Проект «Повелитель»

Гор Игорь

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мой знакомый археолог, участвовавший в раскопках древнего поселения на границе Росси и Казахстана, нашел некую рукопись. Рукопись была сшита из тетрадных листов в клеточку, заполненных мелким забористым почерком, завернута, в целлофановый пакет, уложена в глиняный горшок и залита воском. Не смотря на то, что горшок был найден при раскопках и без сомнения принадлежал именно к тому периоду, когда поселение процветало. А это предположительно за 2000 лет до н. э. Находку сочли не сенсационной и выдающейся, а глупой мистификацией. Именно из-за этой находки мой знакомый чуть не лишился работы и ученого звания. Поэтому имени его я не упоминаю, он и так уже натерпелся от своих коллег. Помаялся он со своей находкой изрядно и, поскольку её признали лишенной какой либо исторической ценности, отдал мне. Рукопись, не смотря на ухоженный внешний вид, была составлена, а скорее восстановлена из разрозненных фрагментов некогда целого дневника. Судя по всему, составлял и сшивал её человек грамотный и знающий, по крайней мере, некая последовательность в отрывках прослеживается. Сами же тетрадные листы обтрепаны и оборваны. Текст выцветший. Листов целых мало. В основном половинки и даже четвертинки листа. Повествование на листах начинается без начала и зачастую так же внезапно обрывается. Более пристально изучая обложку тетрадки, удалось выяснить некую странность. Завода её выпускавшего, а именно Верхнеземского целлюлозного комбината, в природе не существует, и никогда не существовало, а уж тем более в 2005 г. как проставлено на обложке. Что меня несколько смутило. Но я почему-то уверен, что и целлофановый пакет черного цвета, в котором хранилась рукопись, так же ни одним известным заводом не выпускался.

Что же касается содержимого рукописи, то оно дает такой простор для фантазии, что я не удержался и превратил её в некий фантастический роман. Текст рукописи я оставил без изменений, вставляя её фрагменты, выделенные курсивом, в своё повествование.

* * *

Взрыв я ощутил спиной. Такой пронзительный жар, что одежда на мне вспыхнула. Вспыхнул забор у дома, вспыхнула листва на деревьях. Живым факелом я перепрыгнул через забор и упал в лужу, грязная вода в ней показалась мне вершиной блаженства. Потом я встал и пошёл искать своих. Они должны были успеть уехать на поезде. В городе никого не было, никого, ни единого живого человека. Лишь кое-где я встречал обугленные головёшки, бывшие когда-то людьми, да старые брошенныё автомобили черно коптящие жжеными баллонами. Пустые дома смотрели на меня оплавленными глазницами окон.

Правительство готовилось к войне и зная, что удары будут нанесены в первую очередь по крупным городам и населённым пунктам, постаралось эвакуировать население. Люди разъехались, куда глаза глядят, на машинах, поездах, самолётах. Прочь от города. Я знал, что после такой дозы долго не живут, но я хотел умереть спокойно, зная, что мои жена и сын спаслись. Эпицентр взрыва был где-то за городом, но чем ближе я подходил к вокзалу, тем больше было разрушений. Это был ад … Дома пылали. Каждый дом как факел. Чёрный непроглядный дым застил небо. Вокзала не было, лишь груды железобетонных конструкций. А когда я вышел на перрон то увидел это… Вагоны смятые как консервные банки и откинутые взрывом с путей. Полные вагоны людей… Они сочились, истекали кровью… Из разбитых окон вывалились изувеченные, спрессованные тела… Я плакал, плакал от горя и от бессилия, что ничего не смогу сделать, не могу ничего изменить, не могу даже найти своих среди тысячи спрессованных в вагонах тел… мясо из которого торчали обломки костей… Я дал себе слово, что никогда этого не забуду.

* * *

Раскачался от лестницы и прыгнул, уцепившись за какую-то скобу. То ли 2-ой этаж, то ли третий… Что это за здание когда-то было, не определить, то ли торговый центр, то ли какой цех или завод. А сейчас это просто бетонные стены с ржавой арматурой. Я прыгун по кличке Толстый. Прыгун это не профессия, это способ выживания, хочешь выжить научись прыгать далеко и лазить высоко. Тот, кто ходит по земле долго не живёт. Вообще не живет. Не хорошо сейчас на земле. Вот я и прыгаю, толкаюсь ногами, раскачиваюсь на руках и перелетаю от стены к стене, цепляюсь за что придётся за разные скобы, просто выпуклости, куски арматуры торчащие из стен, за кабели и тросы лифтов. Могу на одних руках подняться по тросу с подвала до крыши, поэтому руки у меня о-го-го, толщиной как ноги и поэтому и погоняло мне дали Толстый.

Хотя на самом деле я не толстый, а мясистый, это и хорошо и плохо. Очень долго висеть на скобе я не смогу, хотя усталости пока не чувствую. Сколько прошло? Пять минут?

Провисеть на этой скобе могу ещё часа два, но меня беспокоит, что погоня идёт по следам и нет никакой гарантии, что меня не учуют. И тогда соберутся кучкой и будут ждать сидя на земле и высунув языки, час, два, три… пока я не созрею и не свалюсь от усталости как спелое яблоко им на ужин. Хорошо было легендарному Мухе, он по рассказам был худ неимоверно и мог вот так запросто засунуть руку или ногу на излом в скобу и проспать пару суток как летучая мышь башкой вниз, ни один зверь столько ждать не будет. Разойдутся все не солоно хлебавши. Брешут конечно, мне один знаток говорил, сколько б человек не весил, но кость на излом не выдержит, сломается, да и больно это очень … я сам как-то раз проверял когда сил держатся не осталось руку с дуру сунул … боль такая хрен уснёшь, а тут пару суток… брехня. Хорошо Косой подоспел и арканом меня вытащил, схряпали бы меня гаврики… косточки бы не осталось.

Однако, надо что-то делать… Погоня всё ближе, затылком чую. Мной овладело смутное беспокойство… И скобу покидать жалко, сроднился я с ней как голубь с гнездом, не достанут меня тут сто пудов, а … вдруг засаду устроят? И на этаж перебираться не охота.

На этаж, значит наследить, запах им свой оставить, и будет ли ещё такое уютное местечко, кто его знает. И тут сидеть долго не смогу, Толстый я и этим всё сказано … и руки хоть и сильные, но бесконечно вес держать не смогут. Эх, и чего я не Муха ногу в скобу бы засунул и спать башкой вниз… Вот нервы у человека были, там грызня в низу идёт, его мясо делят а он спит. Нет, не буду ждать дольше… надо сваливать отсюда пока не поздно. Сменил руку, уцепился двумя пальцами правой, а теперь подобрал правую ногу под себя уперся в стену и … полетели. Хлоп и я на этаже. Довольно удачно приземлился, тихо и без пыли. Обследовал этаж. Ничего интересного. Всё мало-мальски полезное сперли ещё до рождения моего деда, а может и до рождения деда моего деда.

Кто его сейчас разберёт. Говорят и твари нынешние не твари вовсе были, с одними мы вроде дружили… бред конечно, взгляните на торков, они толпой ходят, меньше трёх особей не бывает и схарчат тебя чихнуть не успеешь, не то что здравствуй сказать или матушку их помянуть. Другие из тварей маленькие были и безобидные, что птицы их склевать могли…

Это я удачно зашёл … Этаж внезапно кончился. Другая сторона здания отсутствовала напрочь. Из стен торчали трубы и толстые и тонкие верёвки. Верёвки я с детства любил, как на них раскачаешься как прыгнешь… Да и привязаться к ним всегда можно.

Так. Пока нет никого, можно обследовать местность на предмет съестного, краснеет там в углу кто-то подозрительно. Кого-то не дожрали, а раз кровь красная, для еды не опасная.

Этому с детства учат. И тут неважно, твоего собрата и врага, главное чтоб он послужил на благо. Не успел я добраться до мяса, как заявились его хозяева. Оба, на!

Торки, трое, как и говорил. Помянёшь торка, и он тут как тут. Они, конечно, меня учуяли и двинулись вперёд, стуча клешнями. А я тем временем уцепился рукой за ближайшую верёвку, ведущую к крыше, и стал неспешна подниматься. Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, а от тебя бестолковый торк и подавно уйду. На крыше я от них конечно не спасусь, они и туда залезут, но есть у них одна особенность. Стоит оказаться у них за спиной, и ты в безопасности. Почему так неведомо, но торки никогда не возвращаются назад и практически не оборачиваются… То ли зрение у них плохое, то ли нюх. Хотя если ты надумаешь сховаться от них на их глазах, не выйдет… Главное выпасть из их поля зрения. А для этого надо хорошенько раскачаться на верёвке как я сейчас и внезапно выпустить верёвку. Оп, ля! Здравствуй жопа новый год!

Членистоногие всё ещё скребут к стене, где меня видели а передо мной выросли не очень приятные рожи… кто такие? Почему не знаю? Но они кажись, знают меня. Дело у них есть для Толстого. На высотку полезть надо … а зачем надо не говорят, ага значит силишек у самих нет, и не всё так просто, и засада там полная, жопой чую… и обратно поклажу тащить.

Вот значит, как … А не пошли бы вы незнакомые морды … сами! Вот значит, как… Уважаемый Толстый только может! Ещё бы, я конечно не Муха, Муха с его костями вряд ли такой подъём бы осилил, или осилил бы за месяц а им позарез сейчас надо…

Надо соглашаться, так понимаю, по крайней мере, накормят и проводника дадут.

А там видно будет. Да же трёх проводников дадут? Это что-то?

Одна пара от нас сразу откололась и пошла на подъём с другого конца здания.

Я со своим проводником начал приглядываться к этой стене. Внутрь ни-ни, там такая бяка, что детей малых перед сном пугают. Одним словом неведомая и невидимая, а кто увидел уже не расскажет.

… … … Вот и близится долгожданный краешек… Но что-то мне проводник не нравится, как в том анекдоте не нравится — не ешь. Суетной становится, глазенки прячет, и где наши подельники и чем в данное время занимаются то же непонятно и это настораживает.

А была не была! И вот проводник мой летит вниз аки птица, расправив крылья, орёт и гадит. Шучу, конечно, не мог я такого позволить, чтоб он нашумел сильно, и больно ему было. Свернул я ему шею по-тихому, а потом в полёт отправил. Скажем несчастный случай, не повезло парню, сорвался. Там наверху меня двое ждут, а двое не трое… ещё посмотрим, чем дело кончится.

* * *

На крыше здания меня ждал сюрприз. Крышу венчал охрененый шпиль. Шпили на доме не такая уж редкость, редкость была махина, нанизанная на него как голубь на шампур.

Нда… до вершины шпиля шагов тридцать и примерно посередине она и застряла. Побитая ржавчиной, как шуба молью, со следами зелёной краски и двумя подвесными пулемётами. Вот это лакомый кусочек! Я прилёг отдохнуть, подождать подельников, и заодно обмозговать как туда забраться. Через пол часа появились напарники с угрюмыми рожами и языками на плечах. Отсутствию своего товарища они даже не удивились. Душевные ребята. К этому времени я уже знал, как туда залезть, только не знал, как живым уйти, когда всю эту красоту им отдам. Нет, вы подумайте! Взять и за здорово живёшь отдать оружие в руки придурков, эт всё равно, что дикому псу горло подставить. А что мне мешает добраться до пулемётов, завалить из них дурней а потом свалить отсюда подобру, поздорову? Если они конечно не заржавели, если конечно смогу их открутить, если конечно… Короче, куча сомнений, кроме одного — как туда залезть, и я туда залезу! Поэтому сразу отверг советы товарищей по поводу закидывания кошек на агрегат. Гнилой он ненадёжный. Шпиль конечно крут, ни стыков, ни скоб, взглядом зацепится не за что, гладкий как девичья коленка. Но и я не пальцем делан. Как лезут по верёвке? Ручками и ножками. По дереву — аналогично. А если его не обхватить? А вот для этого есть верёвка, перекидываешь её вокруг дерева и уменьшая петлю передвигаешься вверх. Так я и сделал. Запасную верёвку прихватил с собой и попёр наверх.

Тяжек труд борцов, страшно далеки они от вершины. Придумать всегда проще, чем сделать. За полчаса я порядком выдохся и взмок, пока наконец уцепился руками за открытый люк и забросил измученное тело в чрево машины. В бок больно упёрлась сумка с инструментами, у поясницы здорово мешала фляжка, и ещё что-то колкое мешало спине.

Я обернулся. Э… да это не иначе покойничек, вернее его остов и лежу я сейчас позвоночник на позвоночнике. Рядом жизнерадостно скалится череп с выразительной дыркой во лбу. Невдалеке небрежно валяется предмет, которым такие дырки и делают.

Очень полезный предмет, нужный в хозяйстве. Это мы приберём, а пока пару глотков из фляжки. Предмет оказался не только невзрачен на вид но и не боеспособен, обойма не вытаскивалась, и сам он не взводился, прикипел насмерть. Вздохнул и, заткнув его за пояс прикрыл рваным свитером. Надо будет навестить одноглазого Хаймовича, он по таким делам дока. Снизу подали голоса любопытные.

— Эй! Ну что там? Что, нашёл? Есть что?

Я выглянул вниз. Поистине любопытство одно из самых сильных эмоций оно даже придаёт выразительность этим скучным мордам.

— Есть, жмурик… Его правда давно покоцали, но можете погрызть, если хотите.

И кинул им берцовую кость.

— Придурок! Мать твою, Толстый! Полезное есть что? Ты не спи, давай пулемёты скручивай!

— Сейчас отдохну, поем и займусь. Тут быстро не управишься, ржавое всё…

Не собирался я отдыхать, и поесть я мог по ходу дела. Мне нужно было время обыскать кабину и прибрать всё самое ценное. Они внизу это то же понимали, но помешать мне не могли, что злило их до невозможности. Засунув за щёку кусок вяленого мяса, полез в кабину и там обнаружил ещё одного покойника в рваном пилотском кресле с характерными дырками в спинке сиденья. Дырки были и в лобовом стекле, и с боку, и снизу, и через них задумчиво свистел ветер. Непроглядная сера мгла на горизонте сменялась тяжёлыми свинцовыми тучами. Где-то на окраине города, за последними видимыми отсюда домами уже шёл дождь. Совсем скоро здесь станет неуютно. Я поёжился представив, что видимо придётся провести здесь ночь, под пронизывающим холодным ветром и дождём. Пистолет у второго покойника оказался исправен, что радовало. Не мешало бы стрельнуть из него для проверки, но двоим внизу совсем не обязательно знать, о моей находке. А вот автомат, проржавевший до самого затвора я им, пожалуй, подарю. То-то бедолаги обрадуются. Пока прожевал кусок, посреди десантной кабины уже возникла небольшая горка находок. Возникла она в основном из вещмешка, который я вытряхнул на пол. Так … Будем делить. Вздутые консервы им, таблетки из аптечки им, ампулы из аптечки мне, сухарики мне, куртку мне, носки им, штаны мне, трусы им, бритвенные лезвия мне, коробку от них им, нож складной им, штык нож мне, автомат ржавый им, бейсболка с дыркой им… Не обделил ли я их часом? А — а — а, есть ещё форма на скелете, дырявая правда вся и расползается по ниткам, ну так и быть им отдам. А вот планшетку с картами я пожалуй возьму себе. Жаль, что не разбираюсь я в них.

Ну, да Хаймовичу покажу. Он такие вещи страсть как любит, порадую старика.

Стоп! Что-то я пропустил, что-то блестящее мелькнуло на мгновение, я ухватил это боковым зрением и тут же упустил из виду, узрев целый вещмешок. А вот оно — армейский жетон, что болтался на позвонке скелета и рядом с ним в паре какая-то загогулина. Цепочка паянная, не порвёшь, пришлось снимать через голову. На жетоне и хреновине какие — то, то ли знаки, то ли надписи. Дед потом прочитает.

Меж тем приятели мои занервничали:

— Толстый! Ты что там уснул?! Или обосрался? …

— Вот сейчас доберусь до пулемёта и дам очередь, посмотрим кто из нас обосрётся..

Внизу хихикнули, но как то натужно, видимо такая перспектива их не радовала.

Хотя сам я в свои слова уже не верил, было понятно, что дождь и время сделало своё дело.

И пулемёт можно использовать как оружие, только уронив кому-нибудь на голову.

Но дело есть дело, болты с гайками покрутим, а привод придётся обрезать, для этого целая ножовка припасена с двумя сменными полотнами. Привязавшись сам и подстраховав веревкой пулемёт, принялся за работу. Не могу сказать, что дело спорилось, потому как вертолёт благодаря моему весу и стараниям получил крён на правый борт, отчего я висел почти вниз головой, обхватив ногами станину. Гайки откручиваться не хотели, ключи гнулись, один ключ выскользнул из руки и зазвенел по бетону. Было бы жарко, если б не усиливающийся северный ветер. Где то рядом громыхнуло, потом ещё раз и уже ближе. Не уж то старею, с тоской подумалось мне, ведь какие то пять лет назад, я завязал узлом две арматурины, протянувшиеся друг к другу от домов, посредине улицы этот узелок на высоте добрых пятнадцать шагов. Чтоб все знали, на что способен Толстый!

Болт щелкнул и полетел вниз, следующий… Внизу скучали и зябко ежились двое.

— Толстый, ты бы поспешил… Кажется дождик начинается…

Запрыгавший мячиком по крыше болт, был им ответом.

— Это вам не шубу в трусы заправлять, это гораздо сложнее…

И вдруг я услышал, явственно услышал: «Достал уже этот бычара, груз донесёт и валим на месте, сам нож в бок суну, чтоб не болтал, падла…» и ещё что-то невнятное, образное, «теплая хата, женщина и свежее истекающее соком жареное мясо…». Непроизвольно сглотнул слюну и посмотрел на покойничков прохлаждающихся на крыше. Вот значит как, мысли читаю, проснулся во мне мутант, а я уж думал, что первое поколение мутантов давно сдохло и других не будет.

Хаймович говорил, что уроды, рождённые после великой войны долго не жили и потомства после себя не оставили, потому как сами были нежизнеспособны, не то что звери, те такое потомство дали, что любо — дорого посмотреть. Сороконожка в локоть длиной, говорят с палец была… Н-да, неожиданно это как-то… Непонятно. А может, и проводника я придушил, что мысли услышал, только среагировал быстрее, чем понял.

Да пошли они на хутор бабочек ловить! Чего это я тут горбачусь, если хавкой рассчитываться никто не собирается. Последний болт прощально пискнул и простился с головой.

Пулемёт повис на верёвке. От пришедшей в голову мысли я повеселел:

— Вот, что бродяги… а пулемёт я вам, пожалуй, не отдам.

— Ты, что братан рамсы попутал?

— Ты, что борзеешь в натуре! Да мы тебя на ремешки пустим!

— Кого кинуть собрался фраер? Мы на Джокера работаем, он обид не прощает…

Выслушав непродолжительную тираду и подождав пока они замолкнут, я продолжил:

— Короче у вас такой выбор, либо я сейчас кидаю верёвку, вы привязываете мне обещанную жратву и тихо мирно получаете пулемёт, который спущу на той же верёвке. Либо я режу верёвку и вы получаете пулемёт в виде металлолома.

— Ты с кем торговаться вздумал? До места донесешь, как договаривались, а там и рассчитаемся…

— Знаю, как Джокер рассчитываться любит, нож в бочину, и да здравствует шашлык!

Короче, считаю до пяти и режу верёвку.

— Э, э… ты погодь, да нет у нас с собой столько и ты до места нести не помог…

— Давайте, что есть и сваливайте.

— А второй пулемёт?

— А второй, скажете Джокеру заржавел напрочь, в хлам… поэтому и возится не стали.

Вы меня знаете, я от своего не отступлюсь. Считаю, пять … четыре…

— Подожди, кидай конец …

Бродяги зашушукались, и зашуршали в рюкзаках. Упали первые тяжёлые капли дождя, ливень будет сильный, но недолгий. Прищурился и внутренним ухом услышал разговор.

— Всю хавку не давай, перебьётся, подкараулим его как спустится и завалим. Джокеру скажем, что второй пулемёт не смог Толстый свинтить, сорвался, погиб смертью храбрых.

Ты запоминай Дюбель, о чем базарю, Джокер допрашивать будет, чтоб слово в слово совпало, неточностей он не любит. — Да запомню я, Штырь, — вяло отнекивался Дюбель, а в голове его отчётливо плыли образы тепла, женщины и мяса. Да он никак под кайфом, догадался я. Дождь врезал разом без прелюдий. Молнии прорезали небо кривой арматурой.

Братки стояли, втянув головы в плечи, по щиколотку в воде.

— Толстый! Мать твою, тяни быстрее!

На счёт пять тощий мешок был у меня. Через непродолжительное время Штырь с Дюбелем и пулемётом в обнимку скрылись за чердачной дверью.

А дождь поливал от души. Я промок до нитки, но мне было как никогда хорошо, свободно. Там за спиной меня не ждала женщина, тепло и мясо, а была почти сухая кабина пилотов со свободным креслом, почти новый камуфляж, сухарики забытых времён и фляжка второго пилота с ароматным и крепким напитком. А впереди была вся жизнь и весь мир огромный и прекрасный. Таким как Джокеры, Дюбели и Штыри места в нём не было.

А мне было! И на мгновенье мне показалось, что захоти я сейчас — раскроются на спине крылья и я полечу между молний, утону в тучах, и может быть увижу солнце, солнце которое никто не видел после войны.

— Эге-гей! — заорал я в небо от избытка чувств.

— Совсем у Толстого крыша съехала, — уловил я чью то мысль, скорее всего Штыря, Дюбель жевал сало и о нём только и думал.

* * *

Ночь прошла тягостно и беспокойно. Ветер свистел через дыры, раскачивал утлую посудину, железо скрипело под порывами ветра, тёрлось об бетонный шпиль. Я метался в бреду на загаженном голубями кресле, и мерещилось мне та тёмная пелена, что ходит в доме подо мной из угла в угол, незримой сетью дрейфует по комнатам, и каждый раз после её прохода, что-то неуловимо меняется. И я силился понять, что, но так и не понял. Одно я знал точно, попасть в сеть — верная смерть. Виделись мне в здании, какие-то машины и они работали, как-то не правильно… но работали. Ползали какие-то существа, мелкие и незначительные, тараканы, мокрицы, двухвостки, — не знаю, я не мог их определить. И ещё видел я как по кабелям, откуда-то глубоко из земли идёт энергия к неправильным машинам. Слышал шепот Штыря с Дюбелем а потом видел их сны, и раздражало это неимоверно и я ворочался, пытался найти удобную позу,… а точнее способ отключится от всего этого и уснуть. Что за наказание, чувствовать присутствие других? Конечно, я и раньше не спал бревном, всегда чувствовал приближение опасности, но чтоб так…

Утомительно это слишком! Коньяк поначалу вырубил меня почти насовсем, пил я в своей жизни раза три — четыре, но хмель прошёл оставив сухость во рту и тяжелый вонючий запах. Умылся дождевой водой, скопившейся лужицей в днище. Светало. Ветер стих.

Пора в путь. Завязав веревку хитрым узлом, спустился на крышу. Узел показал мне в своё время Косой, любой вес выдержит, а как спустишься резко дёрнул и верёвка падает к твоим ногам. Просто и со вкусом, а так ведь никаких верёвок не напасешься.

Я спешил к Хаймовичу, торопился похвастаться своими находками. Больше мне идти было не к кому. Мать пропала, когда мне было лет десять, а отца я никогда не знал. Может, и сгинул бы тогда вслед за матерью, если б не прибился к ватаге таких же, как я бедолаг. Вместе мы излазили все развалины, вместе ходили к Хаймовичу, он уже тогда был мудр и стар, таскали ему свои находки, а он учил нас всему, что знал. Вместе ставили ловушки на крыс, вместе убегали от тварей, вместе на них нападали. Вместе ходили к проститутке. А потом я вырос и стал Толстым. Конечно я хотел стать ловким и смелым, неуловимым одиноким охотником, одним словом Мухой, легендарным прыгуном и скалолазом и верил тогда, что у Мухи были присоски на пальцах и именно по этому он мог ползать по потолку. А Хаймович с усмешкой говорил, что у меня не та мутация, и что это всё глупости и небылицы, не было у Мухи никаких присосок. Но я верил, истово верил в своё предназначение, что смогу, добьюсь, и всё у меня получится. Может поэтому я и откололся от своих, прыгал, тренировался, залазил в такие места и на такие вершины, где казалось ни кто до меня не был и никто кроме меня залезть не мог. Может, и получился из меня не слишком удачливый охотник, но как прыгуну мне нет равных в городе.

А друзья детства теперь не со мной, теперь это банда Косого.

По-быстрому спустившись с мутного дома и оставив своих подопечных далеко позади, я пробирался через Рваный квартал. Это конечно было глупо, тут сплошь руины и в случае чего и спрятаться негде, но я торопился тем более, что зверья тут много отродясь не было. Его видимо изначально разнесли так, что поживится не чем. Но по мере продвижения к центру мною начало овладевать смутное беспокойство. Что-то большое и неподвижное таилось за виднеющимся впереди каменным, гребнем. И оно это что-то было недовольно и голодно. Я сбавил ход, обдумывая с какой стороны лучше обойти. Предательский ветер дунул мне в спину. Он учуял меня и перевалил через холм весь сразу.

Мама, дорогая! Мишка! Я их только на картинках видел, но узнал сразу. За какой малиной он сюда припёрся? Ему что в лесу шишек мало? Ноги мои ноги, уносите мою попу!

Давненько я так не бегал. Хотя бегом это назвать трудно, скорее перепрыгивание с места на место, потому как по битым камням и завалам шибко не разбежишься. В кровь разбил пальцы и пару раз подвернул ступню, казалось, косолапый уже дышит мне в спину.

Впереди дом, милый дом… такой же зачуханный как и все остальные, но в нём есть окна, а входные двери с другой стороны. Не раздумывая и почти не касаясь подоконника влетаю в ближайшее окно первого этажа и слышу разочарованный рык за своей спиной. Ага, толстожопый, а тебе слабо! Косолапый обижено скребся с той стороны стены.

Меж тем я почувствовал, как к месту действия приближаются две знакомые сущности с тяжелой ношей в виде пулемёта. Блин, как вовремя то! Вот пусть дядя Миша с ними наперегонки побегает. Словно услышав мою просьбу косолапый заспешил прочь.

И то дело. Отдышавшись, я двинулся в путь. Близилась развилка, названная в народе штаны. В обще-то это был то ли какой-то указующий знак, то ли вывеска, какая, но поскольку она имела схожесть с сохнущими на верёвке штанами, то это название за ней так и закрепилось. А от штанов пару километров оставалось до цели.

* * *

.. тогда я ещё думал, что умру … и лёг умирать рядом с вагоном. Была страшная слабость, першило горло от гари, тошнило от запаха крови, запаха смерти… Я уснул, а может и умер, не знаю, мне было плохо. Потерял счёт времени, приходил в себя и опять терял сознание. Потом я очнулся от нестерпимой вони… И ушёл оттуда, чтобы вернутся через пару лет собрать все кости и похоронить. Через год, я понял, что возможно не умру никогда.

* * *

Старый Хаймович жил на первом этаже наполовину обвалившегося дома.

Обвалившаяся половина надёжно запечатывала вход в его квартиру, решётки на окнах защищали от проникновения посторонних. Через окно дед и общался с людьми. Пацанами мы недоумевали, как он может жить полностью замурованный? И рассказывали по ночам страшные истории о том как вечный дед жил там ещё до войны, и том как дом обвалился а он остался навсегда замурованный там со своими родными и близкими… Вот он проголодался и съел свою бабку, потом дочку, потом внучку… А сегодня он вылезет через решётку и съест тебя-я-я!!!! Страшно, аж жуть! Тайна так и осталась бы тайной, если б не Ящерка, пронырливый и хитрый пацан. Пронюхал он, как дед вылезает из своей берлоги через верхнюю квартиру. Ящерка скоро погиб, порвала его стая диких собак, на наших глазах порвала… Но он успел перед смертью рассказать мне и ещё одному человеку про то что узнал. А мы, поразмыслив поклялись никому об этом не говорить… мало ли у старого врагов, проникнут и замочат дедулю. Хаймович ведь был нашим учителем, рассказывал про мир до войны, объяснял многие неизвестные нам вещи. Тем более что многие тащили к нему хабар, кто на ремонт, а кто и просто на опознание, поскольку не знали что им с находкой делать.

И у деда, судя по всему, была полна хата сокровищ. Мы часто обсуждали эту тему, приписывая деду обладание несметными богатствами. Пока однажды с товарищем в тайне от остальных, не решили проведать эту сокровищницу. Изведали… Изведали сначала крепость старческих рук… Хаймович чуть не пришиб нас насмерть, пока не узнал. Потом чаем напоил. Но никаких несметных богатств мы не увидели и были весьма разочарованы.

Ну кому скажите на милость нужна целая комната битком набитая старыми бумажными книгами? Кому на фиг нужны всякие бесполезные железяки именуемые инструмент?

И никакого арсенала из ружей, пистолетов и т. д. и т. п.? Были конечно неопределённые предметы, ну как мы не примерялись к оружию отношение не имели, ни в глаз дать, ни по башке стукнуть. Это потом гораздо позднее подружившись со стариком узнали многое из того, что он ими изготавливал. Делал он в частности крысоловки и рано поутру ходил их проверять и набирать воды. Делал хитрые петли на собак. Да много чего полезного, всего и не обскажешь. Но самое ценное оказалось в подвале, наковальня и механический горн, дым выходил через отдушину на самую крышу. Вот в кузне молотобойцем я и поработал, но всё это было уже гораздо позднее… а сначала качал меха…

Что это я ударился в воспоминания? Не к добру это. Вспоминают то, что уже в прошлом и никогда не случится, а нам со старым ещё работать и работать.

Вскарабкавшись на второй этаж по водосточной трубе, условным стуком постучался в хлипкую дверь встроенного в стену шкафа. Это она на вид хлипкая, а на самом деле стальная, с круговым замком, обклеенная как и шкаф трухлявой фанерой. За миг до того как щелкнул засов, я уже знал, что старик дома. Не знаю как, но почувствовал.

Надо не забыть рассказать Хаймовичу о вновь открывшемся таланте… …

Дед заседал в библиотеке уставившись в книгу единственным глазом и весьма напоминал при этом некую птицу, такой же клюв, подумал я. Не отрываясь от книги он махнул мне рукой, мол, проходи, располагайся. Не теряя времени стал выкладывать на стол перед ним свои находки, военную форму, два пистолета, ножи, ампулы неведомых лекарств, трусы, носки, куски вяленого мяса, бритвенный набор, ржавый АК, пакет сухариков и под конец пустую плоскую фляжку из нержавейки, замялся но всё таки положил её на стол. Вот фляжка в первую очередь его и заинтересовала. Он повертел её в руках:

— В старые времена в таких емкостях содержали спиртные напитки. Судя по амуниции, что вы принесли молодой человек, тут могла содержаться водка, в крайнем случае спирт.

Хаймович открутил колпачок и поднёс его к своему выдающемуся носу.

— О-о-о! Надо признать, что старый Хаим ошибся, пахнет коньяком, значит, либо вы нашли останки генерала, либо я ничего не понимаю в этой жизни. Судя по запаху коньяк был замечательный, жаль что выдохся… Или вы тому поспособствовали?

Хаймович поднял взгляд на меня. Я кивнул. Да, мол поспособствовал. Кровь прилила к щекам, и отчего-то стало некуда девать руки. Здоровый детина, а теряюсь перед стариком как малый ребёнок, его манера говорить всегда вышибает меня из колеи. Ещё эта его манера поворачивать голову боком, скрывая повязку на правом глазе, и как бы вытягивая голову из плеч на длинной худой шее. Тут я перебил Хаймовича и опуская детали выдал ему всю историю. По мере рассказа старик преображался, глаз сверкал как драгоценный камень, ноздри раздувались, особенно его заинтересовал мой сон, где незримая пелена бродит по зданию…

— Где говоришь, это было?

— Ах, да я ещё карты нашёл, вот — выложил я спрятанные под рубашкой за спиной карты.

Карты помялись и повлажнели, от них ощутимо несло потом. Посредине виднелась свежая дырка. На рубашке и на свитере они видимо, то же присутствовали, потому, как под лопаткой саднило изрядно.

— А это я когда от медведя удирал, в окно нырнул неудачно.

— Вот уж про медведя врать не обязательно…

— Да не вру, я.

— Молодой человек, вы его живьём, то никогда не видели, может это некое новое существо, ранее вам не встречавшееся.

— Ну зачем живьём, Хаймович, на репродукции картинки видел, где четыре мишки вокруг деревьев…

Обращение «молодой человек» и на Вы говорило о крайней степени недоверия. Когда старик был в духе он называл меня по разному в зависимости от ситуации, то Маккавеем, когда в кузне, то зверобоем — когда с добычей, а чаще всего Максимом, только Толстым никогда… Он считал, что человек должен называться именем человеческим, чтоб непременно по имени и предков можно было узнать. А прозвища есть суть имена недостойные и человеку не свойственные. Такой вот у него был заскок. Про своё второе имя, я никому не говорил, засмеют, да и звать по нему меня всё равно никто не будет.

— Мишка это был, отвечаю.

— Любишь ты Максим выражаться фигурально, был бы это кабан, допустим, либо волк я бы ещё поверил.

— Видимо придётся вернуться и принести его голову, — я насупился.

Старый рассмеялся.

— Прошли те времена, когда на медведя с рогатиной ходили, зверь он умный и силы огромной, свою голову бы у него не потерять.

— Это я заметил, но не думаю что его пули не берут… Посмотри пистолет Хаймович.

Хаймович поднял оба пистолета со стола, повертел осматривая, один сразу отбросил.

По цокал языком. — Пациент скорее мертв, чем жив… Да же если ржавчина отойдёт, в стволе будут такие каверны, что… Впрочем, вот этот экземпляр вполне…

Обойма с трудом вылезла, темные цилиндрики патронов разлеглись на столе, всего семь штук. — Восьмой надо полагать в стволе … а вот и он. В целом состояние вполне сносное, почистить и маслица, потом проверим, есть ли ещё порох в пороховницах…

Бог с ним, с мишкой… Рассказывай подробнее, что там тебе в здании привиделось.

— Рассказывать особо нечего, так… смутные ощущения…

И тем не менее пока я стал их обрисовывать Хаймовичу, вдруг увидел в его голове отчётливую картинку: «живых людей в белых халатах ходящих по кабинетам, неплотно закрытые жалюзи на окнах и яркий свет проникающий в комнаты». Мама, дорогая! Он видел солнце, он был там! Да сколько же ему лет?! Я замолк разом, как громом поражённый.

* * *

… … Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Откашлялся, в горле першило, где — то в носоглотке застрял запах гари, запах горелой одежды и палёного мяса… Посреди комнаты лежал Штырь, точнее то, что от него осталось. Одежда в пепел, виднеются трусы, на до же — интеллигент, сроду бы не подумал.

Трусы ему вроде как не к лицу, всё равно, что очки на носу и книга в руках. Я всё ещё, бог знает зачем, держал пистолет в руках. Не пригодился. Одного патрона, правда не хватало, ушёл на пробный выстрел в подвале Хаймовича. Мать её! Вот тебе и пелена!

Как объяснил, Хаймович, увиденная мной пелена не что иное как электромагнитное поле высокой частоты, что это такое я так и не понял, но как действует, убедился воочию.

Тридцать пять, тридцать шесть… Бля, скоро включится… Надо срочно что-то предпринять? На счёт сто она включается и проходит по комнатам здания от стенки до стенки за три секунды. Вне зоны поражения только окна и дверные проемы. В дверном проёме я только что и выжил, но испытывать судьбу второй раз не хотелось. Пятьдесят четыре… Побёг до окна, обогнул останки Штыря и вот я на улице. Теперь можно перевести дух, глотнуть свежего воздуха с дождевой пылью. На улице мелко моросило.

Хорошо, что ни одного целого стекла в окнах не наблюдается. Н-да, навидался я смертушки всякой: ну зарезали, ну застрелили, ну разбился, ну зверьё сожрало, обычное дело — кто-то кого-то всегда жрёт. Но чтобы так… Раз и нету, как будто час на вертеле жарился. Штырь лежал на животе, упав со стола, на который запрыгнул за миг до этого. Один ботинок остался на столе второй валялся рядом. Ноги остались, согнуты в коленях, одно калено выгорело напрочь, выше коленного сустава торчала обгоревшая кость. Глаза лопнули и вытекли, губы стянуло жаром, обнажив зубы, отчего казалось, что он улыбается.

Ох, и зря ты Штырь меня поджидал! Думал поди, что за вторым пулемётом приду.

Пришёл, в этом ты не ошибся, но совсем по другому поводу… Дело у меня тут.

Я сплюнул, освобождаясь от противной гари под нёбом. Первым делом, по плану Хаймовича, надо было обшарить здание на предмет документов, где возможно будет инструкция по отключению системы защиты. С начало я конечно посчитал периодичность включения защиты. Стоял и закрыв глаза, чтоб лучше чувствовать, считал про себя. Потом выяснить участки, где поле не проходит. И передвигаться от участка к участку, то есть от подоконника к подоконнику, по пути обследовав помещения на наличие документов, что и осуществлял на практике. За этим занятием меня и застал Штырь. Не сказать, чтоб я не ощутил его приближение, но думал, успею… И остался ждать его со взведенным стволом в дверном проёме. Успел, а вот он нет. Документов не было, ни единого. Только остатки пепла в ящиках столов. Почему сами столы и прочая мебель не пошли прахом — загадка. Сдается мне, что ничего кроме пепла тут и не найду. Прошёл почти весь первый этаж, результата ноль. Было, правда, ещё одно обстоятельство, что не давало мне покоя… Посредине здания по всей высоте находилось безопасная зона, там поле не проходило в обще. Скорее всего, это шахта лифта. Добегу я до него за два счёта. Ну допустим не за два, а за тридцать… Это если отсюда бежать, в дверном проёме пока стоял я его видел в конце коридора. Там откроется, не откроется — неизвестно. Хаймович утверждает, что раз энергия есть от кнопки открыться должен. При мне сами лифты никогда не открывались, если без монтировки или домкрата. Тридцать секунд назад… Сорок на взлом лифта…

Стоп. А зачем назад? До ближайшего дверного проёма десять шагов от силы, там и перекантуюсь если что. Что-то я упустил в своих наблюдения? Так отмотаем картинку назад. Я в дверях, в окне радостным призраком появляется Штырь. Почему я не выстрелил?

Ждал, что он первый начнёт? Нет. Не в моих это правилах благородство проявлять.

Просто увидел, что ничего серьёзней здоровенного тесака, кстати кажись нашего с Хаймовичем производства, у него нет. А тут время поджимало, должна была защита сработать. Решил увидеть, невидимое в действии. Матерясь и угрожая, Штырь прыгает на стол.

Тут сработало. Он падает мешком на пол. Так? Вроде так. И зачем я мыслями вернулся?

А — а-а, вот оно… Где тесак? Тесак лежал в углу комнаты целый и невредимый в отличие от хозяина, эк его откинуло. Тесак обнюхивала жирная серая крыса. Хм, она тут как выжила? Да ещё такое брюхо наела? Порывается подбежать к трупу, но чует, что не время. Шмыгнула в угол, нора там видимо. Умница! Воздух поплыл волной. Есть! Можно спускаться в комнату, отсчёт пошёл. Пять. И я в дверях, и тесак при мне, от него ощутимо идет тепло. Побежали!

Тридцать. Я у лифта и жму кнопку, ничего не происходит. Ясен перец! Втыкаю тесак меж дверей, поворачиваю. Двери чуть разошлись, пропуская мои пальцы во чрево. Ну!

Ну чуть-чуть, ну ещё немножко… Да, что я его уговариваю как женщину? Эх, был бы тесак подлинней. А ещё говорят размер не имеет значения, оно конечно так в опытных руках, но по жизни у кого длиннее тот и пан. Шестьдесят четыре. Мало времени… подложить бы чего… чтоб со второй попытки по новой не начинать. Оставил тесак в дверях, метнулся к ближайшему кабинету. Стул не влезет, спинку воткнуть и как рычагом. Восемьдесят два. Вставил! Девяноста. Всё! Бросаю. Бля! Дверной проем слишком узкий или попу прижжёт, или… думать некогда. Здравствуй подоконник!

За шиворот капало. Дождевые капли перемешивались с потом и ручейком сбегали к спасённой от погибели. В сторону шарахнулся перепуганный голубь. Вот значит, на чём крыса брюхо наела, на глупой залетающей в окна птице. В спину дыхнуло почти ощутимым теплом. На столе вроде как искорки пробежали по древней машине, из пластика и металла, под столом то же. Сейчас, что это было и не поймёшь, просто куски сплавленной пластмассы. Видать железо не всё ещё выгорело, искрит. Полное здание таких машин, вернее их трупов. Не видел я этого, поскольку стоял спиной к окну, чувствовал. Лужи из пластика, конечно, встречал, но вот искорки в них затылком увидел. Это что-то новенькое в моем восприятии? Чувствовал я ещё, что бродит кто то неподалёку, кажись Дюбель напарника потерял… Мается бедный. Вроде и сволочь, как все а жалко мне его, убивать жалко. Понятен он мне и прост, как фигура из трёх пальцев. Ни хороший, ни плохой, что прикажут то и делает, тряпка. Сам я его конечно искать не буду, а встретимся там по обстановке и разберёмся. Вот Хаймович остался для меня загадкой, как я его в лоб спросил, так и закрылся от меня намертво … никаких картинок, общий эмоциональный фон улавливаю, не более того. Отшучивается, умеет он обойти острые углы. Научился к старости лет. Ему наверняка больше сорока, да же страшно подумать насколько больше… У нас то до сорока двое из десяти доживают.

Да и я за половину срока перевалил, дело идёт к старости… Так что жалеть себя надо, хватит горячку пороть, а то она бедная уже повизгивает. Присяду ка я на окне, да перекушу.

Вот мне дедушка и крысок жареных заботливо в газетку завернул и с собой дал, да и мяско сушеное, надоело правда, но как говорят, голодный желудок и таракану рад. Разложив свёрток на подоконнике и достав фляжку с чаем, я довольно комфортно расположился, наплевав на дождик, и не в такой обстановке есть доводилось. Трапезу мою прервал Дюбель, вырулив из-за угла с тесаком наперевес. Привязался же он к Штырю, уйти боится, и зайти в дом боится. Оно и правильно, этот дом всегда гиблым считался. Угрожая ножом, Дюбель двинулся ко мне. Я в это время вгрызался в крысиную спинку. Умеет дед их готовить. Дюбель чуть тормознул, видя, что я его не боюсь. А чего боятся? От моих ног до земли метра три, тесаком он меня не достанет, а кидать его несподручно и вряд ли он умеет. Чего не скажешь про меня. Ага, тормознул, вижу он тоже в курсе.

— Хана тебе Толстый, сейчас Штырь подойдёт, и кончим тебя здесь. Штырь! — заорал в полную глотку Дюбель, — Я его нашёл, Штырь!

Оторвавшись от косточки, я наконец поднял на него глаза.

— Я тоже рад тебя видеть, а вот Штыря ты вряд ли дозовешься, не может он тебе ответить потому как жареный. Зажарил я его и ем… Хочешь дам кусочек?

— Да, ты гонишь, Толстый? — уверенности в его голосе не было, и он протяжно и ещё громче затянул — Штырь! Я здесь! Я нашёл его! Штырь!

Взгляда я с него не спускал и никак не мог пропустить то, что он переложил тесак в левую руку, а правую отправил за спину, нащупывая что-то. Метательные ножи мы тоже с дедом изготавливали. Так! Вытерев жирные руки об штаны, я достал валыну.

— Да ты, видать, глухой. Стоять, боятся!

Дюбель опешил, огнестрельного оружия не то чтобы не было, кое у кого он было, чтоб другие не забыли, как оно выглядит. Джокер по слухам весь им увешан, и никто не торопится проверять какое рабочее, а какое для понта таскает.

— А сейчас медленно вытаскивай свою железяку и кидай на землю. Да не тесак дубина, а то, что за спиной держишь. Вот и умница!

Металл вяло звякнул по асфальту. Всё правильно, перья на маленькой рукоятке придают стабилизацию в полёте.

— Жить хочешь? Вижу, что хочешь. Значит так, я сейчас уйду у меня тут дела, и настоятельно рекомендую не делать резких движений до моего ухода.

Дюбель стоял настороженно и искоса поглядывал по сторонам, не появился ли Штырь.

Видимо что-то решив, облизнул губы.

— Не стреляй Толстый, я против тебя ничего не имею. Джокер сказал тебя убрать, мы со Штырём слово дали, что ты покойник. Не хорошо получится, если он вдруг узнает, что ты живой.

— Ты знаешь, я тоже против тебя ничего не имею, — сказал я, прицеливаясь, — Но расстройство Джокера по этому поводу, я думаю, ты как-нибудь переживёшь, а пулю вряд ли…

Дюбель кивнул и сорвался в истерику.

— Не стреляй, гадом буду, не пойду за тобой!

В спину толкнуло воздухом, пора уходить. Я перекинул ногу через подоконник.

— Живи, но помни, что сказал… Мне пора уходить.

— … это… Толстый, ты, правда, Штыря того?

— Если такой любопытный загляни вон в то окно, у которого бак прислонён, там мяса ещё много осталось тебе хватит.

Десять. Я на пороге комнаты. Не хорошо как-то оставлять за спиной врага, не в моём это обычаи. Покачал головой. Теперь понятно, что дед имел ввиду когда говорил о том, что обладание более лучшим оружием даёт чувство превосходства.

Наступил ногами на спинку кресла и двери разошлись вполне достаточно, чтоб я пролез. Темно как всегда, только сверху чуть светлеет. Надо подождать пока глаза привыкнут. Семьдесят. Поди, разберись в темноте, где тросы должны проходить.

Ага! Вроде сбоку. Или то ремонтный лаз? Что-то мне глубина шахты не нравится, такое чувство, что она бездонна. Несёт оттуда чем то, возня там какая-то нездоровая. Восемьдесят. Крыс, наверное, немерянно. Ну да мне не вниз, а наверх. Вот вроде скоба подходящая. Надо прыгать. Девяносто. Повиснув на поручне ремонтной лестницы, я услышал громыхание бака, и улыбнулся. Судя по царящему в голове Дюбеля ужасу, поверил таки!

* * *

Хаймович барабанил костяшками пальцев по столу. Ничего доброго это не предвещало, впрочем, плохого то же. Манера это у него была размышлять. Если барабанит, думает.

Как придёт к какому-нибудь решению, начнёт нос теребить. Я иногда думаю, что привычка эта у него с детства, вот и вытянул себе нос к старости.

— Так, так… Значит никаких бумаг, компьютеры само собой лужицами, чтоб никакой информации никому. О такой степени секретности я да же не предполагал. Наверху соответственно делать нечего.

Старик потёр нос.

— А как ты полагаешь, насколько глубока шахта?

Меня передернуло, так и знал, чем дело кончится. А там темно как в правом глазу Хаймовича. Я развёл руками.

— Ну, метров 10 как минимум, не видно же ни фига.

— Это дело поправимо, есть у меня для такого дела шахтёрский фонарик, зарядить бы его, цены б ему не было, но увы… А так он совершенно не пользованный и сухой … если только каустик … да, да именно развести и залить щелочь, сколько то он протянет…

— С этим фонариком, что ли по шахтам лазили?

Как-то мне не улыбалось лезть, бог знает куда, с фонарём который может потухнуть в любую минуту.

— Именно, что по шахтам, но эти шахты Максим ты вряд ли себе представляешь…

— А с керосинкой нашей не проще?

Керосинка наша была единственным освещением в подвальной кузне.

— Не бередите мне душу молодой человек, вы знаете, что стекло одно и я не хочу потерять две дорогие моему сердцу вещи разом. Вашу бестолковую голову и керосиновую лампу.

Хотя к моему глубочайшему сожалению, бестолковую голову таки жальче…

Хаймович прошелся пальцами по столу и потёр мочку уха. О! Ещё один знак, что-то придумал, в чём сам не уверен.

— А рядом с кнопкой лифта больше ничего не было?

— Было.

— Что?

— Другая кнопка с другой стороны, — ответил я (люблю иногда дурачком прикинутся).

— Тьфу! Да не том я спрашиваю! Прорези рядом никакой не было? Ну как бы тебе объяснить… Коробочки такой и в ней прорезь? — Хаймович чертил пальцем по столу.

— Кажется, была коробочка, я на всякий случай и на неё надавил, но безрезультатно.

— … ключа у нас всё равно нет… Лифт может и рабочий, но без надлежащего допуска просто не сработает…

Старик откровенно заскучал.

— Придется, видимо довольствоваться фонариком. Думаю, для разведки этого хватит, а там думать будем.

От дальнейших размышлений нас отвлёк шум в гостевой комнате, в той, где Хаймович занимался обменом и приёмом хабара. Кто-то настойчиво водил палкой по решётке на окне. Хаймович поспешил на шум.

— Здорово дед! — донеслось из-под окна.

— И вам не хворать, с чем пожаловали?

— Дед, ты Толстого давно видел?

— Да уж дней семь как не заходил, а вы имеете к нему дело? Может что передать?

— Вот именно, что имею… (дальше невнятное) Передавать ему ничего не нужно, а вот сообщить нам, если появится, можно и да же нужно. Соображаешь?

— Разумеется, только дел у меня много, могу и позабыть… Старость не радость. Записать бы для памяти, да чернила кончились … Вы знаете как делать чернила? Берёшь гудрон обыкновенный и разводишь его керосином, либо соляркой… А у меня как на грех всё кончилось…

За окном усмехнулись.

— Будет тебе дед и гудрон и солярка… Для чернил..

— А когда позвольте узнать?

— Сегодня к вечеру, пацана пришлю… Только учти старый, если записать забудешь, тебе эти чернила в окно влетят и загорятся…

— Извините, любезный, а можно узнать как вас кличут?

— Ну, Котом… а что?

— Уважаемый Кот, это конечно на тот случай если Толстый появится. Надо знать, кому весточку передать.

Кот расплылся в улыбке, это я конечно не видел, подпирая стенку смежной комнаты, но почувствовал. Меж тем выдержав паузу, дед продолжил:

— И совсем не для того случая, если чернила загорятся, и людям Косого придется вас побеспокоить…

Улыбку как ветром сдуло… Зато я расплылся в улыбке. Умеет Хаймович с людьми разговаривать. Душевно. Кот — лох явный, если не знал, что мы под защитой Косого.

— Ладно дед, договорились, после обеда жди гонца…

Хаймович вернулся, сияя как начищенный самовар, и подмигнул.

— Вечером Максим, мы соорудим тебе отличные факелы.

* * *

Не знаю, сколько я протяну, стабилизирующий раствор может и работает, но биотики после такой дозы электромагнитного излучения, скорее всего, мертвы.

Однако задачу свою они выполнили… Я всё еще жив, значит, исправили сегменты ДНК, заменили «битые» гены, может быть часть хромосом, если не все. Оборудование погибло безвозвратно, как обстоят мои дела на самом деле уже не узнать никогда…

Никогда, как часто я употребляю это слово. Многое осталось в прошлом, многое, если не всё, что я знал, любил, чем дорожил. Ни родных, ни близких, всё в прошлой жизни. Работа, мая работа, которой я был фанатично предан… то же. В последний день бросив своих, я бежал на работу. Нет не работать, а лишь украсть пару ампул для жены и сына. Я всё ещё наивно надеялся прожить с семьёй долго и счастливо. Раствор помог бы организму бороться с неизбежными последствиями радиоактивного заражения. Я истово верил в его силу, и испытал его на себе… Однако, существовал огромный риск побочных эффектов, и я долго колебался перед выбором между смертью и неизвестностью, таившей в себе возможно ещё более мучительную смерть или жизнь в измененном непривычном состоянии. Нерешительность меня и погубила. Поздно, поздно принял решение, поздно его воплотил. Две ампулы в защитном чехле в нагрудном кармане. Но тех, кому их нёс уже нет… У меня никого и ничего не осталось. Да же работа. Осталось здание, в которое я теперь не могу зайти, мертвое здание. Система безопасности сработала по уровню — А, и работает до сих пор, выжигая всё живое и неживое то же… Уровень угрозы — А, это антибиотик… Сотрудники говорили, что если антибиотик сработает, живого не останется ничего, да же на уровне микроорганизмов. Система была разработана и установлена на случай нападения на объект и его захвата, а так же на случай, если подопытные вырвутся из лабораторий. Лаборатории занимали пять этажей в подземной части здания….

* * *

Старик бинтовал палку пропитанной в смоле и солярке тряпицей.

— Кошки, пожалуй единственные животные к каким у меня сохранилась привязанность.

Гордые, независимые, грациозные, отличные охотники, не смотря на свой нрав они по прежнему жмутся к человеческому жилью. Собаки были ещё более зависимы от человека, в своё время но посмотри, что с ними стало… Объединились в стаи, безжалостных убийц. Стадность, так присущая некоторым животным, часто выдает не слишком хорошие качества… и у человека в том числе.

Кошка — ярый индивидуалист и коллектива не терпит. Вот, посмотри на него, — Дед кивнул в сторону серого дымчатого кота, сидящего на спинке кресла и безучастно, наблюдающего за процедурой изготовления факела.

— Он приходит и уходит когда ему вздумается. Пропитание добывает себе сам и от меня не зависим. И тем не менее ни за что не ляжет спать, пока я не лягу. Почитать не даст вечером, собака такая, лезет на руки, мурлычет, утаптывает лапками, может да же укусить, если я не иду спать. И он не успокоится, пока я не прилягу, и он не умостится на моей груди. Я искренне люблю этого проказника, но я совершенно не уверен, любит ли он меня или просто нуждается в моей любви. Впрочем, однажды, когда обломком плиты завалило мою дверь, и я думал, что помру тут с голоду, он таскал мне крыс. Представляешь Максим, утром просыпаюсь, а у кровати в рядок аккуратно разложены пять крыс. Я взял этого бродягу на руки и плакал… — Старик промокнул уголком рукава глаз, и продолжил: — К счастью долго моё заточение не продлилось, старый знакомец нашёл меня и вызволил из заточения. Как давно это было… Лет двадцать назад.

Я покачал головой, выходило, что коту по кличке Душман более двадцати лет. Не знаю, сколько они живут, но склоняюсь к мысли, что Душман ровесник Хаймовича. Может долголетие заразно? Может это мне надо спать на груди Хаймовича, и ещё лет тридцать протяну? Ну уж нет, лучше я посплю на груди тёти Розы, она конечно, не та к которой лет семь назад мы ходили становиться мужчинами.

Впрочем, сейчас к ней никто кроме меня не ходит, не знаю, почему так, но так.

Тут я проглотил взявшийся из ниоткуда комок в горле. Молодые — они все в кланах и стоят не меряно. В клане Джокера говорят, такие красотки есть — посмотришь и уже оргазм наступил. Со мной, кстати, помимо еды красоткой рассчитаться должны были. Ох, не к добру я это вспомнил на ночь, глядя, неудержимая сила повлекла меня к тёте Розе. Да не такая уж она и старая, — подумалось мне, — ну за тридцать, так и мне не двадцать.

Забилось сердце, и сидеть как-то стало не уютно. Кто-то подошёл к тайному входу.

Что-то знакомое в образе мелькнуло. Скрипнула отпираемая дверь. Ну, понятно кто так по хозяйски без стука припёрся.

— Вечер добрый Хаймович! И ты Толстый здесь?

В дверях криво улыбаясь, стоял Косой.

— Добрый вечер! — обернулся на звук Хаймович.

— А где мне ещё быть? — с некоторых пор мы с Косым друг друга недолюбливали, что впрочем, не мешало оставаться друзьями.

— Ну, к примеру, тётю Розу давить, или пулемёты для Джокера свинчивать..

— Во как! И про пулемёты уже знаешь.

— Слухами земля полнится… Вернулся к Джокеру один полоумный без подельников, но с пулемётом. Говорит, что съел ты обоих, и с хабаром невиданным свалил. Да уж понятно куда … Вот я и не ошибся. Ну, хвастайся где второй пулемёт, для лучшего друга поди припас … а …?

Странно смотрел Косой, вроде на тебя смотрит, а глаза в угол таращатся.

— К-хм, — откашлялся старый, — Что вы всё о делах, давайте мальчики я вам чая налью, и поговорим неспешно.

— Чая, это можно… не водка, но сойдёт. Я и гостинец вам прихватил, сахар..

— Иди, ты? — дед оживился и подался носом вперёд, — Срочно ставим чайник. Там дровишки у буржуйки ещё есть?

Дровишки у печки лежали, и дед принялся колдовать с чайником. Косой же занял дедовское кресло, взглянув мельком на готовые факелы, вытянул ноги.

— Ну, колись дружбан, чего притаранил?

Мне было уже понятно, чем дело кончится, дело кончится походом и снятием второго пулемёта. Объяснять Косому, что пулемёт ремонтировать, что Штыря реанимировать, бесполезно. Пока сам не увидит, да пока ему старый десять раз не подтвердит, не поверит.

Была у Косого ещё какая-то тайная мысль засевшая занозой в его голове, но выдавать её он не собирался, и я не стал шибко откровенничать. Обрисовал в общих чертах, поход.

Подкинул ему ржавый АК и ПМ, которые он с любопытством осмотрел.

— Значит этим, — держа ржавый пистолет в руках спросил Косой, — Ты на понт Дюбеля и взял? Да он, правда, без мозгов на такую железяку повелся…

Косой хохотнул. Что-то удержало меня похвастаться, вытащить из-за спины рабочий ствол, и я криво, не хуже Косого улыбнулся. Про здание и наши с дедом планы по этому поводу, речи и быть не могло, как и гибель подельников, я обошёл стороной.

— Значит, этот дурачок тебе поверил?

— По крайней мере он не рискнул, боеспособность проверять….

Чайник, гундося, засвистел. Хаймович сполоснул чашки, терпеть не могу эту его расточительность. За водой идти бог знает куда, а он чистоту соблюдает.

Разговор переходил в завершающую фазу.

— Косой, эти двое с тобой?

— Где? — напрягся Косой и подтянул под себя ноги.

— На крыше над нами торчат..

— А… мои, на шухере остались, — отмахнулся Косой, — Тебе теперь от Джокера гостей ждать надо.

Сказал, Косой, и понимай, как хочешь, то ли нас охранять собрался, то ли сам Джокера опасается.

— Как ты узнал, что двое и что на крыше? — опомнился Косой, с интересом поглядывая на меня.

— Услышал. Возятся они чего-то.

— Странно, я ни звука не слышал. У тебя Толстый слух как у летучей мыши.

Я опять сдержался, чтоб не ляпнуть, что охрана наша в карты режется, и один из них сейчас паёк проиграет, потому как две шестерки с козырной десяткой, три туза не бьют.

— Был такой герой в старые времена человек — летучая мышь, — вступил в разговор Хаймович, размешивая ложечкой сахар.

— Ну, вот старый, а ты говорил, что раньше мутантов не было.

— А их и не было, вымышленный был герой, не было его по правде.

— Тебя старый и вправду не поймёшь, был, но не был, — вмешался я, — ты уж определись, кто был, а кого не было. Мухи то же не было? Лапшу нам на уши в детстве вешал?

— И ничего я не вешал… — надулся Хаймович, — А с Мухой, молодые люди, я пил чай как с вами сейчас!

Вот это номер! Мы с Косым аж замерли. А я уловил на мгновение образ пожилого мужика лет сорока с иссиня — черными волосами, он сидел на моём месте и держал в руках чашку с чаем. Не врёт старик!.. … …

… ….Договорившись, что за пулемётом пойдём с утра, мы улеглись спать как раньше в детстве. Дед на своей кровати, а мы с Косым на диване.

— Косой, а у тебя девок новых не появилось?

— Нет. И ваще Толстый, давай перекладывайся валетом а то, я тебя побаиваюсь…

— Да не боись Косой, больно не будет…

— Иди ты на хрен… Забирай свою подушку и вали с дивана.

— Ладно, всё молчу, больше не буду, но валетом не лягу… твои носки нюхать, не большое удовольствие.

— Вот, бля, можно подумать ты свои когда-нибудь стирал..

— Ты, чо, сдурел? Ты за кого меня принимаешь? Я же не Хаймович. Об угол грязь отстучу, и дальше ношу, на тряпичных развалах такого добра навалом.

— Эй, детвора! Давайте спать, а то встану и не посмотрю, что большие, выпорю, — подал голос старый.

— Спокойной ночи, Моисей Хаймович! — отозвался Косой.

— Спокойной ночи.

Я завозился и приняв удобную позу уже шепотом спросил Косого:

— Косой, ты, что первое имя деда вспомнил? А я уже забыл давно, как он раньше нам представлялся..

— Да как то само на ум пришло.

— Как дела то рассказывай?

— Нормально всё. На сносях мая, и одна общяковая то же. Одна баба свободная осталась, но к ней не пойду,… мая психует.

— Так ты что, давно без бабы?

— Да уже месяц..

— … ладно спим, завтра день тяжелый.

* * *

Умирающая Сара говорит Абраму:

— Не живи один. Месяц погорюй, но обязательно найди себе женщину.

— Сарочка, проси все, что хочешь, но только не это. Лучше тебя я все равно не найду, а такая, как ты, мне и на фиг не нужна.

Не знаю, почему мне пришёл этот анекдот Хаймовича в голову, вроде и случай не располагал, (болтался я башкой вниз скручивая пулемет, с неба капало, с меня то же, не то что я обмочился, хотя позывы были), но рассказал я именно его. Косой, хмыкнул. Он уже раза два обшарил кабину вертолета, а теперь от нечего делать сидел и пялился на мою работу.

Оставался последний болт, с которым я бился уже час. Он прокручивался, грани сорвал.

Газовый ключ за сбитую шляпку не цеплялся, а если цеплялся, то норовил сорваться при малейшем неточном движении. А где им быть точными, коли ты висишь на трёх конечностях и лишь одной прилагаешь усилия. Разозлился я в серьёз.

— Ну, его! Косой подай ножовку.

— Что, никак?

— А ты не видишь?

При помощи ножовки и чьей-то матери болт сдался через двадцать минут.

Освобождённый пулемёт повис на верёвке. Всё! Я утер пот со лба.

Только теперь я почувствовав, как устал и продрог. Предстояло ещё спустится вниз, и бегом домой. Там тепло и сухо. Хаймович, поди, печку растопил. Но почему-то предвкушение тепла не радовало. Неясная тревога поселилась в сердце. Надо, поторопится.

— Толстый, ты обратил внимание на дыры в вертолёте?

— Угу, их трудно не заметить…

— Я тоже их заметил. Как ты думаешь, откуда стреляли?

— Может с такого же вертолёта, может с земли… какая теперь разница?

— А такая, что большинство дыр пришлись в дно, и лишь небольшая часть снизу чуть иначе…

— Слушай, Косой, хорош умничать, лучше помоги пулемёт опустить, он тебе нужен а не мне…

— Просто мне не дают покоя вон те башенки на крыше, одна из них выход на чердак, а вторая… такая же, но двери на ней не наблюдается и дырки…

— Ты хочешь сказать, что стреляли оттуда, ладно сейчас спустимся и проверим. Верёвку держи, я отдохну пока.

Наградив Косого верёвкой, по которой спускался пулемёт, я присел отдохнуть.

Меня всегда поражала одна привычка Косого, любил он, чтоб окружающие приходили к тем же умозаключениям, что и он. Для этого он начинал выдавать всю последовательность своих рассуждений. Как будто проще сказать нельзя. Одним словом — зануда.

Правда, говорил он так не со всеми, а лишь с теми, кого почти принимал за равного, т. е. со мной. С остальными он был куда проще, подай — принеси, пошёл на фиг — не мешай.

По идее я должен был гордиться его вниманием, но меня это раздражало. Зато он гордился, что везде может залезть, куда я залез, почти везде…

Бойцы отдыхали на чердаке. Ночь на нашей крыше у них не задалась, кровососы одолели.

Теперь под тихую дождевую капель, они мирно дрыхли. Пора будить, груз им тащить предстояло. Взмокшие и промокшие, мы стояли с Косым на крыше.

— Пойдём на башенку глянем, — махнул он рукой.

Дверную ручку мы не нашли, но одна из панелей явно была подвижной, не смотря на видимое отсутствие навесов, замочная скважина на ней присутствовала. Судя по прорези ключ, был странной формы — загогулиной. Дверь была настолько плотно подогнанной, что поддеть её монтировкой не представлялось возможным.

— Тьфу! — я сплюнул, — Не фиг время терять, пошли отсюда Косой, буди своих.

Тревога не покидала меня, а росла с каждой минутой. Не хотелось паниковать без видимых причин, но я уже привык доверять своему чутью, оно мне не раз жизнь спасало. Косой разбудил своих пинками.

— Подъём бойцы! Бодро взяли агрегат и полезли вниз!

Надо сказать, что привёл я их сюда через шахту лифта. По ремонтной лестнице всё полегче, чем снаружи по стене кошку в окна кидать и по верёвке лезть. До лифта мы проскочили от ближайшей комнаты. Пришлось, правда улучать момент, как защита сработает. Косой порывался что-то спросить, но стерпел. Не любил он, когда что-то не знает, но перед подчиненными этого показывать не хотел.

Вдвоём тащить было не сподручно, поэтому агрегат навьючили на Лома. Парень здоровый сдюжит. Надо только его предупредить.

— Слухай сюды Лом, жить хочешь? Значит, спустишься до первого этажа и меня жди, я доползу и скажу, когда из шахты выбираться можно. Как сигнал дам, бегом и прыгай сразу без остановки в окно. Усёк?

— А, то..

Косой поморщился, но промолчал, не любил он когда кто-то другой командует.

Много он чего не любит… … поэтому я давно сам по себе.

Так цепочкой один за другим, мы стали спускаться. Первым полез Лом, за ним Коротышка, следом Косой, и замыкающим я. Смутные ощущения тревоги навалились, на меня в темноте шахты с новой силой. Я слушал сопение Косого, тяжелые вздохи Лома, внутренние маты Коротышки, клявшегося больше никогда в жизни не играть в карты на жратву. Не они меня тревожили. Опасность шла из глубины шахты. Кто-то недовольный и злой шуршал на дне, и я никак не мог понять он один огромный или их много … Что-то не складывалось в определении образа. Вроде как их много, а мозг один, чепуха какая-то получалась.

— Мать, твою! — заорал Лом. — Верёвка гнилая!

Ещё не прозвучал удар о дно шахты, но я понял, что случилось…

— Лом, сучара! Следом полетишь! — заорал Косой.

До него тоже дошло. Бум! Удар прозвучал глухо и с треском. Пулемёт проломил кабинку лифта в подвале. Вот где она была! В самом низу… Из пролома неожиданно вырвался луч света, следом донёсся рассерженный гул и что-то темное заслонило свет. Оно выбралось, уступив место следующему, и ещё одному… Мама, дорогая! Им нет числа! РОЙ! Вот, что это такое…

— Косой, я не виноват, верёвка лопнула…

— Хорош орать, быстро возвращаемся,… Они ползут..

Кто они я не стал объяснять. Копошащаяся масса заполняла шахту. Скрежет лап по стенам, постукивание панцирей друг о друга и невыносимый нарастающий гул, от которого волосы встали дыбом. Смерть в темноте, в неизвестности пожалуй самое страшное, что может быть. Изо всех сил мы припустили наверх. Твари были быстрее, кажись, они и летать умеют.

— А-а-а! Суки! — отчаянно и безнадёжно закричал Лом.

— А-а-а…

Голос его донёсся откуда-то из глубины. Всё! Прощай, Лом. Мы уже выбрались на чердак, когда эти твари настигли Коротышку. Крупные, размером с кошку, успел заметить я, опрометью выскочив на крышу. Косой выскочил следом и захлопнул за собой дверь, подперев её плечом. — Коротышка? — спросил я взглядом.

Косой покачал головой. Он шёл сзади меня и видел больше. Мы стояли с Косым, подпирая спинами двери и высунув языки, в двери настойчиво скреблись. Рубашка вылезла из штанов, с расстегнутого ворота вывалился армейский жетон на цепочке… Я собрался отправить его назад, когда наткнулся пальцами на загогулину и пристально на неё посмотрел… Косой узрел загогулину, и тут же состоялся немой разговор, по причине что запыхались и говорить ещё не могли:

«— Ну, ты и дурак… у тебя же ключ был?

— Сам дурак, я ваще не знал что это такое!

— Попробовать надо?

— Надо.

— А эти? — махнул я головой на дверь.

— Придержу.

— А успеешь? — Я указал взглядом расстояние. От этой будки, до следующей — метров пятьдесят. Он пожал плечами.» Я отдышался.

— Так не пойдёт Косой, я тебя не брошу. Давай монтировкой дверь заклиним и вместе пойдём.

— Давай. Подойдет — не подойдёт, а дверь заклинить надо по любому.

Я развернул заплечную сумку с инструментом на себя и достав монтировку принялся забивать её короткой кувалдочкой в косяк. Получалось не сильно надёжно, жестяной косяк сминался, но не пробивался. Пришлось попробовать по-другому… Вышло не лучше, но пойдёт, в конце концов к нам не торки ломятся, а так мелюзга… До хрена мелюзги правда.

С опаской, оглядываясь назад, мы пошли к башенке. Загогулину дверь признала и, шумно вздохнув, отошла в сторону открывая вход в кабинку, спёртый с запахом плесени воздух ударил в нос. В кабинке стояла лесенка, ведущая к неизвестному агрегату, но судя по ленте с патронами, им не цветы поливали. Косой радостно присвистнул.

— А я тебе, что говорил?!

Зеркальный снаружи купол башенки оказался прозрачен изнутри, сквозь него виднелась серая моросящая мгла над головой. Часть купола перед стволом видимо в нужный момент отходила в сторону.

— Я одного не пойму, Косой… чего они по своим то стреляли…

Косой уставился на меня в ожидании.

— Жетон этот с ключом, я же со скелета снял, который в вертолёте валялся. Значит, сам он отсюда был… Странно это.

— А кто его разберёт, может не поделили чего… У нас же часто так, сегодня свой, а завтра друг другу горло рвём.

Косой полез обниматься с находкой и тут же по самые уши залез в смазку.

— Ух, ты! Да он живее всех живых! Ни пятнышка ржавчины! Лента вся в смазке! Ух, ты!

Толстый! Как же нам повезло! Вот только ни курка ни кнопки не видно… Ну да свинтим, Хаймович разберётся. Чего стоишь? Сумку с ключами доставай?

Меж тем я напрягся, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Шевеление за чердачной дверью притихло. Что-то большое и грозное приближалось к дверям.

— Ключи давай! Ты что уснул?

В дверь ощутимо толкнули, и монтировка чуть шевельнулась. Косой проследил за моим взглядом, и улыбка на его лице поубавилась. Я зашёл в кабинку, дверь за мной закрылась.

И уже с кабинки, поднявшись на лесенке к Косому, увидел второй удар. Монтировка как щепка отлетела. В дверях появилось серая туша, заслонив весь просвет. На миг показалось, что оно ползёт бесконечно долго. Но видимо произошло это почти мгновенно, просто с моим зрением что-то случилось. И тут это нечто вывалилось и расправив крылья попыталось взлететь. Наш железный друг внезапно ожил, и дальнейшее разглядеть не удалось. Мы стояли, открыв рты, оглохшие от выстрелов. Ошмётки незваного гостя раскидало по всей крыше. А из открытой двери неудержимым потоком вылетал рой.

Пулемёт стих, видимо мелочь его не интересовала.

— Вот это пахан у них был… — сказал я.

— Чего? — заорал Косой.

— Пахан, говорю, у них знатный был.

— Чего?

— Хорошо, говорю, что пулемёт не успели скрутить!

— А, то..!

Косой улыбнулся, подняв большой палец вверх.

— А ты гадал, где у него гашетка, гашетка у него, где надо…

— И то верно, тут сроду стрелка не было, сдох бы стрелок от гари пороховой и грохота.

— А лесенка так, чтоб, поди, смазать да ленту поменять.

— Угу.

— Линять то, как теперь будем?

— Ага!

— Чего ага? Эти твари по всей крыше расползлись, и улетать не думают?

— Чего орёшь? Я всё прекрасно слышу.

— Дверь открой, может, по внешней стене уйдём.

— Дверь изнутри не открывается, замуровали демоны!

— Вон кнопки сбоку от двери нажми, открыться должны.

И я с дуру, нажал … Может нажми я другую и дверь бы взаправду открылась. Но нам не повезло. Кабинка дёрнулась и поползла вниз. Сердце ёкнуло к горлу. Мы сцепились с Косым друг в друга, словно перед смертью, и лишь немного спустя поняв, что разбиться нам не грозит стыдливо разжали объятия.

* * *

Под настоящим именем меня давно никто не помнит и не знает, после войны оставался лишь престарелый сосед Моисей Хаймович, чудом выживший при взрыве лишь потому, что он гонялся по подвалу за своим любимцем котом. С детства ко мне прилепилась кличка, сначала в школе, как это часто бывает, она происходила от фамилии, потом в армии от моего пристрастия к одноименному гранатомёту, позже, в институте от моих подопытных дрозофил.

Благодатный был материал, генетически простой и пластичный, и недостатка в нём не было… Самое смешное, что в каждом периоде моей жизни сотоварищи мои были уверены, что только им пришла в голову мысль наградить меня такой гениальной и подходящей к случаю кличкой. А я никого и не разубеждал. Пусть тешатся. Меня же тешила лаборатория, которую мне отвели на минус-первом этаже института. Генетически изменённые подопытные увеличивали рост и по непонятным причинам начинали создавать ульевые конгломераты. Оставалось только наблюдать, чем это закончится. Может быть, я так и остался бы Вельзевулом, но за плечами была докторская диссертация, и горячее желание исправить человеческую природу. Исправить программу старения и смерти.

До поры, до времени это было всё лишь проектом, пока не появился реальный инструмент вносить коррективы в живой, функционирующий организм. Нано-технологии продвинулись настолько далеко, что трудно себе представить. В результате в проект были привлечены учёные из смежных наук и созданы биотики, способные вносить изменения на генном и клеточном уровне, размер их был настолько мал, что в одном кубике раствора аминокислот их содержалось что-то около ста тысяч. Программа вложенная в каждый из них была проста — проникая в клетку изменять гены таким образом, чтобы привести ДНК к эталону… проблема была в другом… Что считать эталоном?

Для этих исследований требовались другие подопытные, и они у нас были…

* * *

— Матерь Божья! Толстый, мы же к ним в гнездо спускаемся!

И действительно, кабинка неуклонно ползла вниз и на кнопки больше не реагировала.

— Косой, ты какую-нибудь молитву помнишь?

— Из тех, что старый нам читал? Только одну…

— … хлеб наш насущный дай нам днесь, и избави от долгов наших, как и мы прощаем должникам нашим…

— Ты, чего несёшь? — возмутился я, — Про долги, сухари вспомнил, читай быстро со мной!

Святый Боже! Святый Крепкий! Святый Бессмертный! Помилуй нас! Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь!

— А поможет?

— Повторяй за мной! Святый Боже! Святый Крепкий…

Умирать в гнезде жутко не хотелось, Косой подхватил мою молитву, и мы затараторили…

По мере опускания лифта, я лихорадочно прощупывал окружение на предмет опасности.

Опасность была, но где-то в отдалении. Поэтому когда лифт остановился, дверь вздохнув открылась, и на нас никто не набросился, мы с Косым одновремённо вздохнули.

— Помогло, а ты не верил, — вздохнул Косой.

— Вот за что я тебя не люблю Косой, так это за привычку валить всё с больной головы на здоровую…

— Ладно. Проехали.

Выйдя из лифта, мы попали в небольшую, тускло освещённую комнатушку, скорее коридорчик, заканчивающийся дверью, ручек на двери не было, лишь знакомая замочная скважина. Бес промедления сунул ключ. Раздался мертвенный женский голос:

— Подтвердите свой допуск. Подтвердите свой допуск! Без подтверждения, через десять секунд вы будете уничтожены.

— Ни хрена себе! — Косой ломанулся назад к лифту, но дверь не открылась.

В моей голове вихрем пронеслись мысли, первая — пропали! Вторая — Хаймович чертящий пальцем по пыльному столу, коробочка с прорезью, и его слова — допуска у нас нет.

Да вот же она рядом с дверью! Что туда вставить? Меж тем мертвячка начала отсчёт:

— Десять, девять… восемь… семь..

Жетон! Жетон плоский и туда влезет! Бля! Ключ со скважины не вылазит, цепочка не рвется… Длины хватает. Вставил..

— … четыре… Допуск подтверждён.

Покойница заткнулась, и в оглушительной тишине щелкнул замок. Мы стояли с Косым, задыхаясь от эмоций. Он снял с пояса фляжку и припал к ней губами.

— Много не хлебай! Кто знает, когда ещё воды наберём…

Косой оторвался от фляжки и протянул мне.

— Ты как знаешь Толстый, но я сейчас найду эту сучку и врежу ей, ой врежу…

Хлебнув, вернул фляжку.

— А тебе не приходило в голову, что это она на крыше пулемёт включила..?

— Ну, это меняет дело… тогда бить не буду, а просто трахну в знак благодарности..

Косой расплылся в улыбке, нравился он мне такой незлобивый, хоть иногда злопамятный.

— Хм, честно говоря, не верю я, что это живой кто-то, голос больно тухлый. Ты помнишь сказки, что дед рассказывал, что мол были такие машины, которые могли другими машинами управлять и даже разговаривать..

— А, то! Я Толстый на память не жалуюсь. Старый Мойша говорил, что машины те невидимой энергией по кабелям питались. И энергия эта сила огромная, и если найти её источник, многое из хлама нынешнего починить можно и заставить работать. Сначала пулемёт ожил, потом лифт заработал… Коли так, сдаётся мне Толстый, что источник этот где-то рядом…

Я внутренне вздрогнул, почти тоже самое Хаймович говорил мне накануне. Не так прост Косой, каким иногда хочет казаться. Прислушиваясь к своим ощущениям, я опять-таки опасности не ощутил. Не было за дверью ничего грозного и голодного… живого ничего не было, и пелена не ходила по комнатам… Но, кто его знает, какие сюрпризы может старая техника преподнести. Может лучше не рисковать, а назад попробовать?

Подошёл до лифта. Дверь не открылась.

— Ага, Толстый забоялся? Да пробовал я, не откроется она… ежу понятно.

И мы двинулись дальше. За вновь открывшейся дверью простирался длинный широкий коридор, уходящий в неизвестность. А сразу сбоку от нашей двери находилась комнатка с застеклённым окном и суровыми стальными дверями. Двери были приоткрыты…

Стоило нам с Косым туда заглянуть, и я сразу понял, что увести отсюда Федю не смогу.

Оружие… АК в смазке и с полными рожками, пистолеты неизвестной марки, помповые ружья, аккуратненько расставленные на стеллажах, коробки с патронами для них, четыре цинковых ящика 7,62 и шесть ящиков 12,7 для красавца Корда, установленного на крыше. С идиотской улыбкой, нахапав полный ворох оружия Косой развалился на кожаном диване и принялся рассматривать своё богатство, и нечленораздельно бормотать:… Писец Джокеру! Пусть вешается… город мой! Толстый, ради такого дела, ничего не жалко, ничего…

Я был тоже искренне рад такой находке. Но внимание моё привлекли четыре экрана, на которых виднелись знакомые и незнакомые места. Так на одном из них присутствовала до боли знакомая крыша. Тварей на крыше поубавилось, разлетаются видать потихоньку.

На втором кусок коридора, на третьем и четвертом какие — то пропускные тамбура, типа нашего предбанника, где с нас допуск требовали… А ну-ка? Ну-ка?

— Косой! Косой дело есть, сгоняй назад за дверь, я на тебя тут посмотрю…

Косой был поглощен пересчетом патронов, научил его Хаймович считать на мою голову.

— Косой! — позвал я. Тот только отмахнулся. Ну и хрен с ним, я вышел в предбанник и оставил там сумку с инструментами. Вернулся назад. Так и есть! Вот она моя сумка! Значит, этот экран туда смотрит. А другой тамбур незнакомый где-то ещё расположен. Бог с ним, но на всякий случай запомню. Под столом тихо ненавязчиво жужжало. На столе куча кнопок неизвестного назначения. Но больше всего кнопок было на черной доске посреди стола и на каждой по два, а то и по три знака… Ага! Вижу буковки знакомые.

— ЙЦУКЕНГШЩ… Ерунда какая-то, а ниже ФЫВАПРОЛДЖЭ… ещё понятнее. Как древние эти слова выговаривали!

— Чего? — отозвался Косой. Подозрительно быстро он в себя пришёл, раз слух обрёл.

— Да говорю, слова тут понаписали на кнопках, не разберёшь, что они означали…

— Ну и… — подошёл он к столу… Н-да,… Мухоморов надо наестся, чтоб понятно было.

Толстый а на фиг ты эти кнопки смотришь, глянь на большие на столе там конкретно написано — откр. — поди открыть, закр. — закрыть. Вот, так наверное…

И он ткнул пальцем в откр. И ничего не произошло. Я облегченно вздохнул, ещё не хватало, чтоб эта комнатка провалилась. Не видя результата, Косой ткнул в закр. И дверь в тамбур с шумом закрылась.

— Косой! — я чуть не взвыл, — там мая сумка с инструментом осталась!

— Ага… понял, а теперь откр. …

И дверь поползла назад…

— Убери-ка лучше свои ручки шаловливые от кнопок, от греха подальше… Считаю с этими нам повезло, а другие лучше не трогать.

— Угу, согласен, Толстый, а пожрать у тебя ничего нету?

— Жратву мы всю на Каратышку сгрузили, когда Лома завьючили., забыл?

— В жизни не поверю, чтоб у Толстого заначки не было..

— Есть пару кусков вяленой собачатины в сумке с инструментом, они правда уже недели две там ночуют, с инструментом…

— Пойдёт! Тащи, погрызем да прогуляемся по коридору, тут наверное много ещё чего заманчивого найдётся..

С автоматами наперевес и весьма потяжелевшими сумками, мы вышли в коридор, на ходу дожёвывая сухие жесткие куски.

— Прячьтесь твари мы идём! — хохотнул Косой и дал очередь от пуза. Выстрелы вернулись эхом, гильзы звонко раскатались по бетонному полу…

* * *

Дальнейшие события стёрлись в моей памяти, как мездра с собачей шкурки, словно кто ножом поскоблил. Остались только смутные ощущения происходящего, словно это было в далёком детстве. Смытые, призрачные картинки, которые позже мне пришлось восстанавливать по кусочкам. И помочь мне в этом было некому, Косой потерял память напрочь… Помню, как с открытыми ртами бродили по обхоженным помещениям, уставленным кучей неизвестных машин и механизмов. Уроды в стеклянных трубах залитые какой то жидкостью смотрели на нас мертвыми глазами, сначала они лишь телом напоминали человека, но со звериными мордами и покрытые шерстью. Проходили они под номерами, и чем длиннее был номер, тем больше они походили на человека. Изредка встречались неописуемые, ни на что не похожие, с непонятными надписями… саламандра, амфибия, хамелеон. Ощущение опасности присутствовало постоянно, но было как-то размыто и неопределённо. Постепенно оно притупилось, и мы совсем расслабились и как-то не сразу обратили внимание на некоторые изменения в последующих комнатах. Погрома особого не было, но некоторые вещи и предметы были опрокинуты или небрежно валялись. Кое-где на кафельном полу чернели большие и мелкие пятна …

Потом мы нашли огромный продуктовый склад, и наша настороженность пропала мгновенно. Стеллажи, уставленные до потолка ящиками консервов, всяческой невиданной жратвы в пакетах и коробках. Правда много банок было уже опустошённых и брошенных тут же, поэтому приходилось аккуратно ставить ноги, чтоб не навернутся. Но вот, пожалуй, первое, что нас поразило это наличие воды в кранах, такой чистой и вкусной воды мы отродясь не пили. Те жалкие крохи, что удавалось нацедить в подвалах города, были ржавой мутной кашей, которую Хаймович процеживал через тряпки и отстаивал пару дней. Здесь же вода была везде, почти в каждом помещении. И она не кончалась. Открыв кран, мы уставились на струю прозрачной воды и смотрели на неё с тревогой минут пять… сейчас кончится, но она не кончалась и десять и двадцать минут. Создавалось впечатление, что запасы её неисчерпаемы. Потом стало жаль попусту тратить и кран закрыли. Документов, которые я тщетно искал в здании, здесь было навалом за год не перетаскать… Шибко, разбираться я не стал, но несколько страниц машинально прихватил, если деду не понравятся, сгодятся мясо заворачивать. Хотя, после находки склада, думаю, заботиться о пропитание нам не грозит некоторое время. Наевшись от пуза всего ранее не жратого и неопознанного, обпившись вволю, мы осоловели и подперев дверь в склад, завалились спать. Сколько проспали, одному богу ведомо… Проснулся я от постороннего звука, кто-то громко и с наслаждением чавкал. Отправляя в рот куски сочного нежного мяса в застывшем прозрачном соку, Косой пальцами извлек последний кусочек из банки, и опрокинул остатки себе в рот. Я невольно сглотнул слюну, и тут же к нему присоединился… Через некоторое время решено было двигать дальше, да бы не умереть от обжорства… Помню ещё ряд помещений с клетками, в клетках были остовы непонятных существ… Потом нас накрыло… Внезапно и разом. Может не разом, может это мне сейчас так кажется, а мы постепенно теряли контроль над своим разумом и телом…

Накрыло и я шагал куда-то, как покойник с трудом волоча ватные ноги. Ничего не вижу, не слышу, не понимаю. Вроде и зрение есть, но не вижу. Чувствую только, что впереди меня так же как я, ковыляет Косой, мертвой хваткой вцепившийся в автомат.

Обращаю глаза в себя и ориентируюсь по внутреннему зрению. И тут приходит острое понимание надвигающейся беды. Что-то страшное и непоправимое произойдет через несколько шагов с нами. Только остановится, я не могу. Над телом я не властен. Разум в панике ищет выход из создавшегося положения. Ищу причину и нахожу… Некто движется рядом, одним курсом с нами. Глаза не видят его, но чувствую, что он где-то между мной и Косым, чуть в сторонке ведёт нас как собак на верёвке. Пробую шевельнуть правой рукой, плетью повисшей вдоль тела… Чуть-чуть, слегка. Получается, но не очень. А времени не остаётся… Беда всё ближе. И тогда, внезапно нахожу решение… Перестаю сопротивляться, и ускоряю шаг… Поравнялся с невидимым. Вот он! В метре от моего правого плеча. Рывком отправляю левую руку за поясницу и, вытащив пистолет, стреляю из-за спины направо… Не глядя, не поворачивая головы. Раз! Два! Три!.. Невыносимая боль врывается в мозг сотней раскалённых иголок. Палец ещё жмёт на курок, но я уже валюсь с ног теряя сознание…

Прихожу в себя на полу. Мордой в блевотине. Штаны мокрые… В голове туман.

Отрываю голову от пола и смотрю на фигуру рядом в черной луже. Кажись, попал.

Это меня слегка успокаивает. Перевожу взгляд вперёд. Всё правильно. Впереди валяется Косой, весь скрючившись от боли. Изо рта вытекшая лужа. Всё мясо из себя выкинул..

Да-а… плотно мы поели. Поднимаюсь на ноги. Пол какой-то неправильный — качается под ногами. Привалился плечом к стене. Так надёжней. Сполз по стенке опять на пол.

Надо посидеть отдохнуть. Сил нет совсем, как в детстве когда от стаи убегал… Вот так же сидел на бордюрчике второго этажа ничего не понимая. Как туда запрыгнул не помнил.

И что там на земле происходит не понимал. Стая рвала кого-то. А он пронзительно и отчаянно верещал, пока чьи-то зубы не порвали ему горло. Так и погиб Ящерка. А я ничего не чувствовал в тот момент… ничего… Сидел с совершенно пустой головой и не мог пошевелиться. Косой, который повис на водосточной трубе, рассказал мне потом, что своими глазами видел как я с разбега запрыгнул на этот карниз… а это добрых четыре метра, если не больше… Так и сейчас сижу и тупо рассматриваю эту хрень, что нас вела..

Недоросток какой-то… может пацан, да нет, не пацан. Руки тонкие, пальцы как у паука, голова лысая, морщинистая. Старик, что ли? Надо встать да глянуть получше. Вроде пол уже не шатается. Поднялся, подобрал свой пистолет, подошёл. Оно лежало на боку. В левом боку было две дырки, одна у пояса другая повыше у подмышки. С верхней дыры со свистом выходили кровавые пузыри. Дышит ещё. Перевернул его на спину и на меня со злобой уставились два глаза. Вру, три. Третий глаз был в складках кожного нароста посреди лба. Фу! Ну и урод! Маленький рот, сведённый в гримасе, приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но не сказал. Только пустил те же красные пузыри и тонкая струйка крови потекла по подбородку… Вот и всё. Я прикрыл ему остекленевшие глаза и пошёл к Косому, что-то долго он отдыхает… Косой был в отключке. Вот оно что! Впереди в метре от Косого стояла пелена. Действующая! Не появляющаяся и проходящая время от времени, а неподвижная. Она перекрывала конец коридора. Вот куда эта тварь нас вела, зажарить хотел. Оттащил Косого подальше и принялся тормошить. Он мычал, но глаза открывать не хотел. Пришлось отвинтить фляжку и влить ему в рот. Он заперхал, глаза открылись.

— От… отвали… — с трудом выдавил Косой.

— Давай друг вставай, хорош спать..

— Где мы?

— Здесь как видишь.

— Где здесь? Мы же пулемет несли… Где Лом, Коротышка?

Я не на шутку встревожился.

— Косой, ты, что ничего не помнишь? Мы здесь в подвале, как на лифте спустились, так и шарахаемся тут вторые сутки.

Он замотал головой, с ужасом оглядываясь по сторонам.

— А это что за бабай? — уставился он на покойничка.

— Короче, Косой, видать он тебя хорошо приложил… тут такое дело…

И я вкратце, что помнил, рассказал ему про наши похождения. Он сначала, не сильно поверил но живой автомат и куча боеприпасов внушала уверенность, что всё рассказанное мной правда. Вот только, куда я свой автомат дел, я вспомнить не мог. Помню, что с оружейки мы оба с автоматами выходили. Консервы, я штык ножом вскрывал. И всё, как обрезало.

— Он значит? — ,кивнул Косой осматривая убитого.

— Ага..

— А дед говорил, что мутантов больше нет, вымерли. Видать не все … Смотри, браслетик у него на руке, написано что-то.

Я подошёл ближе и прочитал надпись на белом нержавеющем браслете. — № 445 — Циклоп.

* * *

Хаймович взволновано мерил комнату шагами. После первых охов и вздохов, он отошёл.

Сначала, правда, отругал нас для порядка, что мы трепим его старческие нервы и не заботимся о его пошатнувшемся здоровье. Однако, судя по тому, как он стиснул нас в объятиях, здоровья у дедушки было ещё прицеп и маленькая тележка. Затем усадил нас на диван и принялся допрашивать. Пока я сбивчиво рассказывал, выкладывая содержимое рюкзака на пол. Дед всучил нам по кружке горячего чая и водрузил на стол сковородку с ароматным дымящимся рагу. Косой запустил руку в свой рюкзак и улыбаясь поставил на стол жестяную банку с мясом. Консервы произвели впечатление. Хаймович подхватил её, повертел читая тиснёную надпись на торце…

— И вы их ели?

Мы с Косым хором кивнули.

— Одного не понимаю, как вы после этого живы остались… Я понимаю что молодость и крепкие желудки, но за давностью лет эта тушёнка давно превратилась в яд. Трёхглазых зелёных человечков после такой пищи кто угодно увидит, и слонов взлетающих с крыши..

— Хаймович! Гадом буду, вкусная… — Косой в доказательство принялся вскрывать банку орудуя ножом.

Дед опустил свой любопытный нос в банку и понюхал, на мгновение мне показалось, что он как древнее животное втянет в себя всё содержимое банки носом, и я прыснул в кулак.

— Хм, пахнет не плохо. По крайней мере, признаков разложения не заметно..

— А я про что? Ты попробуй! — взбодрился Косой.

Старик осторожно подцели кусочек вилочкой поднёс к глазу, ни дать ни взять ворон на мышь прицелился.

— А скажите-ка молодые люди, на этом складе было прохладно…

— Да не жарко, мы в ватниках спали… Да ешь не боись, проверено, мы то живы а банок по десять с Толстым уговорили.

Дед таки положил кусочек в рот и стал медленно разжёвывать.

— Бог, мой, какие забытые ощущения… какой вкус… Сроду никогда не предполагал, что банальная тушёнка будет деликатесом. Впрочем, что я говорю, вся прежняя жизнь сплошной деликатес. Так и рождаются сказки о рае…

В гостевое окно влетел камень и прокатился по полу.

— Дед! Ты дома? — донесся с улицы тонкий мальчишеский голос. — Дед! Косой не вернулся?

— Здесь я! — отозвался он.

— Это мои, — встрепенулся Косой, — Засиделся я тут, пора. Завтра с утра зайду.

Косой поднялся и вышел в гостевую, на ходу накидывая рюкзак на плечо.

— Шустрый! Привет! Как там дела дома?

— Дядя Косой?! Луиза послала тебя сыскать. Да и наши волнуются. Вас нет три дня, а вчера Хромой пропал…

— Ладно,… Шустрый пошли домой, там разберёмся…

Поднимаясь по лестнице к двери, Косой обернулся:

— Спасибо Хаймович за еду, а Толстого завтра никуда без меня не отпускай.

И подмигнул. Улыбка на его лице разъехалась до ушей. Видимо он уже представлял какой эффект на пацана произведёт его появление с автоматом.

— До свидания Федор. Всегда рад твоему визиту.

— Пока, Косой до завтра, — зевнул я. На меня вдруг тяжкой ношей навалилась усталость.

Но лечь поспать мне старый не дал. Он битый час допрашивал, про всё что произошло.

Заставляя вспомнить подробности, кои я не упомнил или пропустил. Пришлось вспоминать. Вспомнил лестничный пролет, ведущий на верхние этажи. Этажей получалось пять. Та же незримая пелена стояла в пролётах, и подняться по ним не представлялось возможным. К ней нас карлик и притащил, видать хотел нашими телами проверить на прочность.

Тоскливо, поди, ему там сидеть было. По всем расчетам выходило, что на маленьком лифте опустились мы до самого низа. А что на верхних этажах делается, одному богу ведомо.

Ясно только, что на одном из этажей рой обосновался. Вернулись назад мы, порядком проплутав, но оружейку нашли и лифт запустили. Твари на крыше разлетелись, так что без помех по большому лифту и спустились. Такие вот дела.

— А вот, ещё я тут бумаги какие-то притащил, — вспомнил я и вытащил несколько мятых листов из сумки.

— И всё? — спросил Хаймович, внимательно разглядывая документы.

— Было больше, но у нас с Косым животы прихватило,… пришлось попользоваться.

— Это всё потому, что кто-то ест без меры, а потом гадит без памяти…

— Да, ладно там этого добра … во! — провёл я большим пальцем по горлу. — За год не перетаскать. Вот завтра с Косым пойдём, притащу сколько смогу.

— Таскать ничего не надо.

Старый замешкался, теребя нос.

— Завтра ребятишки пойду я с вами…

Что-то в этом роде я уже ожидал. Дед то крепкий, но сможет ли он допрыгнуть до ремонтной лестницы. А снизу лифт дырявый откуда букашки вылетели… Привяжем его верёвкой а там подтянем… Времени в обрез, но кажись не в первой. Должны успеть.

Утро вечера мудренее, подумал я пристраиваясь на диване. Глаза закрывались сами собой. В гостевую влетел здоровенный каменюка, и прогрохотал по полу. Кого там ещё принесло?

— Старый! Толстый приходил?

Вот суки! И поспать не дают. Подумал я, поднимаясь с дивана. Вышел в комнату, опережая Хаймовича. За окном широкая морда с жидкими усиками, Кот нарисовался.

— Чего тебе?

— Толстый, тебе привет от Джокера! Он велел передать, что должок за тобой. Людей ты его угробил и пулемёт второй не снял. Так, что либо ты завтра пулемёт тащишь и должок списываем. Либо ты не жилец. Всё понял?!

Я отчаянно зевнул.

— Передай Джокеру, что кому я должен, всем прощаю. А угрожать мне не советую. Кто ко мне сунется, тот в орало и получит. Всё понял?! А теперь двигай отсюда пока я добрый!

— Ты сильно об этом пожалеешь Толстый!

Кот развернулся и вразвалочку, неспешна, двинул по улице. А я вернулся к любимому дивану и придавил его до утра.

* * *

Первые месяцы и даже годы моей жизни после катастрофы прошли в поисках и метаниях. Прежней жизни не было. В нынешней я не находил особого смысла. Да я спас кого мог спасти, поселил престарелого соседа в своей квартире с бронированными стеклами и потайной дверью. Военные кураторы в свое время усиленное внимание уделяли моей персоне и как никогда это пригодилось. Сосед остался единственным близким человеком кого я знал до войны. С ним и поделился раствором. Как и в моём случае, омоложение организма не произошло, но процессы старения если и не прекратились, то значительно замедлились. Все-таки я был на верном пути, если б не война человеческое бессмертие было не за горами. Впрочем как и человеческая глупость… Иногда мне кажется, что в этом есть и мая вина. Бог, не мог допустить, чтоб глупость и безнравственность стали бессмертны. Не готово было человечество принять такой дар. В провидение господне, с некоторых пор я стал верить, хотя ранее особой религиозностью не отличался. Да и как может в серьёз верить в бога человек сам творящий из обезьяны человека. Гордыня ослепила меня. Но вскоре, не задолго до катастрофы, я стал прозревать. Опыты с приматами показали, что изменяя внешний облик, приближая его к стандарту гомо сапиенса, мы не можем изменить его развитие. Наличие речевого аппарата, не обязывает к овладению речью. Увеличение объема мозга не способствует его развитию. Самый совершенный компьютер без операционной системы — куча металлолома. Оставалось уповать на сказочную продолжительность жизни… Опыт — сын ошибок трудных. Возможно лишь генетический опыт предшествующих поколений, и составлял ту неповторимую отличительную черту, которая отделяет нас от приматов.

Была такая версия, но я её не поддерживал, а свои соображения по этому поводу скрывал, отвечая уклончиво и расплывчато. Озвучить моё мнение было равносильно Галилею признать, что земля плоская. Поэтому я молчал и проводил эксперименты…

Было! Было нечто гораздо более весомое, чем наличие генетической памяти прошлых поколений. Приматы не менее древний вид, чем гомо сапиенс, однако они остались приматами. Без искры божией, не стать обезьяне человеком. В этом я убеждался всё больше и больше активируя спящие гены и плодя невиданных доселе уродов. Циклопы, химеры, амфибии — целый ряд животных, редких, с необычными свойствами, но всё же животных. Иногда мне казалось, что они обладают разумом, но каким — то злым не человеческим разумом.

* * *

День был в разгаре, парило. Вышли мы ближе к середине дня. Косой запоздал. Искал с утра Хромого и нашёл то, что от него осталось… Теперь он брёл с нами в некой задумчивости.

— Я вот одного не пойму… Чем эти твари в подвале питались?

— Как чем? Тушёнкой, ты же видал сколько банок пустых навалено…

— Да я про букашек… Видел бы ты как они Хромого нашпиговали. Сплошная каша. Черви размером с палец..

— Да, мальчики… Натворили вы дел, — вступил в разговор Моисей Хаймович, — выпустили рой на свет божий, да ещё без матки оставили. Они теперь совершенно дикие и неуправляемые.

— Вот Хаймович, слушаю я тебя и поражаюсь… Можно подумать до этого они были ручные и послушные как твой кот? — возмутился я.

— Кто знает, может и были, — загадочно продолжил дед. — Они творения человека, и человеком же как-то управлялись и регулировались.

Я поднял руку вверх. Стоять! Спутники мои остановились. Нам, навстречу бодро перебирая несчётными лапками, ползли «самоходки». В общем, то ничего особенно опасного, но за разговором можно вовремя не заметить и не дай бог самоходка тебя переползёт. Прикосновение её смертельно, в каждой лапе капля яда, которая вздувается на коже кровавым волдырём. Человек умирает в страшных муках. Зачем это самоходкам не понятно, никто ни разу не видел, чтоб они человека ели. Убьют мимоходом и дальше ползут.

Мы перескочили по-быстрому на другую сторону улицы.

— Я давно склоняюсь к мысли, что нельзя все метаморфозы животного мира списывать на последствия катастрофы и спонтанные мутации, — продолжил Хаймович, провожая взглядом самоходок — Эти создания, которые мы знаем ныне как самоходки весьма похожи на известных прежде. Отличаются они только размером. Прежние были сантиметров десять от силы, а эти метровые и весом каждая кило по три.

— Ну и? — Косого злили долгие предисловия.

— А говорю я это к тому, что целый ряд известных нам существ люди сами вырастили в лаборатории и теперь они размножились и расползлись по всему городу.

— И на хрена им это надо было? — зло сплюнул Косой, — Чтоб жизнь скучной не казалась?

— Ну как тебе объяснить Федор… — дед замялся, подыскивая слова, — Вот тушёнка тебе понравилась?

— Тушёнка то причем? — удивился Косой, — Не уж то её с самоходок делали?

— Тушенка то не при чем… — скривился Хаймович, — Просто для того, чтобы её изготовить люди проводили опыты и методом проб и ошибок нашли оптимальный способ изготовления. То скажем мясо сырое получалось, то скажем переваренное, то пережаренное… То банка неплотно закрывалась и мясо портилось… И всё, что портилось или было неправильное человек выкидывал. Пока не получилась та самая, что вы ели. А мы с вами наблюдаем отходы производства животного мира, рой этот, трёхглазый друг ваш это нечто иное как отходы, некоего эксперимента, целью которого как мне кажется, было наоборот улучшение …

— Ясно, — кивнул Косой, — Хотели, как лучше, а получилось как всегда. Ты дед лучше скажи, бомбы ваши нейронные то же для доброго дела лепили?

Хаймович тяжело и неподдельно вздохнул, может потому, что мы карабкались по куче щебня, обходя по краю «рваный квартал».

— Нет, Федор, конечно нет..- вздохнул Хаймович ещё раз. — Но всякую силу можно использовать по-разному. Я так предполагаю, что источник энергии, питающий подземную лабораторию, то же имеет ядерное происхождение. И думаю, исследуя документы это выяснить, да и много чего выяснить …

Поднявшись на вершину завала, мы замерли. По другую сторону завала, у его подножия лежало неопознанное тело и шевелилось. Косой перехватил автомат поудобнее и повел стволом. Стоп! Я спустился вперёд напряженно всматриваясь. Всё ясно! Дал отмашку спускаться. Бедный мишка, теперь я представлял, как выглядел Хромой…

— Хм, — отозвался Хаймович, — А я Максим грешным делом тебе не поверил… Медведь в центре города. Но надо признать, ты был прав…

— Что за зверь? — спросил Косой.

— Медведь это был, помнишь, дед нам в детстве рассказывал…

— Да-ну..? И не узнать, а теперь прикинь, как Хромой выглядел.

Я кивнул, обходя вздутую лохматую тушу с кишащими в ней паразитами.

— Знаете, молодые люди, это только начало, — сказал Хаймович, зажимая пальцами нос, не любил он такие запахи. — Каждая личинка вырастет в особь и тоже отложит личинки…

— Согласен, рано или поздно придётся уходить с города. А, что Косой собирай своих и пойдем в леса жить.

— Да запросто! Оружием только затаримся и гарем у Джокера уведем, — подмигнул Косой.

— А, что дед, есть в лесу на кого поохотится?

— Собак и крыс, думаю, там нет, но там много других зверей вам известных зайцев, лис, куропаток … и ещё больше неизвестных, одного из которых вы сейчас видели.

— Да это куча мяса, сгодится, — повеселел Косой.

Тем более что к зданию мы уже подходили.

* * *

Тишина. Тусклый свет ламп. Затхлые нежилые помещения. Вроде и чисто и пыли не много. Где-то в вдалеке гудит вентилятор, перебирая лопастями воздух. Запаха вроде и нет, но ощущение затхлости неистребимо. Так же как ощущение опасности. Вроде и нет её, но внутренним взором я её наблюдаю. Она движется, то приближаясь то удаляясь от нас.

Что это, я определить не могу. Может ещё один циклоп под № 446, может просто высоко над нами гудит рой. Непонятно и тревожно. Попасться под его удар, ох как не хочется. Бродим с Косым по кабинетам собирая бумаги и таскаем в центральный к Моисею Хаймовичу. Там он восседает над кипой бумаг, утонув в большом кожаном кресле. Оживший аппарат рядом на столе с застывшей картинкой на экране и загадочной надписью — «введите пароль». Жетон мой дед запихивать в аппарат не дал, хотя подходящих отверстий и щелей куда его можно сунуть, на нём было довольно много. Битый час таскаем бумажки. Скучно и нудно. Поначалу, правда, опять глазели во все глаза на разные агрегаты.

Но поскольку к оружию они отношения не имели, то поостыли и Косой принялся откровенно зевать. Своё барахло виде трёх объемистых рюкзаков с оружием и боеприпасами он уже уложил и теперь не мог дождаться, когда двинем в обратный путь. Но по всему видать, это произойдёт не скоро… Хаймович уложил на стол пакет с сухариками и теперь время от времени ими похрустывал, так что увести его отсюда под предлогом пожрать было немыслимо. К консервам он относился с опаской, но думаю, он скорее согласится их съесть, чем пойдет домой. Подходя по коридору к очередному помещению, вдруг почувствовал за ней некую сущность и вытащив пистолет рывком открыл дверь. Косой сунулся следом, с автоматом на перевес. (судя по всему он с ним теперь, не то что спал а и по нужде ходил из рук не выпуская). Посреди комнаты, наклонившись над бумагами, кряхтел Хаймович.

— Ну, елы-палы! Дед, ты чего тут? Мы ему бумажки в кабинет таскаем, а он сам уже по кабинетам лазит!

Хаймович не отреагировал, шевеля губами, словно пробуя на вкус слова из документа.

— Хаймович, — вступил я, — так что теперь? Нести тебе бумаги или сам ходить будешь?

Старик неопределённо махнул рукой, и понимай, как хочешь.

Мы развернулись и побрели обратно. Только щемящее чувство опасности не отпускало.

— Пойдём ещё склад навестим, — предложил Косой.

— Пойдем, только чур еды больше не набирать. На месте поедим, а то и так рюкзаки неподъёмные.

— Ага, — согласился он.

Мы двинули вдоль по коридору и проходя мимо резиденции Хаймовича остановились как вкопанные. Старый сидел в кресле. Сердце ёкнуло. Мать мая женщина! Он никак не мог раньше нас проскочить, коридор то один? Дед поднял глаза и уставился на нас:

— А вы чего с пустыми руками? Неужели документов больше нет?

— Так, э-э-э…

— Ты сам вроде по кабинетам уже шаришь?

— Кто? — удивился Хаймович.

Спокойствие, только спокойствие, — уговорил я себя. Всё становилось на свои места и щемящее чувство опасности и два Хаймовича, там, в кабинете ещё один циклоп нам мозги замутил. Надо срочно его кончать. Косой видимо тоже пришёл к аналогичным выводам, только не решил, кто из них настоящий а потому уставился стволом в деда.

— Толстый, тебе не кажется, что слишком много у нас Хаймовичей развелось.

— В чём собственно дело? — удивился дед и привстал с кресла.

— Да дело в том Моисей Хаймович, что мы только что вас видели в другом месте…

— Как? Где вы могли меня видеть? — заволновался Хаймович вылезая из-за стола.

— В секторе «В», в 148 кабинете, — вступил Косой. — И без резких движений. Не знаю, кто из вас двоих настоящий, но пришли мы сюда втроем и четвёртый явно лишний.

— Молодые люди нельзя ли объяснить подробнее и всё по порядку, — надулся Хаймович.

— Да чего тут объяснять, — вздохнул я, как бы между прочим отклоняя ствол Косого в сторону, обидится дед. — Заходим в кабинет, а там ты в бумагах роешься, спросили надо чего, отмахнулся и назад отправил.

— Очень интересно! — дед опешил и оживился. — А давайте-ка ребята пойдем на него посмотрим! Очень хочется на самого себя со стороны посмотреть, тем более, что это не я..

— Конечно, пошли быстрее пока он не смылся, Косой пропусти.

— Ты как хочешь Толстый, но я замыкающим пойду. Не хочу, чтоб он за спиной оказался.

Я мотнул головой, спорить с Косым — себя не уважать. Так мы и затрусили по коридору.

Мы с дедом спереди, а сзади Федор. Подбегаем к кабинету. Чую, вроде здесь. Рывком распахиваю дверь, и вваливаюсь внутрь. Пусто!

Надо же, пусто! Быстро пробегаю взглядом по комнате, тут и спрятаться негде.

Однако присутствие чужого ощущаю. Вот сука! Невидимый он, что ли стал как прошлый раз? В комнату заходит Косой.

— Никого?

— Сам видишь, опоздали.

Вдруг из коридора доносятся странные звуки. Некое нечленораздельное мычание.

Рванули назад и видим душераздирающую картину. Два Хаймовича стоят друг напротив друга в трёх шагах и одновременно тычут друг в друга пальцами, издавая некие звуки.

— Ты какого хрена за мной пошёл! — отрываюсь я на Косого, — Теперь как их различать будем, с кем пришли, а кто здесь был!

— А чего их различать, кто к нам ближе тот наш, второго стреляем.

— Вы ошибаетесь! — хором сказали Хаймовичи, опустив руки, но не спуская с друг друга глаз. — И очень попрошу, не торопится с решением.

Да, блин задачка. Присутствие постороннего ощущаю, но от кого из них?

— Ну-ка разойдитесь по стеночкам, а то стрельну по обоим, — решил Федя.

Хаймовичи вздохнув попятились, и подперли стенку, одинаково выставив вперёд правую ногу. Вот же зеркало! Линялый камуфляж, стоптанные ботинки, длинные худые шеи, повязки на глазах. Носы одинаковые, лица тоже. Прихожу к решению, нужно ближе пощупать. Ощущения угрозы пропало напрочь. Чувствую, что оба стоят и улыбаются.

— Короче, Косой, ты правильно их развёл, а я сейчас подойду к ним поближе и попытаюсь разницу увидеть.

— Максим, — сказали оба, — только не торопись. Я понимаю, что ситуация щекотливая, сроду не думал, что такое возможно может вы лучше нас допросите по одному в кабинете.

Второй работает на зеркале, как вы уже поняли, и не видя меня вряд ли сможет адекватно среагировать. И с речью у него, скорее всего, возникнут трудности…

Косой просветлел:

— Хаймович! Ты умница!

— Я знаю, — улыбнулись Хаймовичи.

— Так! На первый второй рассчитайсь! — скомандовал Федя.

— Первый!

— Первый!

— Так, ладно, ты, который … да ты, двигай в комнату. Косой присмотри за вторым.

— Присмотрю.

Стоило нашему Хаймовичу под дулом моего пистолета переступить порог комнаты, как раздался изумленный возглас:

— Он пропал!

Раздалась длинная очередь. Выскочив из комнаты, Хаймович отвёл ствол Косого в потолок.

— Не стреляй! Подожди! Не стреляй!

— Это ещё почему?! — ощерился Косой, но стрелять прекратил.

— Я думаю он не опасен, — ответил Хаймович.

Из далека, донеслись какие-то звуки, явно не человеческие..

— Это он смеётся так, — кивнул я.

— Да кто он?

— Думаю, что это примат… обезьяна попросту говоря. — продолжил Хаймович. — Тут ребята я прочитал кучу любопытных записей, суть которых сводится к опытам и экспериментам над обезьянами. Их лаборатории получали целые виды новых существ, обладающие некими необычными свойствами. Думаю, что это существо…

Хаймович не договорил, внезапно запнувшись и читая табличку рядом с дверью. Мы прочитали вместе «№ 148 — Химеры».

* * *

Совещание проходило в центральном кабинете. За столом восседал Хаймович, а мы с Федей на нём сидели. Вещал то же в основном Хаймович, а мы вникали. Посреди стола лежал план подземелья с жирным пятном посередине. Это я из консервы капнул, за что получил подзатыльник и в ухе теперь звенело.

— Что судари мои мы имеем? А имеем мы план эвакуации известного нам подземелья.

— На котором указано, что четвёртый этаж полностью занимает лаборатория биотики.

В двух словах поясню следующее: там препараты изготавливались весьма ценные и жизненно важные, что-то типа лекарства.

Косой откровенно зевал и болтал ногой.

— И зачем они нам? — спросил он, прикрывая рот ладонью. — Хода туда всё равно нет.

— Ну, во-первых, от болезней и травм никто из нас не защищён, а во вторых наша задача найти и открыть проход. Исходя из плана над нами находится некий командный пункт.

Добравшись до него, мы сможем, возможно, отключить защиту.

— Хаймович, ты как хочешь, а потолок мне долбить скучно. Да же на пару с Толстым…

Я откашлялся, крошки от сухарей не туда попали.

— Мне тоже кажется, что пути надо искать другие. А по поводу командного пункта сильно сомневаюсь, что там просто будет. Этот аппарат ты взломать не смог, — кивнул я в сторону раскрытого книжкой агрегата.

— Возможно, — старый забарабанил пальцами по столу, — Эх, где мая молодость … В своё время была замечательная программка Нордеркомандер, щёлкала пароли как семечки..

Ставишь в биосе загрузку с диска, подминаешь систему, ставишь свой пароль и всё … перезагрузка. Вот помню, принесли мне как-то мальчишки комп запароленый. Ломаю, захожу, а там документы ФСБ… Ума не приложу, как они умудрились его спереть. Впрочем, это всё лирика, какие ваши соображения?

Это что-то новенькое. Сроду дед ничьим мнением не интересовался. Надо что-то соображать, пока не заставил потолок долбить.

— Есть ещё большой лифт, ну тот в который пулемёт упал и Лом … — я замялся, представляя, что творится в этой кабинке.

— Правильной дорогой идёте товарищи, — оживился Хаймович.

— Ты, что Толстый? Рехнулся? Там мух как в сортире?

— Совсем не обязательно вызывать кабинку, — перебил Косого Хаймович, — Ремонтная лестница думаю, идёт до самого низа, просто подняться по шахте на нужный этаж. Можно сначала на второй и попытаться отключить защиту. Как ты Максим? Справишься?

А что мне оставалось?

— Назвался торком, полезай в пекло. Попробую… …

Большой лифт оказался рядом с лестничным маршем, закрытым пеленой.

С дверями разобрались по обычному методу: спинку стула в щель и поворачиваем.

Дед вооруженный ярким маленьким фонариком, который он назвал электрическим, взялся мне посветить. Заглянул в чрево лифта. В лифте пахло. Над головой гудело не очень высоко, что не радовало. Когда Хаймович подсветил, наверх выискивая двери второго этажа. Гул усилился. Я отшатнулся назад.

— Хаймович, убери от греха подальше свой свет, дай к темноте привыкнуть. Двери я запомнил и так сориентируюсь.

Косой втащил меня назад за руку и, сняв с шеи автомат, протянул.

— Спасибо Косой, но мне с пистолетом сподручнее если что..

Федор нервничал.

— Моисей Хаймович, стоит ли пелену убирать? Она ведь единственная преграда для роя.

Толстый не дай бог её отключит и всё…

Тот потёр ухо, потеребил в задумчивости нос.

— Есть такая вероятность, поэтому Максим найди, сначала командный пункт, ищи дверь с табличкой, он может быть обозначен просто двумя буквами КП. Осмотри всё, документы найдёшь и назад. Потом думать будем. И смотри без самодеятельности… — молвил дед, и погрозил длинным узловатым пальцем.

* * *

Дальше дело техники и сноровки. Поднялся по лестнице. Прыгнул. Уцепился подушками пальцев за чуть заметный порожек. Нащупал центр проёма. Вогнал меж дверей правую кисть, потом левую. Начал разжимать двери, одновременно подтягиваясь.

Хлоп. И уже бока мои между них. Пять минут и мы на месте. Тот же коридор те же стены.

Похоже этот этаж близнец предыдущего. Сколько раз замечал. Дома разные, помещения в них тоже по-разному устроены. Но взять любой дом, что первый этаж, что последний комнаты все одинаковые. Бодро затрусил по коридору, изучая таблички на дверях, и время от времени заглядывая в кабинеты. Заглянув в один из кабинетов, инстинктивно отпрыгнул, захлопывая перед собой дверь и прижимая её плечом. Мама дорогая! Торк! Не к ночи будет помянут… Перевожу дыхание и лихорадочно соображаю, что делать. Зря я от автомата отказался. Не может быть, что бы он тут живой был, да ещё дверь за собой закрыл. Шума нет, и клешнями в дверь никто не стучит. Тихонечко приоткрываю дверь и заглядываю в щелочку. Так и есть! Дохлый! Стоит себе на подставке, под клешнями две подпорки из арматуры. Рядом ещё парочка размером поменьше. На столе под стеклом в обще малюсенький, с ладонь размером и надпись непонятными буквами. Детеныш, наверное. Надо бы пару листов прихватить отсюда для деда. И всё таки, надо быть поосторожней, что-то внутренний слух молчит. Там где дохлый, можно и на живого нарваться.

Как внизу Циклоп да Химера. Странная парочка, сколько они тут прожили страшно подумать. Так в думках и побрел уже не торопясь, а тщательно сканируя пространство вокруг.

Чувство опасности молчало, окаянное. Может и зря, я запаниковал, но повстречаться с живыми торками и в узком коридоре не предел мечтаний. Слабое место у них только глаза, а попробуй, попади с пистолета. Стрелок из меня аховый. Если только в упор?

Тишина. Гнетущая тишина. Где-то капает незакрытый кран. Машинально отмечаю, что надо бы посудину подставить, чтоб зря вода не пропадала. И тут же себя одёргиваю. Какая тут на фиг посудина? Не в городе же. Воды здесь, похоже, немеряно. Какая, однако, расточительность. В детстве мы под все капельницы чашки подставляли, знали их все наперечет в округе, и делили потом по глоткам. Жора-обжора не раз по голове получал, что глотнуть больше старался. Однажды засекли его, как он втихаря воду с капельницы загодя выпил. Озверели пацаны. Пинали его, пока он шевелится, не перестал. Как-то к слову пришлось, и рассказал об этом случае Хаймовичу. Странное у него лицо сделалось. Закрыл он тогда ладонями лицо, а когда отнял — лицо его было мокрым. Меня тогда поразило тот факт, что из под повязки, где у него глаза не было у него то же текли слёзы. Глаза нет, а слёзы текут. Не помню, что он сказал тогда, говорил что-то горячо, словно споря сам с собой, а что не помню. Вот когда постарше был, запомнил его поговорку, потому как правда: «Если б я не был жесток, я бы не выжил. Если б я не был добр, я не заслуживал бы права на жизнь». Что-то воспоминания меня одолели. Чуть дверь с заветной табличкой не прозевал. Так и есть, КП! Замочная скважина заветная на месте и коробочка допуска слева от замка. Привычная процедура и щелчок замка.

Столько экранов в комнате и все разные места показывают. И все незнакомые.

Нет вру. Вот оружейка изображена, я её по рюкзакам нашим опознал. Пару экранов туман какой-то показывают. На двух мурашки. Входы в лифт на всех четырёх этажах. Стоп, а где пятый? Пятый в мурашках. Мухи, поди, загадили. А вот и наш. Хаймович кимарит, а Федя рядом автомат всё разбирает — собирает. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы жрать не просило. Ух, ты пружина соскочила и Косому по пальцу.

— Мать твою….! — высказался Федор, тряся пальчиком.

И я это услышал. Как это? Я в недоумении, уставился на экран.

— Ты чего косорукий делаешь?

Косой подскочил как ужаленный и принялся озираться. Хаймович открыл глаза.

— Толстый? Ты чего в прятки играешь? Ты где?

— Как где? В командном пункте.

— Замечательно! — Поднялся на ноги Хаймович. — Мои поздравления Максим! Осмотри всё внимательно и давай мне рассказывай, только давай слева направо и сверху вниз, и ничего не пропуская.

— Нет, ты прикинь Хаймович, до чего техника дошла. — сокрушался Федя, — он торк его знает где, а мы разговариваем.

— Я думаю, Максим нас не только слышит, но и видит. Так ведь Максим?

— Ага.

— Нет, я так не играю, — надулся Федя. — А мы-то его, почему не видим?

— Это не предусмотрено системой. Он в наблюдательном пункте, а мы в наблюдаемой зоне, только и всего.

Косой хмыкнул и промолчал.

— Давайте не отвлекаться на мелочи, — это он Косому, — Рассказывай Максим.

И начались мои мучения. Старый сто раз переспрашивал одно, и тоже. Я взмок, хотя жарко не было. И всерьёз подумывал над тем, чтобы притащить деда на верёвке или на плече сюда, чтоб он сам всё осмотрел и не морочил мне голову. И не выдержав, прямо деду это и предложил. Но он отказался, ссылаясь на то, что он не такой лёгкий как кажется.

Кости, мол, у него тяжёлые. А ещё он попросил, меня не отвлекаться, а продолжать.

Пытка продолжалась с полчаса, но мне показалась вечностью.

— Так, Максим, вот этот стол, который перед тобой, на нем что лежит?

— Доска с кнопками.

— А перед доской экран есть?

— Есть, только не показывает ничего.

— Темный?

— Синий.

— Командная строка есть?

— Чего?

— О, Господи! Ну как тебе пояснить… Помнишь, как на ноутбуке.

— Где?

— Ну, как на том аппарате, который я взломать не мог.

— Сказал бы Косому, он прикладом на раз и вдребезги.

— Максим, не прикидывайся глупее, чем ты есть.

Надо же, раскусил, подумал я, пряча улыбку.

— Что-то типа.

— Что именно?

— Ну, написано вход в систему, белая полоска и палочка на ней то появляется, то пропадает.

— Всё правильно, — вздохнул Хаймович. — Попробуй нажать на клавишу, знаешь такую…

И Хаймович принялся пальцами рисовать на полу загогулину.

— На ней слово не по-русски написано, но первая буква похожа на русскую — Е.

— Нажал.

— И что?

— Пишет, что пароль введён неправильно. Спрашивает, что пароль забыли?

— Подсказку жми.

— Где?

— Боже мой,… - Хаймович заломил пальцы. — Ладно, с чем чёрт не шутить. Палочка на месте, моргает?

— Да.

— Буквы русские на доске видишь?

— Ага.

— А сбоку цифры есть?

— Есть.

— Набери: 04061966.

— Набрал. Только тут точки вместо цифр?

— Так и должно быть. А теперь жми клавишу, ну ту самую, которая загогулиной.

— Есть! Пишет: вход в систему выполнен. Тут квадратик вылез: говорит, что введен режим безопасности — А, и спрашивает отменить? Ниже два квадратика — да и нет.

Хаймович прислонился к стенке и схватился за сердце. Федя подскочил к нему.

— Тихо дети мои, тихо… — сдавлено произнёс старик, — всё просто настолько замечательно, что мне не вериться. А теперь Максим видишь стрелочки на все четыре стороны?

— Нет,… а вижу.

— Стрелочкой на — да, и подтверди. Жми загогулину.

— Всё. Пишет, что режим безопасности снят. Вы только ко мне не рвитесь по лестнице…

— я замялся, как-то не верилось в удачу, — может защита и висит. Я сам к вам приду.

И я развернулся к выходу, и уже на пороге комнаты услышал.

— Никогда не думал, что так просто… У него оказался тот же пароль, что и на домашнем компьютере. Сколько раз говорил, слишком просто, только чайники ставят паролем свой день рожденье.

— А чей это день рождения? — спросил Косой.

— А я разве не сказал? — очнулся Хаймович, — Да соседа моего — Мухи.

* * *

…. Автострады были забиты машинами, брошенными автомобилями… Их вереница тянулась до самого горизонта. Теперь они ржавели под бесконечным дождем. Казалось, само небо оплакивает нас. Те немногие, что разбрелись по селам… были встречены в штыки и вилы. Каждый пытался выжить. Выжить, не смотря ни на что. В этом стремлении люди теряли то последнее человеческое, что у них было. И они выживали до первых осадков, и до вторых, и до третьих… Не многие проживали больше двух лет. Но кто-то был молод, кто-то успевал зачать ребенка, кто-то родить…

Апатия охватила меня, мне было совершенно все равно жить или умереть. Только торопить смерть не спешил, некое сознание греховности сдерживало меня. Да, я помогал выжить другим. Но всё это как-то порывами, приступами. Что-то происходило с моим метаболизмом. Я мог спать вниз головой, уцепившись, за какую-нибудь скобу ногой, спасаясь от своих созданий ещё более мутировавших, но весьма жизнеспособных. Упорные членистоногие всё-таки вырвались из бункера. Впрочем, я теперь много чего мог. Научился отключать болевые рецепторы, уменьшать сердечный ритм. Тело почти полностью подчинялось моим прихотям и нуждам. Однажды когда с балкона высотки сорвался вниз мальчишка, я бросился вниз, вырастив себе кожные крылья, и спланировал с ним на руках. Забавный был мальчуган, он так напомнил мне… Может быть, мне нужно было взять на себя заботу о детях? Я заботился о них по-своему… Они должны были вырасти на обломках цивилизации, вырасти совсем другими людьми..

В те года, когда продуктов не стало, а добывать пропитание люди ещё не научились, свирепствовал каннибализм. Жертвами становились, как правило, слабые — женщины и дети. Кого-то из этих детей я сам сделал сиротой. Но они были будущее, а не их обезумевшие от голода родители…

* * *

Вприпрыжку спускался по лестнице. Торопился услышать, что Хаймович может ещё интересного сказать, пока сам не свой. Из него ведь потом слова клещами не вытянешь.

При имени Муха он обычно становился нем как рыба, не смотря на частые оговорки.

Опоздал всё-таки, услышал я, как Хаймович отбивается от Феди.

— Причем, тут генерал?… Да не был он военным, учёным, он был… я полагаю, гениальным учёным. Что даст форы любым генералам. Скорее всего, всё это его детище, он о работе никогда не распространялся.

— Так с чего ты Хаймович, решил, что он тут командовал?

— Тьфу, и ты Максим ту да же… Ну есть у меня кое-какие соображения по этому поводу.

Но всё это слишком неопределённо, что бы знать наверняка.

— Однако, пароль его ты знал точно, — сухо сказал Косой, — а нам тут горбатого лепишь.

— Ну, знаешь Федор, никто не давал тебе права разговаривать со мной в таком тоне.

Всё! Баста! Хаймович замолк обиженным. Но тут вступил я, пора было кончать с этими загадками.

— Ладно, Хаймович, колись, что знаешь! Этот твой излюбленный приём, найти повод обидится, чтобы обидится и под таким подливом замолчать.

— Под соусом, а не подливом, молодой человек… — улыбнулся Моисей Хаймович.

— Да? А какая хрен разница?

— Так был он военным или нет? — наступил Федор.

— Сказать, что он совсем не был военным, было бы неправдой. В молодости все несли воинскую службу в своё время. В память о службе было модно наносить татуировки на предплечье с изображением вида войск, где служил. Так вот, если вам удастся с ним когда-нибудь встретится, опознать его вы всегда сможете по этому знаку на плече: парашют, под ним самолетик, и три буквы ВДВ.

— Ты хочешь сказать, что он до сих пор жив? — сглотнул слюну я.

— А почему бы и нет? А теперь удальцы мои давайте поднимемся на четвертый этаж.

Видимо действительно пора рассказать вам кое-что, но сначала надо найти кое-что ценное… Пойдемте, время не ждёт.

Надо ли говорить, что ломанулись мы с Косым, как, будто нас собаки за пятки хватали.

Хаймович поспевал, но дышал не важно. Добежали до третьего этажа, и вдруг что-то громко и металлически завыло. Перед лицом выросла пелена. Толчком сбиваю Косого в сторону коридора и валюсь назад, сбивая с ног Хаймовича. Кричу, стараясь перекрыть оглушительный вой:

— Всем стоять! Защита включилась!

Федя поднимается, потирая плечо, следом Хаймович держась за шею и что-то шипя.

Поднимаю глаза, и вижу, как сверху движется серая летящая масса. Вот она коснулась невидимой преграды и черные, обугленные, и шипящие трупики начали падать как капли дождя к нам. Крылышки и лапки сгорали мгновенно, и нечто бесформенное и воняющее усыпало лестницу. Мы отошли подальше. Вой стих и мертвецкий голос объявил:

— Попытка проникновение объекта предотвращена. Уровень угрозы класса — А. Система безопасности работает.

Хаймович выглядел расстроенным, и с губ его слетело неведомое ругательство:

— Ядрёны пассатижи!

— Ну, вот Хаймович, обретает человеческое лицо, — сказал я, — первый раз в жизни слышу, как ты ругаешься.

— Это собственно не ругательство, — смутился Моисей Хаймович, — это присказка моего отца.

— Не расстраивайся, Хаймович, — кивнул я в сторону лестницы, — оно всё к лучшему.

Успели бы проскочить и хана нам пришла, скушали бы твари…

— Оно то, так, но как отсюда выбираться?

— Тихо! — рявкнул я, и поднял руку. За углом что-то было. Вернее кто-то перепуганный насмерть сидел за углом на лестничном пролёте. Его эмоции были настолько ярки и очевидны, что я читал в нём как в открытой книге. Косой встрепенулся, Хаймович повёл носом, словно пытаясь учуять. Нет уж, обойдусь без Феди. Он сначала стрельнёт, а потом спросит.

— Стойте здесь, я сам.

Осторожно ступая, подошёл до лестничного марша и заглянул за угол….

На ступеньках ведущих вниз, сидел — Я — и плакал размазывая слёзы по грязным щекам.

Картина была настолько завораживающей, что видимо я долго пялился сам на себя, и совсем не слышал, как сзади подошли мои спутники.

— Охренеть! — видимо Косой.

— Хм, опять химера, — Хаймович.

— А чего оно плачет? — поинтересовался Федя.

Тут я оклемался.

— Ступенькой ниже его пелена. Он за нами увязался, а теперь вернутся, не может. Плачет, что без дома остался и нас боится. Короче всего боится. Что с ним делать Хаймович?

— А разве с ним надо что-то делать? Разве только покормить? Любопытное создание, видимо наделённое зачатками разума и в совершенстве владеющее мимикрией.

Мне почему-то кажется, что загляни я за угол, я увидел бы себя. Федор увидел бы Федора.

Ну а ты Максим увидел сам себя. И оно удивительно привязывается к той форме что принимает. Если сейчас вернутся и повторить, никого кроме плачущего Максима мы не увидим.

— Не один ты у нас такой плакса, — похлопал Косой по моему плечу, и гоготнул.

Я достал из нагрудного кармана дежурную пачку сухариков и присев на корточки протянул себе. Вот уж бредовая фраза! Второй я отнял руки от лица и протянул к пачке.

Одним движением разорвал и запрокинул всю в рот. Проглотил в два хруста и с любопытством уставился на меня.

— Нет, ты посмотри Хаймович как он себя кормит, того и гляди любить сам себя начнёт..

Развеселился Косой.

— Рисковый ты парень Максим, — вставил Хаймович, — Моё предложение покормить ты воспринял сразу, и тебе не пришло в голову, что он запросто руку мог тебе откусить. Ведь истинного облика его мы не знаем и аппетитов то же.

— Да ладно, — отмахнулся я, — Я уже давно понял, что он не опасен. Одинок, несчастен, но не опасен. Смотрите, он да же меня не передразнивает.

— Ты определённо заслужил его доверие Максим, но думаю, не стоит форсировать события. Меня беспокоит другой вопрос: Как мы отсюда вернёмся?

— Да чего там старый, — ответил за меня Федя, — Лифт, ремонтная лестница и домой.

— Сомневаюсь, что это получится.

С Косым мы обернулись назад и увидели то, что осматривал за нашими спинами Хаймович. Двери лифта были вмяты словно ударом гигантского кулака. Вогнулись внутрь, но не сломались. Я присвистнул. Мы подошли, пощупали, потрогали, постучали, но о том чтоб у далось их раздвинуть не было и речи. Попали, и попали, кажется серьёзно.

— Знаете, хлопцы, не знаю, что так больно стукнуло по дверям. Но не хотелось бы мне попасть под такой удар.

— Чего сидеть выход искать надо. Пойдем что ли? — сказал Федя, поправляя лямку автомата и косясь на второго меня, притихшего на ступеньках. Я младший сосредоточено сосал большой палец правой руки. Трупики через сито пелены сыпаться сверху перестали. Видимо, насекомые одумались.

— Так что с этим делать? За спиной оставлять чужого себе дороже.

— Не трогай его Федор. Пусть живёт. Опасаться стоит, ну да бог с ним…

— А ты Толстый чего молчишь?

— Стрелять сам в себя я не собираюсь. Не чую я в нём врага.

— А пошли…

И мы двинули по коридору. Поочерёдно открывая двери и заглядывая в комнаты. Не скажу, что не было ничего любопытного. Просто мысли были сосредоточены на одном. Выход. Поэтому всякие диковинки воспринимались поверхностно и не задерживали внимание. Один Хаймович мог притормозить, сосредоточившись на прочтении какой-нибудь бумажки. Младший Толстый плёлся за нами следом и как то внутренне поскуливал, словно потерявшийся щенок. Поначалу Косой нервничал, оглядывался и цыкал на него, когда он приближался. Потом ему это надоело. Химера, как определил его Хаймович, ближе десяти шагов к нам не приближался, видимо имея опасения на счёт наших намерений, но и не отставал. В комнаты следом за нами не лез, ему это было глубоко безразлично. Меня изумляло только одно. На одном этаже, получается, жили циклоп и химера и как они друг друга терпели? Бедный химера долгое время изображал из себя циклопа? И харчились они наверняка из склада, раз он знает, как сухарики распечатывать. Я вздохнул. Впереди на обозреваемом пространстве и незримом то же ничего живого и опасного не было. Разговор как-то не клеился, каждый думал, что будем делать, если выхода не найдем. Хаймович в обще крепко призадумался, хотя Косой пытался его растормошить.

— Ты обещал рассказать, зачем мы собственно бежали на четвертый этаж?

— Я же говорил за лекарством.

— А конкретно? — утрата рюкзаков Федю сильно огорчила, а потому ему срочно надо было обрадоваться, хотя бы отдалённой перспективой хорошего, но обрадоваться. Иначе он становился грустным и злым, и обижал окружающих почём зря. Это я в нём с детства знаю. Хаймович, терзаемый чувством вины, ответил:

— Вы правы, пора вам рассказать… Лекарство это непростое, собственно как и известный вам Муха. Когда всё случилось … Словом, я был уже не молод и сосед мой поделился со мной неким лекарством, поэтому я до сих пор жив и совсем не постарел за это время. Думаю вы и сами это заметили… Вот как вы думаете, сколько мне лет?

— За шестьдесят, — наобум брякнул Федя неподъемную цифру.

— …. ты ошибся почти в два раза.

— Чего? — не понял я.

— Мне больше ста лет…

— Гонишь! Столько не живут, — выразил Федор общее мнение.

— Молодые люди! Я никогда не давал вам повода сомневаться в своих словах, — возмутился Хаймович. — Конечно, у меня нет доказательств, и этот факт вам придётся принять на веру.

Наш орёл гордо поднял нос, и вытянул шею.

— Да, ладно Хаймович не дуйся, — сказал я примирительно, — сто так сто… Нам, что жалко что ли?

— Я в снисходительности не нуждаюсь, — закипел Хаймович — А впрочем, вот вам доказательство…

И с этими словами он потянул из ножен нож, и полоснул себя по кисти. Кровь мигом окрасила руку и закапала на бетонный пол, сворачиваясь пыльными каплями. И пока мы с Федей ошарашено уставились на сдуревшего старика, он вытер правой рукой левую и поднес нам под нос, показывая свою грязную окровавленную руку с Розовой полоской свежего шрама.

— А нам голову морочил, что мутанты долго не живут.

— Кончай Федя его злить, а то он голову себе оттяпает в доказательство.

— Вот уж не дождётесь! — рассмеялся Хаймович, и обстановка разрядилась.

— Понимаю, — сказал Косой провожая взглядом руку со шрамом, — такое лекарство будет подороже автомата.

— Конечно, — это жизнь, долгая жизнь… И ради такого средства я и тащил вас на четвертый этаж. Теперь вы понимаете?

— А то!

— Вот и ладушки, а теперь давайте бодрой рысью обследуем этаж, а то боюсь, мы тут надолго застряли.

И мы затрусили дальше. Толстый два ныть перестал, и спешил за нами. Любопытство было сейчас его основным чувством, он всё силился понять, чего это мы делаем. Кабинеты мелькали перед глазами. Были там кое какие твари в колбах. Одно из них мне запомнилось. Высокая девичья грудь, да и мордашка ничего, только ноги подгуляли. Не было у неё ног, лишь толстый хвост покрытый чешуёй. Косой потыкал в неё пальцем и спросил у Хаймовича:

— А как?….

— Да вот так, — улыбнулся Хаймович, — для неё свои Ихтиандры предназначались, а не люди.

Рядом в колбе с раствором сидел такой же, только самец, без первичных половых признаков.

— Икру они метали, что ли как лягушки, — сказал с сомнением Федя.

— Сомневаюсь, судя по молочным железам они все таки млекопитающие..

Добежав до конца коридора, где судя по нижнему этажу обычно устраивали зверинец с клетками, мы обнаружили, что пол усыпан землей и причем, чем дальше, тем выше она поднималась почти под самый потолок.

— Стоп, — сказал Хаймович, — как бы не обвал это был. Хотя мне почему-то кажется, что это нечто другое…

Я поворошил ботинком землю. И действительно, земля рыхлая, такая встречается у крысиных нор, а в больших количествах у нор самоходок. Не обвал, это точно.

Закрыв глаза, пошарил перед собой. Ничего. Я уже приноровился и понял, что с закрытыми глазами лучше чувствую окружение. Ничего живого и опасного не было, там за холмом. Кивнул деду, мол, можно идти. И мы двинули в гору, по щиколотку утопая в земле. На вершине, пришлось ползком, до потолка было не больше метра. Ползти пришлось до самых клеток. Земли стало поменьше. И мы уселись обозреть картину.

Ржавые прутья клеток торчали в разные стороны, словно кудри на голове Луизы. В промежутках клеток они изогнулись, кто-то большой и толстый раздвинул их животом. Самым примечательным в картине была, метровая дыра под самым потолком на стыке стены и потолка. Из неё ощутимо несло сыростью и ещё чем то. Тоненький ручеек вытекал из дыры и впитывался в землю. Первым слово вставил Моисей Хаймович:

— Дыра — это нора, а нора это не всегда крыса.

— Мне тоже такие не встречались.

— Толстый, пошарь там … есть кто-нибудь?

Терпеть не могу, когда он командует, как будто без него не знаю, что делать.

— Косой у тебя автомат, ты и шарь.

— Ну, ты понял?

— Понял, но не чувствую. Сейчас ближе подойду.

И я двинулся, тяжело переставляя глубоко уходящие в землю ноги. Добравшись до норы, ушел в землю почти по пояс в грязь. Хорошо тут водицы натекло. Уцепившись за твердый бетонный край, подтянулся выше. Пахло нежилым, но кто-то тут гадил наверняка. Давно гадил. Была примесь ещё, какого-то запаха, знакомого, но вспомнить не смог. А так пусто.

Где-то далеко шла какая-то возня. Но это что-то мелкое, не иначе крысы.

— Нет там никого. И самое главное сквозняком дует. Видать до поверхности идёт. Полезем?

— Поскольку это единственный выход, решение очевидно. Максим ты уверен, что в проходе эта землеройка не сидит?

— Ой, Хаймович, любишь ты блудословие, — вставил Федя, — проще сказать нельзя? Лезем.

— Словоблудие, Федор, — поправил Хаймович.

— Короче, слов много. Полезли Толстый. Давай я первый. Автомат у меня если, что.

— Да я уже почти…

— Максим возьми фонарик.

— Не откажусь.

* * *

Грязно, темно и холодно. Земля сыпется за шиворот, скользит под ногами, хлюпает жижей под животом. И ты, сплошным комком грязи извиваясь как змея, ползёшь, срывая ногти об стылую и скользкую землю. Желание вернутся, появилось вскоре. Ещё большее желание согреется, утереться от грязи, просто полежать расслабившись да же в грязи. Но оно невыполнимо. Поскольку тут же соскользнешь вниз на головы спутников. Подъём местами крут, что приходится выбивать ботинками ступеньки, чтоб хоть как то подняться. Им ещё хуже. Косому летит в лицо грязь с моих ботинок. Пару раз он хекнул, думал обругать, но потом понял, что иначе не получается и замолчал. Сзади тяжело сипит Хаймович. Сдюжит ли старый? Пару раз из руки выскальзывал скользкий как лягушка фонарик и упирался мне в грудь. Толку от него не много, свет через заляпанное грязью стеклышко пробивается с трудом. Но что-то сдерживает меня, его убрать совсем. Хотя темноты уже давно не боюсь, но без него будет совсем безнадёжно. Руки не слушаются. Пару раз устраивали привал, упирались ногами в стены и грели дыханием застывшие пальцы. Кажется мука эта бесконечная. Так и будем ползти до конца жизни, пока не помрём. Холод и усталость заняли все мысли и чувства, и я чуть было не прозевал момент … когда лучик света брошенный вперёд, вдруг высветил какой-то предмет. И я остановился как вкопанный.

Косой боднул меня головой в ботинок и матюгнулся.

— Что? Что там?

Я не ответил, молча шаря за поясницей пистолет. Ответить было страшно. Торки!

Гнездо. Мелкие, размером с дикую собаку. Вот чей запах я учуял, но не опознал!

Деваться мне было некуда, им то же. И я нажал на курок.

— Ты чего там!? — заорал Федор. И я практически затылком увидел как он рвет из-за спины автомат, а он выскальзывает из непослушных рук. Напрасно, подумал я, стрелять он не сможет, я на пути. А через мой зад стрелять, пуля ударную силу потеряет. Как о много можно, оказывается успеть подумать за долю секунды? Но пистолет застыл в моей руке, бесстыже, выставив оголённый ствол. Патроны кончились. Стало оглушительно тихо и в этой тишине я услышал шорох отползающих гадов.

— Етит твою мать, Толстый! Ты в кого палил?!

— Мужики, вы ножи приготовьте, сейчас через торков поползём, может недобитки попадутся, — выдавил я из себя, облизнув пересохшие губы.

— Говорил тебе, пусти вперёд! На автомат возьми! — пихнул мне под зад Федя.

— Максим, ты как там? — озабоченный голос Хаймовича.

— Нормально, патроны только кончились.

— Автомат бери, скотина упрямая! — тычок под зад.

— Не… я сейчас с сумки второй ствол достану.

— Максим, — это Хаймович, — ты поаккуратнее с боеприпасами, впрочем, тебе виднее..

— Ладно, ползём дальше, — сказал я, и поменяв пистолеты вцепился пальцами в землю.

Торков оказалось не так уж и много, по одному на брата и признаков жизни они не подавали. Фонарик в левой и ствол в правой выходило несподручно. Помаявшись, убрал его за спину и вытащил нож. Нож был самое то! И упираться удобно, и панцирь у молоденьких нож протыкал. Разминулся с первым и оставил его пощупать Косому. Тот чертыхнулся, вляпавшись в его кишки. Странная брезгливость. Мы в грязи по самые уши а он кишками брезгует. Впереди был ещё один живой, но он усиленно отползал назад. Я буквально наступал ему на хвост. Страх пропал совсем, и вместе с ним открылось второе дыхание. Хаймович говорит, что это адреналин поступает в кровь. Не знаю, что это такое, но кураж приходит точно. Я уже знал, что настигну торка и покромсаю его ножом на рагу. Так увлекся преследованием, что когда в глазах посветлело, сразу и не сообразил.

Нора кончалась. Торк это тоже понимал, и удирал изо всех сил. Вот он дернулся, и черный силуэт мелькнул на белом фоне. Ушел, гад! Я добрался до края и силы кончились.

Выпал из норы, поднялся на нетвердых ногах и тут же сменил нож на пистолет.

Рядом с норой лежал гигантский торк. Вздохнул и присел рядом. Он был дохлый, серый панцирь уже выцвел, клешни потрескались и обросли мхом. Нора выходила в пристройку какого-то дома. Через приоткрытую дверь лился серый, простуженный свет. На улице то ли темнело, то ли светало. Из норы вывалились Федя и Хаймович, так же жадно как и я, глотавшие ртом воздух.

* * *

Вещи горкой лежали в углу, а мы сидели у печки в исподнем и дули горячий чай, в который Хаймович для согрева плеснул чего-то спиртного. Жизнь казалась прекрасной и удивительной, как это всегда бывает после трудного похода. За дверью на втором этаже сиротливо скулил Толстый-2. Вот привязался! Хаймович кинул ему старый бушлат и пару кусков вяленой собачатины, мясо он стрескал, но скулить не переставал.

— Знаешь, Толстый, с этим надо что-то решать, — сказал Косой, прихлёбывая из чашки.

— Да уснёт он, не будет же всю ночь скулить, — ответил я и поморщился, нёбо обожгло и шкурка теперь слазила.

— Да я не том. Прикинь, кто его увидит, подумает, что это ты.

— Ну?

— Блин, я думал ты умнее. Ты посмотри на него? Он ведь безмозглый таракан, да и трус к тому же. Будут говорить, что у Толстого крыша съехала. Тебе это надо?

— Да мне по фиг! — ответил я, в глубине души посмеиваясь.

— Федор, ты предлагаешь убить живое существо только потому, что оно глупее и слабее тебя? — назидательно вставил Хаймович, помахивая в такт словам указательным пальцем.

— Не только, — жестко ответил Федор, — мне, например, интересно на его натуральную морду взглянуть, что оно такое. А вам не интересно? И потом как долго вы собираетесь этого дармоеда кормить? Ладно кот, он хоть крыс таскает, а от этого какая польза? А жрет он не в пример больше… В прочем вам решать.

И Косой дернулся, намереваясь подняться и уйти. Хаймович остановил его жестом и продолжил:

— В твоих словах Федор есть доля истина и прагматизма. Нам не меньше твоего интересен его истинный облик и сущность. Интересно за ним понаблюдать, посмотреть на его поведение, узнать его умственное развитие. Ты ещё никогда не был отцом Федор и это сказывается. Дети рождаются беспомощными и неприспособленными к жизни. Надо не мало времени, чтоб от ребенка была, хоть какая-то польза. Вот родиться у тебя ребенок? Ты что же поспешишь избавиться от обузы?

— Ну, ты и сравнил дед? То ребенок, а это неведомо кто?

— Знаешь в старые времена, люди помимо детей окружали себя животными. Они держали кошек, собак, лошадей. Заботились о них, кормили, учили простым командам. Создавали себе помощников. Может из этого существа со временем получиться помощник и друг.

Нужно только время и терпение…

— Ну, как хотите, — вздохнул Федя, — нянчиться значит, будите как с ребенком? Погремушку вам в руки.

Косой хлопнул себя ладонями по коленкам, давая понять, что разговор окончен и пошел к дивану. Мы с дедом в полном молчании допили чай и тоже пошли спать. Прилёг на диван рядом с Федей, натянувшим себе одеяло по самые уши. Косой не спал, я слышал это по его дыханию и колючим мыслям. Он считал себя абсолютно правым и незаслуженно обиженным. Впрочем, меня это недолго отвлекало. Сон большой теплой лапой накрыл меня до утра.

* * *

Просыпаться под свистящий чайник и вкусные запахи — верный признак удачного дня.

Ворчание Хаймовича с утра пораньше, признак того, что день не заладиться. Если приметы совмещались, значит, день пройдет как всегда. Последнее время приметы подводили.

Какая-нибудь фигня да происходила.

— Вставайте охламоны, завтрак готов, — забубнил Хаймович, — дел на сегодня много. Ловушки надо идти проверять. Запасы то не бесконечные, их пополнять надо регулярно.

А там может, силки да ловушки уже опорожнил кто-нибудь, или протухла дичь наша.

Да вещички свои приберите. Стирать ленитесь, так хоть на верёвку под дождь повесьте.

Сухое вам выдавай и чистое, да где ж его напасешься, если как свиньи извозились.

— Я теперь понимаю, почему Хаймович у тебя бабы нет… — сказал Косой потягиваясь.

Хаймович разом замолк, ожидая продолжения.

— Две зануды в доме это перебор, — продолжил Косой и хохотнул, уворачиваясь, от брошенной дедом ложки.

Мы поднялись, с наслаждением натягивая на себя чистую и сухую одёжку, прогретую у печки.

— Да не сердись старый, — сказал Федя примирительно, — меня сейчас дома свая ножовка ждёт. Только на порог, обиды, расспросы. Почему долго, ей, видите ли, сейчас волноваться нельзя. Брюхатая. Как будто до этого повода пилить не находила… Потом конечно ничего. Но попилить, как приду, у неё просто традиция…

— Женщины, — пожал плечами Хаймович, — они всегда так выказывают беспокойстве о человеке, который им нужен. Если ты ей безразличен, она и не спросит ничего. Так, что имей это Федор в виду. И привыкай.

Кружки налиты, сковородка с разогретой тушенкой на столе. Меня два раза звать не надо я уже верхом на табуретке и с ложкой в руке. Кишка за кишку с утра заходит. Вроде ели вечером? Косой подошёл к столу, но не сел а на ходу подхватил кружку и хлебнув горячего, поставил на стол.

— Некогда мне с вами рассиживаться, домой надо. Спасибо Хаймович! Побрел я.

Подхватив сумку и закинув автомат на плечо, Косой двинул на выход.

— Давайте вы сегодня свои дела решайте, я свои решу. Завтра заскочу если что…

— Я провожу тебя, — кинулся я следом.

— Да не боись, не трону я твоего братишку, — усмехнулся Федор.

— Да я не боюсь, отлить надо…

— Так бы и сказал, что приспичило, а то проводить.

Косой отодвинул засов и толкнул дверь. Дверь во что-то уперлась и отходила неохотно.

Федор недоуменно взглянул на меня. Что бы это могло быть? И уже с усилием поднажал, отодвигая то невидимое, чем она была привалена. Выглянул в просвет и присвистнул, целиком выходя за дверь.

— Хаймович! Подь сюды. Тут жмурик.

Я выскочил и увидел тело на полу под дверью. Сразу и не сообразил, что это такое.

Сквозь камуфляж на теле проступала шерсть, точнее сама одежда как бы была на теле кусками, фрагментарно. Где одежды не было, виднелась густая зелёная шерсть то же с пятнами и переливами. Лицо было искажено предсмертной гримасой боли. В груди торчал вогнутый по самую рукоятку тесак. Но больше всего меня поразили ноги… Сверху вроде башмаки, а снизу обычная подошва и грязная голая пятка. За моей спиной возник Хаймович и молча, уставился на покойника.

— Это не я его, Толстый, — с волнением сказал Косой, — Мамой клянусь! Не я его…

— Тебя Федор никто и не винит, — Хаймович нагнулся и вытащил нож, рассматривая рукоятку.

— Нож мы ковали, Максим, а клеймо на рукоятке ставили для Джокера.

— Кот, сучара, — выдал я, — найду падлу сегодня же!

— Вместе найдем, — сплюнул Косой.

— А мне кажется Максим, что не плохо бы тебе немного побыть покойником. Все теперь уверены, что ты убит. Надо только с толком это использовать.

Мы с Федей переглянулись. Идея толковая, только проку то? Косой заиграл желваками, что-то, обдумывая. Меж тем Хаимович наклонился к Толстому-2 и провел рукой по шерсти.

— Надо же! Как просто и эффективно, вы только посмотрите! — воскликнул Хаймович.

Шерсть под его рукой становилась прозрачной как стекло, как рыболовная леска, сквозь неё виднелась серая кожа. А там где был камуфляж, это просто куски плотно склеившихся шерстинок, верхушки которых изображали расцветку камуфляжа. Ботинки на ногах были склеены таким же Макаром. Осторожно и трепетно Хаймович принялся разглаживать лицо, стирая с него мои черты и вместе с тем проявляя его истинный облик. Лицо тоже было заросшее шерстью, морда а не лицо и не разглядишь толком, черты. Только глаза остались человеческие, больные с невыразимой мукой, черные как ночь зрачки и бездонные как шахта лифта. Хаймович поднялся от тела и потащил с головы извечную кепку.

— Похоронить бы его надо ребята, по-человечески похоронить…

… … на свежий холмик дед водрузил две крестом перевязанные палки. Федя подмигнул мне, мол, соображает старый — могилу мою имитирует.

Хаймович обтер ладони и перекрестился:

— Суждено мне, было, родится Иудеем, Богу было угодно, чтоб я стал христианином. Не знаю как молится за тебя, но все мы под богом ходим, упокойся с миром. Аминь.

* * *

Скучно. Сидеть дома мне было скучно. Не могу я без дела. Бродить, искать, залазить на непокоренные высотки. Выслеживать дичь, самому спасаться от дичи..

А дома я могу только есть и спать. Конечно, я могу ещё помыть сковородку, постирать одёжку, помахать молотом по наковальне, выделать шкурку. Дед пытался привить мне любовь к чтению. Может я и полюбил бы это дело, но читать про чужой и непонятный мир, который я никогда не видел и не увижу, и на каждой странице лезть за пояснениями к Хаймовичу, выше моих сил. Хаймович уходил в столь пространные пояснения и воспоминания, что слушая его, я забывал, о чем собственно книга. Но сегодня редкий день, когда я один дома. Дед ушёл проверять силки. Косой подался к своей банде, узнать новости и напомнить им, что он главный. Словом, предоставленный сам себе я целиком ушёл в хлопоты. Простирнул одёжку в накопленной дождевой воде. Помыл сковородку. И прилег на диван рассматривать карты с вертолёта, вникая в тайну линий, разводов и обозначение объектов. На одной из карт, как я догадался, был план города, таким, каким он был до взрыва. Я даже самостоятельно нашёл на нём заветный домик со шпилем. Вторая карта оказалась тёмным лесом в прямом и переносном смысле. В лесу насколько я понял находился некий объект под номером 7844 с буквами разделенными палкой в\ч, рядом с объектом некая клякса под именем оз. Тихое. Скорее всего, сообразил я, вертолёт оттуда и прибыл. Дальше пялится в непознанное, мне стало скучно, напала зевота, и я собирался вздремнуть ещё минут шестьсот. Но планы мои порушил хлопнувший дверью Хаймович.

С порога он хлопнул на пол тяжелый рюкзак, а мне кинул длинноухую тушку. Хаймович был в прекрасном расположении духа.

— Вооружайся ножом друг мой и свежуй зайцев! Удивительно! Но лесное зверьё заселяет город. Ставил петли на собак, а попались зайцы. В рюкзаке ещё два, да пару десятков крыс. То, что город стал зарастать почти сразу после запустения, вполне закономерно. Сейчас никого не удивляет ни куст, растущий из асфальта, ни крона дерева, выглядывающая из окна разрушенного дома. Но что здесь делать лесному зверью, непонятно? Лес, конечно, наступает на город, но в нем и корма для животных несравнимо больше.

Нам это конечно на руку. В последнее время собак в городе поубавилось.

Пока Хаймович погружался в рассуждения, я не теряя время, стягивал шкурку с подвешенного за ногу зайца. Нам это раз-два и готово. Вот с крысами возится, я не любил, мелочь, и времени отнимает уйму. Меж тем Хаймович ударился в воспоминания.

— Зайцев, Максим, надо готовить в сметане, исключительно в сметане. Это большая ошибка тушить их в вине. В вине мясо обретает неприглядный цвет, свернувшийся крови. В сметане же заяц теряет свою жесткость, мясо обретает недостающую ему сочность и жирность, исключительно благодаря сметане. Эх, как жаль, что сметаны сейчас днем с огнём не сыскать. Как замечательно готовила зайцев наша соседка тетя Клава, её муж, довольно угрюмый и неразговорчивый, как же его звали? Дай бог памяти, э-э-э? Неважно, был страстный охотник и в зимнее время просто заваливал её зайцами. Она же по доброте душевной угощала нас. А мы с зайцами поступим следующим образом. Надо будет повесить их в коптилку и сделать горячего копчения. Уверен, что получится просто исключительно.

Надо бы проверить Максим, есть ли у нас ещё берёза?

— Угу, — ответил я, бросив последнюю тушку в тазик, и поднял тазик на стол от греха подальше. Душман нарисовался, и завертелся под ногами, обтирая хвостом штаны и выводя рулады кошачьей песни: — Кишки ешь! Не фиг морду баловать!

Видя, что с мясом обломилось, Душман с урчанием поволок кишки под лестницу.

В окно гостевой комнаты влетел камень и прокатился по полу. Что за гость?

— Старый, ты дома? — донеслось с улицы.

Кажись Кот. Я взглянул на деда и принялся ожесточенно жестикулировать, болтая ладонью у рта, давая понять, чтоб дед его заговорил и задержал. Сам же схватил тесак и тенью метнулся по лестнице, бесшумно отводя задвижку на двери. Хаймович кивнул и вышел в гостиную.

— Дома.

— Вижу, ты Толстого уже прикопал? И правильно, чего мясу тухнуть.

— Зачем пришёл? — спросил Хаймович сухо.

— Ты сильно дед не возникай. Толстого теперь нет, и с Косым скоро разберёмся. У тебя теперь один хозяин будет Джокер.

— Один Бог мне хозяин. А другой власти надо мной никто не имеет.

В это время я уже крался к окну второго этажа, собираясь застать Кота врасплох. Не из подлости и удара исподтишка, просто боялся, что при моём появлении он сделает ноги.

А бегать я не любил, не то, что прыгать и лазить. Вот я уже у окна, можно прыгать. Разговор продолжался.

— Ты я вижу, дед ещё не проникся, хочешь умереть раньше времени?

— Ты никак угрожать пришел? — ответил Хаймович вопросом на вопрос.

— Дело к тебе. Железяку одну сделать надо, — сменил тему Кот.

— Не интересует меня твоя железяка.

И тут я спрыгнул.

— Т… ты! — удивился Кот хватаясь рукой за нож.

Но вытащить его он уже не успел. Я всадил ему нож под грудь снизу вверх и ковырнул с лева на право, разрезая сердце, не оставляя ему ни единого шанса. Кот дернулся и завалился на спину. Я отвернулся от него к Хаймовичу. Тот странно кривясь, смотрел на меня.

— Нехорошо Максим прерывать разговор.

— Да, ладно! Зачем говорить, если конец известен. Сейчас оттащу подальше, потом крысок дочищу.

Не нравился мне взгляд Хаймовича. Будто осуждал меня за что. За что? Он же знал, чем дело кончится. И прав я был, говорить тут не о чем. Только вот осуждение во взгляде куда девать? И я хорош, словно нашкодивший ребёнок, крысок приплёл, словно провинность, какую собирался отрабатывать. Плюнуть, растереть и забыть! Подхватив Кота за ноги, я с остервенением потащил его к соседскому дому. Кину в подвал, и всего делов. Но тяжелый взгляд Хаймовича буровил мне спину. Дотащив до места, оглянулся. Деда в окне не увидел. Обшарил карманы Кота. Помимо ножа обнаружил в кармане тонкую фляжку с самогонкой производства Джокер и компания, и чуть не прозевал в маленьком кармашке на штанах золотое колечко с красным камешком. Как удачно! Будет чем тётю Розу порадовать. А пойду кА я к ней? На сердце было невыразимо тяжело. Да, что же на напасть такая? Вроде ничего особенного не приключилось, но словно мешок с камнями кто подвесил. Скинув, труп в подвал я хлебнул из фляжки и, подождав пока мягко стукнет по голове а в животе разгорится тепло, двинулся в известном направлении. Ну не мог я сейчас Хаймовича видеть, никак не мог.

* * *

Постучал костяшками пальцев в гулкую железную дверь. Дома она. Я это уже знал.

Даже видел в какой комнате находится, некая размытая и теплая тень. За дверями зашебуршало и дверь со скрипом открылась.

— С чем пришёл? — спросила она.

Я молча протянул зажатое в пальцах колечко, и только потом поднял глаза.

Роза ещё больше постарела. Мешки и морщины под глазами, пристально и холодно смотрящими на меня. Она поправила прядь волос, и я увидел их белые седеющие корни.

— Заходи.

Дальнейшее описывать стыдно и больно. Я напился почти до беспамятства, и происходящее помню кусками. Жарко, потно. Кружится голова. Потом я сижу рядом с ней на кровати и что-то говорю, говорю и говорю. В жизни так много не говорил. Она молчит и держит меня за руку изредка то поглаживая её, то сжимая. Мне становится легко от её молчания. Чувствую, что она понимает всё сказанное мной и принимает безоглядно, без недомолвок и осуждения. И я засыпаю, уткнувшись лицом в её душистые и мягкие волосы.

Разбудил меня громкий стук в дверь. Роза выпорхнула из под моей руки, перепуганной пташкой. Накинула на себя халат и вопросительно посмотрела на меня.

— Открывай, — прошептал я пересохшими губами, — это Косой за мной пришёл.

Косой заявился громогласный и нарочито веселый.

— Вставай лежебока дела ждут! Что ж ты зайца то забыл взять? Вот дед просил занести.

Принимай гостинец Роза.

Роза приняла тушку и унесла на кухню. Федя воспользовавшись её отсутствием быстро склонился к моему уху и зашептал:

— Ты чего кобелина, старику ничего не сказал? Он там места себе не находит… Хорошо я догадался куда ты свалил.

Я поднялся и стал напяливать штаны, ища взглядом по комнате остальные детали одежды.

Меж тем Федя прибавил громкости:

— Пока ты тут кувыркался, рой в городе свирепствует. У меня двое пропали Малыш и Шустрый. Джокер троих недосчитался, и Кота в том числе.

При имени Кот, Федя подмигнул и прижал палец губам. Я ничего не понял, и спросил в пол голоса:

— Ты Розу что ли в стукачестве подозреваешь?

А она как раз зашла в комнату. Надеюсь, не услышала. Косой кивнул, как бы наклоняясь за моим ботинком.

— Вижу, горел ты синим пламенем, одежонку раскидал. Давай хлопец собирай манатки.

— Да вот собственно и всё.

Я затянул шнурки и подхватил с полу куртку.

— До свидания Роза, прости, если что не так.

Роза до того безучастно смотревшая на мои сборы, вдруг подошла и поднявшись на цыпочки поцеловала меня в щёку.

— Береги себя Максим, — сказала она и отвернулась.

Косой же ухватил меня за плечи и увлёк за собой, на ходу крикнув:

— Учти Роза, Толстого ты не видела. Не был он у тебя, если кто спросит.

В это момент я ощутил спиной, что Роза украдкой утерла слезу.

Мы вывалили во двор и в темпе зашагали в направлении Хаймовича. Повернув за угол дома, я избавился от объятий Феди.

— Давай рассказывай, что происходит? Как это понимать, твою мать!

Федор зашипел:

— Ты блин, лопух прошлогодний… Весь город знает, что Роза у Джокера на довольствии.

— Врут! Сроду никого у ней не заставал, — отмахнулся я.

— А часто ты у неё бываешь? Ты когда ей последний раз еды приносил? Она, что росой питается?

— Ну, неделю назад…

— Вот! А голод не тетка. Может и не часто их обслуживает, но свои люди Джокеру нужны, чтоб знать, что в городе делается, вот и бегает к ней мальчонка хавку таскает, да новости собирает.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда, этому пацану лишний кусок не помеха. Мне он тоже докладывает.

— Господи, — вздохнул я, — скажешь ему, чтоб про меня не говорил и всего делов.

— Скажу, — вздохнул Косой, — только нет у меня в нём уверенности.

— На фиг тогда кормишь?

— На всякий случай, — подмигнул Федя.

— Что ещё случилось, рассказывай?

— Пока нас не было, люди Джокера пробовали мою хату на прочность.

— И как?

— Ружьё их сильно удивило. А дробь в жопу огорчила до невозможности. Но я думаю они ещё придут и к этой встрече надо готовится. А у нас рюкзаки в подземелье остались.

— Ну и забирай, я то причем? Дорогу знаешь.

— Ты я вижу не только кувыркался вчера, но и водкой баловался?

— Ну.

— Оно и видно. Не соображаешь ни хрена. Ключики заветные от лифта то у тебя? И защита работает. Мне без такого мутновидящего, туда и соваться не резон.

— А-а-а. Понял не дурак. Значит, прямо сейчас меня в поход тянешь.

— Да, потому что ждать их надо этой ночью.

— Ладно, идем к Хаймовичу, пистолет захвачу.

— Да мы и так к нему идем. Не проснулся что ли?

Я кивнул. Встреча с Хаймовичем не радовала. Теперь я вроде как действительно перед стариком виноват. Я всегда знал, что дед любит меня как родного, хоть он никогда ничего подобного не говорил, но я всегда это чувствовал и знал. Одного из всех он выбрал меня и оставил у себя. Хотя первый с ним подружился Ящерка.

* * *

— Прости меня Максим, — рука Хаймовича лежала на моём плече, — просто в тот момент я испугался. Испугался тебя, мне на мгновение показалось, что ты страшнее и опаснее всех этих бандитов. Так просто убить человека, без мыслей, без эмоций, словно выполняя обычную работу. Ты вырос на моих глазах, а оказалось я совсем тебя не знаю. Глупость конечно. Просто ты стал взрослым, а я всё ещё, по привычке, считаю и считал тебя ребенком.

С глаза Хаймовича скатилась слеза, и он внезапно схватил меня за шею и привлёк к своей груди.

— Прости, ладно?

— Да чего там, — смутился я, — дело житейское.

— Вот и ладушки. Куда собрались ребята?

— Туда же Хаймович, туда же, — кивнул Федор, — вещички там остались нужные. Мы быстро. Задерживаться не собираемся.

— Что ж вы вдвоем? Рюкзака то три. Я с вами пойду.

— Не обижайся Хаймович, но без тебя быстрее получится, а лишнее брать не будем.

— Ну, смотрите, вам виднее…

* * *

Шли мы быстро, без привычных походных сумок через плечо, когда налетела стая.

Услышав дробный топот лап по асфальту, я оглянулся, вытаскивая на ходу пистолет. Стая, с десяток взрослых псов. Косой ощерился и щелкнул затвором.

— Ну вот, а старый плакался, что собак мало осталось.

Первая очередь выбила искры по асфальту. Одна пуля видимо рикошетом зацепила пса, и он волчком закрутился на месте. Вторая очередь ушла, бог знает куда. Собаки рванули в рассыпную, обходя нас вокруг.

— Не стреляй! — Крикнул Косому, — Ноги делаем, а то все патроны уйдут.

Косой согласился и мы рванули. Мама дорогая, роди меня обратно! Всё как в детстве. Мы бежим, и они бегут. Парочка вырвалась вперёд и идет нам наперерез. Они обходили нас, прячась в придорожных кустах. Вот этого допускать никак нельзя! Выстрелил на ходу одному в бочину. Надо же, попал? Второй отстал в замешательстве. Обиженный вой остался за спиной. Вот и заветный домик впереди. Быстро мы домчались. Можем если надо! Проскочив по ступенькам к парадному входу, я развернулся, подперев спиной стенку, и взял пистолет двумя руками. Косой привалился рядом.

Собаки отстали. Заходим? — махнул головой Федя, указывая на вход. Я покачал головой.

Сердце бьется так оглушительно, что я ничего не чувствую и не слышу кроме его стука.

— Подожди немного, сейчас оклемаюсь, — говорю Косому переводя дыхание.

— Давай быстрее, вон уже собаки показались.

Почувствовал. Прошла волна. От парадного до лифта не добежим, не успеем. Придется отсиживаться в дверных проёмах.

— Пора!

Бежим. Короткая остановка. Обнимаю Федю как родного, так не хочется поджарить нужную часть организма. Он обалдел, но терпит. Шепчу ему сквозь зубы:

— Шевельнёшься, зад обожжет!

— Понял.

— Пора!

В два счёта и мы в лифте. Прыгаю наобум, не видя лестницы. Руки сбиваю промахнувшись. Но я уже цепко держусь за ржавую арматуру. Есть! Косой летит следом, так же промахиваясь и громко ойкая.

— Ты как там?

— Нормально, кажись, палец сломал.

Ползем, карабкаемся наверх. Внизу на удивление тихо. Может, рой уже перекочевал в другое место? Но расслабляться не стоит. Прем без передышки до крыши. Вот она родимая! Дальше. Двери гостеприимно распахнулись, плюхнулись в кабинку. Она дернулась и пошла в низ. Вот теперь можно дышать не торопясь.

* * *

… в какой-то момент я понял, что оставаться больше в городе не имеет смысла. Нужно было начинать всё сначала, и начинать это не на руинах цивилизации, а в полном смысле с нуля. Жить в согласии и мире с природой, и самим собой. Внутренняя концепция нового отношения к действительности, новой веры прорастали во мне. Я не мог облечь её в слова, но смутные образы невысказанной истины, требовали перемен. Какие-то законы человеческого бытия находились сами, какие-то приходилось рожать в муках. Человек не должен желать большего, чем ему действительно нужно. Единственное, чего он может желать бесконечно — знание. Но как быть, если в природе человека так много от животного? Власть, как первичный признак стаи. Зависть, жадность лишь отголосок стремления к власти. Будучи анархистом от природы, я понимал, что безвластие невозможно… Тупик. Человеческие амбиции являются двигателем прогресса и его же закономерным концом, когда амбиции государств доходят до определённой черты, преступив через которую теряют всё… Нет ни великих держав, ни мелких княжеств, лишь горстка людей рвущих друг другу горло за кусок… И я ушел в леса, ушёл чтобы основать свою общину, по ещё неизвестным мне принципам. Я не знал, как нужно жить человеку, но я уже точно знал — как он жить не должен….

* * *

Я уже зарядил четыре магазина на свой пистолет и рассовал их по карманам, а Косой всё никак не мог решить, чего брать, а чего не брать. Его душила жаба. Большая, зелёная, вся в пупырышках и слизи. Я видел воочию, как она пыхтела, но третий рюкзак бросить не могла, а в два не помещалось. Я конечно понимал, что таким стрелкам как мы патронов сколько не возьми мало будет, а про ребят наших и слов нет. Они помповое ружьё то первый раз в руках держали, и попали просто с перепугу.

— Знаешь, что Федя, не морочь голову, — сказал я, когда ждать надоело, — Тебе главное что?

Побольше народа вооружить, чтоб каждый за себя постоять мог. А учитывая, как мы стрелять умеем, патронов не напасёшься. На каждый ствол по две обоймы и хватит. Твоих двадцать рыл?

— Двадцать пять, — поправил Федор.

— У Джокера сотня будет. Всю сотню он вряд ли возьмет. Тоже считать умеет. Значит, половину возьмет, чтоб наверняка тебя задавить. Вот и считай, если каждый твой хоть по одному его завалит остальные сами разбегутся.

— Согласен, поэтому брать надо всё.

— Вот ты упрямый, — закипел я как чайник, только что пар с одного места не шёл.

— Не кипятись, половину патронов возьмем, но стволы все.

— Нах! Берём четыре автомата, шесть пистолетов, два ружья. И патронов кило тридцать.

— Ага, — наконец то согласился Федя и отсыпал пол рюкзака. Бумажные коробки порвались и теперь автоматные, ружейные и пистолетные патроны, представляли собой замысловатый салат, которым мы собирались потчевать людей Джокера.

— Слушай, я все хочу тебя спросить, чего ты своих хлопцев не прихватил, всё бы унесли?

— Сомневаюсь я, — нехотя ответил Федор, — сдается мне, что крыса среди нас есть. Докладывает кто-то Джокеру.

Я присвистнул.

— На твоем месте я в таком случае вообще бы поостерёгся их вооружать. Дашь ему ствол, а он тебе в спину стрельнет.

— Вот и я о том же думаю, — вздохнул Косой, — а ты заладил, жаба душит, жаба душит…

— Когда это я тебе говорил?

— Не говорил, так думал. Зелёную такую, с пупырышками представлял.

На меня внезапно напал кашель. Мать мая женщина! Он что же мысли мои прочитал?

— Ну да.

— Чего «ну да»?

— Да ты мне такую картинку в мозги вставил, поневоле прочитаешь.

Надо бы поаккуратнее со своими фантазиями, подумал я почесывая по дедовской привычке нос. Или я сильнее становлюсь, или в Косом мутант проснулся? Страшный, костлявый с врожденным косоглазием и шрамом на левой ягодице. Шрам он в детстве заработал, когда решил на перилах прокатится, любил он это дело. А там какой-то засранец гвоздь вбил. Пошутил, значит. Вот Федя полужопие себе и располосовал, хорошо хоть хозяйство на гвозде не оставил. Как он тогда не дознавался, кто сделал, так и не узнал.

— Бросай рюкзаки в кабинку. Навьючить всегда успеем, — сказал я, навешивая автоматы на шею, а ружьё на плечо.

Лифт, как мне показалось, натужно загудел и потащил нас на свет божий.

— Что-то рано нынче темнеет видать к дождю, — отметил Косой, поглядывая сквозь купол.

— Это не туча… это … Рой кружит. Стой! К двери не приближайся, а то откроется! — заорал я, прижавшись к стенке тесной кабинки.

— И чего делать будем? — Спросил Федя, равнодушно и с интересом рассматривая насекомых, ползающих по куполу.

— Федя, кто из нас вчера бухал? Ты или я? Ты чего тормозить стал? Сидеть и ждать будем пока они спатки не соберутся.

— Знаешь, — ответил Косой, — я вдруг подумал, а нах всё это? Может плюнуть на Джокера?

На фиг бороться с ним за эти развалины? Бросить эту помойку и уйти в лес. Хаймович сегодня расписывал, сколько там живности, и тихо спокойно. Ни от кого подляны ждать не надо.

— И не говори, а я на днях карту одну смотрел там местечко одно под номером 7844 обозначено, в лесу, кстати, расположено.

— Что за карта? — оживился Федя.

— Да две карты были на вертолёте, на одной город, на другой лес. Я думаю они оттуда прилетели, — кивнул я на махину на шпиле.

— Там, поди, много чего интересного найдётся.

— Наверняка.

И мы замолчали. Думая каждый о своём, девичьем. Косой думал, о куче оружия в лесу, громоздящейся выше деревьев.

Всё-таки у него комплекс какой-то. Жили же до этого с одними ножами и ничего.

Мне хватает и этого. Пистолет правда не плохо, но таскать эту дуру, которая оттягивает шею или бьётся по спине под названием автомат, мне и даром не надо. Тело привыкло к свободе. А я думал о насекомых. Улетать они не спешили и никуда не торопились. Казалось, их стало ещё больше. Вся крыша была ими облюбована. Часть летала над нами, часть ползало по крыше. Темнело, но шум над головой не смолкал. Мы присели на пол.

Косой закимарил. А я сидел, вслушиваясь в гул и общий эмоциональный фон.

На грани сна и яви, я вдруг ощутил их настрой — любопытство. Они видели нас и хотели понять, что мы такое.

«Кто ты? — ощутил я вопрос в своёй голове.

— Человек. А ты?

— Мы жизнь… — был ответ.

Наверное это неверно, слишком многое было вложено в это образ смутных взаимоотношений, работы, рождение новых поколений и гибель старых. Но в человеческом языке не было таких понятий и определений, поэтому я определил его емким понятием — жизнь.

— Отпусти нас? — попросил я.

— Разве тебя кто-то держит?

— Ты. Ты набросишься на нас, если мы выйдем.

— Нет. Моим… (тут опять непонятное определение) просто нужна кладка.

Я внутренне содрогнулся, представляя себя нашпигованным личинками.

— А зачем? — задал я глупый вопрос.

— Жизнь.

Казалось, мой собеседник удивился в свою очередь.

— Найди себе других для кладки.

— Мы и так в поиске.

Я призадумался. Просить глупо, ему конечно незачем отказываться от ближайшей и удобной цели. На жалость давить не имеет смысла. Он не знает, что такое жалость.

— Мы тоже жизнь, — подумав, сформулировал я.

— ….?

— Не такая как ты, но жизнь.

— Я понял, что ты не такой как… (непонятное определение)

Я закивал головой в догадке. Есть нечто и для него святое и неприкосновенное.

— Да, я пахан… (О, Господи! Что я несу?)

— Ты матка? — удивился Рой.

— Да, да!

Он задумался в замешательстве, о чем-то гудя своём.

— Мы не тронем тебя. Иди.

— А моего спутника.

— Он не нужен тебе, нам сгодится…

— Он мой трутень.

Сроду не думал, что те ненужные знания, которые на досуге запихивал в меня Хаймович, когда-нибудь пригодятся. Минутное молчание.

— Идите. Мы запомним вас.

Может, он хотел сказать, что-то другое но я понял именно так».

В полу сне я поднялся, и сам не веря своей глупости, шагнул к дверям. Двери раскрылись, обдав меня свежим, прохладным воздухом. И я шагнул вперёд. Косой очнулся и таращился на меня во все глаза, ничего спросонья не понимая. Я шагнул вперёд, раскрыв в сторону руки. Пару разведчиков тут же приземлились на мои плечи. Ещё парочка оседлали спину и грудь. Они ползали по мне, нюхая как собаки, тыкая хоботками в куртку и потирая лапки. Федя в тихом ужасе застыл сзади. Он приготовился стрелять, но не знал, как это сделать, чтоб не убить меня.

— Тихо. Федор тихо и без резких движений. Не вздумай стрелять. Выходи следом и дай им себя обнюхать, как это сделал я. Они ничего не сделают. Они так запоминают. Я тебе позже всё объясню….

Косой зашевелился, медленно поднимаясь и матюгаясь про себя. Про рюкзак я забыл. Но не возвращаться, же за такой мелочью, назвался королевой, будь добр будь ей. Не царское это дело рюкзаки таскать. Меж тем Федя вытащил рюкзаки и сморщился от севших на него исследователей. Только я наверное знал чего ему стоило сохранять спокойствие, а не сбросить, не отмахнутся от них руками. Он сдюжил, и я облегченно вздохнул. Нас обнюхали, запомнили, и мы могли идти, не боясь нарваться на новую муху, которая ещё не в курсе, что мы свои. Память запаха и вида передавалась у них мысленно невзирая на расстояние. А как и могло быть иначе? Они ведь один организм. Правая рука всегда знает, что делает левая. Мы добрели до чердака. Там я забрал свой рюкзак у Косого.

* * *

— Значит, говоришь я трутень?! — возмутился Косой.

Я ржал в ответ, и не мог остановиться, меня била истерика.

— Матка, мая… — похотливо оскалился Федя и полез на меня, ощетинившись автоматами.

— Иди в … — отмахивался я смеясь.

— Как скажешь дорогая, как скажешь… — ухмылялся Косой, имитируя расстегивание ширинки. Тут он поскользнулся, и тяжелый рюкзак увлёк его назад. Рухнул всем телом. Пропечатался хорошо, судя по лицу. Я уже не смеялся, а просто погибал в конвульсиях.

— Хули, ты смеёшься, помоги встать…

Я протянул руку и помог. Тут до хаты Косого, осталось две собачьих перебежки, а мы шли уже добрых полчаса. С каждым шагом рюкзаки не просто становились тяжелее, они словно вбивали нас в землю. А тут ещё дождик прошёл, и ноги норовили расползтись по грязи. Холмики чистого асфальта ещё были в наличии, по ним и старались идти. Но их было не много. Вот уже виднелась панельная пятиэтажка с обвалившимися балконами.

Лестничный пролёт внутри дома рухнул, и к Косому на второй этаж забирались по съемной лестнице, которую втягивали за собой. Что было не очень удобно, зато гарантировало, какую никакую безопасность. От человека, конечно, не спасёт, но от зверья запросто.

Ночь накрывала город. Федя внимательно вглядывался в окна. Нигде ни единого огонька. Мы заспешили. Оглушительно забилось сердце. Пусто! Никого живого я не ощущал, слабое пятно теплело, где то справа, то появляясь, то пропадая. Мы бежали, молча, не чуя под собой ног. Перед домом было всё истоптано. В жирной грязи четко отпечатались тяжелые ботинки с грубым протектором. Заскочив в подъезд, Федя словно споткнулся о брошенную лестницу. Поставив лестницу, забрались наверх. Я зажег дежурный факел и взял с собой. В бликах пламени на Косого было страшно смотреть. Желваки ходили из стороны в сторону, щеки впали. Грязь. Черная грязь на полу и стенах. Лужи и капли загустевшей крови. Прямо перед нами в луже лежал, раскинув руки Миша-Лопух, прозванный так за большие раскидистые уши. Опознать его только по ушам и можно было. Вместо лица кровавое месиво, с ружья в упор выстрелили. Словно невесомые призраки, замерев дыхание, мы стали обходить этаж за этажом. Смерть. Она царила всюду. Нож, пистолет, ружьё были её инструментом. На четвертом этаже я склонился над телом Андрюхи — Ворона. Он был теплый и ещё дышал, зажимая пальцами распоротый живот.

— Кто? — сипло и с угрозой спросил Косой.

— Баклан и Толик — Лентяй, они, — засипел Андрей, — они спустили лестницу Джокеру.

Мы не ждали днём, ты сам говорил… воды дай…

Федя снял фляжку с пояса и приподняв голову Андрюхе, стал его поить. Тот поперхнулся и продолжил:

— Баклан как раз с ружьём и дежурил. Когда услышал выстрел, я вышел и напоролся на Лентяя, он мне нож и сунул… сука. Темно то как?

— Ночь уже.

— Косой, слышишь… — Андрей задышал часто и прерывисто, — отомсти за меня Лентяю.

Я знаю, ты не такой, они всё трындели, что ты нас бросить хочешь, что Джокера боишься, что к нему надо уходить пока не поздно… Ты же знаешь, я не стукач. А надо было! Думал они просто трусы… а они…

Ворон не договорил, оборвался на полу слове и затих. Федор нагнулся и опустил ему веки на застывшие глаза и сказал не громко, но отчётливо: Отомщу за всех Андрюха.

Обойдя пятый этаж, стали спускаться.

— Пятнадцать, и только двое ублюдков Джокера — сухо сказал Косой, — Женщин они увели. Но нет ещё Мишки-Ангела, Шустрого, Димона и Серого. …

Косой вопросительно посмотрел на меня. И в глазах его было столько боли, что выплеснись она сейчас… я захлебнулся бы в этой горечи.

— Думаешь, они тоже к Джокеру…?

Федя кивнул. Похоже, он уже никому и ничему в этой жизни не верил. Я обнял его за плечи.

— Пошли к старому, груз скинем и Джокера навестим.

И я увел его, держа за плечи. Косой как-то внезапно постарел. Мне показалось на миг, что больше никогда я не увижу улыбку на его лице.

* * *

За углом дома кто-то плакал. Я поднял факел, всматриваясь в темноту. Из темноты к Федору метнулся мальчишка.

— Косой! Ты пришёл! Они всех убили… всех убили..

Федор обнял его.

— Я знаю Шустрый, знаю.

— Там наши… — махнул Шустрый в темноту, — мы с охоты шли, когда крики услышали.

— Кто? Кто там? — всмотрелся Федя в темноту, увлекая Шустрого с собой. Пройдя немного вперёд, мы увидели два тела.

— Димон и Серый, — определил Косой.

— Прости дядя Косой, а я испугался и убежал,… прости… — лепетал мальчишка.

Федор внезапно потеплел и потрепал его по голове.

— Ничего Шустрый, мы отомстим. Вот возьми, — и он снял с шеи один автомат.

Пацан, не веря своим глазам, неловко принял его в руки, утёр слезу, и сказал:

— Я оправдаю, я больше никогда тебя не подведу, дядя Федор.

— Я верю Серёжка, верю. А где Мишка-Ангел?

— Он с нами ходил, но на обратном пути решил к старику сходить, там вас с Толстым подождать.

Федор кивнул. ***

Хаймович что-то тихо бубнил, но его, ни кто, кажется, не слушал. Мишка по прозвищу Ангел, с большими черными глазами и не по мужски длинными ресницами, сосредоточено набивал магазины. Керосинка на столе чадила. Дымный запах солярки пропитал комнату. Косой всё считал и что-то прикидывал, перебирая оружие.

— Я таки считаю неразумным брать с собой ребенка.

Ребенок под именем Шустрый бросал на Хаймовича испепеляющие взгляды.

— Ну посудите сами, шансов у вас перебить всех просто нет, а вернутся живыми и того меньше. Оставьте его здесь. И вообще не порите горячку. Месть это блюдо, которое подают холодным. Нужно всё обдумать, взвесить и выждать момент.

— Вот мы и выждали, — зло сказал Федор, — пойдем, пожелаем им спокойной ночи.

— Федор, мне кажется вам нужно понять одно. Пострелять и погибнуть проще простого.

Месть — это прежде всего выжить и отомстить. Ну хорошо, раз вы так не понимаете… Измените прерогативу. Что для тебя важнее вернуть Луизу или убить Джокера?

Федор от этих слов словно очнулся от тяжелого сна. Я подошёл и положил руку на его плечо.

— Дед верно говорит, давай по-тихому попробуем. Где он женщин держит, я знаю.

— Часовых я беру на себя. И как спуститься знаю.

— Толстый, ты никак в гарем наведывался, — усмехнулся Миша, насчет женщин тоже не ангел.

— Нет. Но мысли как это можно сделать были. Понимаешь там с соседнего здания для меня перепрыгнуть раз плюнуть. Потом кошку цепляю и вниз до нужного окошка. Думал, постучусь. Авось откроют.

— Это ж как нужно оголодать, чтоб до такого додуматься, — покачал головой Хаймович.

— А если пробиваться? — спросил Шустрый.

— Пробиваться дохлый номер, гарем в самом конце от входа здания. Через всех точно не пройдем.

— Гладко говоришь, — с сомнением сказал Федор, — А на деле? Ну, спустишься ты, ну в окно залезешь. А женщины заголосят? И хана тебе.

— А чего им голосить?

— Толстый, ты свою морду в луже видел? Про зеркало не спрашиваю, ты в него хрен заглядывал когда.

— Да уж не кривее твоей. — Оскалился я. — Хватит, не по теме базарить. В окно залезу, найду Луизу и по веревке спущу её тебе. Ты в низу в это время часовых снимешь. Идет?

— Идем, — согласился Федор. — Светает скоро.

И мы заспешили. На пороге Косой тормознул пацана:

— С дедом останешься.

— Но…

— И никаких но! Я не хочу опять вернутся в пустой дом. Отвечаешь за деда головой.

— А..

— Вот именно. Ты обещал меня больше не подводить. Или забыл?

Шустрый насупился, и вернулся в дом.

— Дай вам Бог удачи, — сказал Хаймович и перекрестил нас.

* * *

Не ходят у нас по ночам. Вдвоем и даже втроем не ходят. Даже вооруженные до зубов не ходят. Если только большой толпой. И то всегда есть шанс дойти, но кого-нибудь не досчитаться. Пропадают люди бесшумно и бесследно по дороге. Ночью выходят на охоту те твари, что днём спят. Я не раз находил по утру части растерзанных торков. А кто их так мог уделать, даже не представляю. Справится с панцирем торка, никому из известных мне не по силам. Не зря детей перед сном пугают Призраком ночи. Говорят, что он безликий и бестелесный властелин ночи, и когти его остры как лезвия, а зубы как стекло, и нет от него спасения одинокому путнику. Днём он прячется в подвалах, а ночью выходит на охоту. Мы и без этих сказок сторонились подвалов. В них и без Призрака ночи хватало всякого. А вот так, как мы идти среди ночи, размахивая факелами, всё равно, что на ужин зверей подзывать. Полное безумие! И пусть в одной руке ты держишь факел, а палец второй на курке. Из темноты всегда есть кому прыгнуть на тебя сверху или сзади. И палец бесполезно будет жать на курок. Недолго, правда.

Я усмехнулся своим мыслям. Умею взбодриться, когда нужно. Но пока Бог миловал, до Джокера уже рукой подать, а не одна сволочь не побеспокоила. Звери, они тоже чувствуют настроение. Мы шли полные решимости убивать, что творилось на душе Косого, так просто тихий ужас. Он представлял, как его брюхатую Луизу тащат грязные, лохматые уроды, как пинают в округлый живот. И руки его впивались в автомат до судороги, до полного онемения конечностей. А дальше… Мне самому стало дурно от его мыслей и захотелось рвать руками врагов, вспарывать ножом животы и вытаскивать кишки, вырывать бьющиеся сердца. Я помотал головой, отгоняя наваждение. И внезапно почуял, что рядом с нами параллельным курсом идет кто-то, прячась в тени. Пошарил в его голове. Он это видимо почувствовал и удивленно остановился. Да, для него мы были добыча. Привычная, желанная добыча. Почему он не напал? Видимо чуял наш боевой настрой. Чтобы это проверить я как бы невзначай повел стволом в его сторону, и он тут же сместился влево, уходя вглубь ночи. Вот там дружок и оставайся, не до тебя сейчас, пожелал я ему. И он послушно приотстал. Умница. Правда, маячил где-то сзади. И мне теперь помимо того, что пялится в темноту, приходилось затылком следить за его перемещениями. Вот и долгожданная высотка. С неё я и планировал спрыгнуть на Джокер-Хаус. Пришлось затушить факелы, дабы не привлекать внимание. Незнакомец резко приблизился. Летает он что ли? Ни звука. Ни скрипа камней под ногами, ни хлопанья крыльев. Я так же резко повел автоматом ему на встречу. Он явно стушевался и встал как вкопанный. Ага, будешь знать, не на того нарвался! Я друг, хоть как ты в темноте не вижу, но мне это и не обязательно. Выстрелю я, в нужном направлении.

— Что-то ты дерганый какой-то Толстый, — заметил Мишка, — Мне тоже ночью не по себе.

— Не в этом дело, — прошипел я. Надо же? Мишка подумал, что я трушу.

— Дальше куда Толстый? — спросил Федя, — Я тут не был.

— Прямо и вверх по лестнице до упора. Я последним пойду.

— Чего так?

— Хвост за нами, и давно. Чую я его. И вот ещё что… За моей спиной постарайтесь не идти и не стоять. Если он кинется, на пути, чтоб не оказались.

— Какой хвост? — опять не вник Ангел.

— Он знает, что говорит Миша. И верить ему надо в этом случае как своей матери, и слушаться так же.

— Я и не знал Косой, что Толстый тебе за маму. Думал ты у…

Миша не договорил, поскольку с ходу получил в ухо и упал.

— Жить хочешь сучёнок? — Федор сгрёб его в охапку. — Он о наших жизнях заботиться, а ты тут шутки шутишь? Жаль ты не видел, что в нашем доме теперь творится… А ты Максим стреляй сквозь этого придурка не раздумывая, если будет такая нужда.

Лицо мое скривило. Вот из-за такой ерунды я и не ужился в банде Косого. Ему всё время нужно было доказывать своё лидерство. А мне оно и даром не надо.

— Извини Косой, не подумав, сказал, — ответил пришедший в себя Миша.

Косой не ответил, он уже скользил тенью по лестнице. Я устремился следом. Ночной охотник приотстал.

* * *

С крыши кромка горизонта серела, и можно было догадаться, что земля круглая. Самой земли под домом не наблюдалось и от этого казалось, что дом ещё выше а внизу не земля а непроглядная бездна. Холодный ветер пронизывал насквозь. Я поёжился. Крыша соседского дома была хоть и ниже, но черт его знает где. Это в эротических мечтах до неё было рукой подать. А предстояло допрыгнуть. Я подошел к краю. Федор и Мишка посмотрели вместе со мной на ту сторону.

— Знаешь, Толстый, ты конечно прыгун непревзойденный но до Мухи тебе как до …

Косой недоговорил, видимо, побоявшись обидеть. — Тяжелый ты, не допрыгнешь. Да и Муха бы не допрыгнул…

— Допрыгнул, и я допрыгну. Знаешь, почему Джокер тут поселился?

— Слыхал эту байку, — кивнул Косой, — Якобы в детстве, когда он упал с крыши, Муха прыгнул следом, подхватил его и приземлился с ним на руках невредимым.

— Не с крыши, а с балкона. Я сам это видел.

— Да, ну?! — сказали хором мои спутники.

— А чего тогда не рассказывал никому?

— Давно это было, — замялся я, — да и не уверен, что это был Джокер.

— Ладно, время идет. Давай веревку. Ты только не злись Косой, но автомат я не возьму и так тяжелый. Стволов за поясом мне хватит. Ну-ка, отойдите, сейчас с разгона попробую.

И я попробовал! Хуже нет, чем стоять на краю и сомневаться, ждать, когда ветром выдует из тебя последнюю храбрость, а страх отнимет у тебя силы. И ты мешком грохнешься о стылую землю. Разбежался и прыгнул, вкладывая все силы, словно жить больше не придется. Первое привычное ощущение, что ты невесом, что ты летишь как ветер. Но Мать земля тянет вниз с неудержимой силой. И только хватаясь руками за скобы, веревки, сдирая кожу, ломая пальца и ребра об край крыши, ты понимаешь — насколько ты тяжел, и насколько велика власть земли. Я долетел. Ударился грудью об край крыши, так что перехватило дух. Меня откинуло как мячик. Руками успел ухватиться за кромку. Под пальцами она стала крошиться и трескаться. Камешки посыпались вниз и застучали по асфальту.

Правая рука соскользнула. Ладони внезапно взмокли. Повис на одной. Под пальцами левой тоже все трещало. Мама дорогая! Допрыгнуть и вот так бесславно погибнуть?

Подтянутся я мог но не смел, чувствовал что опора ненадежна. Малейшая нагрузка и всё.

В отношении опоры я никогда не ошибался. Может поэтому, до сих пор жив. Бывает ржавая скоба, но прыгаешь без оглядки, и она держит. Другая как вчера сделана, но я знаю, что кладка никакая, вылезет она вместе с раствором и кирпичи обломит. Вишу так себе, значит, и потихоньку правой рукой опору шукаю. Вдруг чую, смотрит на меня кто-то.

Призрак ночи, вот привязался! Не уж то вместе со мной прыгнул? Главное как на еду не смотрит. Под пальцами тем временем чудеса продолжаются.

Перебираю пальцами левее, ищу прочный краешек, но разницы не ощущаю.

— Помог бы что ли? — вырвалось у меня в сердцах, и тут же об этом пожалел. Невесомая тень рванула ко мне. Даже воздух не шелохнулся. Когтистая лапа впилась в спину и выдернула меня вверх как ребенка. Я перевернулся в воздухе и шмякнулся на спину, чувствуя, как под спиной расползается горячая лужа. Призрак уселся рядом и облизнул лапу. Мурашки пробежали по коже. Может, есть меня он и не собирался, но я знаю зверей, учуявших кровь. Я его по-прежнему не видел, но что-то в повадках мне показалось знакомо. Нет, не кидается пока. «Спасибо, друг», сказал я ему мысленно. И поднялся на ноги. Он никак не среагировал. И на том спасибо. Я тоже решил сделать вид, что никак к нему не отношусь, и так время поджимало. За арматуру отдушины привязал верёвку, и перекинув её вдоль, стены стал спускаться. Обнял ногами веревку и заскользил вниз. У окна третьего этажа тормознул. Оконная рама перекошена и не до конца закрыта.

Очень удачно. Потихонечку толкаю её пальцами и пролезаю внутрь. Тишина. Всматриваюсь в глубь комнаты, ожидая пока глаза привыкнут, и щупаю пространство внутренним взором. Народу полно. Только мелкие все какие-то. Дети! — Догадался я. И точно в углу кто-то захныкал, и поднялся в постели, уставившись на меня. Вот, черт. Меня же в окне видно! Я двинулся от окна к ребенку.

— Ты кто? — спросил ребенок шепотом.

— Я Муха, — шепотом ответил я.

— Врёшь!

— Нет. Залетел Джокера проведать.

— А так ты к папке прилетел?

— Ну да, я всегда забочусь о нём.

— А ты стало быть сын Джокера.

— Нет, не сын.

— Ты же сам сказал, Джокер твой папа?

Ребенок захихикал.

— Какой ты глупый, я не сын, я дочь.

— А почему ты тогда не вместе с мамой и другими тетями?

— Потому, что маленькая. Мы дети все вместе живем.

— А где твоя мама?

— Там… — неопределенно махнуло чадо рукой, — А тебе зачем?

— Да вот хочу её тоже проведать.

— Я папе расскажу, и он тебе глаз вырвет, — грозно сказала девчонка.

— Тихо, — зашипел я, — других разбудишь, папа тебя заругает.

— А я тихо… — сбавила тон девчонка.

— И вообще спи, давай, мне улетать пора.

— А ты, правда умеешь?

— Конечно, сейчас схожу к твоему папе и улечу.

— Нет! Ты при мне улети!

— Ладно, вернусь и улечу отсюда при тебе. Идет?

— А ты не обманешь?

— Чтоб мне девчонкой стать, не обману.

Ребенок захихикал.

— Ладно, спи давай, я пошел. Как вернусь, разбужу и покажу, как летаю.

— Ладно, — смилостивилось чадо.

Я тихонько прикрыл дверь детской и перевел дыхание. Славная девчушка у Джокера подрастает. Вот только выспрашивать у неё, где женщин держат, опасно. Будем ориентироваться по неопределенному жесту — там. Скорее всего, в соседних комнатах. Я как-то днем точно видел женщину в окне третьего этажа. Самое смешное, что девчушке я не соврал, веревка то за её окном болтается. По ней и уходить буду.

* * *

За дверью пыхтели, хорошо пыхтели. Сам любил так попыхтеть время от времени.

Два теплых силуэта слева от входа. Здесь есть у кого спросить и с кем поговорить, решил я, и скользнул за дверь. Дверь падла скрипнула.

— Какого…! — мужской голос из темноты.

— Такого, — ответил я, втыкая нож под лопатку мужику, а ладонью пытаясь поймать рот женщины. Она змейкой скользнула к стене, прикрываясь одеялом. Спихнув потный торс с кровати, я уселся рядом, держа лезвие ножа перед собой.

— Пикнешь, рядом ляжешь, — сказал я в полголоса, — ответишь на вопросы, не трону. Понятно?

Она это и так понимала. Потому как сдерживала невольный крик, зажав зубами кончик одеяла. На мой вопрос, быстро закивала головой.

— Где держат женщин Косого?

— Последняя дверь по коридору. Только там замок.

— Луиза там?

— Я не знаю кто из них Луиза.

— Кучерявая такая, с животом.

— Там, они все там.

— Вот и умница. Я сейчас уйду. А ты помолчи, пожалуйста. Не говори никому, не надо.

— Хорошо, — прошептала незнакомка.

— Тогда пока.

Я поднялся, и переложил нож в левую руку, взявшись за лезвие. Это на тот случай, если она вздумает крикнуть, нож я брошу. Летит он, к сожалению, медленнее крика. Она молчала. С бьющимся сердцем я закрыл за собой дверь, ожидая неминуемого пронзительного крика. Пронесло. Утер бисеринки пота со лба и двинул в конец коридора.

* * *

Замок оказался навесной и петли крепкие. Вставив в душку ствол, начал ломать, туда — сюда поворачивая и стараясь не шуметь. Эх, жаль, монтировки не захватил! Разе на тридцатом петли начали трескаться. На шум моей возни внутри зашевелились.

— Кто? — Голос из-за двери.

— Свои, — ответил я скрипя зубами.

— Какие свои?

— Да я это, Толстый.

Внутри словно эхом отозвались.

— Это Толстый! За нами пришли! Нас освобождать пришли!

— Толстый, а Косой с тобой?

— Со мной.

Хрясь! Петля лопнула. Я помог ей разойтись шире и, скинув замок, открыл дверь.

— Ну, что кумушки, соскучились? Луиза здесь?

Тишина. Оглушительно жужжал комар.

— Нет Луизы…

— ?

— Она рожать стала по дороге, и бросили её…

— Где бросили?

— Да кварталах в двух отсюда у ЦУМа.

— Живую?

— Баклан её … застрелил.

Меня словно по голове ударили. Что делать? Кого брать? И как, и что, и зачем? Надо решать и срочно.

— Собирайтесь девушки. Башмаки снимайте и на цыпочках за мной пошли.

Поведу их через детскую. Другого выхода нет.

— Муха это ты? — детский голос с койки.

— Я.

— А кто это с тобой?

— Эти женщины хотят со мной уйти. Ты не против?

— Зачем?

— Любят они меня.

Я подошел к окну и подергал за верёвку. Веревка дернулась в ответ. Косой на месте.

— Ты же обещал улететь?

— Ну, извини, — вздохнул я, — Не могу я четверых на руки взять, пешком уйдем.

— Обманщик! Сейчас папу позову! — надулось чадо.

— Не надо папу звать. Я их по веревке спущу. А сам улечу. Правда.

Не теряя времени я подсадил Марту на подоконник, и обмотав веревку ремнем всучил концы ей в руки. — Удержишься? — шепнул ей на ухо. — Не боись, там Косой подхватит.

Она кивнула и пропала внизу. Следующей перекинула ноги через подоконник Лена.

— Стой! Или сейчас закричу! — громогласно заявила девчонка. На соседней кровати рядом с ней кто-то завозился и проснулся.

— Юлька, кто это?

— Обманщик это и врун! — ответила Юлька.

Меж тем я лихорадочно соображал, что делать и что говорить. Воевать с детьми было выше моих сил. Подхватив полотенце со спинки кровати, я мотанул его вокруг верёвки и спровадил Лену.

— Никакой я не врун, сказал же, женщин отправлю и сам улечу.

— Ты чего, молчишь дура? У нас баб воруют! — противный, точно мальчишеский голос.

— А-а-а-а-а! — заорали они в две глотки. По коридору сразу захлопали двери, послышались шаги и голоса. А мне как не странно полегчало. Напряжение прошло. Подсадив толстую Светку, я достал пистолет и направил на дверь. Дверь распахнулась. Первый же влетевший, получив пулю, распластался в проходе. За его спиной услышав, выстрел хотели отскочить, но не успели. Двое, посчитал я про себя. Народ от дверей отхлынул и заголосил.

— У него ствол! Стойте! — заорал кто-то.

За стенкой бурно обсуждали, что со мной делать.

— Мочите его! Чего стали?!

— А если он детьми прикрылся?

Дальнейшее я не слышал, поскольку проснулись остальные детки и подняли такой визг, что я оглох напрочь. Киваю Ирке, мол, давай подруга двигай, шевели ножками. Но она вдруг отошла к детям и замотала головой.

— Я не пойду.

— Давай быстрее! Не бойся! Косой встретит!

— Да мне без разницы, косой или рябой надоели вы мне все!

— Ну и хрен с тобой!

За окном раздается автоматная очередь. Прячу ствол за пояс и прыгаю в распахнутое окно. ***

Картинки событий перемешались в моей голове, словно кто колоду перетасовал.

Вот Косой стреляет и орет: Суки! От случайной пули падает Светка. Мишка — Ангел с перекошенным лицом дергает затвор, а патронов нет. Мы бежим, пригибаясь и поминутно оглядываясь, волоча за собой женщин. Они прикрывают уши ладонями, волосы спутались и растрепались на бегу. Узнав, что Луизы больше нет… Косой решает остаться и прикрыть наш отход. Бью Косого по морде и тащу за собой. Потом картинки кончились.

Серый рассвет настигает нас. Погоня отстала. Они не ожидали, что мы так вооружены.

Если б они знали, что ушли мы пустые, догнали бы непременно. С рассветом поднялся ветер. Он дул нам в спину, ворошил кучи мусора, кидался опавшей листвой. Вот и наступило холодная половина года, которую старый Хаймович упорно именовал зимой. Начавшиеся дожди однажды кончатся, и придет засуха и пыльные бури, и если ты не запасся водой, то до начала следующих дождей можешь и не дожить. На душе у Косого у же началась засуха, и я не знал, будет ли у него дождь. Он высох и помертвел. Перебитую пулей руку, он кажется, не замечал. Не замечал ни холодного ветра, ни сбитых в кровь пальцев, ни косого, хлеставшего за шиворот дождя, ни скользкой грязи под ногами. Он падал, поднимался и шёл дальше и снова падал, и снова поднимался. Мы шли рядом такие же, как Федор полумертвые от усталости. Мишка тащил за собой, приволакивая правую ногу, беспрестанно морщась и шипя от боли. Марта с Леной растянули над собой куртку Косого, прикрывая ей головы и плечи от дождя.

До дедовского дома осталось с полкилометра. Но я уже знал, что первым делом как придем, надо будет напоить Федора, стребовать с деда спиртное и напоить. Чтоб он напился и поплакал, а я молча посижу с ним. Надеюсь, тогда ему станет легче, и он хоть чуть-чуть оживет… … ….

Последним на второй этаж втащили Мишку, идти он уже не мог. В его ботинке хлюпало, и не вода. Я дернул за потайной крючок, но дверь не открылась. И тогда рукояткой пистолета постучал. Хаймович открыл сразу, словно за дверью и стоял. Он пропустил меня на руках с Мишкой. Мишка всё кривился, а под конец, когда я неловко задел его ногой за ступеньку, выматерился.

Дед зашикал на него:

— Тихо! Ребенка разбудишь!

Из спальни тихо, словно приведение вышла Луиза. И Косой распихивая всех кинулся к ней, и подхватив на руки хохотал как сумасшедший. А с глаз его двумя неиссякаемыми потоками падали капли дождя. В спальне кто-то разбуженный громко заплакал, тоже требуя к себе внимания.

* * *

Баклан не промахнулся, он и не собирался попадать. Кивнул Луизе, и она поняла. Притворилась мертвой, и лежала, до крови прикусив губу, сдерживая крики. Как родила, не помнит, в себя пришла от криков ребенка. Тогда собрав все силы, спеленала ребенка и побрела к Хаймовичу. Моисей Хаймович как бывалая повитуха приступил к делу. В первую очередь нагрузил Шустрого, тот натаскал воды, нарезал тряпок на пеленки. Потом дед нагрел воды для гостей, помыл новорожденного, накормил мамашу и уложил обоих спать. И к нашему приходу они уже успели поспать. Как выяснилось, Луиза пришла через час после нашего ухода, Шустрый хотел, было бежать за нами, но старый не пустил. Было поздно, темно и вряд ли Сергей бы нас нашел. А потом, вряд ли бы мы нашли Сергея…

Нас как-то быстро сморило у печки, и мы вповалку завалились спать. На моем диване теперь спала Луиза с ребенком, на дедовской койке приютились женщины. Мужское население вело активную половую жизнь т. е. легли на полу, побросав не нужные вещи на пол и ими же укрывшись.

Проснулся я от вздохов Ангела. Дед перебинтовывал ему ногу, протирая самогонкой. Косой с унылым видом наблюдал за процедурой.

— Хаймович, милый, хорош добро на говно переводить…

— Сам ты говно! — обиделся Мишка.

— Да я говорю, что и так заживет,… а водки не будет, — оправдывался Федя.

— Когда тебе руку дед вправлял, ты чего-то водку не жалел?!

— Ну, то рука, а то твое копыто, — улыбнулся Косой.

— Вам молодые люди просто несказанно повезло, что пули навылет прошли, и извлекать не пришлось. Мише конечно больше повезло, только мякоть задета. А тебе Федор с дощечками месяц ходить как минимум. Лучевая кость перебита, пока не срастется руку нагружать нельзя, а то ещё криво срастётся.

— Ему одним органом кривей не страшно, он и так косой, — вставил Миша.

— А ты у меня сейчас будешь одноглазым!

— Ша! Бродяги! — Поднялся я на ноги. Меня в перестрелке бог миловал, ни царапины. А сломанное ребро не в счет, угол крыши был не очень мягким. Так нормально, дышать надо осторожно.

— Нам гостей надо ждать от Джокера и к их приходу гостинцев приготовить.

— Спи спокойно Толстый, уже всё заряжено, — успокоил Косой.

— Когда это?

— Шустрый наш Сережка постарался.

— Ага.

Я развернулся, собираясь, отправится по нужде, как меня остановил Федор.

— А кто это тебе куртку на спине так красиво располосовал?

— А? Я и забыл. Попросил Призрака ночи подсадить на крыше, вот он меня лапой и зацепил.

— Да, Ну? Правда что ли? И как он выглядит?

— Как выглядит, не знаю, на то он и призрак… но упаси боже с ним встречаться.

— Максим, твои раны надо срочно посмотреть и обработать, — встревожился Хаймович.

— Да дайте мне во двор сбегать, и поговорим, — не выдержал я.

— Давай, — согласился Миша, — у нас и без тебя есть, кому под себя ходить.

— Как пацана то назвать решили? — спросил я, переминаясь с ноги на ногу.

— Максим, — ответил Федя и почему-то засмущался.

— Хорошее имя, — ехидно вставил Ангел.

Но я уже бежал к дверям, поэтому подзатыльник ему отвесить не мог.

* * *

— А раны нагноились, однако, — заметил Хаймович, разглядывая мою спину. — Сережа!

— Что?

— Сбегай, подорожника принеси.

Шустрый сорвался с места. Ей богу, он кличку свою отрабатывает!

— Я конечно не спец, — почмокал языком старый, — можно сказать совсем не спец, но по характеру ран и глубине проникновения могу сказать следующее. Когти весьма острые, тонкие и загнутые. Похоже на кошачьи. Но такого размера кошки сроду не видел, ни до войны, ни после… Хотя конечно мутанты встречались…

— Дед, — спросил Шустрый, протягивая листья подорожника, — а кто с кем воевал тогда?

Хаймович нахмурился.

— Люди воевали против себя, против своих родных и близких, против своего дома, против самой жизни на Земле.

— Они что? — покрутил пальцем у виска Сережка.

— Вот и я так думаю, — кивнул Хаймович.

— Ты знаешь, Хаймович, ты, наверное, прав насчет кошки. Он когда меня подцепил, потом лапу облизал и вроде как умылся. Я еще заприметил, вроде как движение знакомое.

— Ну, допустим кошка… Но смущает меня Максим это отсутствие следов. Такое существо весит не мало. Торков давно кто-то крошит на винегрет. А следов нет…

— Понимаешь, — я замялся подбирая слова, — Он вроде как не живой… Он не ходит а словно скользит по воздуху, причем разом. Только его не было и он уже здесь, даже воздух не колыхнется.

— Хорошее дело, — присвистнул Миша, — с такими когтями покойнички летают.

— Он не летает. Он просто есть и нет… не знаю, как объяснить.

Хаймович кашлянул.

— Я кажется, догадываюсь как. В прошлом веке был такой термин — телепортация. Мгновенное перемещение в пространстве.

— И ещё… — решился выдать я, — Он не твердый, он вроде как туман, твердой становится та часть тела, которая ему нужна, лапа например.

— Интересно, — задумчиво сказал Миша, — а когда по нужде, он какую часть тела лепит?

— Да не ходит он по нужде, — психанул я, чувствуя, что моим словам не верят, — Он не ест никого, он охотится из инстинкта, из чистого удовольствия.

— Точно кот, — кивнул Косой, — Молодой кот, который мышей ловить учится.

— В твоих словах Федор есть здравый смысл, — сказал Хаймович, подняв указательный палец к верху. На языке жестов Хаймовича это означало высшее одобрение.

— Относительно породы мы определились, но природа данного существа весьма загадочна.

И разгадку думаю можно найти в известном нам месте… Хотя может быть я ошибаюсь.

Хаймович теребил мочку уха.

* * *

… Одно из свойств биотиков, как оказалось это не только изменение и трансформация организма, но при достаточной продолжительности жизни объекта, создание его энергетической копии с клонированием сознания. Энергетический клон образно выражаясь наделен собственной волей и может при недостаточно сильном влиянии эго отходить от носителя и существовать самостоятельно некоторый период времени, но не более полусуток.

* * *

Они шли, освещая себе путь факелами. Толкая перед собой самодельные тележки с хворостом и старой рухлядью. Несли автомобильные покрышки, куски толи, смолы. Две большие облезлые канистры хлюпали при ходьбе. Солярка, не иначе. Где-то неподалеку выли собаки, перекликаясь разными голосами. Факелы коптили и шипели от мелких капель моросящего дождя. И лица блестели от капель в свете факелов, и тени блуждали на лицах, придавая им зловещее выражение. Они шли убивать. Нас убивать. Вот брошены первые связки хвороста под гостевое окно. Канистры плюхают содержимое, следом летят факелы, смола, автомобильные покрышки. Мы просыпаемся от удушливого вонючего дыма. Хватаем автоматы и палим ничего, не видя и не соображая прямо в пламя костра. Хаймович кричит, что надо уходить. Я поднимаюсь по лестнице, распахиваю дверь и получаю заряд дроби в грудь. Бах! Бах! Бах! Пять выстрелов сливаются в один. Пятеро стрелков сидят перед дверью с ружьями, и встречают меня залпом из пяти стволов. Грудь обжигает нестерпимый зуд и боль, и я падаю раздирая руками кровавые лохмотья на груди. Свет меркнет в моих глазах. И погружаясь во тьму, я успеваю удивиться тому, что я умер. Стоп! Говорю я сам себе. Это нельзя допустить! И я просыпаюсь в холодном поту и бужу всех.

— Подъем Хаймович! Косой! Ангел! Подъем! Нас убивать идут!

Подняв людей, рассказав им свои видения, срочно ищем план действий. Хаймович просто кладезь знаний! Ночь на дворе. Хоть глаз выколи. Стреляй, хоть застреляйся. Если они факелы потушат, то совершенно бесполезно и бессмысленно. И Хаймович предлагает единственно верное решение. Самим развести костры, чуть поодаль от дома, чтобы увидеть подходящих гостей. Так мы и сделали. Один костер запылал чуть вдалеке от гостевого окна, чтоб и дым в дом не валил, и видать было. А другой костер запалили, с обратной стороны дома, у входа. Подходы решили прикрывать сверху, с третьего этажа. Косой с Ангелом следили за входом, а я с Шустрым за гостевым окном. Женщин Хаймович увел в подвал и пристроил в кузне. Мы и деда хотели закрыть в подвале от греха подальше.

Но он заявил, что как Кутузов сам должен присутствовать при Бородине. Накидав поболе в костры, притаились и ждём. Косой озирается и нервничает. Костры вот-вот прогорят, а гостей нет и тогда вся затея насмарку. Стрелять он толком не может. Ствол упер в подоконник. Левая рука в дощечках и на перевязке, которую дед снимать запретил. Надежда только на Мишку и деда. Тут я с Сережкой. Надежда только на меня, Сережка заряжать бы успевал. Но они пришли. Подошли в недоумении к кострам, вглядываясь в темноту. Тут мы им и дали! Как мне показалось, я с первой очереди пятерых свалил. А может, они со страха попадали? За моей спиной ребята тоже дали жару. Патронов у нас не меряно. Если б каждый в цель попадал, банду Джокера, раз пять уделать могли. Противник попрятался беспорядочно отстреливаясь. Костры затухли. Они рванули в надежде, что невидимы. Но в серой мгле рассвета темные силуэты всё же просматривались, и атака захлебнулась.

Прошёл день. Бесконечно тягостный и долгий. Заунывно жужжали мухи. Их битком набилось в дом. Они, так же как и мы, тянулись к теплу. Костры разжечь нам не дали. Сережка несколько раз пытался проползти и протащить дровишек и каждый раз фонтанчик пуль прижимал его к земле. Сердце билось в тревоге, и приходили мысли, что это последний день. И оттого казалось обидно, что он такой же как все предыдущие, мутный, сырой и холодный, и обидно его было проводить не за сковородкой с мясом, не у теплой печки, не в постели с Розой. А сидя у окна подпирая стену и до боли, в глазах всматриваясь в противоположенный дом и деревья, за которыми притаились твои враги. И опостылел тебе уже этот дом, и эти деревья с корявыми обожженными ветками. И эти люди, залегшие за стволами деревьев и точно так же проклинающие тебя. Они не давали жизни мне, а я им. Мы лениво перестреливались. Патронов оказалось не так уж и много, как я думал ночью. Однако, я не давал подползти им, они не давали уснуть мне. Я с тревогой думал о наступающей ночи. Темнота скроит их. О том чтобы развести костры, не могло быть и речи. А поддерживать их всю ночь мы вообще не сможем. Думали о том, чтобы прорваться с боем. Но это отпадало. У Мишки — нога, у Федора — рука и жена с ребенком. Нам не уйти. От сознания этого становилось мерзко и пакостно на душе, и хотелось завыть поднимая глаза к небу как та бездомная собака, жалуясь на свою судьбу. А ещё мне хотелось спрыгнуть с окна, и пройтись на врага, поливая с автомата от пуза. И хрен с ним, что мне пристрелят, главное я прихвачу с собой если повезёт ещё дюжину врагов.

И настала ночь и они поперли. И началась беспорядочная перестрелка. Мы спустились к дедовским дверям и прикрывали уже только их. В гостевое окно влетел факел, и в доме заполыхало. Это было не важно. Женщины были далеко в подвале и пожар в хате их не коснется. Главное было не пустить врагов в дом, чтобы в углу у печки под ковриком они не нашли вход в подвал…

Мы стреляли и довольно удачно отстреливались, как я вдруг неожиданно получил пулю. Я упал и на какое-то время отключился. Пришел в себя от боли. Смоляная капля обожгла моё лицо. Было тихо. Пронзительно тихо. Никто не стрелял. Трещал факел, и незнакомое лицо с надменным и брезгливым выражением склонилось надо мной.

— Это и есть Толстый? — спросило оно у кого-то.

— Да Джокер, это он.

Лицо потеряло ко мне интерес и пропало размытым пятном. Что-то со зрением, подумал я. Да и ноги почему-то не шевелились. Тут кто-то заботливый ткнул в меня ножом, и я умер.

Темнота. Ну, вот опять? Подумал я с тоской. Надоело мне умирать, однако.

Я проснулся, тиская под головой дедовский бушлат. Волосы на голове слиплись от пота.

В голове лихорадочно забилась мысль: Что делать? Будить всех, жечь костры? Вторую ночь мы всё равно не переживем, это уже проверено. Кем проверено и как? Да мной проверено! Я только что во сне эти варианты прокрутил. Хана по любому выходит.

Поднялся до бака с водой, и зачерпнув ковшиком, стал глотать холодную и безвкусную дождевую воду. Закряхтел Хаймович:

— Ты чего Максим?

— Поговорить надо Хаймович и срочно.

— Чего случилось?

Тут я ему вкратце и обрисовал ситуацию. Хаймович с интересом выслушал, что то кумекая про себя, теребя нос и потирая лоб. Идея с кострами ему сразу понравилась. Но дослушав, чем всё это закончится он насупился и потрогал мой лоб. Ладошка его оказалась сухой и холодной, а лоб у меня липкий и горячий.

— Я беспокоюсь Максим, как бы жара у тебя не было. Ну-ка, повернись спиной!

Повернулся. Дед приподнял мне подол. Рубаха к спине присохла. В ранках на спине казалось, бились дополнительные сердца. Маленькие такие сердечки, как у голубя. В каждой ранке по сердечку. Дед рванул рубаху и я взвыл. По спине сразу побежало.

— Плохо дело Максим. Нагноение на лицо как говорится. А с антибиотиками у нас проблема. У тебя случайно не бред?

— Хаймович, — облизнул я пересохшие губы, — тут бред не бред, а вероятный поворот событий. По любому уходить надо. Сам посуди!

— Чтобы уходить больным, раненым и с детьми, надо знать прежде куда? — назидательно сказал Хаймович.

— Иногда Моисей Хаймович, нужно просто уйти вовремя и неважно куда, — выдал Федор, не открывая глаз.

Он то же толком не спал, рука ныла.

— И с Толстым я согласен, ноги надо делать и немедленно.

— О, господи, — взмолился Хаймович, — и куда мы пойдём в темноту? Не лучше ли отсидеться. Спустимся все в подвал и сделаем вид, что нас нет дома?

— А ребенок заплачет? И ты выйдешь и скажешь, дорогие бандиты, это не ребенок плакал, вам показалось, нас никого нету дома. А?

Тут словно сговорившись, заплакал Максимка младший. Луиза поднялась, и прижав его к груди, стала укачивать, что тихо в пол голоса напевая: — Баю, баюшки, баю, не ложися на краю…

— Вот уж вечная песня, — тихо проворчал Хаймович, — впитывается с молоком матери, она, наверное, уже в генах прописалась. Я одно не понимаю, лапа призрака, если конечно это энергетический призрак должна быть стерильна. Откуда инфекции взяться, ума не приложу…

— Чего тут непонятного, — сказал Мишка, переворачиваясь с бока на бок, — Толстый спину мыл последний раз когда родился.

— Шутки в сторону, — сказал я поднимаясь, — я уже чувствую как они идут, ещё чуть — чуть и будет поздно. Уходить надо, чего время тянуть.

— Ещё раз спрашиваю. Куда идти?

— В бункер, больше некуда, — решил я. — Там всё есть, там и поживём какое-то время.

— Резонно, — заметил Хаймович, — Марта, Лена, девушки… поднимайтесь, уходим.

Федор с Мишей были уже на ногах, собирая нехитрый скарб в походные сумки.

— Толстый, а если там рой? — шепотом спросил меня Федор, чтоб не слышали другие.

— Договоримся, — шепотом ответил я.

— Ага, ты матка, а я трутень, — ухмыльнулся Федя.

Меж тем женщины затарахтели, собирая котомки и неподъемные рюкзаки.

— Да бросьте вы все, — скривился Косой, — там, куда мы идем все найдется.

На его слова отреагировали по-своему. Они бросили собираться и принялись обсуждать, что именно стоит брать, а что нет. И завалили Федора расспросами. Косой отмахивался от них как мог. За окном послышались звуки приближающихся шагов и голоса.

— Не успели! Бля! — Крикнул я в отчаянии.

Хаймович без слов откинул половик и открыл тайный вход в подпол.

— Быстро вниз!

Похватав оружие, мы спустились в подвал. Последним спустился я, и прежде чем захлопнуть крышку успел уловить взметнувшийся жар костра за окном. Пламя взметнулось и пробежало по гостевой комнате. Соляра, так и шибала в нос.

* * *

— И что теперь?

— Мой дом, мая крепость, — ответил Хаймович, — но если в крепости нет тайного выхода, то она в один момент превращается в мышеловку.

— Куда? — нервно перебил деда Федор.

— За мной пошли, — вздохнул дед.

Он очень переживал, что наверху сейчас горит его сокровище, его бесценная библиотека, которую он столько лет собирал и которой так гордился. Ни одной лишней и ненужной книги. С собой в подвал он успел прихватить библию, а я зачем-то сгрёб военные карты.

— … и вот теперь этот тайный выход нам весьма пригодится.

Трубы, тянувшиеся вдоль всего подвала, упирались в стену фундамента. Край плиты у труб был сколот и висел на арматуре. Ничего не стоило его отогнуть и посветив факелом увидеть, что трубы не втыкаются в стену и стеной не заканчиваются, а устремляются в неизвестность пролегая в узком и мрачном канале. Протиснуться рядом с ними бочком и буквой «Г» было вполне по силам. Только как далеко они идут? И где заканчиваются? Косой тоже видимо вспомнил нору Торка и многозначительно посмотрел на меня. Я пожал плечами. Дороги, которые нас выбирают.

— Так… я первый, за мной Хаймович, следом женщины, замыкающими Мишка и Шустрый. Полезли.

Идти оказалось крайне неудобно поясница начала ныть и жаловаться организму на судьбу практически сразу. Хуже всех пришлось Луизе, с ребенком на руках она постоянно тыкалась лбом в трубы, рядом колготился Федя, но толку от него не было, поскольку взять ребенка двумя руками он не мог. На выручку пришли Лена и Марта. Ребенку они не понравились, и он разорался, выдавая нешуточные рулады. Крысы дернули от его крика в разные стороны, хотя звук был с эхом, но каким-то ватным, словно придавленным подушкой. На эхо отозвало кошачье мяуканье. Кошка явно двигалась в туннеле в нашу сторону.

Сипение и пыхтение сзади, однако, глушило все звуки спереди.

— Вот так раком двигаемся, боюсь потом и не разогнемся, — сказал Мишка, — тут ещё Шустрый сзади пристроится, норовит.

— Я иногда задумываюсь над природой юмора, — забухтел Хаймович, — и прихожу к выводу, что чем тяжелее жизнь, тем больше люди находят повода для шуток. Видимо это подсознательно человек лишенный радостей в жизни, старается компенсировать их отсутствие шутками и смехом. Поскольку это единственно доступные ему положительные эмоции.

В свете факела навстречу нам вылезла кошка и подняв хвост трубой вопросительно уставилась на меня. Мол, и какого рожна, я тут забыл?

— Во! Душман, ты как здесь оказался? — опознал я кота.

— Стреляли, — ответил за него Хаймович и неопределенно хмыкнул своим мыслям.

Душмана только под ногами не хватало, подумал я, представляя, как он сейчас начнет тереться и путаться под ногами. Но он словно угадал мои мысли и пошел впереди, указывая путь. Впереди явно засвежело, звуки ночного города вплывали плавной волной в наш туннель. Под ногами захлюпала жижа из прогнивших труб, и её становилось больше.

Но вот я ткнулся факелом в насыпь. Дальше хода не было. Канал был разрушен и засыпан.

Лишь у самих труб проходила нора, сквозь которую и гулял вольный сквозняк. Передав Хаймовичу факел, я словно крот углубился и расширил выход, раскидывая щебенку и куски асфальта в стороны. Сзади пыхтел Федор и скучающе ныл Максим младший, ему хотелось спать и он совершенно не понимал, почему его не оставляют в покое.

С наслаждением разогнувшись, воткнул факел в сырую расползающуюся под ногами землю. Вдалеке разносились глухие удары. Наши двери пробовали на крепость. Ветром донесло запах гари. Я стоял на краю небольшой воронки. Бомба углубилась в землю метров на пять и вырыла нору метров на двадцать в окружности, потом конечно сдохла, и раскидала землю вокруг. Проспект Ленина был самый широкий в городе. На нем мы и очутились, пройдя под землёй добрых полкилометра. По обе стороны проспекта росли густые заросли шиповника, именно с него Хаймович и варил свой чай. Красных ягод в это время было завались. Но и другой живности тут хватало… Тут днем то надо глаз да глаз, а ночью подавно. Очень бы не хотелось нарваться на вездесущих самоходок, ни днем, ни ночью не смыкающих глаз, и вечно спешащих куда то. Впрочем, бог не выдаст, торк не съест.

Именно на проспекте Ленина и стояло заветное здание института, а сам проспект упирался в большой с размахом построенный дом в народе называемым «Шишкин дом». По легенде именно в нем сидели правители города. Какая была власть тогда, не знаю. Знамя неопределенной расцветки до сих пор грязной портянкой мотало на ветру. Правители были скучные. Был я в том доме, куча громоздкой мебели, непонятных бумаг, нерабочих аппаратов непонятного назначения, поеденных молью ковров и выцветших портретов со значительными и надменными лицами. Не хуже чем у Джокера, вспомнилось мне почему—то. Скучный дом. Жратвы там не было совсем. Там даже тараканы брезговали появляться.

Чем питались боссы и на чем они спали не понятно? Встречались, правда, в отдельных кабинетах кожаные холодные диваны и неподъемные кресла из чего я заключил, что люди были действительно не чета нынешним — богатыри. По крайней мере, жопы у них были раза в три шире моей, а что тогда думать про всё остальное? Впрочем, Хаймович говорит, что это был их основной орган… а неважно, что он говорит. Важно сейчас до института добраться, тихо, без шума и пыли. Поэтому нужно держатся середины проспекта, и приглядывать за кустами. Ощетинившись автоматами, мы двинулись вдоль проспекта.

* * *

Проспект был местом, оживленным под кустами постоянно кто сновал туда-сюда.

Писк, визг и шорохи действовали на нервы. Но все же лучше, лучше чем красться вдоль домов, постоянно ожидая прыжка сверху и сзади. Моя система навигации сходила сума от обилия живности, красными точками скачущей то справа то слева. В голове стоял гул.

И она отключилась. Я облегченно вздохнул, поскольку от обилия информации шатало меня уже изрядно. Душман тоже вносил свою долю сумятицы, он то пропадал в кустах, интересуясь живностью, то возникал на пути и трусил перед нами. Вдруг он выгнул спину дугой и зашипел. Страшно и громко. Из кустов вывалился торк. Ох, как не к стати!

Ушли мы на пару километров, выстрелов и погони нам ещё не хватало! Я инстинктивно отпрыгнул назад щелкая затвором и тут началось. Кажется из под земли возник Призрак ночи и в полной тишине начал кромсать торка своими когтями. Я только успел крикнуть своим: — Не стрелять!

Вжик! Вжик! И прямо передо мной конечности торка отвалились от туловища. И он остался лежать глупой хитиновой болванкой. Словно сговорившись, из темноты, выскочили ещё двое, ожесточенно щелкая клешнями. Мы бросились в рассыпную. Призрак молниеносно расправился и с ними. И так же внезапно пропал, только Душман сидел перед тушками и облизывал лапу. Матерь Божья! Дружище! Так это ты? Я подхватил кота на руки и готов был затискать насмерть. Спутники мои ничего не поняли.

— Толстый? А что это было?

— Нашел время кота жамкать…

— Это он, наш спаситель, — ответил я, с сожалением отпуская кота на землю, — Призрак ночи, это и есть наш Душман. Он из кота вышел и торков покромсал.

— Чудны, дела твои Господи, — с сомнением сказал Хаймович.

— Идем, чего стали, — поморщился Федор.

— Надо же какая хрень? — Шустрый поднял, истекающую соком лапу торка, и посмотрел на срез, — как ножом оттяпал?

— Возьми себе на память, свистульку сделаешь, — похлопал его по плечу Мишка.

Шустрый повел плечом сбрасывая руку.

— Себе на клизму возьми!

— Идем! — гаркнул я, — Максим младший спать хочет!

И почувствовал, как меня словно теплой ладошкой по голове погладило. Луиза.

Я не обернулся, и так понял, что это она спасибо сказала. К щукам прилила кровь. Хорошо, что ночь и никто не увидит моё красное лицо. Господи, подумал я, какое же это все-таки счастье, когда есть женщина, которая тебя любит. Нехороший червячок зависти шевельнулся в сердце. Повезло Косому.

Хаймович как-то на досуге объяснял, почему торки троицей ходят. Из его пояснений я мало, что понял. Но главное, это то, что они делятся по полу, Он, Она и Оно. Что такое это оно никому неведомо, но для размножения Оно им позарез нужно. Непонятно, и на других тварей не похоже. Обычно для этого дела двоих хватает.

Впереди приближались тряпичные развалы. Слева по курсу стоял дом без окон и стен. Конечно, стены там когда-то были. Но были они стеклянными. Поэтому их и не было. По дому гулял вечный сквозняк, который перебирал сотни, если не тысячи платьев, костюмов, курток и плащей и много ещё чего, висевшее на вешалках. Остальное, брошенное на пол и сваленное в кучи давным-давно изгадили крысы. Дом был практически неиссякаемый источником всяческой одежды. Женщины там обожали возиться часами, выискивая неимоверные вещи со всяческими вырезами, то спереди, то сзади. Из чего я заключал, что время до войны действительно было тяжелое и на женщинах материал экономили. Хотя ходовых штанов и рубах там хватало. Одна беда, носились они не долго, зачастую вполне приличные штаны рвались через неделю, стоило ими зацепится за какую-нибудь железяку, или расползались по швам при первом же прыжке.

Оборвал себя на мысли, что это я специально о всякой чепухе думаю, и о городе сам себе рассказываю. Прячусь за пустыми мыслями от главной занозы, засевшей в голове.

Женщина, ребенок… Вот пожалуй, о чем пора было задумываться. И давно. Я ведь не мальчик, а всё удалью молодецкой хвастаюсь, скачу кузнечиком по домам, о славе легендарного Мухи мечтаю. А мечтал ли сам Муха о славе? Он просто жил и делал то, что подсказывало ему сердце. Просто были у него способности, вот он их и использовал. Я хмыкнул собственным мыслям, до чего просто. И почему я раньше до этого не додумался? Наверное, потому, что жизнь меня толком не била. Ну, лишился родителей, даже толком не помнил. Прибился к пацанам, таким же сиротам, потом Хаймович воспитывал. Все не совсем гладко, но получалась. Вроде все видел в жизни, и смерти навидался всякой. Но такой вот войны как сейчас не было. Война заставила взглянуть на жизнь иначе. Не просто понять кто враг, а кто друг. А именно иначе. Понять истинные ценности этой жизни, да и саму цену жизни. Я ведь не ценил жизнь, со смертью играл постоянно.

Риск давал остроту восприятия. За кого мне было переживать кроме своей шкуры? А теперь понял, что умереть просто. А вот жить, когда ты не можешь позволить себе умереть.

Жить, чтобы защитить тех за кого ты в ответе гораздо тяжелее. Но именно эта ответственность и придает смысл твоей никчемной жизни.

Пока голова ударилась в размышления, ноги донесли меня до перекрестка. Улица Карла Маркса пересекала проспект Ленина. Хаймович как-то показывал мне портрет древнего старика, судя по бороде и кучерявому чубу родственника, по имени Карл Маркс. Ох, и нехорошая улочка! Лучше через рваный квартал идти, там хоть и развалы, но нарваться на крупную неприятность шансов меньше. А здесь же двухэтажные бараки оббитые плоским шифером, того и гляди завалятся, узкая улочка почти совсем заросла. Из вспученного корнями асфальта пробились деревца и кустарники. Нехорошо здесь было не из-за живности. Не было тут живности. Даже воробьи на кустах не сидели. Именно отсутствие тварей и выдавало это место как гиблое, совершенно враждебное самой жизни. Иногда видел кружащих над улочкой ворон. А потом видел, проходя мимо, тушки и перья этих ворон в жидкой траве. Я внутренне напрягся и тормознул, собирая нашу растянувшуюся цепочкой группу. Расслабились все, потому как устали, но пересечь перекресток надо было как можно быстрей и всем вместе. Хорошо хоть идти по самой улочке не надо. Идти меня не заставили бы и под дулом пистолета. Как говорил Косой, нема дураков. Душман шныряющий под ногами и тот не спешил. Сел на невидимой границе, обмотался хвостом, и уставился в нечто невидимое.

Ничего. Как есть ничего и никого сколько-нибудь теплого и опасного я не видел, не чуял, ни обонял, ни осязал. Хаимович тоже наслышан был про сие место и повел носом. Он даже имел на это счет свое кое-какое мнение и пояснение. Но в данный момент от комментариев воздержался. Все собрались, и я по наитию, подхватив кота на руки, шагнул на перекресток. Быстро и широко шагая. Душман забеспокоился, вырвался из рук, скачками пересек перекресток наискось. Значит и нам так, решил я, и устремился за ним. Вот и прошли. На той стороне стоял Душман, недовольно и обиженно подергивая хвостом. Я повеселел. Да плевать мне на твои обиды, дружище. Главное с нами ничего не приключилось. А до заветного домика со шпилем осталось всего ничего. Два дня лесом, а там рукой подать.

* * *

Самым тяжелым оказалось не перетаскивать женщин в лифт, хотя попотеть пришлось, не ползти по лестнице с ребенком на руках, дрожа всем телом и боясь причинить ему боль.

Не хлопотное и бестолковое обустройство подземелья под жилье, не редкие вылазки с ещё более редкой добычей под непрекращающимся дождем. А несусветная скука и тяжесть подземелья. Казалось, вся толщ земли невыносимым грузом легла на плечи. И сухой воздух отдавал неистребимой сыростью, плесенью, тленом и ещё чем-то неизведанным, но не мене тяжелым и угнетающим. Непрекращающийся шум лопастей незримого вентилятора раздражал до невозможности. Раздражала сырая невысыхающая толком одежда. Бесконечные хлопоты женщин, мелочные и оттого бессмысленные. Казалось, они сами это понимали и постоянно сорились по мелочам вовлекая и нас в свои дрязги. Один Хаймович выпал из жизни. Он уселся в кабинете за изучением всех найденных документов, словно собирался продолжить исследования. И ничто его не трогало и не заботило. Одним словом пустил корни, и выкорчевать его из кабинета можно было, пожалуй, лишь с помощью древней бомбы. Но они, увы, все перевелись, а новые никто не скидывал. Кот Душман обычно молчаливый обрел голос и часто жаловался на жизнь и отсутствие мышей, так что довел нас до белого каления. Но Хаймович, не смотря на уговоры, отпустить его на поверхность не разрешил. В этом вопросе он был непоколебим. Впрочем, кота гладили все кому не лень, и он на время успокаивался и даже мурлыкал, что было совсем редкость.

С женщинами Косого я не сошёлся. Ни Марта, ни Лена были не в моем вкусе. Эти блеклые голубые глазенки, словно линялое белье на заборе, и бесстыжие зрачки, как пуговки на кальсонах. (Это я про Марту). Да и им я как-то сразу не приглянулся. Может ещё поэтому мне было особенно тяжело. Мишка-Ангел строил глазки обоим и был несказанно доволен. А я сдружился с Сережкой — Шустрым и всегда брал его на верх. Сережка так же страдал запертый в четырех стенах. Энергия кипела в нем через край. И он развлекался, как мог. Ну, подумаешь, сходит по нужде Мишке в ботинок, пока он спит. А тот спросонья, обуваясь, это не сразу поймет. А когда поймет, начинается веселуха под названием — попробуй, догони. И шум, и гам стоит по всему этажу. Потому, что не одному Мишке досталось, женщинам он тоже кое-что подложил. И гоняют они его сообща. Впрочем, всем это скоро наскучило. И мы с Сергеем часто уходили на поверхность под предлогом охоты, а на самом деле просто, что бы уйти.

Однажды я забрел с Шустрым в знакомый район. Посмотрел на облупившийся дом, с болтающейся на одной петле дверью. Во рту пересохло, учащенно забилось сердце, а душа завыла и заплакала, словно по покойнику. Не отдавая себе отчета, что делаю, меня словно магнитом потянуло, на ватных ногах я вошел в подъезд. Сережка вопросительно уставился на меня. Я кивнул, подожди здесь. Сил говорить не было.

Поднявшись на третий этаж, стукнул в дверь под номером двенадцать. Она как-то сильно отозвалась эхом, от чего стало неуютно. Дверь открылась.

* * *

— Какой же ты!? — Роза всё ещё плача, но уже улыбаясь, стукнула меня маленьким кулачком в грудь, — Не мог хоть весточку подать, что живой!

Я в очередной раз виновато вздохнул.

— Я все по ночам бога молила, чтоб хоть душу твою на свидание со мной отпустил… А он живой! Не делай так больше! Не хочешь, не приходи… Но скажи, что не хочешь. А так не делай…

Она опять плакала, уткнувшись лицом в мою грудь. А я сидел, с дурацкой улыбкой на лице, и чувствовал себя если не чурбаном, то тюфяком точно. А ещё чувствовал себя большим и толстым по сравнению с маленькой и худенькой Розой. И я гладил её по спине и прижимал к себе. А ещё я был, наконец, счастлив, осознав, что Роза эта та женщина, которую я любил всю свою жизнь, сам себе боялся признаться, но любил. И она, оказывается то же любила меня, но всегда старалась это скрыть.

— Собирайся Роза я за тобой, — выпалил я, и задержал дыхание, в ожидании её ответа.

Она подняла глаза на меня.

— Куда?

— В одно место… Вместе жить будем.

Вот и всё, подумал я. Вот и сказал, самое главное. Роза стушевалась. Пальцы её мяли край платья. Слезы просохли, и она неожиданно обиделась.

— Зачем я тебе? Я старая, страшная. Да и вообще…

— Не говори глупостей. Я понял, что нужна мне только ты. Давай, собирайся.

Она покачала головой, пряча глаза.

— Тебе только так кажется, пройдет время, и ты будешь жалеть о своём решении, а выгнать меня будешь стыдиться, потому, что добрый…

Вот уж добрым меня никто, никогда не называл.

— Роза, милая… — нужные слова вдруг разом пропали, — Собирайся и не думай ни о чем. Скоро стемнеет, идти не близко. Или пошли как есть?

Она опять в молчании замотала головой. Я поймал её рукой за подбородок и посмотрел в глаза. В них было столько боли, что я задохнулся от нежности и стал поцелуями покрывать её лицо, бормоча какие-то глупости. И вдруг ощутил нечто, нечто, чего не замечал в ней. Какую-то важную и значительную перемену, в её облике, в чувствах, в организме…

Внутри неё билось ещё одно сердце. И это сердце тянуло ко мне ручонки и говорило: Папа! И я сразу нашел те важные и единственно правильные слова, которые порушат все её аргументы и расставят все по своим местам.

— Собирайся Роза. Неужели ты думаешь, я допущу, чтобы мой ребенок рос без отца?

Она вздрогнула как натянутая струна, а глаза широко открылись, и я на миг утонул в этих глазах, цвета ночи.

— Откуда ты знаешь? Ах, ну да..- опустила глаза на едва заметно округлившийся животик.

— Знаю, Роза, знаю… И не беспокойся, знаю так же, что это мой ребенок. Он меня папой назвал.

Закрыв покрасневшее лицо руками, она заговорила.

— Бог, мой! Максим, он, правда твой, я два года как… От другого я давно бы уже ребенка вытравила. А этого не посмела в память о тебе. У меня не было кроме тебя никого..

— Вот и хорошо, ты меня любишь, я тебя люблю. Чего разговоры разговаривать? Пошли.

И я увлек её за плечи, поднимая с дивана. — Где твоя курточка? Вот она наша курточка, на вешалке.

— Что? Что ты сказал?

Меж тем я одевал на неё курку. Она вырвала руку из рукава.

— Повтори!

— Люблю я тебя дурочка.

Дурочка обвила меня руками за шею и глаза её засияли.

— Повтори!

— Люблю, и всегда любил, и любить буду.

— Милый мой, глупый мой. Мне никто никогда не говорил таких слов. И ради них, и ради нашего ребенка я пойду с тобой хоть к черту на кулички. Только ты пообещаешь мне, что никогда не перестанешь мне их говорить.

Напустив на себя серьезный вид и выпятив грудь, я ответствовал: — Обещаю. Гадом буду!

— Собирайся!

Подхватив сумку стал запихивать в него всякие тряпки, Роза оживленно мне помогала.

Пять секунд и сумка полная.

— Всё? Ты больше ничего не хочешь взять? Учти, ты сюда не вернешься.

— Вот и замечательно, опостылела мне эта квартира. Гори она синим пламенем!

Я кивнул, и мы вышли на площадку. На лестничной на площадке этажом выше сидел Шустрый, и шипел, прикладывая палец к губам. Украдкой глянув в окно, лицезрел следующее: У подъезда стояла толпа, человек шесть, что-то оживленно обсуждая. Длинный и нескладный Толик-Лентяй размахивал руками и брызгал слюной, отстаивая свою точку зрения.

— Да говорю, это Толстый был! Что я Толстого не знаю? Сам ты в шары долбишься!

Какое на хрен приведение днем? Говорю, видел я как он с пацаном каким-то проходил!

Положеньице, подумал я, и надо решать его срочно, пока они кучкой стоят. Шепнув побледневшей Розе, чтоб здесь подождала, щелкнув затворами, мы скользнули с Шустрым вниз по пролету. Меж тем Толик продолжал:

— Отвечаю, что Толстый! Вон и следы в грязи большие и маленькие. Значит точно в этот подъезд зашли!

— Это ты не ошибся, Толик! — Сказал я, выскочив из подъезда, и дал очередь. С восьми шагов да по толпе промазать трудно. Следом включился Шустрый, добивая тех, кто не умер сразу. Я подошел к Толику, бурно икающему кровью.

— Это тебе от Андрюхи — Ворона, — и пустил пулю ему в лоб. Голова от выстрела подпрыгнула как мячик на асфальте. Добивать пришлось всех. Странно, но ни в одного я насмерть сразу не попал. Раз, два, три, четыре, пять… А где шестой?

— Где шестой?

— Не знаю, Толстый, не видел. А разве их шесть было?

— Хрен его знает, — засомневался я, — давай трупы в подъезд оттащим, чтоб в глаза не бросались.

Что мы и выполнили. А когда я с перепачканными руками поднялся к Розе, она обняла меня и, положив голову мне на грудь, сказала:

— Толстый, ты зверь! Но я так боюсь тебя потерять.

* * *

Появление Розы в подземелье внесло некоторое оживление в жизни общины. Женщины, восприняли её в штыки и фыркали с презрением, как дикие кошки. А с Луизой она сблизились легко, словно давние знакомые. Хаймович оживился и стал выспрашивать про её родственников, но, убедившись, что фамилии она не знает, родителей не помнит, а про родственников вообще ни сном, ни духом, отстал разочарованный. Черноглазая и черноволосая Роза возможно и была кровей Хаймовича, но установить это не удалось. Мишка пытался, было высказаться по поводу её прошлого, но его слова я быстренько забил ему назад в глотку. Он обиделся и наябедничал Косому.

Федор явился ко мне взвинченный и злой. Но я тоже добрым не был.

— Тебе кто право дал моих людей обижать?

— А я значит не твой человек?

Косой запнулся.

— Слова, словами, но зачем руки то распускать?

— Так доходит быстрее и запоминается лучше. Могу и тебе сказать, Роза — мать моего ребенка и в обиду её я никому не дам.

Федя стушевался и похлопал меня по плечу.

— Да не горячись ты Толстый, всё нормально. Только и я не допущу драк между своими.

— Вот Мишке и скажи, чтоб язык свой придержал.

— Скажу, только и ты Максим поаккуратнее… Зубы то зачем выбивать?

— Жали ему зубы, вот и проредил.

Косой хмыкнул и, не убирая руку с плеча, продолжил.

— Пошли обедать, там Хаймович заявление сделать хочет. Что-то интересное рассказать.

* * *

Обед прошел как всегда. Из известных нам уже продуктов холодильника, состряпали неизвестное блюдо, отдававшее тушенкой, сухариками и прогорклыми чипсами. Благо, хоть сдобрено это все было перебродившим соком в бумажных коробках и настроение окружающих значительно улучшилось. За столом отсутствовал Сережка — Шустрый. Он сидел на крыше и развлекался отстрелом голубей с пневматического ружья, чудом оказавшегося в оружейке. Бульон с голубей получался наваристый, но им позволено было питаться только нашей молодой мамаше.

— Значит, так дорогие мои, — начал, наконец, свою речь Хаймович, промокнув рот полотенцем. — Пришло время вам рассказать, что собственно мне удалось выяснить, пока мы тут находились. Опущу подробности опытов и экспериментов, которые тут проводились. Потому, что не обладаю в полной мере знаниями, чтобы компетентно их осветить. Скажу вкратце. Здесь проводились опыты и создавался препарат способный если не вылечить человека от всех недугов и приблизить его к бессмертию, то по крайней мере здорово продлить его жизнь. Некоторым из вас это уже и так известно.

Мы с Косым синхронно кивнули, поскольку рты были заняты.

— Препарат этот я сам в свое время принял, и результат как говорится на лицо. Я жив, совершенно здоров, и умирать в ближайшие лет сто не намерен.

При названной цифре все подняли глаза на старого.

— Шучу, конечно. Но относительно здоровья никаких шуток. Но не это главное. А главное как я считаю некий объект под номером семьдесят восемь сорок четыре. Почему спросите вы? Если препарат находится на четвертом уровне над нами. Да потому, что пройти на тот уровень нет никакой возможности. А на интересующем меня объекте препарат производился в промышленных масштабах.

— Почему это нет возможности? Хаймович? Ты же знаешь, как я это могу сделать? Я и пароль не забыл 04061966. Ты мне только скажи, как лекарство выглядит?

— Надо же, — удивился Хаймович, — Хорошая память Максим. Но помимо защиты, не забывай про Рой! А лекарство — ампулы для инъекций, с тисненой мушкой на…

— С роем, он договорится, можешь мне поверить, — вставил Федор.

— Неожиданное предложение, — сказал Хаймович, подперев подбородок рукой и закатив единственный глаз к потолку, словно читая там готовое решение вопроса.

— Это конечно вносит свои коррективы в мои планы, но суть их я всё же расскажу до конца. Меня долго мучил вопрос о происхождении той электроэнергии, которой мы с вами пользуемся. Ни один аккумулятор не продержался бы столь значительное время. Энергия идет по кабелям именно с объекта № 7844.И можно предположить, что источник её практически неисчерпаем.

— А вода?

— С водой все проще. Насосы качают её на месте, из линз грунтовых вод. Затем она, конечно, очищается и хранится в резервуарах пятого уровня. Попадались мне как-то схемки водоснабжения.

— Единственная наша уязвимость это пропитание. Запасы не безграничны и…

Тут речь Хаймовича, была прервана стуком распахнутой настежь двери столовой.

На пороге стоял, мокрый от дождя, Шустрый с перекошенным лицом.

— Джокер нашел нас!

Мы подскочили, ожидая, что сейчас следом за Сережкой в столовую войдет с наглой улыбкой Джокер. А Сергей стал быстро и сбивчиво рассказывать. Стрелял он, значит, голубей, а тут вдруг из-за края крыши появляется морда одного из бойцов Джокера. Он ему в лицо и пульнул. Здоровяк конечно заорал, но не сорвался как Шустрый рассчитывал, а быстро запрыгнул на крышу. Следом ещё двое появилось. Сережка тогда в лифт заскочил и был таков.

— Ключ! — Протянул я руку за своим ключом.

Шустрый сунул руку в карман и побледнел.

— Нету… — прошептал он чуть слышно. Но для меня это было грому подобно.

— Быстро все к лифту!

Как ошпаренные, мы похватали оружие и рванули к лифту.

* * *

По пути пока в голове рисовалась картинка, ворвавшихся в бункер бандюков, другая часть мозга сигналила о нестыковке. Какой нестыковке сразу не сообразил. Лишь стоя у дверей оружейки и шумно отрыгивая тушенкой, я понял, что именно не сходится. Ключ с допуском на одной цепочке. Если б Сережка забыл ключ в дверях на верху, то без допуска он не открыл бы дверь внизу. И наблюдали бы мы сейчас не мокрого от дождя Сережку, а его подгорелую тушку лежащую в тамбуре. Там ведь всего десять секунд и защита срабатывает. А как она работает, мне покойный Штырь продемонстрировал, упокой господи его грешную душу. А если Сергей прошел, значит, ключ он потерял гораздо позже, и искать его надо где-то здесь. Я прошел вслед за Косым, вырвавшимся вперед, в тамбур, внимательно смотря под ноги. Так и есть! Моя заветная связка валялась на пыльном полу в тамбуре. Вот засранец! Фиг ему больше, а не мои ключи! Федор с Мишкой меж тем открыли двери лифта и подняв головы прислушивались к гулким ударам, доносившимся с верху.

К нам походу стучались, грубо и невежливо напрашивались в гости.

— Пойдем Толстый, откроем, встретим гостей, — нехорошо улыбнулся Косой, снимая автомат с предохранителя.

— Ага! — Согласился я.

И лифт натужно заскрипел, поднимая нас на крышу.

— Знаешь Федя, предложение такое. Поднимаемся и, не дожидаясь пока двери откроются, прошиваем их насквозь вместе с гостями.

— Трусишь? — сплюнул сквозь дырку в зубах, Мишка.

Видать нашел применение отсутствующему зубу.

— Нет. Просто в поддавки с врагами не играю. Лучше так, чем получить порцию дроби в живот. На лохов нечего рассчитывать. Они тоже открытой двери ждать будут.

— Вот я и говорю, трусишь, — с вызовом сказал Мишка. Кличка Ангел ему теперь совсем не подходила. Ну, разве бывают ангелы с перекошенной мордой и подбитым глазом?

Совершенно неожиданно Федя отвесил Ангелу подзатыльник.

— Помолчи! Толстый дело говорит.

Не найдя поддержки Миша заглох. А в душе у него клокотало, ух, как клокотало! Его бы энергию да в мирных целях. А пока он мысленно пинал нас с Косым, и мы жалобно просили пощады. Мне стало смешно, что я уже хотел рассмеяться. Но тут мы приехали. И не дожидаясь пока кабинка доедет до конца, не сговариваясь открыли огонь. Кабинка наполнилась грохотом и гарью. Гильзы застучали по стенам. Снаружи донеслись крики, что уже было не плохо. Когда же двери распахнулись, мы рванули наружу. Косой направо, я налево. Мишка пошел на кувырок прямо. Трах! Бах! Три трупа, нам портят утренний пейзаж.

Вооружены они были не плохо. Помимо ружья два пистолета Джокер им выделил. Да и бугаев выбрал соответствующих, раз хватило у них силенок по внешней стене до крыши добраться.

— Так, так, — сказал Федя, осматривая трупы, — а они знали куда шли и зачем. Инструментик соответствующий прихватили. Ломик, кувалду…

— Давай их в полет отправим, нечего тут на крыше свалку разводить, — предложил Мишка.

— Раз, два… взяли…

— Хорошо пошел…

— Ага, орел, наверное..

Мишка не удержался и прыснул от моей фразы в кулак. Федя морщился. Повязку с дощечками Хаймович уже снял, но рука еще давала о себе знать. А может, стукнул невзначай? Поэтому второго клиента оттащили мы с Ангелом вдвоем. Третий ещё дышал. Его мы зацепили через двери. Когда они открылись, он уже отдыхал. Теперь он часто и неровно дышал.

— Кто навел? — Спросил Косой, наклонившись к нему.

— Дюбель… Он Толстого с пацаном видел..

— Когда? — нахмурился я.

— Третьего дня, когда ты за бабой приходил и наших пострелял…

— Проследил?

— А…

Он затих и больше ничего не скажет, а нам больше ничего и не нужно. Вот же гад, подумал я про Дюбеля. Два раза, выходит, его помиловал? Был шестой! Он был шестым и в суматохе смылся. Ну, повезло, выжил, так нет же, надо проследить и доложить. Преданный пес Джокера! Тьфу! Сплюнул я в сердцах. Нельзя! Никогда нельзя проявлять к врагу милосердие, если не хочешь удара в спину. Добить, чтоб не мучился, единственное добро, на которое враг может рассчитывать.

Убрав на крыше, мы вернулись. Нельзя сказать, что аппетит испортился, но на еду не тянуло, слишком взбудоражены были, однако, Хаймович потащил всех в столовую, чтобы продолжить прерванный разговор.

— Я долго готовился к этому разговору, — Хаймович окинул всех орлиным оком, — долго собирал все за и против, подбирал аргументы. А сегодня главный аргумент вы увидели. Джокер никогда не оставит нас в покое. И если мы хотим выжить, мы должны уйти…

— Куда? — с тоской в голосе спросила Лена.

Хаймович, потупил взор, пошевелил губами и наконец брякнул: — В лес!

— Ой, мама! — поочередно воскликнули женщины.

Затаив дыхание, я ждал именно этого расклада. Хаймович скорее умрет, но на объект № 7844 обязательно попадет. Любопытство глодало его как собака кость. А женщины подняли вой, перебивая друг друга, засыпали деда вопросами.

— Там же мутанты?

— Куда в холод? Под открытым небом спать?

— Да мы по дороге помрем?

— Зверье нас в лесу съест!

Косой остановил их, подняв руку, он хотел что-то сказать, но его опередила Луиза.

— С малым ребенком, я никуда не пойду.

И развернулась, давая понять, что другого решения не будет, и молча вышла.

Косой словно переняв манеру Хаймовича, предварительно пошамкал губами, и сказал:

— Я считаю уходить сейчас действительно не время, постараемся дожить и продержаться до весны.

Посчитав в уме, я выразил свое мнение: — А весной у меня ребенок будет?

Косой странно посмотрел на меня, но на своё счастье не то, что не сказал, а даже не подумал, что ребенок проститутки может быть совсем не моим. Кулаки чесаться перестали, и я расслабился. Хаймович, заговорчески подмигнул, и пожал плечами, мол, ещё не всё потеряно, и к разговору мы ещё вернемся.

— Я вот, что подумал Хаймович, — продолжил Федор, — ты как-то говорил, что Кордом на крыше машина управляет?

— Конечно.

— А не мог бы ты её переделать, чтоб он не только по крупной дичи стрелял, а и той, что поменьше, человек например?

— Мысль не плохая, и попробовать разобраться стоит. Пожалуй, этим я сейчас и займусь.

И Хаймович, окрыленный новой идеей, поспешил в комнату охраны. Население мужского пола поплелось за ним. Хотя чем мы ему могли помочь, совершенно не представляю?

Так и оказалось. Стоять и смотреть, как Хаймович стучит пальцами по доске с кнопками, ругаясь неизвестными словами, оказалось не таким уж и интересным занятием. Федор откровенно зевал, Мишка уныло шарился по полкам в поисках ещё не найденного оружия. Нашел за кем проверять? После Косого мышь крошки не найдет, и с тоски повесится. Дверь в тамбуре мы закрыли при помощи кнопки «закр.», которую Федор обнаружил в первый раз нашего прихода. О чем он уже всем поведал, и не раз, намекая, что может проще испытать кнопки по одной и найти нужную, чтоб на людей пулемет реагировал, чем так долго и бестолково стучать по всем. На что Хаймович обиделся и обозвал Федю профаном, а ещё предложил ему сбегать на крышу и помахать руками перед пулеметом, а мы тут кнопки понажимаем, авось сработает. Федор от заманчивого предложения отказался и заспешил за детьми присматривать, словно у него их там куча. А я очень кстати вспомнил о том, что меня ждет Роза. Один Мишка никуда не торопился, и завалился спать на кожаном диване в углу.

* * *

Хорошо. Как все-таки хорошо. Не смотря на скрипучий и холодный диван, кафельные, совсем не спальные стены. Лежать вот так, болтать ни о чем. Предаваться мечтаниям и воспоминаниям. Моя голова покоилась на её коленях, и она запустила пальцы, расчесывая мои непокорные волосы. Оброс я. Вроде недавно дед проходился ножницами и ручной машинкой, скашивая густые волосы во избежание приюта насекомым, ан нет оброс. Да и щетинистый подбородок исколол Розу. От чего она покраснела, и теперь чесалась.

— Ты знаешь, Толстый, ты ведь теперь легенда..

— Да, ну?

— После того как ты украл женщин у Джокера, стали поговаривать, что ты как Муха научился летать.

— Знаю, откуда ветер дует. Я ведь там познакомился с одной..

— С кем это?

Пальцы слегка вцепились в волосы.

— Как же её… дай бог памяти. А! Юля, дочь Джокера. Я ей как Муха представился, когда в окно влез.

— Бедный Джокер.

— Чего это он Бедный?

— А ты не знаешь? У него ведь пять дочерей и ни одного сына.

— А..

— А я тебе сына рожу, такого же маленького, толстого, карапуза. И буду его сильно, сильно любить.

— Я тоже., - сказал я с паузой, — только у нас дочь будет.

Пальцы в волосах замерли.

— ?

— Да пошутил я, пол ещё не определить.

— Скажи Максим, а как давно ты в людях читаешь?

— Не так, чтобы очень… и не всегда.

— А ты всех видишь?

— Нет, иногда человек закроется, и ничего не вижу, так общий эмоциональный фон.

— А о чем я сейчас думаю?

— Сейчас нос откушу, чтоб фигню всякую не думала!

— Только не нос! Нос у меня больное место!

— А это мы сейчас проверим…

… … … ….Так мы время и скоротали.

Разбудил нас какой-то посторонний звук. Я спросонья сразу и не понял, подумал, собака воет, как-то заунывно и на одном дыхании. Это ж, какая у неё дыхалка? Но выла не собака, а нечто механическое бездушное и весьма тревожное. Сирена, мать её! Впопыхах надеваю штаны, и бегу к комнате охраны. Вижу, что опоздал, сирена уже заткнулась, перед дверью маячат Хаймович, Мишка, Федор и Шустрик. Блин, в кои то веки пропустил событие. Но я и живу дальше остальных.

— Угроза проникновения устранена, — сказал знакомый мертвецкий голос и замолк.

Вот оно что? А я грешным делом подумал, что Хаймович чего наколдовал.

— Пошли спать Толстый, — сказал Федя, — тут без нас говорилка управилась. Отключил бы ты Хаймович этот вой, а то всю ночь чую, поднимать будет.

— Чего случилось то?

— Защита сработала. Два обугленных трупа в тамбуре, — жизнерадостно махнул головой Мишка, видать зрелище вселило в него уверенность в нашей защите. — Иди, глянь.

— Сам тамбур, открывать не советую, — сказал мрачно Хаймович, — на мониторе можешь посмотреть.

— А кто это был? — спросил Шустрый, — интересно же посмотреть?

— Это Сережка уже никто не определит, — сказал я, положив руку ему на плечо, — По жареному мясу облик не определишь. Давай спать пойдем, нечего тут делать. А все-таки Хаймович вой отключить можно?

— Можно. На сервере если под администратором зайти. А здесь только юзерский комп стоит.

— Переведи? — Попросил Федя, отчаянно зевая.

— Можно, только управление идет со второго этажа, там где Максим защиту снимал.

— Ясно, — кивнул я, — А здесь, для красоты поставили?

— Нет. Скорее для контроля и связи с охраной.

— Скучно.

— Вы не беспокойтесь, ребята, — оправдывался дед, — я всё равно в комнате охраны ночую, если что вас разбужу.

Мы кивнули и разбрелись по комнатам.

* * *

— В темном густом лесу водятся нетопыри, днем они спят в глубоких и темных пещерах.

А ночью вылетают на охоту и страшно кричат и ухают, выискивая себе добычу.

— Ухают это совы и филины, а нетопыри пищат, — вставил я.

— Разве? Ну, пищат, — не смутилась Роза, продолжая повествование, — Как увидят человека, набрасываются на него стаей и пьют кровь, пока он не упадет на землю бездыханным и сухим трупом.

— Ага, а человек тот должен быть полным лохом, стоять, и боятся пошевелиться, чтоб не мешать им кровь пить? — Фыркнул я, — У него значит не только рук, ног нет, но и мозги отсутствуют?

— Какой ты неверующий! Это же все легенды о лесе!

— Не неверующий, а как его… — я пощелкал пальцами, подбирая слова, — реалистичный! Не легенды, а сказки для маленьких и то в лучшем случае, а в худшем просто бабские сплетни.

— Я значит сплетница и баба?

— Ну не мужик же?

— Ну, знаешь!

— Знаю, знаю моя сладкая…

— Хватит… перестань… Что ты делаешь?

— Ищу … а вдруг ты мужик?

И она растаяла и рассмеялась. Мне сразу стало легче. Почему-то не могу выносить, когда она обижается, и сразу пытаюсь это исправить. Я многое могу выносить в этой жизни, холод, грязь, голод, комаров и бессонные ночи, изнурительные подъемы, и падения, поломанные ребра и пальцы, прокушенные ноги… Вот только её недовольство не могу сносить ни грамма, ни минуты, ни секунды… Отчего так? Спрашиваю я сам себя, и не нахожу ответа.

— На чем я остановилась?

— На нетопырях.

— Ага… А в темном лесу посередине стоит гнилое болото. Кто ступит в него хоть ногой, того засасывает бездонная трясина. Или гигантский змей выползает из него и хватает одинокого путника. Топит его в болоте, а потом ест.

— А чего сразу не ест, брезгует? Ждет, когда тот в воде отмоется?

— Точно! Если это будешь ты, он недели две тебя вымачивать будет.

— Если это буду я, он сдохнет, и к болоту этому никто года два подойти не сможет.

— Максим, что ты меня всё время перебиваешь? Сам просил рассказать всё, что вспомню, что нам известно о лесе, а сам всё время перебиваешь?

— Да нет, просто мне смешно. Нам, оказывается, о лесе ничего не известно кроме детских сказок. А лес он же не где-то, неведомо где. А сразу за слободкой начинается. А мы как-то умудрялись столько времени, его не замечать? Точнее сторонились. Зверьё с него часто приходит. Зайцев вон сколько появилось! Осенью медведь даже забрёл.

— Мы не отгородились от леса, мы просто боимся о нем знать. Делать вид, что он далеко проще и спокойней, — Роза посерьезнела, — Хорошо, буду говорить только то, что доподлинно известно. А известно следующее. Группа Федьки Бешенного ушла в лес пять назад. Через год вернулся один Коля — Алкаш. Прозвище это он получил, после того как вернулся, потому, как говорить толком не мог и шатался как пьяный. Что с остальными случилось неизвестно. Впрочем, пошатался Колька не долго, торки его почикали. Пятнадцать лет назад, ну это судя по слухам. Известный тогда … М-м-м. Имя не помню, но кличка была Инженер. Старый, типа Хаймовича… увел своих. Вооружены они были отменно, он то ли воинский склад, какой нашел, то ли склад подразделения охраны. Но, так или иначе, ушли они вооруженные до зубов. Говорят, даже у детей было оружие. Ушли они на 42-ой разъезд, там по слухам косули развелись, и кабанчики дикие встречались. Поселение лет за пять расширилось и процветало. Потом они снялись куда то и ушли. Никто не знает куда, но говорят, что нашли место получше. Три года назад Вася — Маленький, ну знаешь из этих, убогих? Тоже ушел со своими сподвижниками за слободку. Далеко в лес они не подались, заняли пустующие дома в селе Мыски. Говорят, жизнь у них пошла. Не жизнь, а благодать. Часто появлялись гонцы с товаром, то травой съедобной, то плодами, свекла там, картошка, яблоки. Товар они меняли Джокеру на разные железки, впрочем, ты знаешь… Хаймович с ними тоже торговался.

Я кивнул.

— А на что вы менялись?

— Наконечники для копий, ножи длинные, да всяко-разно заказывали.

— И чем дело кончилось, знаешь?

— Знаю. Гонцы вдруг приходить перестали. И мы с Косым решили их проведать. Зашли в деревню. Тишь и как ты говоришь, благодать. Только пусто. Ни единого живого человека.

Впрочем, мертвых мы тоже не нашли. Продукты там, на столах лежали, тряпки на веревке сушатся. А нет никого. Даже задрипанной собачонки не встретили. Они там собак для охраны развели, приручили. Кошки и той ни одной не видели. Такое ощущение, что сбежали они всё побросав. А может и не сбежали, непонятно это всё… Джокер после этого, отрядил своих людей за продуктами, там много чего росло, как не затарится при случае, десять человек ушло и не вернулось. С тех пор туда никто носа даже не сунет.

— Вот! И ты с Хаймовичем хочешь туда народ вести?

— Нет. В другую сторону, где объект № 7844 там озеро. Там жильё должно быть, надежное как здесь. И свет, и вода всегда будут.

— Ой, ли?

— Неделю назад, расскажи я тебе про это место, ты бы не поверила. Ни про свет с водой, ни про продукты древних. Но место это существует, независимо от тебя и твоего суждения о нем… И это называется объективная реальность.

— Знаешь Максим, — Роза покосилась на меня, — Я иногда тебя не понимаю. Такое ощущение, что это не ты говоришь, а Хаймович из тебя вещает?

— С кем поведешься от того и наберешься. А чего здесь плохого? — пожал я плечами.

— Может и ничего… — Роза зябко поежилась, — но как-то странно. Говори лучше своими словами, так у тебя лучше получается.

— Ладно. Постараюсь. А что нам ещё известно? Эти истории я тоже помню.

— А про Урюпинку слышал?

— Это где мутантов видели?

— Да. Говорят совершенно дикие. Волосы до пояса, сами все как собаки шерстью заросшие.

— Не повстречай я какое-то время назад одного заросшего по самые глаза, а другого карлика с тремя глазами, я бы тебе не поверил, но кто его знает…

— А что-то ты мне про них не рассказывал? Ну-ка, давай колись, что да где?

И Роза принялась меня потрошить, на сей предмет. А я без обиняков ей всё и поведал.

— Ну вот! А ещё говорит, что тут место безопасное. Тут такие монстры водились! Рассказал мне на ночь, глядя, да я теперь глаз не сомкну.

— А ты прижмись ко мне и спи.

— Если я прижмусь, ты вообще спать не дашь.

— Да, ладно, что я зверь что ли какой… Не боись, не обижу!

Веки сами собой смежились и мы уснули.

* * *

Снилось мне как по звериной тропе между зарослей густого подлеска бегут двое.

Нет, пожалуй трое. Только третий как бы не с ними, а следит за первыми двумя. Бегут легко, едва касаясь ногами земли, ни ветка не хрустнет, ни листва не зашуршит. От обилия зелени рябило в глазах. Какие-то деревья я узнавал, какие-то нет. Хотя, это было не важно. Важно было то, куда бежали незнакомцы. Заросшие шерстью, как мне показалось сначала, с длинными хвостами волос на затылке и окладистыми бородами. Странно, но старыми они не были. Чего так заросли непонятно? Приглядевшись к ним, я внезапно понял, что они мои ровесники, и не шерсть то вовсе а шитая из шкур одежда одетая шерстью наверх. На ногах кожаные штаны, и мягкие же кожаные сапоги с острыми носами. За плечами болтались луки с колчанами, какие я видел у людей Васьки — Маленького. Но те сроду в шкуры не рядились. Незнакомцы же перешли на шаг и не спеша, подходили к чему-то очень важному и от сознания этой важности, стремительно забилось сердце. Я стал внимательно вглядываться в то, что было перед ними. Но чем сильнее я всматривался, тем мутнее и расплывчатей было изображение. Я закусил губу и увидел забор из густой колючей проволоки и табличку с какой-то надписью. Но как не старался, надпись прочитать не смог. Незнакомцы же водили пальцами по буквам, и шевелили губами, силясь прочитать.

Грамотные, удивился я. И в отчаянии отворачиваясь от них краем глаз, мельком, вдруг сразу прочитал надпись: «Объект охраняется. Вход строго воспрещен» Ну, и чего тут важного, разочаровано подумал я и проснулся.

Все так же тускло горели лампы за матовым стеклом. Розы не было. Это оказывается бушлат я приобнял, который служил нам вместо подушки. Какие все-таки были мягкие у Хаймовича подушки, как сон. Сколько раз я проваливался на них в небытиё и видел чудесные воздушные сны. Изредка, правда, видел, в основном спал как бревно.

* * *

Светало. Руслан видел это через забор ресниц. Как всё явственней проявляется серое пятно дупла. Вот уже стали различимы потёртые, отполированные со временем края входа. Засеребрилась паутина, сотканная за ночь неутомимым ткачом. Хорошо. Полезный сосед с ним живёт, стережёт его сон от кровососов. Правда, подрос он за последнее время до размеров ладони, чем внушал уважение и некоторые опасения, что однажды проголодавшись не удовольствуется одними кровососами… Зашуршала кора.

Ябеда в гости ползёт, вяло подумал, Руслан, непроизвольно положив руку на нож. В дупле проявилось взлохмаченная голова Ябеды. Соломенная копна волос, надутые губы и вечно обиженный взгляд — вот и весь Ябеда.

— Руслан, эта… — шмыгнул носом Ябеда. Не насморк у него, унюхать пытается, есть ли что съестное, определил Руслан.

— Ну?

— Эта… значит, Лис просил передать, что на охоту идёт за болота,… Мол, если хочешь с ним, он на развилке ждать будет.

— Когда?

— Да щас идёт. Вот. Эта… на зубок дай перекусить. — Ябеда выразительно шмыгнул носом.

— Тебя кто послал? — вздохнул Руслан — Лис? Вот Лис пусть и кормит..

Глаза Ябеды наполнились влагой, а губы поджались. Руслан, вздохнул и, вынув из потайного загашника кусочек сушёного барсучьего жира, протянул под нос Ябеды.

Вот Лис, стервец в хозяина играет, а он должен за него рассчитываться. Грех это обижать убогого, его лес и болото милуют, а люди тем паче должны. Хотя толку от него никакого.

Сало мигом перекочевало за щёку, от чего Ябеда стал похож на обиженного судьбой хомяка. Хомяк тут же пропал, мягко спрыгнул на землю и стремительно зашуршал листвой прочь. Руслан следом выбрался из дупла и прихватив спрятанный на ветке лук с туго набитым колчаном спустился следом. На развилке тропинок стоял Лис и откровенно маялся дурью. Мелкими камешками кидался в сонных после прохладной ночи лягушек.

— Здрав буде хозяин, — ,приветствовал его Руслан.

— Сам такой, — улыбнулся Лис.

— Куда зовёшь прогуляться?

— Да есть у меня одна мыслишка… — замялся Лис.

— Не томи, есть дело выкладывай, нет — разбежимся. У меня своих задумок хватает.

— Руслан, ты у нас один грамотный… Есть одна находка. Пока никому не говорил, треба тебе показать и посоветоваться. Лучше сам увидишь, чем на пальцах тебе объяснять.

— Лады. Куда двинем?

— По трапе вдоль болота, а там свернём на север. Часа два бодрой рысью.

И они двинули, неспешно, но постепенно наращивая темп. Руслан бежал, чуть позади оглядываясь и примечая всё по сторонам. Вот лось недавно прошёл, ветка сломана, высок сохатый, там свинья с подсвинками камыш грызла, вон как острыми копытцами земля истоптана. А тут не иначе как змей прополз, тяжёлый, сытый, толщиной с бабью ляжку.

Хана пришла подсвинкам, если не самой свинье. То ли роса, то ли капли вчерашнего дождя, скатились за шиворот, охлаждая разгоряченное тело. Они явно шли в сторону озера.

Скоро икромет, вяло подумал Руслан, жирные лоснящиеся выгучи спустятся к озеру и община, вооружившись острогами, встретит их в мелких заливах. Они будут изворачиваться, отпрыгивать, упираясь в илистое дно мощными лапами, поднимая брызги и муть. Но именно в мутной воде они перестают видеть охотников, а их торчащие из воды гребни останутся приметными мишенями. Крупные, как костяника, икринки заготовят впрок, что хватит до следующего икромета. Бег продолжался. И обогнув озеро по дуге, Руслан с Лисом вплотную приблизились к чертовому полю. Чертово поле было давно известно, и зверь и человек обходил её стороной. Не мало там людей сгинуло. А губило всех любопытство. Посреди поля виднелись некие строения по виду людские, но глупые. Какой дурень будет из камня жильё делать? Жить в этой холодине только зверь может, но и зверь не строит, а роет норы. Птицы гнезда из веточек вьют. Так и предок завещал: «Будьте как птицы небесные». С тех пор семейные строят свои гнезда из стволов деревьев, плотно подгоняя одно к другому и проконопачивая мхом. А холостые, да ленивые в дуплах ютятся.

— За каким лешим ты меня сюда привел? — спросил Руслан. — Что я поля не видел?

— Подожди! Сейчас будем на месте, — ответил Лис.

С края поля в зарослях колючего шиповника они и остановились. Шиповник был смят и из него выглядывал каменный столб с колючей изгородью. На изгороди висел железный ржавый лист с какими-то знаками.

— Вот! — Гордо объявил Лис.

— Чего вот?

— Читай!

— О… б. е… кт охр. тся. Вход… с… го… ос… щен.

— Чего?

— Глупость, какая то получается.

— Да, говори, что написано… глупость, не глупость, — нетерпеливо восклицал Лис.

— Написано, что шиповник охраняется, входить нельзя. Да кому он нужен? Его кругом полно? Прикинь? И лезть в него нельзя? Ну не глупость, а?! Колючку колючкой огородили! — Фыркнул возмущенный до глубины души Руслан.

— Непонятно… — недоверчиво уставился Лис, — если для дурней каких написали, так дурни читать то не умеют? Может, что другое имели ввиду? Или не про шиповник написано?

— А ты тут другое видишь?

— Ну, может было?

— Может. Только теперь нет. Лис, я из-за твоей чепухи пол дня потерял…

— А то тебя дома дети малые ждут?

— Ну не ждут, так что теперь просто так по лесу праздно болтаться что ли?

— Да ладно тебе…

— Тихо! — поднял вверх руку Руслан. И тут же стремительно бросился за кусты, сцепившись с неизвестным. Они выкатились из — за кустов. Руслан сидел верхом на незнакомце и уже занес выхваченный из сапога нож, как вдруг вглядевшись, остановился. Резко поднялся с поверженного врага и сплюнул. Незнакомец жалобно хныкал.

— Ябеда? — узнал хныкающее создание Лис, — Ты как здесь оказалось?

— Я… ме… бе… Плохой Руслан, и Лис плохой… а-а-а-а! — разрыдался Ябеда.

— Чуть не взял грех на душу, — сумрачно сказал Руслан, пряча нож за голенище.

— Н-да, — кивнул Лис, — человека убить смертный грех. Как ты мог на человека замахнуться?

— Да я думал, что не человек то вовсе…

— А кто?

— Помнишь предсказание слепого Ивана, что «придут из каменного леса выродки, что по виду люди, а на деле звери алчущие. И не будет пощады ни стару, ни младу» И приходили не раз…

— Да то когда было? Лет сто назад. Они, поди, вымерли все в своем лесу каменном. Чем им там питаться акромя камней?

— «Сердца их каменные, не знающие ни любви, ни сострадания, о себе лишь помышляющие, и себя любящие».

— Во!.. так и пошёл по-книжному чесать, — поморщился Лис.

— Я тебе неучу просто напоминаю писания предков. «Знающий и умеющий поделись с незнающим, чтоб стал он умеющим. Не давай голодному зайца, а дай ему петлю и научи ставить».

— Вот и ладненько, — усмехнулся Лис, доставая из сумы кусок вареной оленины, — Я поем, а ты иди петли ставь, можешь по дороге грибов пожевать…

— Э! Нет! — усмехнулся в свою очередь, Руслан, помахав указательным пальцем, — «С другом идущим с тобой дели последнюю кроху».

— Да поделюсь, я ж не крохобор. И Ябеде надо дать, а то он уже весь в соплях запутался.

Ябеда, услышав своё имя, не преставая жалиться, мигом подобрался к соплеменникам.

* * *

Толковище продолжалось уже, бог знает, сколько времени. Косой охрип, Хаймович хекал, Ангел закатывал в изнеможении свои ангельские глаза. Мне уже было практически наплевать на решение большинства. Я знал, что надо выжить, и четко знал, что выживу и вытащу всех кого смогу, при любом решении. Суть проблемы сводилась к следующему. Два погорельца в тамбуре только успели освободить теплое местечко, как его заняли ещё двое.

Можно было конечно наплевать на гостей, знай, оттаскивай, пока у Джокера бойцы не кончатся. Но, во-первых, лифт наш был грубо взломан, и гостей можно было ждать в любую минуту. А во-вторых, когда мы провожали жмуриков с крыши в последний путь, то обнаружили весьма неприятное обстоятельство. За домом следили, кто и сколько их непонятно, но в соседнем доме горел костер, следовательно, обосновались они тут надолго.

Значит, о простой вылазке на охоту можно забыть. Пробиваться придется с боем. На это тоже можно было не обращать внимание, продукты у нас были, и без охоты мы могли обойтись. Но в целом обстановка складывалась нервная. Хаймович при помощи женщин переложил и пересчитал продукты. Еды хватало, не так чтоб много, но и не мало. Месяца два мы могли продержаться, а потом? Вот вокруг этого потом, битый час, и вели разговор. Косой предлагал прожить эти два месяца, а потом решать. Хаймович предлагал уходить немедленно. Мишка держался того, что уходить, как продукты начнут кончаться.

И тут громыхнуло! Ещё как громыхнуло! С потолка посыпалась известка. Заорала сирена. Младший Максимка вторил ей через стенку в соседней комнате. Мы рванули к лифту. Там полыхало. Удушливый дым пополз, было по коридору, но опомнился и вернулся назад. Хорошо, что шахта лифта сработала как труба в печке, дым вытягивало наверх. Но не было больше нашего лифта… и второй двери тоже не было. Рваные куски железа раскидало по всему коридору. В самом лифте горела куча автомобильных покрышек. Все кричали, но никто никого не слышал. Пронзительный вой сирены перекрывал всех. Хаймович вытащил из бытовки красный баллон и стал им стучать об пол, пока из баллона не полилась тонкая струйка, которая тут же кончилась. Тогда он бросил баллон в пожарище и начал орать, перекрывая сирену.

— Что стоите, остолопы, мать вашу! Воды! Воды быстрей!

Мы сразу опомнились и начали таскать воду. Неблагодарное это занятие, скажу я вам, таскать воду, в чем придется. Мы здорово угорели, а покрышки сдаваться не хотели. Чую, что не обошлось тут без солярки и бензина. Но взрыв произошел не из-за них, было тут что-то посерьезнее … граната, и может быть не одна. Через какое-то время пламя все же затухло, вентиляция разогнала остатки дыма. Оставалась сирена, от воя которой мы уже оглохли. Проблему с её отключением Хаймович решил просто, выдернул провода к ядреной Фене. В наступившей оглушительной тишине Федор откашлялся и сказал:

— Ну, вот, … а ты говорил, что отключить нельзя.

Хаймович обессилено кивнул головой.

— Зря я тебя не послушался … Уходить надо было.

Старый на признание Феди не отреагировал, словно задумавшись о чем-то. Мишка вопросительно и потеряно уставился на Хаймовича. Вокруг глаз он размазал сажу, видимо пока глаза от дыма тер и теперь очень походил на перепуганную насмерть сову. Лифта больше не было и выхода тоже. Перепуганные женщины стояли в сторонке, все ещё не выпуская из рук разномастные емкости под воду. Обессиленные мы опустились на пол. Роза подошла и села рядом со мной. Мне стало легче, словно силы прибавились. Только Луизы не было, она безуспешно баюкала ребенка в своей комнате. Горластый пацан, подумал я, вслушиваясь в доносящиеся крики.

— Дядя Хаймович, что делать то будем? — Прервал затянувшееся молчание Шустрый.

— Не знаю… — тяжело выдавил Хаймович из себя. — Мне всегда не нравились крепости без потайного выхода. Они быстро превращаются в мышеловки.

— А что это рвануло, граната?

— Похоже на взрывчатку, но где её Джокер взял да ещё в таком количестве… не знаю. Да наверное уже и не узнаю.

— Брось ты это, — закашлялся Федор, — никто не умер и выход есть. Забыл что ли?

— Это какой выход? — оживился Мишка, крутя головой. Бросая взгляд то на Хаймовича, то на Косого. Точно, сова!

— Есть, — кивнул Федор, — но он тебе не понравится… нора торка.

— Да вы что сдурели?!

— Федор прав, это наше единственное спасение, и медлить не стоит. Сегодня надо собрать припасы, а завтра постараться попасть на второй этаж, или сегодня. Ты как Максим?

— Да хоть сейчас, — сказал я, с трудом ворочая языком в пересохшем рту. — Ночевать здесь я не собираюсь. Спустятся сюда вряд ли, но скинуть ещё что-нибудь могут. Давайте девоньки собирайте вещи, уходим на другой этаж.

* * *

Лис нагнулся, всматриваясь в след, четко отпечатавшийся на сырой земле.

— Волк, матерый, тяжелый…

Руслан бросил взгляд мельком и потянул из-за спины стрелу из колчана.

— Это не волк..

— Ты думаешь?

— Не думаю, уверен.

— Ворлок?

— Не поминай проклятых и смотри в оба.

— Думаешь рядом?

— А ты сам слепой? Даже Ябеда к нам жмется, чует.

Охотники двинулись дальше по тропе, продолжая разговор и держа луки наготове.

— Ябеда к нему близок… У него звериное чутьё.

— А у тебя, ты же Лис?!

— Ну, мало ли, — смутился Лис, — в детстве шалил. Давно уже не пользуюсь.

— А курятник Васин, кто навещал?

— Да не я это, богом клянусь!

— Однако, имя человеческое до сих пор не заслужил.

— Ты меня не попрекай, сам не пробовал никогда, не знаешь какой соблазн..

— И знать не хочу! Чтоб чувства человеческие иметь, нужно в облике человека и оставаться, иначе растеряешь всё и себя потеряешь навек. Ворлоки могут назад вернуться, но говорить и думать по-людски уже не способны.

— Зато им охотиться проще, — вздохнул Лис.

— Вот! Вот с этого все и началось! Охотится проще, непогода проще, дома строить не надо.

Да и вообще, проще быть зверем, чем человеком.

— Да, что ты завелся то так? Не собираюсь я перекидываться.

— О тебе дурне забочусь, пора тебе на совете имя давать, да крестить, или ты до старости в бобылях бегать будешь?

— У тебя имя есть, а толку то? Зазноба твоя к другому ушла, — съязвил Лис и замолк, понимая, что сказал лишнее. Руслан нахмурился и замолчал. И в полном молчании они пошли дальше. Лис заюлил, пытаясь извиниться, пару раз начинал разговор сам, но всякий раз натыкался на стену молчания, и отстал от Руслана. Ябеда неотступно следовал за своими спутниками крутил головой во все стороны, словно чувствуя некую незримую опасность.

Вдруг Руслан вскинул лук, и его рука замелькала, посылая одну стрелу за другой. Стрелы пропели и в густом подлеске, что-то тяжело рухнуло, ломая ветки и обсыпая листву.

— Что? Кто там? — Спросил Лис.

Руслан в очередной раз его не услышал и зашагал к цели. Олень, хороший рогач лет пяти, навскидку определил Лис, подойдя следом за Русланом.

— Чего стоишь? — промолвил, наконец, тот, — Бери нож, свежевать помогай!

Лис обрадовано засучил рукава и принялся помогать.

— Две ляжки мне, две тебе, а Ябеде ребра с позвонком.

— Скор ты на дележ, — ухмыльнулся Руслан, — еще не разделали.

— Не, ты не понял, я про то, как понесем. Ябеде само собой ничего не дадим, он все равно готовить не умеет, его долю в общак, с него же кормится.

Руслан тем временем вытащил свои стрелы, перерезал оленю горло, и принялся надрезать и стягивать шкуру с шеи. Лис взялся за заднюю часть, отрезая ноги с копытцами по суставу.

Олень был почти готов и разложен на удобные для ношения куски на собственной шкуре как на скатерти, внезапно заскулил Ябеда издавая щенячьи обиженные звуки. Лис услышал за своей спиной рычание и побледнел. Волосы сами собой поднялись у него на голове. Взглянув в лицо Руслану, он по его взгляду прочитал, что за спиной неминуемая и жуткая смерть. Медленно словно во сне повернулся, чтобы столкнуться с волчьим взглядом и не одним. Стая. Они так увлеклись разделкой, что прозевали стаю … Нет, не волков. Ворлоков! До лука, повешенного на сук не дотянуться и не успеть сделать шага. Они окружили, и не дадут себя обмануть. Остатки некогда человеческого разума делают их самыми опасными из всех зверей. Лис повернулся назад к Руслану, собираясь вместе с ним прижавшись, спина к спине встретить смерть и обмер. Руслан менялся на глазах.

Складки змеиной кожи переливались на его щеках. Роговые пластины покрыли всё тело.

Расползшаяся одежа, лохмотьями упала на землю. Пасть усеянная острыми и длинными зубами открылась, издавая грозный гортанный рык. Передние лапы чудища ударили Лиса в грудь, и он упал, но успел увидеть, как пролетевший над ним Ворлок был откинут толстым хвостом с костяным шипом. Капли крови оросили лицо Лиса, и он потерял сознание. ***

Пока Хаймович колдовал с сервером, а женщины занимались пересудами, создавшегося положения, мужики дичали. Мы разбрелись по второму уровню, ведь до того исследовать его не доводилось. Был я прошлый раз здесь с пол часа, и то пока защиту отключал. И ничего интересного от этажа не ждал. Так в принципе и оказалось. Затхлые помещения, где пахло какой-то химией, бумажной пылью и сыростью. Бродили мы с Сережкой вдвоем, я побоялся отпускать его одного, на то он и шустрый, что влезет ещё куда-нибудь.

Он и, правда совал свой нос всюду и умудрился расколотить колбу с какой-то жабой переростком. Запах спиртного ударил по носу. Ай, да консервы! Вот это компот! На шум и крик в комнату заглянул Косой с Ангелом. Узнав о содержимом разбитой колбы и в чем она мариновалась чрезвычайно оживились и пошли искать такую же, но целую. Шустрый ушел с ними и через какое-то время вернулся.

— Толстый, тебя дядя Косой зовет.

Чуяло моё сердце, что не надо поддаваться на провокацию, так нет же, пошёл.

Дальнейшее я помню смутно, местами не помню совсем, словно по башке тяжелым саданули. Помню початую колбу с какой-то гадюкой. Помню, что водка обжигала горло и сушила рот. Помню радостные лица Федора и Мишки, помню, что обнимался с ними и играл в «ты, меня уважаешь?», помню, мы вместе держали стены, дабы они на нас не рухнули. И пели какую-то песню, причем слов никто не знал, но выходила она хорошо.

Помню, что пришел Хаймович и обзывался нехорошими словами. И говорил, что мы пьяные свиньи. Мишка очень удивился, он сроду пьяных свиней не встречал, грязных, злых, живых и жаренных видеть доводилось, а пьяных ни разу. Ни-ни! Хаймович ещё говорил, чтоб мы перестали валять дурака и шли спать. Я пытался ему объяснить, что если мы сдвинемся с места стены упадут и в доказательство отпустил стену, но тут пол поднялся и как даст мне по морде, что кровь с носа потекла. Потом свет потух. Когда его зажгли, надо мной склонилось лицо Розы, она жалостливо смотрела на меня. Мне было странно, чего меня жалеть? Мне было хорошо.

Проснулся я от страшной сухости во рту и мокрости снаружи. Вспотел я как лягушка, мне было противно и сильно хотелось пить. Хорошо, что здесь почти в каждой комнате раковина. Добравшись до раковины, я припал к крану. Казалось, пить воду я могу вечно, стоило отвалиться от крана, как жажда мучила вновь. Но тут мне внезапно опять стало хорошо. Не уж то и в кране водка? Удивился я, и отвалился спать рядом с друзьями на полу, устеленным бушлатами. Кто-то из них сильно храпел, но мне было уже все равно.

* * *

Лис очнулся оттого, что его били. Кто-то хлестал его по щекам. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Руслана.

— Ну, вот, — обрадовался Руслан, — очухался?

— А что это было, а?

— Да, ничего особенного, ты оказывается впечатлительный как девица. — Буркнул Руслан.

Только сейчас Лис заметил, что Руслан весь в крови и одежда на нем сидит, словно с чужого плеча, топорщится в разные стороны.

— Ты сам то как? Вон в кровище весь?

— Да не моя это кровь, — смутился Руслан. — И это… не говори никому … ладно?

Лис потряс головой, словно прогоняя сонное видение. Не уже ли и взаправду всё было, а не померещилось? Не мерещилось, понял он, оглядывая обрызганные кровью и поломанные ветки акации. Под кленом, подтянув ноги к себе и обхватив их руками, сидел Ябеда.

Судя по его лицу, он тоже ничего не понимал. Впрочем, это было его обычное состояние.

Руслан продолжал говорить, но что-то не то и не так. Сроду в его голосе не было виноватых и просительных ноток.

— Сам не знаю как получилось… Никогда такого не было. Я просто сильно за вас испугался и от этого разозлился очень, захотел стать сильным и непобедимым что-ли… Вот с меня и поперло. В себя пришел, смотрю, вы с Ябедой как девицы красные разлеглись. Он там, ты тут.

— А Ворлоки где? Разбежались? — спросил Лис, поднимаясь с земли.

— Кто успел, убежал, наверное..

Лис молча, обошел ближайшие заросли, пощелкал языком и с удивлением уставился на Руслана. Три порванных покалеченных, а один без головы.

— Ты как? Есть не хочешь? — Спросил Лис.

— Да, нет, — пожал плечами Руслан, — сытый вроде, а не ел ничего.

— В тихом омуте черти водятся. Никогда не думал, что ты на такое способен..

— Да я и сам не догадывался, — вздохнул Руслан. — Думал, миновала меня чаша сия, раз с детства способностей не выказывал. Ты только Лис, очень прошу, не говори никому..

— Да не скажу, я. А за Ябеду не ручаюсь.

— Да кто ему поверит? Он сам с собой разговаривает и не понимает.

— Это, да.

— Ну, что оленя собираем и домой?

— Ага.

Навьючив собранные куски на себя, и загрузив Ябеду, друзья продолжили путь.

— Умыться бы по дороге…

— У озера сполоснешься.

Лис повеселел. Обладание тайной, да еще, какой тайной, открывало перед ним мощные рычаги управления Русланом. Святоша теперь точно не будет его попрекать за детские шалости.

* * *

… никогда не думал, что мои способности по генной трансформации будут наследственными. Так или иначе, но именно моё потомство отличалось живучестью и вскоре превалировало. Однако, возникла проблема. Человек не самое приспособленное существо к обитанию в дикой природе. А честно говоря, совсем не приспособленное. Склоняюсь к мысли, что именно его не приспособленность и привела к более высокому умственному развитию, по сравнению с другими видами. Но вот возник соблазн, существовать в животном обличии, что снимало ряд проблем. Отпадала необходимость жилища, приготовление пищи, создание семьи. Часть потомков приняв животное состояние в прямом смысле, отказалось от человеческого, сначала не хотело, а потом и не смогло к нему вернуться. Чтобы не потерять род людской генные трансформации пришлось пресекать вводя табу, что привело к тотемизму, и в конечном счете к возникновению новой религии, за основу которой я взял… …

* * *

Гудело. И не только в голове, за пеленой защиты, гудел рой. А мне, не смотря на разлаженное состояние собственного организма, предстояло наладить с ним контакт, а попросту договориться. Снять защиту не представляло труда, но уверенности что она опять включится и именно тогда, когда нам нужно не было никакой. А перспектива оказаться запертой меж этажей в полном составе не привлекала, поэтому Хаймович с Косым и отправили меня на переговоры. Переговоры не ладились, я никак не мог впасть в то состояние отрешенности, которое от меня требовалось, поскольку пребывал в похожем, но по иным причинам. Меж тем мысли мои носились, бог знает где. Я почему-то вспомнил речку Мазутку, она протекала в центре города и идти нам предстояло, если выберемся, через неё. Мостов через неё было переброшено трое, но целым оставался только один самый старый, и тот еле подавал признаки жизни. Он шатался и раскачивался под ногами, издавая скрипящие, пронзительные звуки, впрочем, таким я его помню с детства, может ещё покряхтит лет двадцать. Упасть с него равносильно с шестнадцати этажки свалиться, шансов выжить никаких. И дело тут совсем не в высоте, до поверхности реки метров десять в самом высоком месте. Дело в самой поверхности. Грязная вода с разноцветными переливами, совсем водой и не являлась. Я как-то наблюдал как одинокая собака загнанная торками плюхнулась в реку, от неё пошел дым, она взвизгнула и пропала из глаз, только пузыри пошли. Что и говорить, на берегу реки не встретишь ни лягушки, ни травинки. Камыш реку стороной обходит, облюбовав овраги и ямины, куда стекает дождевая вода с избытком поставляемая городом. Одно не понимаю, столько лет дожди идут, давно бы реку промыло сто раз, ан нет… как будто вода, в неё попадая, не разбавляет содержимое, а тут же превращается в эту гадость. Ну, да бог с ней, суть в другом. За мостом нас ждал парк отдыха. То ещё местечко. Заросли в парке, как утверждает Хаймович, пережили три войны, деревьев в три обхвата там почитай каждое. Из подлеска там акация и шиповник, густыми зарослями опоясавший парк и пришедший на смену засохшим у реки ивам. Именно в этих непроходимых зарослях и любят селиться самоходки, там их просто кишит и колючки им не помеха. Мы, конечно, пойдем по ещё широким тропинкам, где на глубине полу метра под слоем опавшей листвы ещё покоится асфальт. Пойдем не то слово, побежим бодрой рысью. О! Рыси там тоже встречаются. Господи! Чем больше я задумывался о лесе, тем больше вспоминал препятствий и преград на нашем пути. Вероятность, что мы в целости и невредимости дойдем до гребанного объекта № 7844, стремилась к нулю. Однако, выхода нет. Я вздохнул и ещё раз попытался связаться с роем.

Опять неудача. Рассерженное и недовольное жужжание, и ничего больше. А говорят, что как только Мазутка вытекает за черту города, она становится чистой. Не совсем конечно, грязная и мутная она по-прежнему, но на ней растут кувшинки и камыш, обступает берега. Вот бы дойти до этого места. Хаймович, говорит, что в детстве в ней купался, и называлась она тогда не Мазутка, а … Блин, забыл! Неважно. Важно, что он обещал показать, что может плавать и не тонуть. Тот ещё сказочник! Видел я как в луже дохлые мыши плавали. Впрочем, за Хаймовичем не заржавеет, покажет. Он, на моей памяти, не соврал ни разу. Там дальше речка, петляя доходит до деревни Ильинки. Что за деревня, неведомо.

Но, судя по карте, когда-то большая была. После войны в тот край почему-то никто не ходил и чего ждать от тех мест неизвестно. Но от деревни шла грунтовая дорога на военный объект, наш объект. Километров двадцать до него, значит примерно два дня пути. День, до Ильинки, день до вояк. Хотя кто его знает как обернется… Тут еще с роем не разобрался. Я зевнул и вдруг почувствовал, что попал в тон рою.

«-Что тебе чужак? Зачем тревожишь?

— Ты помнишь меня?

— Да, помню. Память наша беспредельна (тут было сказано иначе, типа наследственна, но я перевел именно так)

— Пропусти нас.

— О чем ты просишь? Не понимаю..

— Дай пройти мне и моим … не трогай нас.

— Не причинишь вреда, не тронем.

— Не причиню.

— Ты развел свой рой?

— Да.

— Тогда тебе надо уходить, места мало тут.

— Мы уйдем.

— Уходи.

— А можно? (тут шальная мысль посетила мою голову)

— Что?

— Можно я посмотрю, как ты построил свой улей?

— Это … (недовольный гул)

— Нельзя, так нельзя… (вздохнул я) Но я мог бы дать тебе больше места.

— Как?

— Я уйду, и пелена падет, и ты сможешь заселиться здесь.

(молчание, оно видимо обдумывало мое предложение)

— Хорошо…

(настала очередь моего непонимания, то ли хорошо, что уйду и места много будет, то ли хорошо — разрешение на проход в улей? А может и то, и другое?)

— Так мне разрешено пройти?

— Никто не будет чинить препятствие.

— Вот и хорошо, я скажу тебе когда…

— Мы ничего не забываем».

Я так и не был до конца уверен, что получил разрешение на посещение улья, но то, что мы беспрепятственно выйдем, сомнений не вызывало. Я вытер вспотевшие ладони о штаны и заспешил к Хаймовичу.

— Усё готово шеф! — выпалил я ворвавшись в святая — святых бункера, а именно в пункт управления.

— Вот и славненько, — отозвался дед, не отрываясь от экрана. На экране чудища кидались на тебя, навстречу им поднимался ствол автомата и разил их на повал.

— Что это?

— Да так, — игрушку детства нашел. Серьезный Сэм называется.

* * *

Смеркалось, под густой листвой деревьев это было особенно заметно. Но здесь у голубого озера с темно-синей глубиной ещё было светло. Руслан с наслаждением окунулся в озерную гладь, разгоняя рыбную мелочь, брызнувшую в разные стороны от него. У камышей плюхнул потревоженная рыбина. Круги разошлись по воде. Крупная рыбешка, подумал Лис, провожая взглядом Руслана. Б-р-р! Вода то холодная, как он может так резвиться?

Лис это только, что испытал на себе. Студеная вода свела судорогой ноги, и он кинулся назад, изо всех сил вытягивая ноги, чтоб побороть судорогу. Руслан плыл назад, погружаясь в воду с головой и фыркая. Выдра, как есть выдра. Черные густые волосы прилизало водой назад, а смешливые настороженные глаза дополняли сходство.

— Темнеет Рус, а нам до дома ещё …

— Ага, — отозвался Руслан, выходя из воды, и отряхиваясь, как собака. Крупные капли достигли Лиса и он поморщился.

— Ябеда куда делся?

Лис повертел головой, но спутника не обнаружил.

— Да леший его знает? Только что здесь был.

— Нехорошо. Ты куда смотрел?

— На тебя.

— Я не девка, чего на меня пялился? Ябеда куда ушел?

Лис поднялся на ноги, оглядывая прибрежную траву.

— Туда, — махнул он рукой в сторону поселка.

— Хм, — отозвался Руслан, натягивая на мокрое тело одежу. — А мясо он гаденыш бросил.

Теперь самим тащить.

— Да, ладно.

— Оно конечно, но это не есть хорошо…

Разделив ношу, друзья продолжили свой путь. Руслан шел, высматривая следы Ябеды.

Следы доходили до самых кустов начинавшегося подлеска и внезапно пропадали. Лис уставился на кусты, но не листка, ни сломанной веточки, ни примятой травы, ничего… Словно Ябеду унесла птица. Ха! Это ж, какая должна была быть птица? Соколов таких не бывает. Лис с Русланом многозначительно посмотрели друг другу в глаза, и между ними состоялся безмолвный разговор.

«— Ты что-нибудь понимаешь?

— Не фига.

— А ты?

— Аналогично.

— Может он…?

— Да, ну!

— А если?

— Да кто его знает, не замечал».

— Нда, — сказал Руслан в слух, — Что общине скажем?

— Да кто знает, что он с нами ходил? Не знаем, не видели…

— Так не пойдет, был с нами, мы за него в ответе. Надо рассказать.

— Про ящера тоже расскажешь?

— Не знаю, — помрачнел Руслан, скрипнув зубами. — Наверное, расскажу.

— Ты, что сдурел? Тебя ж за это изгнать могут? Это ж только детям неразумным прощается?

— Закон, есть закон. — Вздохнул Руслан, — Я приму любое решение совета.

Дальше они пошли молча, думая каждый о своем. Лису почему-то стало отчаянно жалко Руслана, хотя поначалу он злился на него. Вот ведь дуб, только что не зеленеет, думал Лис. Испортит себе жизнь просто так, из глупости. И девку справную потерял из глупости. Ну не приглянулся родителям, так украл бы, как некоторые делают, и жил бы с ней припеваючи. Она ж не против была? Да, с такими принципами жизнь у Руслана грозила быть тяжелой и недолгой. Изгнанные из общины люди долго не выживали, в другую общину их не принимали, а в одиночестве они быстро опускались и вскоре пополняли ряды Ворлоков.

* * *

Я стоял на лестнице. По мне ползала особь, потирая время от времени лапки. Впереди по лестничному маршу ещё несколько особей лениво переползали по ступенькам. Сердце колотилось. Быстрее! Ещё быстрее! Я знал, что за моей спиной прошли уже почти все. Роза задержалась на минутку, шепнув на ухо:

— Я не уйду без тебя, пошли.

— Иди без меня. Я догоню вас наверху, там, у старого торка, мы и встретимся. Иди! Ради бога, иди! За меня не бойся. Меня не тронут, клянусь!

И совсем тихо добавил: — я люблю тебя дурочка…

Роза слегка прикоснулась к моей шее, от её прикосновения побежали мурашки по спине, и я почувствовал запах её волос. Они пахли ромашками.

— Я тоже тебя люблю. Жду.

И она ушла вслед за остальными. А я всё ещё сомневаясь в своем решении шагнул на ступеньку выше, потом ещё на одну… Я шел на четвертый уровень, где обосновался рой. Защита больше не включится, никогда не включится, Хаймович это клятвенно обещал. Сломал, все-таки старый эту машинку. Честь ему и хвала. Значит, я всегда смогу вернутся назад, не опасаясь застрять между силовыми полями. Гул меж тем усилился. Неприятный и незнакомый запах щекотал ноздри. Шел я медленно, стараясь не побеспокоить моего седока и провожатого, ориентируясь по его скудным эмоциям. Но пока он не возражал и на меня никто не обращал внимание. Вот уже и четвертый этаж. К моему удивлению улья там не было, насекомые так же осторожно как я ползали по коридору, ощупывая стены хоботками. Ну, конечно, как я сразу не сообразил! Между четвертым и пятым, тоже была стена! Теперь её нет, и новые постояльцы пришли сюда только сейчас почти одновременно со мной. Это прошлый раз они сломя голову кинулись вниз и осыпали нас дождем из обгоревших трупиков. Вот и славно! Я то думал, что мне придется пробираться сквозь них. Это я удачно зашел! Ускорив шаг, я сновал по кабинетам в поисках некой ценной вещи. И вскоре мои поиски увенчались успехом… Только вот я не ожидал, что их будет так много и разных. Какие брать, какие не брать? Вот задача? На размышления времени не было, и я набил полную сумку и карманы. На обратном пути решился все-таки навестить улей. Переборов себя и почти не дыша носом, я поднялся на пятый этаж. Хоть одним глазком, да гляну, решил я для себя. К моему изумлению улей не был забит дохлятиной и пористые его граненые стенки ни чем не напоминали тяжелый и жирный пчелиный воск.

Серые легкие, ажурные стены. Они как полочки ровными рядами от пола до потолка пропадали в сумраке коридора. Между двумя рядами сот оставалось небольшое пространство, в которое я мог пройти бочком. Но идти в тесноте под сердитым гулом расхотелось. Насекомые сновали по сотам, на первый взгляд сонно и бессмысленно. Но я уже знал, что ничего лишнего, а уж тем паче бессмысленного они не делают. Ряды бойцов слетающихся с верха таскали еду матке. Рабочие чистили и выносили мусор. Я коснулся рукой сот и ощутил сухую, легкую, шероховатую поверхность. Бумага? Может и не бумага, но, похоже, очень. Хотя… минуточку. Из стенки выглядывал клочок чего то знакомого. Так и есть! Кусок целлофана. Спрессовали они свои стены, похоже, из всего, что попадалось под лапу, или под крыло. Но вот на белом фоне явно проступали какие-то знаки… Буквы? Разобрать было сложно, и я в задумчивости отломил краешек сотов. Из отвалившегося краешка выглянула проволока, как арматура из разрушенного здания. Краешек расслоился под моими пальцами. На одном из слоев я увидел надпись. «проект Повелитель..» Вот и всё, что мне удалось разобрать.

А теперь назад. Меня ждут. На третьем этаже я осторожно снял с себя наездника, поставив его на пол, и припустил по коридору, догоняя своих.

Они далеко не ушли, это я понял когда забрался в нору и услышал доносящиеся до меня шорохи и обрывки разговоров. Из разговоров были сплошь нехорошие междометия.

Нагрузились мы тяжело. Мужчины продовольствие не брали, только патроны и как можно больше. Так настоял Косой и с ним никто не спорил. Женщины взяли соответственно всё остальное. Им было тяжело. Особенно Луизе с ребенком. Поэтому их постоянно подсаживали, подтягивали, в общем, всячески помогали. Поэтому ползли мы в два раза дольше, да и нора показалась несказанно длиннее. Но как я не старался, догнать их не смог. Выбрался я на поверхность уже тогда, когда они переоделись в сухое и ждали меня. Куча грязных вещей горкой возвышалась у входа. Жадно хватая воздух ртом я вывалился из норы.

Роза подбежала помочь.

— Да брось ты… Я сам.

— Вот сухое уже разложила, переодевайся…

— Долго ты что-то возился, — хмуро выдал Косой.

— В улей заглянул.

— И что там?

— Представляешь, они соты из бумаги сделали как… На осиное гнездо похоже. Спрессовали из всего, что нашли.

— И ещё вот, — и я достал из кармана стеклянные ампулы с клеймом ввиде мухи на донышке. Хаймович, мельком бросив взгляд, обомлел и кинулся ко мне, заключив в объятия. И совершенно не обращая внимания, что я мокрый, грязный, с головы до ног облепленный глиной. А мне стало неловко.

— Дорогой ты мой! Ты даже не представляешь, что ты сделал! Что ты для всех нас сделал!

Это же жизнь! Долгая жизнь и здоровье! И много ты взял?

— Да вот ещё в сумке, — сказал я, смущенно вытряхивая ампулы с осколками из сумки. — Подавились, правда, половина, пока полз…

— Господи! — Хаймович всплеснул руками, — Это не просто долгая жизнь! Это… это … это.

От волнения он стал заикаться.

— это бессмертие… — наконец вымолвил он.

* * *

Дождь влупил внезапно. Тяжелая багровая туча, вылезшая неведомо откуда, закрыла небо, от чего в лесу сразу стало темно. И струи дождя как кинжалы пробились сквозь густые поросли и достигли земли. Руслан с Лисом прижались спинами к густой пихте, пытаясь укрыться. Но вездесущая вода настигла их и здесь.

— Эх, топорики не взяли, — вздохнул Лис, — сейчас бы шалашик срубили …

— Ты сам на прогулку звал, вот и прогулялись.

— По быстрому думал.

— По быстрому, только зайцы..

— А ты сам умный, да? Топорик не взял?

— С кем поведешься от того и наберешься..

— Рус, ещё слово и ряд зубов.

— А зубов моих не боишься? — хмуро улыбнулся Рус. И Лису на миг показалось, как в темноте блеснули желтым светом глаза с вертикальными щелями зрачков.

— Слушай, Руслан, а кем это ты перекинулся? Сроду такого урода не встречал и не слышал.

— А я знаю? Говорю же тебе, первый раз со мной такое. Просто выдумал такого зверя, чтоб волкам не по зубам.

— Не бывает такого, чтоб не было. Вот дети малые в кого при опасности перекидываются?

В кошку и как чухнут по дереву, а потом сидят и ревут, попробуй, сними оттуда.

— Ага, а кто постарше в лиса и давай у соседей кур тащить.

— Ну, да. Но факт, что в небы