Глоток другой шотландского виски под сводами полярных скал, а так же мастерство рассказчика моего напарника по пещерной вахте окончательно привели меня в состояние романтической эйфории и я, воспылав дружеским восхищением вослед одному не слишком романтичному историческому персонажу уже готов был воскликнуть: «Бронислав Устиныч, эта штука, эта ваша гренландская эпопея посильнее „Белого безмолвия“ Джека Лондона». Но… высшие силы не допустили такой пошлости.

Мы с боцманом вдруг явственно услышали звук. Он шёл снизу из этой тёмной мрачности или мрачной тёмности, это уже как кому нравится. В общем внизу, в чёрной глубине кто-то живой гулко и мощно рявкнул, затем раздались странные звуки, как-будто отряхивался мокрый, только что вылезший из водоёма гигантский косматый сенбернар. Затем неизвестный обитатель тьмы рявкнул ещё пару раз и затих.

Я всё это время сжимал в руке ракетницу, которую рефлекторно схватил, благо Устиныч положил её между нами. Рука у меня вспотела от внезапного шума, а точнее от испуга им вызванного, палец соскользнул на гашетку и… вылетела птичка. Грохот раздался такой, будто пальнули из пушки. Белая слепящая ракета ударилась о ближнюю скалу и рикошетом вернулась к нам с боцманом, слава Богу не попав ни в одну из целей. Затем началась какая то буйная огненная феерия с каскадами сверкающих искр и прочими фейерверками.

Поскольку это огненное шоу мы с боцманом не заказывали и платить за него уж точно не собирались, то не сговариваясь рванули к выходу под ободряющий мат Устиныча. Когда словно морские черти из чёрного жерла пещеры мы выскочили на поверхность, мой седоусый приятель, едва отдышавшись, произнёс сакраментальное: «Да Вальдамир, ты хоть и не боцман, но шутки у тебя боцманские».

— «Что это было?» — дрожащим голосом осведомился я. — «Привидение — дикое, но симпатичное — вспомнил Устиныч мультик про Карлсона». Скорее всего это была игра звука в замкнутом пространстве. В таком месте даже мышь может наделать шума не меньше слона. Cлушай, Вальдамир, а ведь у тебя просто какой то талант притягивать к себе всякие события, как у твоего тёзки Паганеля, тот тоже был магнитом для всяких, понимаешь, происшествий. Мы с тобой знакомы всего ничего — пару месяцев, а приключений вокруг тебя и нас соответственно, как в романе Жюль Верна, понимаешь. Вот мы с тобой в этой скале меньше пары часов просидели, а успели и привидение подземное приманить и фейерверком полюбоваться и всё твоими молитвами.

Ладно давай посидим снаружи, солнышко северное худо бедно, а греет. Если не в тени то почитай градусов 15–18 будет. А знаешь ведь там на ледяном панцире гренландском даже загорать в полярный день можно и загар такой бронзовый, получше чем в Ялте или на Канарах. Мы, как на ледяное это плато с волнами снега застывшего на вездеходе то выскочили, так я, скажу тебе, просто ослеп от белизны, да ещё кристаллы ледяные на солнце сверкают, так, что глазам больно. Есть такая штука — снежная болезнь, когда роговица получает солнечный ожог на снежных полях от отраженных лучей Солнца. Миник конечно это знал и очки тёмные для меня припас, а сами то местные к такому делу привычные, почитай веками тренировались. Как у калааллит говорят, охотник-инук — настоящий человек.

Тут включает он рацию коротковолновую и вызывает кого-то. Ты, Рони-ааккияк, говорит он мне, разомнись пока минут десять пока мой брат-инук не подъедет. Вышел я из вездехода, поразмяться и вправду стоило, растрясло меня порядком с непривычки. Прохаживаюсь, жду когда послышится шум двигателя того на чём это брат Миника подъехать должен. И тут на тебе — тишина полная и в этой тишине появляется на вершине ближайшего ледяного бархана какие-то косматые тени, затем доносится возглас, на высокой такой ноте, почти визг — Унаие!!! Юк! Юк! Юк!

Тени эти превращаются в запряжённую веером собачью упряжку и летят вниз по снежному насту, следом взлетают над вершиной бархана длинные нарты, красиво приземляются и вся эта гренландская экзотика натурально прёт на меня со скоростью выше собачьего визга. Признаться честно, струхнул я малость от неожиданности, да и дежавю какое то. У них, что в Гренландии, такое своеобразное чувство юмора — живых людей наездом пугать?

То понимаешь родным «Москвичём» давят, то экзотикой этой собачьей. И что потом на моей могилке напишут: «Здесь покоится боцман Друзь, героически погибший под собачками». Ну братец этот на нартах в двух метрах от меня притормаживает своих гренландских хаски-киммеков, а нарты по инерции вылетают вперёд и разворачиваясь кормой останавливаются прямо возле носков моих унт. Семейное это у них с Миником, что ли?

Потёрлись братья-ааккияки носами. Миник родственника представил, Нанок его звали — медведь значит (везёт мне на медведей) Парень и вправду крупный для эскимоса, гренландца то есть, широкий такой, коренастый и одет уже совсем по местному в собачьих унтах. в штанах из тюленьей шкуры и в парке из волчьего меха с капюшоном.

Парень этот, Нанок на иностранных языках не говорил, разве-что по датски, а я к тому времени ужу десятка три слов на их языке освоил, пока в пути были с Миником. Я на лайку показываю и говорю — киммек, собака значит, а Нанок этот смеётся-заливается, ну как дите малое. Ну как же носатый да усатый великан-чужак на человеческом-калааллит языке говорить пытается. Ну это как если бы тюлень у старика-эскимоса трубку покурить попросил. А я люблю когда дети смеются, искренне так, светло, ну как Нанок этот. Тогда я и выдал простенькую конструкцию из трех слов: «Киммек ааккияк инук», что-то вроде: «Собака друг человека». Нанок тут прямо в полное восхищение пришёл, подбежал к Минеку, лопочет что-то по своему, по калааллитски. Минек улыбается, переводит — Нанок мол говорит ты талантливый человек, поэт, так песни слагать только наш дед Иннек умел, а ты всего несколько слов знаешь, а уже песню сложил: «Киммек ааккияк инук», красиво однако. Я улыбнулся и говорю, то ли ещё будет братья-инуки, друзья-человеки.

— «Устиныч, подъём! Паганель, не спи — замёрзнешь!» (тогда это была ещё свежая шутка) К нам на верхотуру скального навеса вскарабкался Рома — один из тройки моряков-скалолазов, двумя часами ранее покоривших грозные отвесные уступы Медвежьего крыла. К его широкому брезентовому поясу была прикреплена верхняя часть бросательного конца с небольшим грузилом-набалдашником для удобства и прицельной точности в полёте при швартовных операциях.

Нижняя свободная часть бросательного принайтовывалась (привязывалась) простым морским узлом к бухте (петле) тяжёлого и толстого швартовного троса. Передняя часть утяжеленная на конце влетала на причал или борт другого судна и там попадала в руки швартовной команде, которая с его помощью вытягивала швартовный конец и крепила его на кнехт — причальную или швартовную тумбу, как правило в виде двух металлических столбиков-тумб со шляпами, удерживающих закреплённый восьмёркой швартов.

— «А чего снизу не подали то?» — поинтересовался Устиныч. Подали бы, мы бы приняли. — «Так с тобой же Паганель, заёрничал Рома. Вот он грузилом в лоб бросательный бы и принял, при его талантах да ловкости, к бабке не ходи… Да ладно Паганюха, не журись, шутка. Там внизу по любому дура железная — прожектор в центнер не меньше весом, мы его ветошью и брезентом обмотали, чтобы не помять, хоть стекло под колпаком решётки железной, а поднимать надо осторожно, медленно — вещь хрупкая, как пианино. Вот втроём и потащим потихоньку».

«Ты поучи жену щи варить, грузчик из мебельного» — проворчал боцман. «По скалам прыгаешь ловко, что твой архар гималайский, а во всём остальном ты для меня салабон, не лучше Паганеля, ущучил солдат вчерашний? Вирай давай!» Поставив таким образом чересчур самонадеянного матроса на место Устиныч принялся помогать нам с притихшим Романом поднимать тяжелый, даром, что малый прожектор, который часом ранее был по распоряжению капитана временно демонтирован с верхнего мостика. Всё таки, что не говори, а боцман наш был одарён не только интеллектуально, но и физически. Я всегда завидовал силачам, думалось, насколько же им легче и приятнее жить, поскольку сам, увы, талантами и в этой сфере природой наделён не был.

Уже минут через двадцать многострадальный прожектор, а заодно и сто пятидесяти метровый силовой кабель электропитания были подняты и подтащены к пещере и всё это по большей части усилиями самого боцмана, который разогревшись в работе, демонстрировал, что называется бычью силу. Посильно помогал ему Роман, тоже парень не хилый. Я же к концу действа вымотался настолько (поскольку старался как мог — народ между прочим не обманешь, а филонов нигде не уважают), что дышал как паровоз под парами и старался не дуть на свежеприобретённые на ладонях мозоли.

Ещё через час добрая треть экипажа, включая капитана, старшину Семёна и активную группу поддержки деловито сновала в акватории пещеры. Прожектор был внесён внутрь и установлен на станину у края пропасти, для страховки его закрепили тросами за вбитые в скалу скобы. Капитан Владлен Георгиевич, торжественно, словно директор Цирка открывающий новый умопомрачительный аттракцион, торжественно взмахнул рукой и прокричал наружу из пещеры: «Врубай!» Слегка засветились и стали всё мощнее разгораться нити накаливания галогенной лампы мощного морского прожектора, способного пробить своим лучом мглу и туман в открытом море.

Расчёт опытного моряка Владлена оказался верен, тьма вокруг сгинула, испугавшись принесённого людьми в пещеру маленького Солнца. Мы находились, как бы, в горловине гигантского скального колодца, расширяющегося вниз наподобие бутылочного горлышка. В метрах сорока ниже антрацитно поблёскивала гладкая поверхность морской воды. Это был гигантский островной грот, внешне по странной и ироничной прихоти природы весьма напоминавший грот из довоенного детского фильма «Таинственный остров».

Что поделать, видимо число сюжетов ограничено не только в литературе, но и в жизни…

Рома с помощью старшины Семёна закрепил на нескольких вбитых в скальную стену пещеры креплениях страховочный трос и начал осторожный спуск в горловину уже освещённого колодца. Он медленно спускался по обнаруженной ранее красной от ржавчины железной лестнице из скоб, прощупывая прочность очередной скобы ступнёй, прежде чем перенести на неё всю тяжесть тела.

— Принимай подмогу, к краю горловины подошёл боцман с двумя матросами. Они успели притащить снизу два скреплённых между собой пятнадцати метровых штормтрапа изготовленных из прочной манильской пеньки. Устиныч с помощниками прочно закрепили один конец на камнях, освободив несколько метров, а связанную колесом бухту 30-ти метровой морской верёвочной лестницы медленно опустили вниз к Роману. Тот одним движением руки распустил морской узел и освобождённые метры пеньки и деревянных перекладин с гулким шорохом полетели вниз, не достигнув метров пяти до скального дна морского грота. До воды было ещё метров 7 сухого пространства.

— «Смотри-ка пригодились, таки, мои штормтрапы на скалах», — Не без самодовольства изрёк боцман.