидировать «нарушителя спокойствия» Сандино. По его указанию 28 июня 1928 года генерал Феланд созвал на крейсере «Рочестер» в Пуэрто-Кабесасе совещание, на котором было решено поручить капитану Эдсону отправиться вниз по реке Коко и захватить штаб Сандино. 7 августа экспедиционный корпус Эдсонл вступил в соприкосновение с партизанскими частями. Сражение продолжалось три часа, после чего Эдсон рапортовал генералу: «Они хорошо организованы, удачно дислоцированы, у них умелые командиры. Они были одинаково одеты, все в голубых куртках, и меньше походили на классический тип бандита, чем мы, заросшие, в потрепанной одежде и разорванной обуви».

Несмотря на численное превосходство и на самое лучшее и современное вооружение, экспедиция Эдсона провалилась.

Это сражение разыгралось в памятный день 7 августа 1928 года близ местечка Волива. Янки были разгромлены. Операцией с начала до конца руководил сам Сандино. Шляпа и гимнастерка генерала были буквально изрешечены пулями, а он, охваченный радостным возбуждением, появлялся то здесь, то там, подбадривая своих бойцов.

Поздно вечером, обсуждая со своими офицерами подробности трудного боевого дня, Сандино задумчиво произнес:

— Ровно сто одиннадцать лет назад, седьмого августа 1817 года, Симон Боливар выиграл сражение у моста Бояка и завоевал независимость Колумбии… Наполеон тоже был великим человеком. Но он прежде всего думал о себе, о своем величии и славе. Много раз я начинал читать его биографию и не мог дочитать до конца. А вот жизнь Боливара всегда служила для меня примером.

Через месяц, в сентябре, произошло следующее. Партизаны ждали прибытия в Эль Чипоте ценного груза. Небольшие лодки, груженные патронами, продуктами, почтой, с трудом тащились вверх по течению реки Коко. На веслах сидели женщины и дети. Самые маленькие тоже помогали грести.

В назначенном месте Сандино и его солдаты встретили «флотилию». Началась разгрузка. Но, оказывается, американские летчики все время следили за лодками и в самый разгар работы начали с бреющего полета расстреливать детей, женщин, партизан. Все ринулись в лес. Матери хватали ребятишек и прятались в первое попавшееся укрытие. Одна женщина, мать двоих детей, не смогла унести обоих сразу. Она отнесла в лес первого мальчика и отправилась за вторым, но по берегу стрекотал пулеметный дождь. 4-летний мальчонка оставался один в лодке.

«Я увидел одинокого ребенка, — рассказывал Сандино. — На мгновение представил себе, что с ним будет, если американские стервятники его заметят, и бросился к лодке. Схватив мальчика, я стремглав бросился в лес. Вокруг свистели пули. Пробежав несколько метров, я почувствовал, что ребенок вздрогнул. Я не придал этому значения, но, добравшись, наконец, до своих, я увидел, что мальчик покрылся смертельной бледностью и похолодел. Он умер у меня на руках. Не от пули, нет, он умер от испуга».

Глядя на обезумевшую от горя мать ребенка — символ всего многострадального никарагуанского народа, Сандино еще раз поклялся себе, что умрет, но не отступит.

Империалисты США надеялись разрешить политический кризис в стране с помощью «нормальных» выборов. 4 ноября 1928 года такие выборы состоялись. Их результаты были предрешены еще в день Типитапского соглашения, когда генерал Монкада предал свою страну американцам, обещавшим ему за это президентский пост. Главным распорядителем выборов был американский генерал Фрэнк Маккой, а его помощниками — 352 солдата американской морской пехоты, выступавших в роли председателей местных избирательных комиссий.

Маккой придумал следующее новшество: каждому избирателю при помощи особого химического состава ставить на палец клеймо, которое должно было держаться в течение нескольких дней, чтобы никто не вздумал голосовать дважды. Президент Диас, кандидаты в президенты «либерал» Монкада и консерватор Бенард подобострастно подхватили «ценное предложение» своего главного советника и провели его в жизнь без всякого зазрения совести.

В голосовании приняли участие 132 049 избирателей. Монкада получил 70 210 голосов, Бенард — 55 839.

Вот как охарактеризовал эти выборы генерал-майор морской пехоты США Смэдли Д. Батлер:

«Когда потребовалось избрать нашего человека на пост президента Никарагуа, то кандидаты оппозиции были объявлены бандитами». Надо ли говорить, что генерала немедленно вызвали в Вашингтон и морской министр Адаме сделал ему серьезное внушение. Итак, президентом стал человек, который заявил: «Мы, либералы, настаивали на том, чтобы войска Соединенных Штатов находились в Никарагуа».

Через две недели после выборов американцы предприняли новое тотальное наступление на Сандино. Одновременно американцы пытались с ним «договориться», отправив самолетом к Сандино его отца с письмами от приемной матери и от адмирала Селлерса. Адмирал в своем письме от 4 декабря предлагал Сандино прекратить вооруженную борьбу и заключить соглашение. Но Сандино помнил о вероломстве своего врага и твердо верил лишь в силу партизанского оружия. Таким образом, «умиротворение» не удалось и на сей раз.

В это время по странам Латинской Америки совершал поездку «доброй воли» вновь избранный президент США Гувер. Американский журнал «Тайм» опубликовал карту, где были отмечены пункты, которые должен был посетить высокий гость. Любопытно, что под Никарагуа было написано: «Здесь американская морская пехота занимается ликвидацией генерала Сандино».

Двадцать седьмого ноября на броненосце «Мэриленд» Гувер прибыл в никарагуанский порт Коринто. Президент выразил глубокое удовлетворение «ликвидацией кризиса в Никарагуа». О том, как мало у него было оснований для подобного заявления, свидетельствовало большое сражение, произошедшее 6 декабря 1928 года близ местечка Кухе. Как водится, на следующий день командующий морской пехотой США в Никарагуа генерал Лежен самоуверенно провозгласил, что движение Сандино «ликвидировано», что в Никарагуа «наведен порядок и лишь в отдаленных районах остались единичные очаги сопротивления».

«Морская пехота выполнила свою миссию, — писал генерал Лежен, — и есть основания полагать, что в стране восстанавливается нормальное положение».

Но несмотря на «утешительные» сводки, американские войска развернули наступление, надеясь уничтожить штаб Сандино.

В разгар боев 1 января 1929 года Сандино написал ответ американскому адмиралу Селлерсу и президенту Никарагуа генералу Монкаде, который в этот день как раз вступил в должность.

В письме Селлерсу Сандино с достоинством отказывался вступать в переговоры с американскими посредниками и заявлял, что судьбу Никарагуа должны решать никарагуанцы. Однако «реальное соглашение о мире с генералом Хосе Мариа Монкадой возможно лишь при соблюдении предварительного непременного условия: эвакуации с территории Никарагуа североамериканских вооруженных сил, находящихся под вашим командованием», — писал Сандино.

В письме к Монкаде Сандино выразил готовность рассмотреть вопрос о положении в стране, но лишь после ухода американских войск.

Совершенно очевидно, что, давая это обещание, Сандино исходил из того, что главным злом для его страны была американская оккупация и что ради избавления от нее в тот момент можно было пойти на некоторые уступки. Монкада и не думал добиваться вывода американских войск из Никарагуа. В интервью, опубликованном газетой «Нью-Йорк тайме», он заявил:

«Американская морская пехота является единственной гарантией свободы и процветания. Если она покинет Никарагуа, воцарится анархия…»

В одном из первых своих декретов генерал Монкада объявил о награждении орденом Анастасио Сомосы и о назначении его, видимо как «знатока анг лийского языка», заместителем министра иностранных дел. Следующим декретом Монкада назначил своего бывшего шефа — «оппозиционера» Сакасу — посланником в США. Бывший «вождь» оппозиции с радостью принял подачку.

Метаморфоза, которую претерпел Сакаса, весьма типична для биографии предателя. Читатель помнит, что в 1927 году он поднял восстание против консервативного правительства Диаса, опиравшегося на поддержку американских оккупантов. В те дни Сакаса уверял, что добивается справедливости, свободы для народа, не ищет никаких выгод для себя лично. И вот теперь, полтора года спустя, «либерал» Сакаса едет в Вашингтон представлять интересы того самого генерала Монкады, который в 1927 году за его спиной пошел на сговор с американскими оккупантами. Мало того, по прибытии в Нью-Йорк Сакаса в своем интервью газете «Геральд трибюн» сделал следующее беспрецедентное по цинизму заявление:

«Американские солдаты — это благородные джентльмены; у них одна забота — как помочь моей стране. И США поступили бы неуважительно, если бы отозвали свои войска из Никарагуа».

Тем временем Сандино принимает решение временно прекратить вооруженную борьбу, чтобы дать возможность американским войскам эвакуироваться из Никарагуа, уехав на это время вместе со своим штабом в Мексику; если же оккупационные войска не оставят Никарагуа, а Сандино был в этом уверен, использовать пребывание в Мексике для того, чтобы привлечь внимание латиноамериканской и международной общественности к борьбе никарагуанских патриотов за независимость и добыть оружие и боеприпасы для партизанской армии.

Шестого января Сандино обратился к президенту Мексики Портесу Хилю с просьбой разрешить ему въезд в его страну, а для личных переговоров с ним направил капитана Хосе де Паредеса, мексиканца по рождению. Паредес прибыл в Мексику в марте и был принят президентом.

Портес Хиль отнесся к делу сочувственно и даже пытался уговорить президента Никарагуа добиться вывода американских войск и тем самым положить конец кровопролитной гражданской войне. С этой целью в апреле 1929 года в Манагуа приезжал секретарь мексиканского посольства в Коста-Рике Франсиско Наварро. Описывая беседу Наварро с генералом Монкадой, Портес Хиль в своих мемуарах, опубликованных в 1942 году, привел подлинные слова президента Никарагуа, который так ответил мексиканскому дипломату: «Американские войска необходимы в Никарагуа для поддержания порядка. Как только последний американский солдат покинет никарагуанскую территорию, мое правительство не сможет больше удерживать власть…»

Франсиско Наварро, человек далеко не левых взглядов, следующим образом резюмировал свои впечатления от поездки в Никарагуа: для никарагуанского народа Сандино является героем, защитником национальной независимости и чести, а Монкада остается всего лишь предателем, поставленным у власти оккупантами, чтобы превратить страну в американскую колонию.

В ожидании ответа из Мексики Сандино продолжал борьбу против захватчиков. Одновременно он много думал о будущем своего народа, о переустройстве всего мира.

Сандино обладал не только даром полководца. Он глубоко разбирался в социальных вопросах, был горячим сторонником независимости и полного суверенитета всех народов. В своем обращении к президентам латиноамериканских стран Сандино неустанно подчеркивал необходимость освобождения латиноамериканских народов от гнета империалистов США и борьбы за социальный прогресс. В письме к президенту Аргентины, датированном 20 марта, Сандино сообщал о своем намерении созвать межамериканскую конференцию для обсуждения главных проблем, интересующих все страны Латинской Америки.

В мае Сандино получил ответ из Мексики.

Президент Портес Хиль сообщал, что его правительство готово предоставить Сандино и его ближайшим соратникам право убежища в Мексике на любой срок и даже взять на себя расходы на их содержание. Однако на просьбу о помощи вооружением и боеприпасами президент дал отрицательный ответ. В своих мемуарах Портес Хиль пишет: «Несмотря на то, что правительство и народ Мексики искренне симпатизировали их мужественной борьбе, я не мог удовлетворить их просьбу и предоставить оружие, так как в течение двух последних лет между Мексикой и США поддерживались самые лучшие отношения, и я не мог и не должен был делать никакого шага, который бы их нарушил».

Двойственная позиция мексиканского правительства вполне объяснима: находясь под сильным влиянием всей латиноамериканской общественности, горячо поддерживавшей движение Сандино, оно одновременно подвергалось сильному нажиму со стороны американского правительства, которое всячески старалось дискредитировать и изолировать движение Сандино.

Сандино отправляется в Мексику в первых числах июня 1929 года.

В те дни новоиспеченный президент Монкада еще раз показал, что он не допускает мысли о выводе американских войск из Никарагуа. 5 июня 1929 года компания американских военных моряков разграбила и осквернила городское кладбище в Манагуа. Прекрасно зная, что наглость мародеров вызвала всеобщее возмущение, генерал Монкада счел возможным сделать следующее беспрецедентное заявление для печати:

«Я хочу напомнить, что при поддержке морской пехоты Соединенных Штатов никарагуанцам предстоит совершить большие дела. Все люди грешны… Во всем мире солдаты ведут себя не лучше. Поэтому то, что произошло на нашем кладбище, особенно осуждать не следует».

 

Глава пятая

В МЕКСИКЕ

Готовясь к отъезду в Мексику, Сандино тщательно проинструктировал своих партизан и разработал план операций на период своего отсутствия. Руководство движением сандинистов было поручено генералам Франсиско Эстраде, Педро Антонио Ириасу и Хосе Леону Диасу. Ответственным был назначен 24-летний Эстрада. Сандино был уверен в своих солдатах и командирах, как в самом себе.

В первых числах июня 1929 года Сандино в сопровождении пяти помощников переплыл реку Гуайапе и вступил на землю Гондураса. Там его встретил генерал Васкес, который сопровождал его затем до сальвадорского порта Ла Унион. В столице Гондураса Сандино остановился в мексиканском посольстве.

В гондурасском порту Ла Унион Сандино ожидал специальный поезд, доставивший его в сальвадорский пограничный пункт Ла Гариту. Здесь Сандино приветствовали военный министр Сальвадора доктор Альберто Гомес Сарате, генерал Антонио Кларамаунт и начальник канцелярии военного министерства Сальвадора Даниель Монтальво. Здороваясь с Сандино, Монтальво сказал: «Я теперь не буду эту руку мыть — ведь она прикоснулась к руке героя». Монтальво, разумеется, шутил, но в голосе его слышалось неподдельное волнение.

В одном сальвадорском колледже учитель истории провел среди своих учащихся своего рода «анкету». На вопрос, кто является самым выдающимся военачальником Латинской Америки, 28 из 34 школьников ответили: Аугусто Сесар Сандино.

Из Сальвадора Сандино отправился на машине в Гватемалу, где на пограничной железнодорожной станции его ожидал специальный поезд и встречал президент Гватемалы генерал Ласаро Чакон.

В Гондурасе, Сальвадоре и Гватемале состоялись многолюдные демонстрации в честь героя Никарагуа. Все эти дни мексиканские посольства в этих странах были переполнены посетителями: тысячи людей спешили выразить Сандино свое восхищение, всем хотелось пожать его мужественную руку.

Проявление народной любви к великому никарагуанцу приняло такой бурный характер, что гватемальское правительство обратилось к посольству Мексики в Гватемале с предложением предоставить ему специальный эскорт для охраны Сандино, но президент Мексики Портес Хиль отказался от этого любезного предложения правительства Гватемалы, поскольку считал, что никарагуанского патриота будет охранять сам народ Гватемалы.

Сандино и сопровождавшие его лица выехали из гватемальской столицы на машинах, миновали пограничный мексиканский городок Эль Сучьяте и 28 июня 1929 года прибыли в Веракрус. От имени президента Мексики Сандино горячо приветствовал генерал Мигель Акоста.

В Веракрусе Сандино атаковали многочисленные журналисты, и он долго отвечал на их вопросы. Среди прочего его спросили, не предлагал ли ему кто-нибудь крупных взяток.

«До сих пор, — ответил Сандино, — человека, который осмелился бы сделать мне такое гнусное предложение, не нашлось. Но если кто-нибудь осмелится, я дам ему по физиономии. Я своей родиной не торгую».

Сандино вручил своим мексиканским друзьям трофеи, захваченные у американских оккупантов. Среди них было американское боевое знамя с памятной «резолюцией» Сандино, которое мексиканские газеты, разумеется, не замедлили воспроизвести на фотографии. Посол США в Мексике официально потребовал, чтобы знамя было возвращено США, но потребовать было гораздо легче, нежели его разыскать…

В это время во Франкфурте-на-Майне готовилось открытие второго Международного конгресса Лиги борьбы с империализмом и колониальным угнетением. От Мексики на конгресс должен был ехать известный писатель и ученый Херман Лисцт Арсубиде, и вот мексиканские патриоты поручили ему отвезти во Франкфурт американское знамя, захваченное Сандино. Во-первых, для того чтобы привлечь внимание международной общественности к борьбе никарагуанских патриотов и, во-вторых, чтобы сберечь ценную реликвию: американские ищейки уже рыскали в поисках злополучного флага. Предвидя осложнения, Арсубиде хотел ехать пароходом из Мексики прямым рейсом в Германию, но выяснилось, что такое путешествие заняло бы не менее месяца и Арсубиде прибыл бы во Франкфурт-на-Майне уже после закрытия конгресса. Пришлось ехать через Нью-Йорк. Незадолго до того, как поезд подошел к пограничному мексиканскому городку Ларедо, Арсубиде заперся в уборной, разделся, несколько раз обмотал тело знаменем, а поверх надел рубашку и костюм. Стояла удушающая жара, необычная даже для этих южных широт. Арсубиде буквально обливался потом. Мало того, притворившись простуженным, он еще надел пальто: надо было скрыть неестественную «полноту».

Американский таможенник осмотрел вещи Арсубиде и не обнаружил ничего предосудительного. «Контрабандист» с бьющимся сердцем уже было направился к выходу, но его остановил сухой приказ:

— Разденьтесь!

— С какой стати?! — притворно возмутился Арсубиде.

А про себя горько подумал: «Все пропало…»

— Мне надо посмотреть, сделали ли вы прививки, — пробубнил таможенник.

Арсубиде снял пальто и, натужно кашляя и хватаясь за грудь, засучил рукав.

— В порядке, — сказал офицер, и Арсубиде, с трудом сдерживая ликование, ринулся прочь из таможни.

В Нью-Йорк он прибыл 4 июля, в день национального праздника США, и… вывесил на балконе своего номера звездно-полосатое знамя. Но все-таки, лежа в ванной, он с замиранием сердца думал о том, правильно ли воспримут американцы такое проявление «верноподданнических чувств»…

Перед посадкой на пароход в нью-йоркском порту Арсубиде снова обмотался звездным полотнищем и благополучно проследовал в свою каюту. Во Франкфурт-на-Майне он прибыл вовремя. Его встретили немецкие друзья. Один из них прекрасно говорил по-испански, и Арсубиде поведал ему о своих путевых переживаниях. Когда на следующий день он взошел на трибуну, делегаты уже знали историю звездно-полосатого знамени. Арсубиде подошел к столу президиума, за которым сидели Анри Барбюс, Джавахарлал Неру, Сен Катаяма, и развернул полотнище. Хотел произнести несколько слов — и не смог. Вот как сам Арсубиде описывает эту сцену:

«Казалось, по залу прошел электрический ток. 400 делегатов и гостей, до отказа заполнившие зал, встали. Раздался гром аплодисментов: люди на всех языках выкрикивали приветствия, и имя Сандино долго звучало в зале. Казалось, овации не будет конца. Но вдруг аплодисменты смолкли: все запели „Интернационал“».

Тем временем Сандино поселился в Мексике. Не в столице, а неподалеку от города Мериды, в штате Юкатан. Не желая осложнять свои отношения с США, мексиканское правительство уступило требованию американского посла и запретило Сандино въезд в мексиканскую столицу. Мексиканцы ждали Сандино с таким нетерпением, что его приезд в столицу непременно вылился бы в бурную демонстрацию, которая, весьма вероятно, сопровождалась бы антиамериканскими выступлениями.

Жизнь Сандино в Мексике была полна разочарований и невзгод, уже не говоря о том, что ежедневно, ежечасно над ним висела угроза насильственной смерти от руки одного из многочисленных агентов, засылавшихся сюда из США и из Никарагуа.

Но Сандино и в Мексике окружала и согревала большая народная любовь, любовь простых людей, которая укрепляла в нем надежду на скорое возвращение в родные горы.

Большую часть времени Сандино прожил в городе Мериде. Отсюда он предпринимал свои попытки объединить Латинскую Америку для борьбы против США, за национальную независимость, возвести мощную плотину народного гнева, которая бы преградила путь американскому империализму.

Все свободное время Сандино проводил за книгами и лишь изредка выходил побродить по городу. Иногда прохожие с улыбкой останавливались около невысокого человека, похожего на индейца, весело болтавшего с детьми. Сандино любил ребят и мог часами с интересом беседовать и играть с ними.

Бездействие томило Сандино. Однажды, на свой страх и риск, Сандино отправился на самолете в столицу Мексики Мехико-сити, где встретился с президентом Портесом Хилем; и хотя президент после этого сделал в своем дневнике запись, свидетельствующую о его восторженном отношении к никарагуанскому патриоту, эта встреча ничего не изменила в судьбе Сандино.

«Сандино был олицетворением энергии, мужества и бескорыстия… Это был настоящий гигант воли», — писал Портес Хиль.

В этот период Сандино проводил долгие часы в беседах со своим личным секретарем сальвадорцем Хосе Агустином Фараундо Марти. Родом из богатой семьи, блестящий юрист, Марти с юношеских лет увлекался социальными проблемами, изучил Маркса, пристально следил за всем, что происходило в Советском Союзе. Он был одним из руководителей левых сил своей родины, убежденным коммунистом. В 1928 году Марти вступил в армию Сандино и вскоре стал его личным секретарем.

Марти полагал, что изгнания американских оккупантов с территории Никарагуа недостаточно: нужны коренные социально-экономические преобразования. Напротив, Сандино и его ближайшие сторонники считали, что главное, за что они борются, — это избавление родины от американского ига. Выходцу из крестьянской семьи, мелкобуржуазному демократу Сандино представлялось, что борьба за радикальные преобразования внутри страны дело более или менее далекого будущего. На этой почве в 1931 году между Сандино и Марти произошла размолвка, и они расстались. Но расстались друзьями. Марти возвратился на родину, был схвачен ищейками диктатора Мартинеса и расстрелян. Погиб он в расцвете сил, в возрасте 35 лет. Незадолго до смерти Марти рассказал, что генералу Сандино, когда он находился в Мексике, предлагали большие суммы, лишь бы он отказался от борьбы против США, но генерал с презрением отверг эти низкие предложения.

«В двух шагах от могилы, — заявил Марти, — я торжественно клянусь, что генерал Сандино самый великий патриот вселенной».

Марти не преувеличивал: американская разведка действительно следила за каждым шагом Сандино в Мексике, изыскивая способ его уничтожить или хотя бы обезвредить.

Через представителя Сандино в Мексике Педро Хосе Сепеду США предложили генералу 60 тысяч долларов наличными и ферму, чтобы он «занялся хозяйством», вместо того чтобы «мутить народ».

Не дослушав слов Сепеды до конца, Сандино в ярости чуть не выгнал своего «полномочного представителя» из дома, так отвратительна ему была даже мысль о том, что ради личного благополучия можно забыть о своем народе.

«Я никарагуанец, — писал он вскоре после этого, — и горжусь тем, что в моих жилах течет кровь американского индейца, которая со времен далеких предков таит в себе нечто такое, что делает человека преданным и искренним патриотом. Самая большая честь для меня — это то, что я вышел из среды угнетенных: ведь они — душа и разум индейской расы».

О том, каким был Сандино в этот период своей жизни, детально рассказывает известный латиноамериканский писатель Сесар Фалькон, познакомившийся с генералом в столице Мексики.

Однажды знакомый журналист пригласил Фалькона на собрание группы передовой интеллигенции. Войдя в зал, он быстро перезнакомил Фалькона с присутствующими, причем, как водится в таких случаях, расслышать как следует их имена Фалькону не удалось.

Говорили о судьбе Латинской Америки, но больше всего о Сандино. Фалькон знал, что генерал находится среди присутствующих, и пока секретарь зачитывал какой-то длинный документ, старался определить, кто же из сидящих в этой комнате людей прославленный герой никарагуанского народа.

«Должно быть, вот этот», — подумал он, увидев справа от себя высокого мужчину геркулесовского сложения. Но было что-то в его облике, что заставило Фалькона отказаться от своего предположения.

«Или вон тот мускулистый человек в темных очках… Нет, насколько мне известно, Сандино не носит темных очков».

В этот момент взгляд Фалькона встретился с устремленными на него темными глазами широкоплечего черноволосого человека с большим пистолетом на поясе.

«Вот он, Сандино», — решил Фалькон. Впрочем, действуя по методу исключения, ни на ком другом остановиться было нельзя, так как во внешности остальных присутствующих не было ничего примечательного.

Каково же было удивление Фалькона, когда, перейдя ко второму пункту повестки дня, председатель предоставил слово Сандино, и все взоры обратились в сторону «неприметного человека с гладко зачесанными волосами», которого Фалькон «зачислил бы не более чем рядовым офицером в штаб генерала Сандино».

«Небольшого роста, но не хилый, худощавый и при этом мускулистый», Сандино производил впечатление очень нервного человека. Худое лицо с резкими чертами, побуревшее от долгого пребывания на палящем солнце. Глаза его ничего не выражают, «точно они никогда ничего не видели. Улыбаться он не умеет, хотя делает это часто: при этом глаза его начинают немного блестеть, но лицо остается серьезным; смеется только рот… Сандино не некрасив; нельзя сказать, что он лишен симпатии, — нет, просто внешность его нейтральна: он такой, как все».

«Ничто в его лице не говорит о заключенной в этом человеке потрясающей энергии неутомимого борца… В этом простом человеке, типичном креоле, нет ничего „генеральского“, разве что звучный голос».

«Сандино не обладает ораторским талантом, но когда он говорит, то вкладывает в свои слова столько экспрессии, огня, искренности», что, слушая его, невозможно остаться равнодушным.

Он никогда не скажет просто «американцы» или «янки», а обязательно «ненавистные гринго» и сопровождает свою речь энергичными жестами.

Достоверность этого портрета, написанного писателем Фальконом, подтверждается многочисленными фотографиями и живыми свидетельствами тех лет, то и дело появлявшимися в газетах и журналах всех стран мира.

6 сентября 1929 года из Мериды Сандино обратился с манифестом к никарагуанскому народу. Этот страстный призыв кончался следующими словами:

«Не падайте духом! Мой временный отъезд из Сеговии пойдет на пользу делу освобождения Никарагуа. В самый неожиданный для вас момент я окажусь рядом с вами».

В этот период обстановка в Мексике была весьма напряженной. Страна готовилась к президентским выборам. Президент Портес Хиль с трудом выдерживал нажим со стороны правительства США и мексиканской реакции. 17 ноября 1929 года президентом был избран Ортис Рубио, бесцветный, лишенный всякой самостоятельности человек, послушная марионетка в руках правительства США и реакционной клики во главе с бывшим президентом Мексики Кальесом. Еще до вступления в должность в декабре 1929 года (Ортис Рубио приступил к обязанностям президента 5 февраля 1930 года) новый президент встретился с президентом США Гувером. В результате этой встречи Ортис Рубио послушно выполнил требование Гувера и в конце января 1930 года разорвал дипломатические отношения с Советским Союзом.

Вдали от родины Сандино внимательно следил за всем, что происходило в Никарагуа, и поддерживал постоянную связь со своей армией.

Несколько офицеров и солдат сумели пробраться из Сеговии к нему в Веракрус. Глядя на их исхудалые лица, на блестевшие лихорадочным блеском, ввалившиеся глаза, слушая их рассказы о неравных кровопролитных столкновениях с оккупантами, Сандино понял: пора возвращаться.

К тому же рассчитывать на помощь Мексики после прихода к власти реакционных сил было нечего. Более того, Сандино предвидел, что ему не так-то просто будет теперь покинуть дружественную Мексику.

И чутье его не обмануло.

За несколько дней до истечения президентских полномочий Портеса Хиля Сандино добился, чтобы тот его принял. Сандино поделился с президентом своими опасениями и сказал, что не доверяет новому президенту и собирается как можно скорее покинуть Мексику. Портес Хиль постарался успокоить Сандино. Однако через два дня после вступления Рубио на президентский пост был арестован брат Сандино Сократес, который тоже находился в то время в Мексике и помогал брату в его благородном деле. Возмущенный Сандино вновь отправился к Портесу Хилю, который принял его на сей раз в качестве министра внутренних дел нового кабинета.

Портес Хиль обещал, что немедленно примет меры для освобождения Сократеса Сандино и не будет чинить никаких препятствий выезду Аугусто Сандино из страны.

Как уже отмечалось выше, бывший президент Мексики лично всегда был искренне расположен к Сандино.

«Я всегда восхищался генералом Сандино, — писал он, — с самого 1927 года, когда он поднял восстание; в то время я был губернатором штата, в котором родился, и по моей инициативе публичной библиотеке города Виктория было присвоено имя Сандино».

Итак, Сандино отправился в обратный путь, на родину. Из мексиканского порта Веракрус он инкогнито выехал в Гватемалу. 1 мая 1930 года, назвавшись сальвадорским коммерсантом Кресенсио Рендоном, он остановился в столице Гватемалы, в отеле «Колон».

Оставив в номере свой необременительный багаж, Сандино поспешил разыскать дом своего старого друга, писателя Боланьоса, с которым давно мечтал повидаться. К сожалению, писателя не оказалось дома. Побеседовав с его женой, Сандино вскоре стал прощаться. В это время сеньора Боланьос заметила на руке Сандино необычное кольцо с инкрустацией.

Уже стоя в дверях, Сандино рассказал ей историю заинтересовавшего ее кольца. Какая бездна человеческих страстей была заключена в этих скупых фразах!

Кольцо было сделано из золота, добытого в Сан-Альбино, на том самом прииске, где Сандино начал свой путь революционера. А вделан в него был осколок человеческой кости: одна сальвадорская женщина погибла, спасая Сандино жизнь; она была ранена в голову. И в память о ее подвиге, в благодарность за него, Сандино сохранил осколок кости, отнес его вместе с кусочком намытого им самим золота ювелиру, и тот сделал ему кольцо, с которым он теперь никогда не расставался.

Третьего мая Сандино, по-прежнему под чужим именем, пересекает границу Сальвадора и Гондураса, а 5 мая, после одиннадцатимесячного отсутствия, вступает на родную землю.

От зоркого глаза Сандино не укрылось, что в Никарагуа многое изменилось за это время. Создав никарагуанскую «национальную гвардию», американцы оснастили ее современным оружием. Американские инструкторы обучили «национальных гвардейцев» тактике, разработанной Сандино. За годы непрерывных боев враги многому научились. Одетые в американскую форму 5 тысяч «национальных гвардейцев» были готовы к борьбе против сандинистов. Американцы передали им 400 пулеметов (однако самолеты оставили полностью в своем распоряжении). Срок обучения офицеров был сокращен: высшая военная академия выпускала курс каждые шесть месяцев.

А партизаны нуждались в самом необходимом, у них не было одежды, не было продовольствия, не было оружия… Треть из них ходили босиком. И все-таки они стояли насмерть…

 

Глава шестая

«ВПЕРЕД, ТОЛЬКО ВПЕРЕД!»

Начался второй этап партизанской войны в Никарагуа. За год в стране многое изменилось. Появились другие люди. В мае 1929 года в Манагуа прибыл новый советник посольства США — Мэтью Элтинг Ханна, а 16 декабря 1929 года он стал посланником.

Мэтью Элтинг Ханна был личностью незаурядной. Закончив в 1897 году военную академию, Уэст Пойнт, он до 1917 года занимал различные должности в армии США, участвовал в испано-американской войне 1898 года, был военным атташе на Кубе (1902–1904), специальным представителем США в Панаме (1907–1910). В 1917 году Ханна перешел на дипломатическую службу, работал в Мексике, Панаме, был инспектором по кадрам в государственном департаменте. Когда он прибыл в Манагуа, ему было 56 лет. Его второй жене, на которой он женился в 1925 году, будучи первым секретарем посольства США в Берлине, не было тридцати. Красавица Густава, урожденная баронесса Рейнбабен, была легкомысленна и любила «красивую жизнь» — приемы, балы. Ее всегда окружала толпа офицеров. В Манагуа ей приглянулся несколько дородный, но галантный кавалер и неутомимый танцор Анастасио Сомоса. Вначале отношения были вполне официальными, так сказать «служебными», так как общение с дипломатами и членами их семей входило в круг обязанностей заместителя министра иностранных дел, но вскоре они перешли в пылкий роман. Сомоса стал постоянным гостем в американской миссии и мало-помалу превратился в «чиновника для поручений» при посланнике США Ханне. Густава пользовалась большим влиянием на мужа — в Манагуа ее, не стесняясь, называли «посланницей де-факто». Эта любовная связь послужила основой для дальнейшей карьеры Сомосы.

Прошло всего шесть недель после возвращения Сандино на родину. Партизанская армия заметно активизировала свои действия. 18 июня 1930 года отряд из тысячи партизан под командованием Сандино занял район высоты Эль Сарагуаска. Утром следующего дня американские части и «национальные гвардейцы» атаковали позиции сандинистов. В полдень атака была отбита. Противник предпринял еще одну попытку разбить повстанцев. Шесть самолетов непрерывно бомбили позиции партизан.

Осколком бомбы, сброшенной с американского самолета, Сандино был ранен в ногу. «Я не придал этому значения, — писал позднее Сандино, — и оставался на посту».

Девятого сентября того же года Сандино был снова ранен, и некоторое время ему приходилось воздерживаться от участия в военных операциях. За эти дни вынужденного бездействия он внимательно изучил положение жителей районов, в которых действовала освободительная армия. Население страдало от нехватки соли и медикаментов, а спекулянты наживались на горе народа. 16 октября Сандино отдал приказ реквизировать у частных лиц все запасы медикаментов и соли, а отказавшихся от выполнения приказа расстреливать.

Латиноамериканская общественность одобрила эту суровую меру, так как в сложившихся тогда условиях она была крайне необходима и своевременна.

Если велики были лишения, которые терпело гражданское население, то можно себе представить, в каком бедственном положении находилась партизанская армия, полностью отрезанная от источников снабжения. Сандинисты располагали лишь тем, что добывали себе в бою: отнятыми у «гринго» оружием, одеждой, продовольствием, то есть нуждались в самом необходимом. Особенно остро переживала армия Сандино нехватку медикаментов. Раненых, как правило, лечили сами, доморощенными способами, и лишь тяжелобольных отправляли в Эль Чипоте, где имелся врач.

Махровые реакционеры, люди, которым были чужды интересы родины, вопили о том, что Сандино «нарушает священный принцип частной собственности» и что «эрманос» — «разбойники с большой дороги».

Вот что писал по этому поводу Сандино в октябре 1931 года:

«Не раз бывало так, что наши части, прибыв в какое-нибудь богатое поместье, реквизировали запасы одежды и продовольствия. Были даже случаи, когда партизаны отбирали обувь и одежду у самих хозяев: бойцы нуждались в них больше. И это было только справедливо.

Неужели же люди, боровшиеся за освобождение родины, должны были ходить в лохмотьях?! Многие называли нас за это „бандолерос“ — бандитами, но история нас рассудит, и тогда будет ясно, кто прав, кто виноват, — мы или эти богачи, собственность которых мы реквизировали и на которых лежит главная и непосредственная вина за все то, что произошло в Никарагуа; ведь это именно они, богачи, призвали на нашу землю американских наемников».

Зато простой народ всем сердцем был вместе с Сандино и делился с его бойцами тем немногим, что имел. Нередко крестьяне Сеговии платились жизнью за то, что пускали партизана переночевать, или за то, что жена хозяина жалкой лачуги зашивала неизвестному путнику с мачете полуистлевшую рубаху.

Хорошо еще, что на склонах сеговийских гор растут банановые деревья и сахарный тростник: бананы и сладкая кашица сахарного тростника в течение долгих лет служили партизанам пищей.

В этой связи пророчески звучит популярная в тех местах притча о Великом старце. Было это лет за пятьдесят до описываемых событий. Жил тогда в Сеговии один мудрый старый человек; он бродил из деревни в деревню и наставлял народ так: «Всякий раз, отправляясь в горы, не поленитесь посадить там хоть одно банановое дерево или стебель сахарного тростника. Настанет день, когда вам воздастся за это сторицей…» И крестьяне благоговейно выполняли мудрый совет старика.

В ноябре 1930 года президент Монкада обратился с жалобой к государственному секретарю США Генри Стимсону — тому самому Генри Стимсону, который в 1928 году обеспечил Монкаде президентское кресло. Он сетовал на то, что морская пехота США «слишком затянула операцию по ликвидации Сандино».

Армия Сандино тем временем продолжала развивать успех. 31 декабря 1930 года американские части потерпели поражение в районе Окоталь — Апари и понесли серьезные потери.

17 января 1931 года патриоты атаковали город Сомото (департамент Новая Сеговия), где им удалось захватить важные государственные документы.

Обеспокоенный таким развитием событий, Монкада решил выделить дополнительно миллион долларов для укрепления «национальной гвардии». В 1931 году содержание «национальной гвардии» обошлось Никарагуа в миллион долларов. Государственные школы были закрыты; сумма, ассигнованная на просвещение, была сокращена с 600 тысяч до 51 тысячи долларов.

Страна жила в постоянном напряжении. В ходе боев десятки никарагуанских городов и деревень были разрушены. Достаточно было малейшего повода или подозрения, чтобы подвергнуть человека пыткам, приговорить к расстрелу.

В довершение всего разразилось стихийное бедствие. Это было 31 марта 1931 года. С утра Манагуа жила своей обычной жизнью, люди спешили на работу, дети — в школу. Внезапно, это было в 10 часов 15 минут утра, задрожала земля, стали рушиться дома. В центре столицы вспыхнул пожар, который быстро перекинулся на другие улицы. Черный дым, через который пробивались зловещие языки пламени, окутал весь город. Стоны раненых, крики, плач детей…

Неожиданно в центре города появились американские солдаты. Не для того, чтобы помочь несчастным людям, заживо погребенным под развалинами, а с целью грабежа. Завидев большую группу рабочих, пытавшихся тушить пожар, мародеры выхватили пистолеты и разогнали добровольцев.

Многие жители Манагуа не сразу поняли, что произошло землетрясение: поначалу они решили, что где-то поблизости начала очередную бомбежку американская авиация.

Весьма характерно для соотношения сил, сложившегося в те дни в Никарагуа, следующее обстоятельство. Через три четверти часа после начала землетрясения начальник «национальной гвардии», американский генерал Кальвин Б. Мэтьюс, ввел осадное положение. Не президент республики Монкада, а чужеземный генерал!

В апреле 1931 года Сандино предпринял поход на атлантическое побережье Никарагуа, где орудовали многочисленные американские компании. Операция была тщательно подготовлена. Две колонны партизан — одна под командованием генерала Сальгадо, другая во главе с генералом Риверой — спустились вниз по течению Коко и по другим рекам к атлантическому побережью. Внезапное появление отрядов сандинистов вызвало панику среди американцев и всех тех, кто с ними сотрудничал. Войдя в город Кабо-Грасиас-а-Дьос, сандинисты разгромили конторы американских компаний. Одновременно партизанские части осадили крупный город Пуэрто-Кабесас, но взять его так и не смогли: для этого нужна была артиллерия, которой они не располагали.

Аугусто Сесар Сандино в начале двадцатых годов.

Боевое знамя партизан Сандино.

Печать армии санлинистов.

Колонна сандинистов входит в лагерь в Сан Рафаэль дель Норте.

Аугусто Сесар Сандино (в центре) в день приезда в Мексику 30 июня 1929 г., слева брят Сандино — Сократес. На фотографии Аугусто Сандино написал: «Мексиканским жуоналистам. Родина и свобода! А С Сандино».