Пушкин и Пеле. Истории из спортивного закулисья

Горбунов Александр Аркадьевич

Спорт – это не только победы и поражения, голы, очки, баллы и секунды. За всем этим стоят конкретные люди со своими характерами, достоинствами и недостатками. Отдельные короткие истории из спортивного закулисья – веселые и печальные, иногда кажущиеся совсем неправдоподобными, часто называемые байками, мифами и легендами, – собраны автором, известным спортивным журналистом, в одну книгу, которая представит знакомых персонажей в непривычном, не стереотипном виде и будет интересна самому широкому кругу читателей.

 

© Горбунов А. А., 2016

© Издательство «Спорт», издание, оформление, 2016

 

Вступление

Сочи, март 1975 года. Солнце, расцветающая природа, безмятежность, струящаяся в воздухе. Малолюдные еще набережные, полупустые кафе и рестораны, уютный номер в недорогой гостинице из второго ряда. Огромное количество футбола на тренировках ведущих команд страны и в товарищеских матчах с их участием – что еще нужно молодому, относительно, конечно, молодому, репортеру для полного счастья? Разве только приятные в общении компаньоны на этом празднике, на который я, тассовский журналист, отправился по командировке «Советского спорта» с конкретным заданием – конкретнее некуда – освещать для газеты (а заодно и для ТАСС) очередной тур… женского чемпионата СССР по волейболу. Места для волейбольных заметок газета отводила строк 100, не больше. ТАСС и вовсе нужны были только результаты с одним-двумя абзацами комментариев. Игры, опять же по счастью, проходили обычно в середине дня, и, покончив с волейболом, я присоединялся к старшим друзьям-коллегам – Сергею Шмитько и Валерию Березовскому.

Вместе мы проводили много времени. Ездили на футбольные тренировки. Одни только тарасовские – великий хоккейный тренер Анатолий Владимирович Тарасов волею армейского начальства был брошен в тот год на футбол – чего стоили. Сидели на контрольных матчах. Следили за изменениями в составах, встречались с тренерами и футболистами. Бесцельно бродили по городу, пили кофе, обедали и рассказывали друг другу всевозможные истории из спортивной и футбольной жизни, называемые часто байками, мифами, легендами.

Быть может, именно тогда, в Сочи в 75-м году, я стал эти истории потихонечку собирать. Не специально, разумеется, а – какие попадутся. Запомнившиеся и записанные. Собирал бессистемно. Что-то рассказывали мне из первых уст, что-то рассказывали те, кому рассказали из первых уст, что-то вычитал, что-то происходило непосредственно со мной.

Истории эти – веселые и печальные, реальные и – частично – выдуманные, иногда кажущиеся совершенно неправдоподобными. Но – за что купил, за то и продаю. Спорт вообще и футбол в частности всевозможные истории сопровождают постоянно, без них – никуда, они разбавляют скучноватые порой голы, очки, секунды, представляют характеры в совершенно ином, не совсем привычном – не стереотипном – виде.

Существуют два взгляда на отношение к тем, кто делает литературу, искусство, спорт. Один – ограничиться тем, что они создают, – книгами, фильмами, спектаклями, матчами. Другой – интересоваться человеческими качествами писателей, артистов, художников, тренеров, спортсменов, знать детали жизни тех, чьи имена на слуху (речь не об интересе из желтого ряда).

Истина, как всегда, где-то посередине.

Назвать себя автором всех историй, из которых состоит эта книга, конечно же, не могу. Скорее – собирателем, память которого освежали порой периодические издания, книги, интернетовские страницы. Встреч на спортивных перекрестках было, понятно, множество и рассказов-баек выслушано немало.

Какие-то истории связаны одна с другой – персонажами, событиями, временем. Какие-то – сами по себе. Память – штука удивительная. Выражение «врет, как очевидец» происходящему с ней полностью соответствует. Об одном и том же событии рассказывают по-разному. Хрестоматийный пример – события, связанные с возвращением в октябре 1964 года из Пицунды Н. С. Хрущева, когда на пленуме его снимали с работы. Три версии одного и того же эпизода – прилета Хрущева с юга в Москву.

Публицист Федор Бурлацкий: «Зашел Хрущев в самолет, вся охрана новая, чуть ли не пятьдесят человек, Хрущев попытался посадить самолет в Киеве, экипаж отказался».

Сергей Хрущев, сын Никиты Сергеевича: «Я летел в этом самолете. Хрущев прилетел со своей охраной, он из пятидесяти взял с собой только пять человек. Хрущева встречал начальник 9-го Управления КГБ».

Владимир Семичастный, бывший председатель КГБ: «Мы с Георгадзе были на аэродроме, встречали Хрущева, но Сергея я там вообще не видел. Не было там начальника 9-го Управления, я оставил его в Кремле, мне было нужно, чтобы там был порядок».

Огромная благодарность тем, кто прямо или косвенно помог мне. Это: Павел Алешин, Валерий Асриян, Валентин Афонин, Олег Базилевич, Андрей Баташев, Андрей Биба, Олег Белаковский, Сергей Белов, Валерий Березовский, Борис Бобров, Давид Боровский, Валентин Бубукин, Леонид Буряк, Елена Вайцеховская, Валентин Валентинов, Аксель Вартанян, Владимир Веремеев, Георгий Вьюн, Николай Вуколов, Юрий Гаврилов, Михаил Гершкович, Евгений Гик, Юрий Голышак, Владимир Гуцаев, Владимир Дворцов, Заза Джанашия, Иван Едешко, Сергей Емельянов, Алексей Еременко-старший, Алексей Еськов-старший, Артем Ефимов, Валерий Жиляев, Игорь Захаров, Алексей Зинин, Валентин Иванов, Юрий Иванов, Борис Игнатьев, Александр Ирхин, Анзор Кавазашвили, Илья Казаков, Василий Канашенок, Вячеслав Колосков, Анатолий Коньков, Борис Копейкин, Геннадий Костылев, Григорий Крицер, Александр Кружков, Всеволод Кукушкин, Олег Кучеренко, Александр Лактюхин, Александр Левинсон, Игорь Линник, Евгений Ловчев, Геннадий Логофет, Николай Макаров, Максим Максимов, Валерий Маслов, Виталий Мелик-Карамов, Сергей Микулик, Александр Минаев, Евгений Мишаков, Михаил Назаренко, Михаил Насибов, Александр Нилин, Борис Норман, Алексей Орлов, Алексей Панфилов, Алексей Парамонов, Алексей Патрикеев, Владимир Пахомов, Юрий Перескоков, Владимир Пономарев, Александр Ранних, Марк Рафалов, Павел Садырин, Борис Светланов, Юрий Севидов, Алексей Семененко, Виктор Серебряников, Евгений Серов, Никита Симонян, Вениамин Смехов, Григорий Спектор, Анатолий Сучков, Шамиль Тарпищев, Александр Ткаченко, Николай Толстых, Леонид Трахтенберг, Валентин Трояновский, Дмитрий Федоров, Виталий Хмельницкий, Тамаз Хуцишвили, Игорь Чугайнов, Александр Шикунов, Игорь Шквырин, Эдуард Шкловский, Сергей Шмитько, Валерий Штейнбах, Виктор Шустиков, Валентин Щербачев, Арнольд Эпштейн, Юрий Юрис.

Александр Горбунов

 

I. Большой палец коммуниста

 

Дубленка в электричке

В советские времена одной из важнейших форм поощрения ведущих спортсменов были магазины на колесах, или, как их называли футболисты и хоккеисты, автолавки. В определенный день на тренировочную базу завозили коробки с дефицитными товарами, развешивали и раскладывали их в специально отведенном месте, чаще всего в комнатах и залах, предназначавшихся для проведения в них общекомандных собраний, и начиналась торговля. Иногда, правда, спортсмены отоваривались в специальных секциях крупных магазинов, в 200-й ГУМовской, например, но туда пускали редко, преобладали варианты с автолавками.

После одной из побед хоккейного ЦСКА в чемпионате Советского Союза в расположении армейцев в Архангельском происходила бойкая торговля дефицитом, завершившаяся для команды неожиданно: Министерство обороны расщедрилось на подарки – каждый чемпион получил новенькую дубленку и ондатровую шапку.

Облачившись в обновки, Евгений Мишаков, выдающийся хоккеист, игравший огромную роль в тройке Мишаков – Ионов – Моисеев, умело сдерживавшей любое самое сильное звено соперников, отправился в гости к родственникам. Сам он из-под Егорьевска, сел вечером в электричку, за окном темно, народу в вагоне немного, поднял воротник дубленки, шапку надвинул на нос и слегка прикорнул на скамейке, отполированной сотнями тысяч задниц до зеркального блеска. Постукивают колеса, тепло, идиллия, словом.

На очередной остановке в вагон вошли три парня хулиганистого вида, заметно, что в подпитии. Увидели в уголочке человека в новой дубленке и шапке. Подсели и сказали примерно следующее: «Слышь, мужик, как-то несправедливо получается. Мы вот в каких-то курточках мерзнем, без шапок, а ты и в дубленке, и при шапке. Придется поделиться. Давай-ка, сымай».

Мишаков, надо сказать, обладал, несмотря на свой невысокий рост, не только огромной физической силой, с проявлениями которой были знакомы все, с кем он встречался на площадке, но и редким – даже для хоккея – бесстрашием. Он открыл глаза, внимательно посмотрел на объявившихся соседей, поднялся, снял шапку, аккуратно положил ее на скамейку – поближе к окну, и произнес – внятно и доходчиво: «Шапка – х… с ней. А за дубленку поборемся!»

Электропоезд чуть с рельсов не сошел, когда под ударами Мишакова летали, словно бабочки, несостоявшиеся экспроприаторы.

Рассказал однажды эту историю своему другу Николаю Вуколову, классному журналисту-тассовцу, много лет проработавшему в Швеции, влюбленному в хоккей и много писавшему о хоккейных людях. Какое-то издание заказало ему материал о Мишакове, история была рассказана вовремя.

Любой факт, каждую деталь въедливый Николай проверял, сил и времени на это не жалея. Встретившись с Мишаковым, он пересказал ему эпизод из электрички и поинтересовался, снедаемый любопытством: «Женя, было?» «Было, – ответил Вуколову Евгений, грузно навалившись локтями на край стола и внимательно глядя на журналиста своими узкими, но весьма при этом цепкими глазами. – Было, но не совсем так…» Николай рассказывал мне потом, что, услышав «не совсем так», он подумал, что сейчас последует полное разоблачение истории, которую фигурировавший в ней хоккеист объявит вымышленной. «А что не так, Женя?» – спросил Вуколов. «Я тогда, – сказал Мишаков, – не в Егорьевск ехал, а из Калинина в Москву».

 

Недостроенная дача

Борису Петровичу Игнатьеву, работавшему главным тренером сборной России, позвонил в его кабинет на Лужнецкой, где располагались служащие Российского футбольного союза, старинный приятель. В свое время они играли вместе по второй лиге, нынче изредка встречались. К сожалению для обоих – изредка, поскольку графики рабочие не совпадали. Приятель Игнатьева возглавлял совершенно рядовой клуб второго дивизиона, и обратился он к Борису Петровичу с несколько необычной просьбой. «Понимаешь, – сказал приятель, – завтра мы у себя дома принимаем очередного соперника. Матч для нас весьма важный. Арбитром назначен К. Он работает у тебя администратором. Поговори, пожалуйста, с ним. Нам не надо помогать. Не об этом прошу. Главное, пусть судит то, что есть, а при таком объективном судействе мы, поверь, и сами справимся». Борис Петрович не только пообещал поговорить с К., но и поговорил. Тот заверил: «Петрович, даже не переживай, все будет в порядке». Через день, то есть на следующий день после игры, вновь Игнатьеву звонит приятель: «Сгорели 0:2, причем твой, помимо разных мелочей в пользу соперника, придумал пенальти в наши ворота и не засчитал чисто забитый нами гол». Разумеется, Борис Петрович тут же обратился к К.: «Ты что?» «Понимаешь, Петрович, – услышал он в ответ. – Когда выходил на поле, ни на секунду не забывал о твоей просьбе. Но как только вышел, перед глазами сразу же возникла моя недостроенная дача».

 

Королев и Чехов

Михаил Михайлович Яншин, продолжая играть во МХАТе, возглавлял театр имени Станиславского. Завлитом он взял интеллигентную, высокообразованную Елизавету Исааковну Котову.

Как-то театр гастролировал в Минске. Жили в гостинице рядом со стадионом. Однажды Котова поднималась в лифте с незнакомым человеком. Он спросил:

– Простите, я мог вас видеть с Яншиным?

– Могли.

– Вы его увидите?

– Да, мы будем вместе сегодня обедать.

– Пожалуйста, передайте ему, что я его буду ждать в семь часов у правого входа.

– Передам, но, простите, а кто вы?

– Скажите – Королев.

– Хорошо.

«И вот я, – рассказывала Котова, – спустившись к обеду, сообщаю:

– Михал Михалыч, какой-то Королев просил вам передать, что он будет вас ждать…

Яншин даже не дал мне договорить:

– Какой-то Королев! Ничего себе! Это же знаменитый спортсмен!

– Михал Михалыч! Ну, вы так говорите, как будто бы я Чехова не знаю!»

И совсем парадоксальный ответ, учитывая, что разговаривают главный режиссер театра с завлитом:

«По мне – лучше бы вы не знали Чехова, чем Королева!»

 

Врач за воротами

В середине сентября 1964 года горьковская «Волга» впервые в своей истории выступала в классе «А» и оставила, надо сказать, неплохое впечатление в некоторых матчах. Например, в матче с отменно выступавшим в первой половине 60-х годов прошлого века «Торпедо». Игра проходила в Москве, счет был 0:0, оставалась минута до конца встречи, и на волжской скамейке уже потирали руки в предвкушении выездного очка, да еще у кого отобранного!

Мяч на этой самой последней минуте оказался в руках у вратаря «Волги» Николая Карасева. Голкипер решил не рисковать и не выбивать мяч на половину поля соперника, который вполне мог за оставшееся время перевести игру к штрафной площадке гостей, а откатил его ближайшему защитнику Анатолию Лунину с расчетом на непременный возврат, что тот непременно мяч Карасеву вернет – в те времена после передачи защитников вратари имели право взять мяч в руки. В конце матчей подобные приемы походили на затяжку времени. Лунин мяч вернул, но сделал это как-то неловко. Он задел бутсой поле, мяч не покатился в руки вратаря, а заковылял. В это время из-за спины защитника «Волги» вылетел невесть откуда взявшийся Валентин Иванов и забил победный для «Торпедо» гол, изящно катнув мяч в ворота.

На следующий же день в Горьком коммунисты Сормовского района публично – на собрании – обвинили Валентина Иванова в неспортивном и безнравственном поведении: как, дескать, мог заслуженный мастер спорта воспользоваться ошибкой своего товарища по футбольному делу?

Но собрание сормовцев – цветочки по сравнению с тем, что произошло по возвращении «Волги» домой. Команду в полном составе вызвали на ковер в кабинет первого секретаря горкома КПСС Михаила Ефремова. Тренер «Волги» Иван Золотухин и отдавший последний пас вратарю Анатолий Лунин не исключали возможности увольнения. Но досталось не им. Свой первый вопрос первый партийный секретарь задал врачу «Волги» Герману Колодзею: «Ведь ты – я видел – стоял за воротами нашей команды. Почему же ты не выбежал на поле и не остановил катившийся в ворота мяч?»

Доктор, как, впрочем, и все вызванные на пропесочивание (среди них был будущий известный тренер Борис Игнатьев), опешил: «Да вы что? Меня бы в Москве сразу арестовали и посадили бы на пятнадцать суток».

«В Москве бы, – сказал первый секретарь, – арестовали. Зато в Горьком памятник бы тебе при жизни поставили».

 

Сладкая жизнь Мандельштама

Вячеслав Колосков на бойкотировавшейся Советским Союзом и его сателлитами Олимпиаде-84 в Лос-Анджелесе побывал. Должность у него в ФИФА была – ответственный за проведение олимпийского футбольного турнира, председатель его оргкомитета.

Перед возвращением домой Колосков, как водится, накупил сувениров в олимпийской деревне – родным, друзьям и знакомым. А себе – несколько книг, в том числе два тома Мандельштама и два тома Бабеля.

На таможне в Шереметьево Колоскова принялись шмонать. Никогда прежде подобного не было. На этот раз за начальника Управления футбола всесоюзного Спорткомитета взялись основательно. «Так… Мандельштам… Издательство „Посев“… Только не говорите, – предупредил таможенник, – будто не знаете, почему я обращаю на это ваше внимание. Вы наверняка в курсе, что такая литература запрещена к провозу на территорию СССР. Ваши действия, таким образом, квалифицируются как попытка контрабанды. Составляем протокол».

Уже на следующий день были оповещены партком Спорткомитета, Фрунзенский райком КПСС, на территории которого находилась спортивная организация. Колосков, дабы прояснить ситуацию – хотя бы для себя, – поехал в Г лавлит к цензорам, встретился с людьми из КГБ. Показал книгу Мандельштама, изданную в СССР. Цензоры сказали: «Автор тот же, да книги разные. „Посев“ – издательство, печатающее запрещенные у нас произведения. В одном из томов, которые вы привезли, есть стихи, порочащие Сталина» (1984 год!!!). В КГБ в литературные детали вдаваться не стали: «Пусть вашу судьбу решает партком Спорткомитета».

Партком в Госкомспорте возглавлял Виктор Ильич Галаев, бывший комсомольский работник. Он уже через день после приезда Колоскова собрал заседание комитета, дал слово Колоскову для объяснений, как сказал секретарь, «попытки проведения идеологической диверсии». Колосков стал рассказывать собравшимся о русском Серебряном веке, об акмеистах, ярким представителем которых был Мандельштам, даже прочел по памяти:

Я блуждал в игрушечной чаще И открыл лазоревый грот… Неужели я настоящий И действительно смерть придет?

Галаев прервал Колоскова: «Какие упаднические стихи! И потом, вы цитируете диссидента, он Родину продал за сладкую жизнь, за границу бежал».

«Как продал, куда бежал? – изумился Колосков. – У Мандельштама „сладкая жизнь“ закончилась в ГУЛАГе, он умер в лагере».

 

Билет «Спортлото»

На одном из первых потоков Высшей школы тренеров учились – и дружили – Геннадий Костылев, Павел Садырин и Эдуард Малафеев. Жили в общежитии в Измайлово, с удовольствием ходили на занятия, в свободное время играли в хоккейных коробках в футбол, друг другу помогали.

Как-то раз вдруг выяснилось, что все трое остались без денег. До стипендии еще несколько дней, а нормально поужинать уже не на что. И вдруг Геннадий Иванович Костылев достает билет «Спортлото» – он поигрывал – и говорит: билет выигравший. Ему, разумеется, не верят. Костылев заказывает такси, тройка садится в машину, отправляется к ближайшей сберегательной кассе, Малафеев и Садырин идут вместе с другом, Костылев сдает билет в окошечко и взамен получает 300 рублей – внушительную по тем временам (конец 70-х годов) сумму.

Конечно же, благо вечер наступил, отправились в центр, поужинали, немного выпили – пятнадцати рублей, между прочим, на вполне приличный ужин с выпивкой в ресторане «София» хватило. Решили прогуляться по улице Горького, нынешняя Тверская. Накрапывал дождичек. Садырин, дурачась, нес над Эдуардом Васильевичем, как над своим боссом, зонтик. Малафеев, вспоминал Костылев, шел впереди. У него довольно низко расположен центр тяжести, пятая точка потому слегка отклячена, и модный, плотно сидевший на Малафееве пиджак фалдил (Костылев, надо сказать, придумал замечательный глагол, объясняющий поведение пиджачных фалд на немного откляченной попе).

Садырин и Костылев, о чем-то споря и что-то друг другу доказывая, остановились напротив гостиницы «Минск» и вдруг увидели картину, заставившую их согнуться пополам от смеха. Какой-то мужичок схватил Малофеева, остановку друзей не зафиксировавшего и продолжавшего двигаться вперед, за зад. Эдуард Васильевич, справедливо полагая, что дурачится кто-то из друзей, оборачивается и вдруг видит представителя нетрадиционной ориентации. Малафеев, не раздумывая, хватает его левой рукой за грудки, а правой бьет точно в лоб. Мужичок падает, потом встает, утирается и – чуть не плача, показывая на Садырина и Костылева: «А чего ты? Им можно, а мне нельзя?» Садырин потом долго еще донимал Малафеева: «Смотри, Эдик, будешь плохо себя вести, опять отведу на Горького».

 

Портрет на ковре

Однажды в советской Средней Азии, в одной глубинной ее части, у моего приятеля, прекрасного журналиста Сергея Микулика, местные футбольные аксакалы спросили совета. Приближался какой-то юбилей начальника Управления футбола Спорткомитета СССР Вячеслава Ивановича Колоскова, и к нему готовились в каждой уважающей себя чайхане. Микулик был приглашен на консультацию: лучшая местная ткачиха-вышивальщица только что закончила трудиться над портретом Колоскова в центре ковра – произведение предполагалось в скором времени послать с ходоками в Москву. Увидев портрет, Микулик сразу вспомнил московский музей Владимира Ильича Ленина, во всяком случае, ту его часть, в которой хранились ковры с изображением вождя мирового пролетариата, присланные монгольской, китайской и вьетнамской компартиями – на них Ильич был вылитым монголом, китайцем и, соответственно, вьетнамцем.

Среднеазиатская мастерица потеряла, видимо, фото Вячеслава Ивановича, на которое ей нужно было ориентироваться. Либо решила, что Колосков непременно должен походить на председателя местной Федерации футбола, только голова у него, как у главного в стране футбольного бая, должна быть умней и больше.

По лицам позвавших Микулика в консультанты людей он понял, что они абсолютного сходства с оригиналом тоже не находят, но коль лучшей по профессии сходства этого схватить не удалось, то от остальных ткачих-вышивальщиц можно было ожидать похожести Вячеслава Ивановича разве что на шефа местной Федерации стрельбы из лука.

Безвыходных ситуаций, однако, как известно, не бывает. Под портретом, к счастью, шел текст в дательном падеже: «Дорогому… с… летием от.» И приятель мой посоветовал все это аккуратно запаковать и в Москву везти, но при вручении ни намеком не дать понять Вячеславу Ивановичу, что на ковре он сам и есть – если, конечно, нет непреодолимого желания, чтобы местную команду с чемпионата страны сняли, – а мимоходом заметить, что изображен на нем герой народного эпоса, к футболу никакого отношения не имевший.

 

Прессинг по-узбекски

Игорь Шквырин, поигравший во многих командах, в частности, в «Днепре», «Алании», «Пахтакоре», в израильских клубах, закончил школу тренеров, получил лицензию и стал работать в узбекском «Алмалыке». Базировался «Алмалык» километрах в пятидесяти от Ташкента. Хозяин команды сказал Шквырину, что третье место, дающее право играть в азиатском клубном турнире, ему не нужно – не потянет финансово. Не нужно – значит, не нужно. Заняли четвертое место.

По-русски многие игроки «Алмалыка» не только уже не говорят, но и не понимают. На теоретическом занятии Шквырин поинтересовался у одного футболиста, знает ли он, что такое прессинг.

– Знаю, – ответил игрок.

– Расскажи.

Молчание.

– Так знаешь или нет?

– Знаю.

– Расскажи.

Вновь молчание.

Третий раз – то же самое. На четвертый говорит:

– Прессинг – это когда вы кричите.

 

Нерадивый ученик

Самые популярные на Олимпиадах игровые виды спорта – футбол, баскетбол и волейбол. В Москве в 1980 году все ждали побед от футболистов, относительно сильными соперниками которых были только команды из стран социалистического лагеря, баскетболистов – их шансы в отсутствие бойкотировавших Игры спортсменов США заметно повышались, и волейболистов. Футбольная и баскетбольная сборные, несмотря на то, что их возглавляли такие сильные тренеры, как Константин Иванович Бесков и Александр Яковлевич Гомельский, на домашней Олимпиаде опростоволосились, а вот волейбольная команда во главе с Вячеславом Платоновым выиграла титул олимпийского чемпиона. Она победила во всех матчах, уступив за весь турнир всего две партии.

Чемпионов, как водится, поощрили – ордена, медали, премии. Платонов, награжденный орденом Дружбы народов, почти три недели после Олимпиады наслаждался отдыхом с семьей в Эстонии, отводя душу рыбалкой – самым любимым занятием.

Потом он вернулся в Ленинград. Ехал как-то по делам на своей новой «Волге» и возле рынка увидел пытавшуюся поймать такси школьную учительницу. Платонов, конечно же, остановил машину, помог пожилой женщине устроиться внутри и, вернувшись на водительское место, спросил:

– Вам на улицу Восстания?

– Откуда вы знаете?

– Я учился у вас. Слава Платонов меня зовут.

– Вспомнила. Я всегда говорила твоей матушке, что дальше таксиста ты не пойдешь.

Платонов не стал ее разубеждать, но от рубля, которым пыталась отблагодарить его за проезд учительница, понятно, отказался.

Вечером того же дня учительница, каким-то образом раздобыв номер телефона в его новой квартире, позвонила Платонову и поздравила его с победой на Олимпиаде. Вернувшись с рынка, она, оказывается, рассказала своим детям о случайной встрече с нерадивым учеником Славкой Платоновым, а дети ей объяснили, кто выступал в роли водителя.

 

«Ты что, бешеный?»

Александр Яковлевич Гомельский, где бы он ни находился, всегда бегал по утрам. О пользе бега ему постоянно рассказывал известный спортивный врач Олег Маркович Белаковский. Он, к слову, сам каждое утро наматывал по несколько километров.

Однажды во время бега на Александра Яковлевича набросилась собака – было это в Москве. Она прокусила штанину тренировочных брюк баскетбольного мэтра и немножко оцарапала зубами ногу. Гомельский и так-то собак не любил, а после этой истории стал не любить их еще больше и на пробежки брал с собой палку.

Конечно, когда он бежал с командой кросс на сборах в Одессе, никакой палки в руках у него не было – бежавшие следом огромные баскетболисты всегда могли спасти тренера, причем не только во время нападения собаки. Но встреча с собакой состоялась и во время этого кросса – бежали по широкой аллее, усаженной кустами акации. И далее – слово участнику кросса, сыну Александра Яковлевича Владимиру, поведавшему эту историю в своей замечательной книге «Папа. Великий тренер»:

«Навстречу кроссу идет одесситка со здоровенной собакой. Как сейчас помню, это была восточноевропейская овчарка. Лохматая, у нее язык на бок свисает, и, соответственно, видны приличных размеров зубы. Папа, как только ее увидел, перешел на бодрый физкультурный шаг. Ну, нам только этого и надо! Ведь идти гораздо проще, чем бежать. Мы идем и радуемся этой собаке гораздо больше, чем радуется ей папа. Когда до хозяйки собаки остается метров десять-двенадцать, папа вместо „Здравствуйте, доброе утро“ произносит:

– Почему собака без намордника?

Ответ следует мгновенно, мы же в Одессе:

– На себя надень намордник.

Смеяться нам нельзя. Никто даже не фыркнул, хотя все уже покатывались со смеху, и только зубы сильнее стиснули. Не доходя до женщины метров пять, отец говорит:

– Но она же может укусить!

На что хозяйка собаки отвечает не задумываясь:

– Она еще в жизни никого не покусала!

Папа:

– А меня укусит.

И опять одесский ответ без секундного замешательства:

– Ты что, бешеный?

Вот тут мы и не выдержали. Мы поломали все эти несчастные кусты акации, потому что просто повалились в них от смеха».

 

Смех Лобановского

Валерий Лобановский улыбался редко. Еженедельник «Франс футбол» в заметках об аргентинском чемпионате мира 1978 года писал: «На улицах Росарио перед матчем Аргентина – Польша видели одинокого, механически шагающего Валерия Лобановского, невеселого тренера киевского „Динамо“, которого еще называют украинским Бастером Китоном (Лобановский, впрочем, сравнение с выдающимся комиком мирового кино назвал „приятным, но надуманным“)».

Рассмешить Лобановского, тем более на людях, было практически невозможно. Тем не менее игроку киевского «Динамо» Диме Михайленко однажды удалось это сделать. Киевляне – не только у себя в стране, но и в Европе – первыми стали вести видеозапись всех тренировок. На базе в Конча-Заспе шел разбор одного занятия. Лобановский остановил на экране ход игрового упражнения, объяснил, что в этом эпизоде оставили без опеки Володю Федорова. «Кто играл с Федоровым?» – довольно резко спросил тренер. В просмотровом зале повисла тишина. Пауза. Вдруг голос Михайленко, заставившего смеяться всех – футболистов и тренера: «Могильный и Буре».

 

Нелетная погода

На какие только ухищрения команды из провинции не пускались ради достижения приемлемого результата. Тренер Александр Аверьянов, например, когда работал в находкинском «Океане», накануне домашнего матча с московским «Спартаком» велел залить поле водой, чтобы оно превратилось в болото. Техничные спартаковцы, привыкшие к быстрому футболу, в болоте, понятно, застряли – 1:1. Огромное «достижение» «Океана»! Примерно то же самое проделывал в Нижнем Новгороде Валерий Овчинников.

В Элисте руководители «Уралана», нынче с лица футбольной земли исчезнувшего, заставляли работников стадиона рисовать новую разметку поля, заметно его сужая. За день до игры разметка была одна, и инспектор матча удовлетворенно кивал головой, а перед игрой – иная, и изменить что-либо уже не было времени. Страдали команды, привыкшие играть широко, с постоянным использованием флангов.

Иногда хозяева поля в жару пригоняли к гостинице автобус, предварительно обдав его водой – внутри создавался парниковый эффект. Едешь на игру, пот ручьями, а кондиционеров нет.

Чита, по свидетельству известного арбитра Игоря Захарова, в различных периферийных командах поигравшего, славилась другим. У клуба были хорошие связи в аэропорту. Иногда сопернику организовывали «нелетную погоду», и гостевой команде приходилось добираться через Иркутск. В 2009 году схожая история произошла с футболистами подмосковных «Химок», которым пришлось добираться в Нальчик, использовавший читинский опыт, на такси из другого города.

 

Гол Бахрамова

Бакинский судья Тофик Бахрамов обслуживал в качестве судьи на линии финальный матч чемпионата мира в Англии и зафиксировал тот знаменитый гол, о котором до сих пор спорят. Мяч попал в крестовину, ударился об землю и вылетел в поле. К Бахрамову подбежал главный судья матча швейцарец Динст, задал советскому рефери какой-то вопрос на английском языке, Тофик, говоривший только по-азербайджански и по-русски, ответил, не задумываясь, «Yes!» и уверенно побежал к центру, гол засчитали, англичане победили.

«Папа, – рассказывал репортерам спустя сорок с лишним лет после финала сын Тофика – Бахрам, – мне потом открыл секрет, как он определил, что гол Херста надо было засчитывать. Сетку ворот тогда делали из шелка, она очень нежная и податливая, не то, что сейчас. Поэтому при ударе мяча о каркас ворот она по-своему амортизировала. Так вот, когда Херст забивал гол, отец увидел, что сетка после удара англичанина шелохнулась вверх так, как только она это делает, если мяч касается о внутреннюю поверхность перекладины. А значит, и мяч летел уже не строго вниз, а чуть наискось, во внутреннюю сторону ворот. Такие дела. Хотя видеоповторы этого гола до сих пор не могут однозначно показать – был гол или нет. Я вот смотрел отборочный матч чемпионата мира Россия – Германия осенью 2009 года, там было предельно ясно, что швейцарский судья должен был дважды назначить пенальти в ворота немцев. Но не назначил. Так что пусть они не обижаются, что не в их сторону свистят!»

В Баку приезжала съемочная группа немецкого телевидения – снимали фильм про Тофика Бахрамова, интервью брали у сына. И все допытывались: «Ну, может быть, когда Тофик домой из Англии вернулся, он вам за ужином как-нибудь признался, что гола на самом деле не было?» «Все жилы, – говорит Бахрам, – из меня вытянули. Но я не сдался, стоял на своем – был гол, и все».

Никита Павлович Симонян часто при встречах «травил» Бахрамова:

– Тофик, ну скажи честно: был гол или нет?

Сначала тот уверенно отвечал:

– Был, честное слово!

Но потом переориентировался и говорил уже:

– Слушай, откуда я знаю?! Тридцать пять метров до ворот было! Что там увидишь?!

 

Косяк журавлей

Телекомментатор Александр Ткачев рассказывал:

«Идет 93-я минута матча с участием дышавшего на ладан „Торпедо – ЗИЛ“, 0:0, ноль ударов в створ ворот. И тут вдруг кто-то по левому флангу ускоряется (уже событие), проходит метров 15, режет угол и наносит мощный удар. Вратарь даже не дернулся. А режиссер за минуту до гола увидел, как над стадионом летит стая птиц: ранняя осень, красивый план. И все операторы свои камеры устремили в небо, снимать косяк журавлей. И вот я бьюсь в экстазе, кричу, что чудо голевое увидел. А мне в гарнитуру говорят: „Чудо оно чудо, только гол никто не видел“. Я не растерялся и говорю зрителям: „Гол вы не видели, но на повторе точно все сможете посмотреть“. Снова в ухе: „Нет, на повторетоже ничего не увидят. Мы все снимали журавлей“. Как этот мяч залетел, помню только я и 200 болельщиков, сидевших на стадионе. Всем остальным я сказал: „Вы, конечно, не видели, но даю слово: гол был классный“.»

 

Тренерская запара

Из одного футбольного поколения в другое переходят истории о том, как тренеры, пребывая во власти игры, совершенно невпопад оценивали то или иное событие. Однажды Евгений Филиппович Лемешко, работавший в харьковском «Металлисте», после матча хлестко, с присущей ему иронией распекал одного из футболистов за неправильные, на взгляд тренера, действия на поле…

Игрок порывался что-то ответить, но Лемешко говорил ему: «Не перебивай меня» и продолжал «разбор полетов». Футболист, наконец, сумел вклиниться в паузу и быстро, чтобы успеть, выпалил: «Да я же не играл!» «Не играл? – Лемешко удивленно посмотрел на собеседника. И добавил: – И не будешь играть».

Известна ситуация разбора одного из матчей «Зенита», проигранного командой в чемпионате Советского Союза в начале 80-х годов. Дмитрий Баранник, игрок «Зенита» той поры, рассказывал, как бушевал на разборе Юрий Андреевич Морозов, исключительно трудно переживавший каждое поражение. Морозов сполна выдал всем, кто выходил на поле. Разбирал по косточкам каждый эпизод.

Дошло дело до углового удара. Тренер в гневе: «Посмотрите, как вы расположились! О чем вы думаете? Никто никого не держит, соперник по штрафной, как у себя дома, ходит! Вы вообще в футбол умеете играть или нет?» Возразить в то время Морозову – было просто самоубийством. Но кто-то из стариков, по воспоминаниям Баранника, все же решился и робко произнес: «Юрий Андреевич, так это же мы угловой подаем».

В годы, когда Никита Павлович Симонян работал главным тренером «Спартака», у него в команде играл нападающий Георгий Князев. Как-то раз спартаковцы проводили товарищеский матч в Петрозаводске. И Князев на поле был вездесущ: его можно было видеть в обороне, в середине поля, но только не там, куда его поставили играть, то есть – в нападении. Симонян действиями Князева остался недоволен и, когда команда в перерыве появилась в раздевалке, объявил о его замене. Форвард сел на скамейку, снял бутсы, стал уже выбивать из них грязь, и тут в раздевалку вошел начальник команды Николай Петрович Старостин. Он тоже, естественно, видел, как играл Князев, подсел к нему поближе и принялся рассказывать, как следует действовать центральному нападающему: «Ты должен впереди искать свой шанс, биться там, открываться под передачи!..» И давал ему установку до конца перерыва. Раздался звонок, вызывавший команды на второй тайм. Все встали и вышли из раздевалки. Князев, разумеется, остался. Николай Петрович удивился: «А ты что же сидишь?» «Меня же заменили, Николай Петрович», – ответил нападающий. «Заменили? Так какого же черта я с тобой тут распинаюсь целых десять минут?»

 

Гауптвахта для Хурци

Церемонии награждения победителей чемпионатов мира и Европы всякий раз обставляются по-разному. Каждая следующая обычно не похожа на предыдущую. Одной из самых красочных церемоний называют состоявшуюся в Лондоне по завершении ЧМ-1966. Она проходила на великолепно декорированной площади возле отеля «Хилтон».

Команды, выигравшие призы (чемпионы мира – англичане – были награждены золотыми медалями, немцы – позолоченными, португальцы, занявшие третье место, – серебряными и футболисты сборной СССР, оказавшиеся четвертыми, – бронзовыми медалями), подвозили к площади на «именных» автобусах, игроки выходили из них и выстраивались по ранжиру.

Шикарнейшая, свидетельствует игравший тогда за сборную вратарь Анзор Кавазашвили, обстановка. Вокруг – весь бомонд: английские официальные лица, деятели из ФИФА и УЕФА, приглашенные на церемонию гости. Но никто из них так и не понял, почему вдруг в один из моментов вся советская делегация, во всяком случае, игроки, покатилась со смеху.

А произошло вот что.

Перед входом на площадь выстроились королевские гвардейцы в медвежьих папахах, красных мундирах, золотых эполетах и каждой входящей команде кланялись до земли. Первыми мимо них прошли англичане, следом – немцы и португальцы. Советская сборная, понятно, шла четвертой. Сначала руководство, потом Лев Яшин, за ним – вся команда. «За мной, – вспоминает Кавазашвили, – шел Муртаз Хур – цилава. Он посмотрел на то, как гвардейцы чудно до земли кланяются, изумился, поцокал языком и спросил у меня: „Анзор, чего это они делают?“ Кавазашвили ответил: „Это, Хурци, английские генералы. Они так честь отдают. И каждому, кто к армии или милиции отношение имеет, нужно им так же ответить. Я-то из „Торпедо“, мне не надо. А тебе, как динамовцу, необходимо“. Засомневавшийся было защитник из тбилисского „Динамо“ по-грузински поинтересовался у шедшего за ним одноклубника Георгия Сичинавы: „Это правда?“ Моментально врубившийся в ситуацию Сичинава спокойно ответил: „Конечно. А если не отдашь честь, могут и на гауптвахту посадить. Ты, Хурци, поступай, конечно, как хочешь, но я им отвечу“. Подошла советская команда к гвардейцам, они и ей – в пояс, и вдруг из строя вышел Хурцилава и на глазах у всех собравшихся в ответ тоже отвесил поклон до земли. „Словами, – говорит Кавазашвили, – зрелище это не описать. Мы так и рухнули, долго еще отойти от увиденного не могли и, наверное, выглядели на церемонии награждения самыми довольными“.»

 

Арест за пиджаки

С пребыванием футбольных команд на крупных турнирах, их отъездами домой после чемпионатов мира и Европы связано немало любопытных историй. Одна из них относится к периоду английского чемпионата мира 1966 года, на котором советская сборная находилась в шаге от финала.

Команда тогда подобралась очень сильная. Ее «родителем», конечно же, следует считать Константина Ивановича Бескова, который двумя годами ранее привел сборную ко второму – «серебряному» – месту на чемпионате Европы, за что был политическими и спортивными властями СССР с должности снят. Между тем, останься Бесков во главе той сборной, она могла бы в Англии «выстрелить» еще громче. Так, между прочим, считал и Валерий Васильевич Лобановский.

Но, так или иначе, сборная-66, которую тренировал Николай Петрович Морозов, дошла до полуфинала, в котором ей противостояла сборная ФРГ с молодым Францем Беккенбауэром в середине поля.

После четвертьфинального матча с венграми, как ни странно, не последовало никаких накачек, собраний, требований к игрокам клятвенно заверить руководство в том, что они «непременно выиграют у немцев». Напротив, Морозов сказал команде: «Молодцы! Дело сделали. После вас лет пятьдесят никто до полуфинала чемпионата мира не доберется». Прекрасный защитник из той сборной Владимир Пономарев вспоминал как-то, что слова Морозова, с пониманием воспринятые, в определенной степени команду расслабили. Некоторые футболисты стали чаще появляться в баре отеля, нашли товарищей по нарушению режима. Ими оказались вылетевшие из чемпионата швейцарцы, жившие в той же гостинице, что и советская сборная. Дня за два до полуфинала СССР – ФРГ швейцарцы привычно коротали время в баре – следующим утром им предстояло улетать. Советские футболисты составили улетавшим компанию, разумеется, выпили «на швейцарский посошок», а потом, задумавшись, как бы оставить о возникшей дружбе память, решили обменяться специально пошитыми к чемпионату мира пиджаками. Цвета они были одного – только гербы на карманах, понятно, разные.

Руководитель советской делегации, глава тогдашнего Спорткомитета Юрий Машин проживал в отеле в номере, окно которого выходило прямо на гостиничный выход. Выглянув утром в окошко, чиновник обнаружил, что игроки в пиджаках с советскими гербами грузят вещи в автобус и сами в него садятся. Чертыхнувшись мысленно на тех, кто его вовремя не разбудил, Машин, словно по тревоге, собрал вещички, оделся и пулей вылетел к автобусу, и сборная Швейцарии искренне удивилась появлению возле своего автобуса странного русского с большим чемоданом в руках, кого-то выискивавшего глазами…

Собрание в сборной СССР состоялось сразу после завтрака. Юрий Машин, не остывший еще от утреннего приключения, на полном серьезе сказал игрокам: «Всех, кто не сдаст пиджаки с гербом СССР, по приезде арестуют».

 

Странный прием

Бакинская команда «Нефтчи» после первого круга футбольного чемпионата СССР 1979 года пребывала на последнем месте. Ее тренировал Игорь Нетто, выдающийся в прошлом футболист, один из сильнейших полузащитников Европы второй половины 50-х и первой половины 60-х годов прошлого века, капитан «Спартака» и сборной СССР. Регалий, словом, у Игоря Александровича было много, но с тренерским делом у него не заладилось. По мнению Виктора Понедельника, партнера Нетто по сборной, выигравшей в 1960 году первый розыгрыш Кубка Европы, по тренерской стезе Игорь не пошел, потому что «считал, что уровень мастерства его игроков должен соответствовать уровню его мастерства, а этого и близко не было и быть не могло».

В Баку, к тому же, Нетто оказался в условиях закавказской специфики, понять которые и, тем более, чувствовать себя в них, как рыба в воде, мог лишь кто-то из местных. Нетто уволили. Спасать команду позвали Ахмеда Алескерова, некогда с «Нефтчи» работавшего, но потом с должности главного тренера снятого. У Алескерова уже была основательно подпорченная репутация (тренер-махинатор, футбольный делец, герой нашумевшего фельетона «Непотопляемый», лишенный званий «заслуженный тренер Украины и Азербайджана»), но на самом азербайджанском верху считалось, что спасти «Нефтчи» мог только он. Возможно, одной из причин такого мнения стала, каким бы странным ни показалось это предположение, именно его репутация. У него сложились прекрасные отношения со многими арбитрами – и все об этом знали. Алескерову всегда готовы были прийти на помощь коллеги, поделившись очечком-другим. И Ахмед Лятифович коллектив «Нефтчи» в высшей лиге оставил: 14-е место при 18 участниках чемпионата. Сразу пять команд – «Локомотив», «Кайрат», «Нефтчи», ростовский СКА и московское «Торпедо» – набрали по 24 очка, а вылетели из «вышки» луганская «Заря» (20), еще семь лет назад становившаяся чемпионом страны, и «Крылья Советов» (19). Концовка турнира прошла под диктовку спасшихся.

Обычно плохие результаты становились в СССР причиной начальственного разгона, но в конце 1979 года произошло невероятное: 14 декабря «Нефтчи» в здании ЦК Компартии Азербайджана принял первый секретарь ЦК Гейдар Алиев. В его кабинете, по свидетельству очевидца, корреспондента агентства Азеринформ (местный ТАСС) Валерия Асрияна, собралось все руководство республики. Впустили футболистов и тренеров. Они расселись за длинным приставным столом и на стульях, расставленных вдоль стены. Слово предоставили Алескерову. Го – ворил он, поблагодарив руководство республики за постоянную заботу, долго: о трудном сезоне, о том сложном положении, в каком находилась команда, когда он в нее пришел… Говорил, словом, так, что все должны были понять, кому они обязаны спасением «Нефтчи». Ахмеду стали задавать вопросы. Один из них был сформулирован следующим образом: «Почему команда столь неуверенно играет в защите?» «Объективно, – ответил Алескеров, – по своим физическим возможностям мы уступаем большинству других команд, особенно российским. Ведь мы – люди низкорослые (сам Алескеров действительно был маленького роста и пытался компенсировать этот недостаток ботинками на высоком каблуке), соперники, как правило, превосходят нас в росте, и это, прежде всего, затрудняет игру в защите, особенно, когда идет борьба за верховые мячи».

Ответ Алескерова на безобидный, казалось бы, вопрос вызвал гневную реакцию Алиева, весьма для собравшихся неожиданную. Первый секретарь ЦК резко встал, лицо его, по словам сидевшего неподалеку Асрияна, потемнело: «Мы отвергаем этот ваш тезис, товарищ Алескеров. Решительно отвергаем (жестикуляция Алиева не оставляла никаких сомнений относительно решительности). Мы, азербайджанцы, – горный народ. А горные люди – высокорослые. Так что ваши объяснения оскорбительны для нас».

Сам Алиев, надо сказать, был высок, здоров, представителен. Под стать ему был и секретарь ЦК Кямран Багиров. Самыми маленькими среди собравшихся были футболисты и председатель Совета министров Али Ибрагимов.

Тягостную тишину нарушил председатель Спорткомитета республики Геннадий Рзаев, постаравшийся выручить Алескерова: «Гейдар Алиевич! Алескеров не совсем точно выразился. Он хотел сказать, что просто в команде сейчас подобрались в основном низкорослые футболисты. Речь идет только о команде». «Ну, это другое дело, – успокоился Алиев. – Значит, надо подбирать игроков с соответствующими физическими данными».

Валерий Асриян поведал, что у него было предчувствие: Алиев должен сказать нечто важное, объясняющее причину этого исключительно странного приема. И он – сказал: «Вчера мне звонил Леонид Ильич Брежнев. Он просил передать свои поздравления трудящимся нашей республики в связи с успешным окончанием года, отличными показателями. Леонид Ильич сделал это с присущей ему теплотой. А в конце разговора товарищ Брежнев сказал: „Все ты там, в Азербайджане, поднял, Гейдар. Вот только футбол поднять не можешь“. И мне нечего было возразить Леониду Ильичу».

 

Миссия Голодца

Динамовское начальство отправило однажды известного специалиста Адамаса Соломоновича Голодца в Баку за двумя хорошими молодыми футболистами, которых следовало призвать на воинскую службу в «Динамо». Адамас Соломонович приехал, быстренько через соответствующие службы оформил надлежащие бумаги и посчитал миссию выполненной. Не тут-то было! В Баку о визите Голодца и, соответственно, о цели визита прознали, толпу болельщиков, не желавших отпускать ведущих игроков, навели на местное динамовское ведомство, штаб-квартира которого располагалась в центре города. Адамас Соломонович был вынужден укрыться в здании республиканского совета общества «Динамо», как в иностранном посольстве.

Пребывая в осаде, он позвонил в Москву пославшему его в Баку генералу МВД. Тому уже все объяснили звонком из ЦК КПСС, куда, в свою очередь, обратился азербайджанский руководитель Гейдар Алиев: «Динамо», дескать, крадет футболистов, население возмущено, народ на пороге бунта.

«Это кто говорит?» – поинтересовался генерал у Голодца. «Майор Голодец, – ответил Адамас Соломонович, – задание выполнено. Они уже пограничники. Оба. Документы при мне». «Вот что, майор, – сказал генерал. – За выполнение задания благодарю, но документы надо немедленно уничтожить. Путем съедания».

 

Туфли англичанина

Известный украинский телекомментатор Валентин Щербачев, постоянно ездивший на международные матчи с киевским «Динамо», рассказывал:

– Я не стеснялся перед началом игр обращаться к тренерам «Динамо» за составами. И никогда не имел отказа у Валерия Лобановского. В Кубке чемпионов-87 «Динамо» играло в Глазго с «Селтиком». Там ко мне буквально «прилип» английский комментатор, который просто не верил, что мне удастся заполучать составы в этот раз. «Нам же их никто не даст», – говорил он. Но никаких проблем не возникло. Из раздевалки «Динамо» вышел Анатолий Пузач и продиктовал состав. Затем я сбегал в раздевалку соперников и проделал то же самое. Потом, чтобы успеть к началу игры на свои места, нам пришлось быстро перебежать через поле, в нарушение правил. Я успел увернуться от полицейского, а англичанина дубинкой зацепили хорошо, даже плащ порвали. А потом оказалось, что для того, чтобы попасть на наши места, необходимо, как на турнике, сделать «выход силой» – только так можно было на дощатый помост. Мне это удалось, а он мужик грузный. Местные фаны, думая, что повисший комментатор – журналист из СССР, начали забрасывать его банками из-под напитков и стянули туфли. Я с большим трудом затащил коллегу наверх.

 

Задержка рейса

Известная российская футбольная команда возвращалась из-за границы. Один из игроков в полете закадрил стюардессу. Они договорились встретиться сразу после прилета. «Только я выйду позже пассажиров», – сказала стюардесса. «Ничего, я подожду», – ответил футболист. Прошел он пограничный контроль, таможенный. Ждет и в процессе ожидания звонит жене. Надо ведь как-то объяснить ей, почему он домой приедет только утром, а быть может, даже в первой половине дня. Жена на телефоне. «Знаешь, – говорит он ей, – у нас задержка рейса. Часов на шесть. А то и больше. И лететь четыре часа. Так что…» Закончить фразу ему не удалось. На голову футболиста обрушилась женская сумочка: «Я тебе покажу задержку рейса!» – жена игрока решила сделать мужу сюрприз и, узнав, когда и куда прилетает команда, приехала в аэропорт.

 

«Сезон начнешь с живыми…»

Одно из упражнений, придуманное хоккейным тренером Виктором Васильевичем Тихоновым, игроки ЦСКА назвали «Сантьяго» в «честь» чилийского путча с расстрелом инакомыслящих на столичном стадионе. Упражнение такое: надо было пробежать 16 раз по 400 метров с короткими паузами. Хоккеисты – народ крупный, жара под 30, пульс запредельный, врачи наготове – сразу при необходимости откачивают. Все армейцы мучились, только Хельмуту Балдерису все нипочем: он это с Тихоновым в рижском «Динамо» проходил.

Нагрузки, предлагавшиеся футболистам Павлом Яковенко, блестяще игравшим когда-то в киевском «Динамо» и сборной СССР и ставшим последовательным сторонником тренерских методов Валерия Лобановского, пытались было сравнивать с армейскими нагрузками, но с подобными сравнениями не согласен Андрей Тихонов, и в армии послуживший, и под началом Яковенко какое-то время поработавший. «Армия, – говорит Тихонов, – это совершенно иное. Там я был готов физически так, как ни в одной команде меня бы не подготовили. Тест Купера, длина которого три километра, в сапогах по асфальту я пробегал за 10 минут – на две минуты быстрее нормы. А у Яковенко… Встаешь в полседьмого утра, выпиваешь стакан сока, – и на пляж на зарядку. По песку вдоль берега мы бегали семь раз по 500 метров. Пробежал отрезок, потом пауза две минуты, и обратно. Когда ты делаешь это в семь утра, мозг практически отключен. Видишь точку, в которую надо бежать, и делаешь это».

В «Спартаке» при Олеге Ивановиче Романцеве основной экзекуцией называлась «максималка»: бег рывками, от бровки до бровки, на протяжении 20–22 минут или, когда Романцев добрел, 12 минут.

«Я „максималку“ сам бегал – у Бескова, – говорит Романцев. – Упражнение помогает тренеру определить, в каких кондициях находятся игроки. И не наказание это вовсе, как многие считают, – проверка. Барометр, если хотите. Для каждого футболиста. Провел „максималку“ в полную силу, все честно выдержал, остался на ногах – значит, ты в хорошей физической форме, можешь заниматься с мячом и так далее. Нет – извини. Стонут футболисты? В конце концов – тренер всегда прав! А если не прав – смотри „пункт первый“.»

Как-то раз Валентин Борисович Бубукин, назначенный главным тренером ЦСКА, пришел к Анатолию Владимировичу за советом. Совет понадобился Бубукину вот в связи с чем. В ЦСКА, сообщил он Анатолию Владимировичу, призваны перед сезоном аж 60 (шестьдесят!) новых футболистов, как же выбрать лучших? «Валя, – сказал ему Тарасов. – Вези всех на сборы, гоняй что есть силы. Сорок умрут, а с двадцатью оставшимися в живых ты начнешь сезон».

 

Открытый футбол

«Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов». Исаак Ньютон, облекший свою гениальную научную деятельность в простейшую формулировку, не только отдал должное предшественникам, но и призвал никогда не забывать о гигантах, подставивших плечи для размещения на них последователей, причем не обязательно вовсе, что – единомышленников.

В каждой области человеческой деятельности – свои гиганты. В каждой плоскости. В отечественной футбольной журналистике одним из несомненных гигантов был Геннадий Радчук. Он рано ушел из жизни – в 61 год. Для меня время «после Радчука» превратилось во время без звонков от него, без характерного голоса, без деликатного «Ты не мог бы для нас обзор. Нет, не следующего тура, а через тур.

Можно в четверг сдать…», без встреч – в редакции на улице Архипова или в западном крыле гостиницы «Россия», где официант Ваня лучше нас знал, что мы хотим выпить и чем желаем закусить.

В еженедельнике «Футбол», которому на какое-то время навязали дополнительное имя – «Хоккей», Радчук, выпускник МГИМО, был и ответственным секретарем, и заместителем главного редактора. В начальника Радчук никогда не играл. Да, он занимался организационной работой, да, понимал, что выпуск еженедельника – конвейер, без автоматизма которого не обойтись, да, шумел на задерживающих заметки и фотографии авторов. Но – оставался репортером. Всегда.

Только репортерское чутье, например, отправило Радчука в конце чемпионата 1969 года не в Киев, где в матче за первое место бились «Динамо» и московский «Спартак», а в Кутаиси, где встречались средненькие команды – местное «Торпедо» и ростовский СКА, которым в турнире ничего уже не было нужно. О том, что он увидел, Радчук написал в еженедельнике: «Любопытен случай в Кутаиси, когда, словно по мановению волшебной палочки, в матче с редким счетом 3:3 два игрока, претендующих на приз лучшего бомбардира, – Херхадзе и ростовчанин Проскурин, – провели по три мяча. Даже благодушная, немногочисленная аудитория в тот день на местном стадионе почувствовала себя сконфуженной, наблюдая за тем, как шла игра в поддавки. Гармония взаимной любезности процветала. Когда мяч оказывался у любого игрока красных (цвет ростовчан), у любого, кроме того, который был под номером девять, вы могли вообще отвернуться от поля с полной гарантией, что ничего не произойдет. Под номером девять играл Проскурин. То же самое относится к белым (цвет торпедовцев). Только на „десятку“ (под этим номером играл Херхадзе) стоило обращать внимание. Весь матч наносили удары по воротам лишь эти двое. Больше никто. Оставалось лишь гадать, сколько мячей они забьют при символическом противодействии защиты соперников. Я думаю, что по четыре выглядело бы слишком сенсационно, а по два могло не хватить. Сошлись на трех. Каждому понятно желание команды помочь своему бомбардиру в споре за приз самого результативного игрока. Можно понять, когда такому игроку доверяют бить пенальти, штрафной чаще играют на него. Но в Кутаиси было нечто иное. „А где доказательства?“, – скажут мне. В данном случае не нужны свидетельские показания и протоколы допросов. Футбол достаточно открыт и очевиден».

 

«У него все есть!»

Геннадий Радчук, прекрасно владевший английским языком, время от времени ездил с футбольными командами в зарубежные турне в роли переводчика. Однажды какой-то миллионер из Австралии, странным образом оказавшийся фанатом московского «Динамо», пригласил столичную команду посетить Австралию и Новую Зеландию, взяв, понятно, все финансовые затраты – переезды, отели, питание – на себя.

Динамовцы в конце февраля – начале марта 1971 года сыграли шесть товарищеских матчей. Не с клубами, а со сборными различных новозеландских и австралийских штатов. Три встречи они выиграли, две завершили вничью, а последнюю – сборной штата Новый Южный Уэльс – проиграли с минимальным счетом 1:2. После проигранного матча австралийский миллионер устроил гостям шикарный прием в полностью соответствовавшем этому мероприятию помещении пятизвездного отеля. Застолье предварял аперитив, официанты разносили напитки, не только, конечно же, безалкогольные, организатор поездки подошел к микрофону и принялся что-то говорить по-английски. Футболисты, пусть ничего практически не понимая, вежливо спичу внимали. Никита Павлович Симонян, возглавлявший делегацию, время от времени поглядывал на Радчука, который неторопливо потягивал джин с тоником. Через минуту-другую Симонян прошептал в сторону Радчука: «Ген, чего он говорит?» Радчук увлеченно занимался джином. Симонян повторил вопрос громче. Та же реакция. Наконец Никита Павлович обратился к Радчуку почти в полный голос: «Ген, ну чего он говорит? Чего ему надо?» Радчук допил порцию джина и ответил: «Никита, ничего ему не надо. У него все есть».

 

Проход Джеймса Бонда

На чемпионате мира в Италии в 1990 году журналисты, как, впрочем, почти на всех последующих турнирах тоже, имели возможность посещать лагеря команд в специально отведенные для этих мероприятий часы. Следовало лишь зафиксировать в пресс-центре свою заинтересованность, узнать, когда в расположение той или иной команды отправится специальный автобус, и не опоздать на него.

В один из дней я выбрал сборную Англии. Мы приехали в ее лагерь. Нас попросили подождать, и мы, коротая время у ворот английской тренировочной базы, стали свидетелями забавного эпизода.

К англичанам в гости приехал знаменитый актер Шон О’Коннори, исполнявший, как известно, роль Джеймса Бонда во многих фильмах об агенте 007. Попасть в лагерь без специального разрешения, хлопотать о котором должны те, кто живет в лагере, было практически невозможно. О’Коннори, выйдя из автомобиля, смело направился к калитке, вход в которую перегораживал внушительных габаритов карабинер, вооруженный пистолетом, дубинкой и наручниками. Карабинер поинтересовался, куда это так уверенно направляется синьор.

– У меня там назначена встреча, и меня ждут, – ответил актер.

– Ваша фамилия, синьор? – спросил карабинер, доставая из бокового кармана форменного платья список людей, которым в тот день дозволялось, в соответствии с заявкой, попасть по ту сторону калитки.

– Моя фамилия Бонд, – сказал О’Коннори. И привычно, как отвечал в фильмах 007 своим многочисленным противникам, добавил: – Джемс Бонд.

– Прошу вас, мистер Бонд, – опешив, сказал карабинер, который наверняка видел киноленты про легендарного агента британской разведки, не знавшего поражений в более серьезных эпизодах, нежели проход в какую-то калитку, за которой играют в карты, загорают, спят, едят и готовятся к матчам какие-то футболисты, пусть даже они и участвуют в чемпионате мира.

 

Футбол – религия

Давид Боровский, выдающийся театральный художник, рассказывал мне. Он в 1998 году ставил во Флоренции оперу Шостаковича (Давид потрясен тем, что в кабинете Шостаковича висел портрет несопоставимого по масштабам и значимости с Мастером композитора Матвея Блантера – только потому, что тот написал футбольный марш: Шостакович был страстным поклонником футбола):

«Я вернулся днем (суббота, 11 апреля 1998 года, канун Пасхи) с прогулки в квартиру, которую мне снимали на время работы во Флоренции. Сонливо поел спагетти. Включил телевизор – там был телевизор с огромным, метр, наверное, на метр экраном. Показывали какой-то фильм о жизни Христа, скорее всего, голливудский, судя по масштабам сцен и актеров. Стал смотреть. И вот сцена. Христос на Голгофе, крупный план его страдающего лица. Последние мгновения его жизни. Один из пиков фильма. В это время в правом нижнем углу телеэкрана появляется бегущая строка: „Рома“ – „Интер“ – 1:1. Дальше. Христос воскрес. Хор мощно поет Алилуйя. В том же правом нижнем углу еще одна строка: „Парма“ – „Наполи“ – 2:1. Удивительная страна! Футбол – религия».

 

Бдительный пограничник

На отборочные матчи чемпионатов мира и Европы в гости к футбольным «карликам» континентальные гранды летают в полурасслабленном состоянии, заранее приплюсовывая себе очки, и осечек обычно никогда не бывает: ведь противостоят профессионалам обыкновенные любители.

Однажды – историю своей бывшей газете поведал Иван Эйинссон-Эстурланд, в прошлой жизни Иван Москаленко, некогда работавший в «Спорт-экспрессе», а потом обосновавшийся на Фарерах, – сборная Италии прилетела на Фарерские острова. В аэропорту Вагар, из которого в столицу – Торсхавн – путь не близкий, без паромной переправы не обойтись, визитеры проходили паспортный контроль. У тренера итальянской команды Роберто Донадони заканчивался срок действия паспорта. Фарерский пограничник на даты внимание обратил и сказал Донадони: «Советую вам, чтобы не возникло недоразумений во время следующих поездок, как можно быстрее решить вопрос с продлением срока действия документа».

Донадони поблагодарил бдительного пограничника, положил паспорт в карман куртки и поинтересовался, придет ли пограничник завтра на стадион поболеть за свою сборную. «Нет», – ответил пограничник. «Почему?» – спросил итальянский тренер. «Потому что я выйду против вас играть», – ответил пограничник, он же – полузащитник сборной Фарерских островов Томассон.

 

Кепка для нищих

Однажды Аркадий Романович Галинский, блестящий журналист, привез из Киева кепку букле, пошитую ему местным портным. Он ходил по коридорам «Советского спорта», где тогда работал, всем кепку показывал и рассказывал, что сшита она по последней французской моде, таких в Москве ни у кого больше нет.

Вечером Аркадий Романович отправился на футбол. На верхотуре лужниковского стадиона (ложа прессы раньше находилась там) он продолжал хвастаться обновкой. Среди репортеров – до начала матча оставалось примерно полчаса – стоял щупленький пожилой человек, подписывавшийся под заметками о зарубежном футболе «В. Владимиров». И книги об иностранных командах, чемпионатах различных стран и крупных международных турнирах он издавал под этим же именем. Еще с довоенной поры он дружил с вечным московским корреспондентом агентства «Франс пресс», спортивной газеты «Экип» и ряда других французских газет и журналов Жаном Но. Тот прекрасно говорил по-русски, его знали спортивные журналисты Москвы многих поколений, звавшие Жана Иваном Ивановичем, он снабжал Владимирова, блестяще владевшего иностранными языками, не только специализированными футбольными изданиями из Англии, Франции, Испании и Италии, но и привозил иногда другу из-за границы кое-что из одежды. Привез, в том числе, и кепку, которая в момент триумфа Аркадия Романовича оказалась на голове Владимирова. Старичок снял ее и робко сказал: «У меня тоже французская». Галинский взял владимировскую кепку, внимательно ее осмотрел, убедился по нашивке, что она действительно французская, признал сей факт, но громко сказал при этом, возвращая головной убор владельцу: «Во Франции такие носят только нищие».

 

Тчуйсе и китайский поезд

«В декабре 2000 года мы с Борисом Игнатьевым, – рассказал в своей книге „Деньги от футбола“ Владимир Абрамов, известный футбольный эксперт, многие годы занимавшийся командированием советских и российских тренеров за рубеж, – возвращались с переговоров из Тяньцзина в Пекин. Время приближалось к Рождеству – билетов на поезд ни в СВ, ни купейных не было, и мы ехали с простыми китайскими работягами в плацкартном вагоне. Разговор плавно коснулся темы темнокожих футболистов в российских клубах. Я спросил Бориса Петровича, что он думает по поводу предоставления камерунскому футболисту московского „Спартака“ Тчуйсе российского гражданства для последующего выступления в составе сборной России. Спросил, видимо, не вовремя: Игнатьев как раз укладывал свой багаж на верхнюю полку и, отвлекшись на вопрос, расслабил опорную руку, рухнул вниз и ударился головой об угол (к счастью, обтянутый плотной кожей) подвесной спальной полки. Ирина Ивановна, жена Игнатьева, не на шутку испугалась и укоризненно посмотрела в мою сторону. А Борис Петрович потер лоб, и лицо его растянулось во всегдашней обезоруживающей улыбке.

Он сел на свое место и возбужденно сказал: „Володя, ну, это только неумные люди могут такое сотворить! С какого это фига негры должны играть в сборной России?! Мы что, уже совсем того? – он покрутил пальцем у виска. – Я даже не хочу на эту тему говорить…“ Игнатьев разволновался не на шутку: „Кто-то из журналистов брякнул, кто-то из тренеров подхватил, а я вот тут должен биться головой у китайцев в поезде!“»

 

Плата за доход

Финский хоккеист Лео Комаров, игравший в «Торонто», оштрафован в Финляндии на 35 600 долларов за превышение скорости. Сумма штрафа в этой стране зависит от размера дохода.

Прочитав заметку о Комарове, вспомнил свою историю. Ехал как-то, работая корреспондентом ТАСС в Финляндии, из Хельсинки в Тампере по делам. Раннее летнее утро. Шоссе почти пустое. На одном из участков превысил скорость. Вижу в зеркальце приближающуюся полицейскую машину. Мне приказывают остановиться. «Нарушил», – констатирует полицейский. «Нарушил», – соглашаюсь. Садимся в его машину. Составляет протокол. Один из пунктов – размер дохода. Честно называю цифры ТАССовской зарплаты. Полицейский аккуратно вписывает их в соответствующую графу, внимательно смотрит на меня и с каменной физиономией говорит: «Еще бы чуть-чуть поменьше, и мы бы были тебе должны.»

 

Ловчев и пенальти

Однажды защитник «Спартака» и сборной Советского Союза Евгений Ловчев, никогда не примирявшийся с несправедливостью, отменил систему проведения чемпионата СССР, придуманную в Управ – лении футбола и в секторе спорта отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС.

«Дело в том, – рассказывает Ловчев, – что „умные“ головы взялись найти противоядие договорным матчам. Думали-думали, наконец осенило: если основное время завершилось вничью, значит, дальше надо бить пенальти. Кто больше забьет – тому очко. Какой-то матч был, по-моему, в Ростове, когда команды били по 18 или 20 пенальти. Вратарей можно было после таких игр в психушку отвозить… На следующий год этот вердикт был усовершенствован до полного абсурда: если ничья, то бить по пять пенальти, если снова ничья – каждому по очку. Первая игра была у нас в Донецке. Я – капитан. Закончили по нулям. Подходит донецкий капитан: „Ну что, как бить будем?“ – „Забиваем по три“. Подхожу к ребятам: „Так, ты – забиваешь, ты – нет…“ Гена Логофет бил последним – мимо, как и надо. Хорошо, по очку получили. В мае выходим на матч с тбилисцами в Москве. Опять – 0:0. Опять пенальти. Каха Асатиани подходит: „Как бьем?“ – „По три в цель“. – „Договорились“. Возвращаюсь к ребятам: „Так, ты – забиваешь, ты – нет. Гена, ты мимо“. – „Жень, я в прошлый раз уже не забивал – все, хватит“. Хватит, так хватит, сам пробью последним. Выхожу на точку: вот мяч, там – ворота, и надо сделать так, чтобы он в них не попал. Неприятное, скажу вам, ощущение. Не по себе как-то. В конце концов, плюнул, разбежался и пульнул мяч к угловому. Стою, улыбаюсь, а все это крутят по телевизору – крупный план на всю страну… Кошмар! Скандал вселенский! В экстренном порядке собралась спортивно-техническая комиссия Федерации. Сидели, решали, какую бы кару Ловчеву дать. Большинство склонялось к дисквалификации. Старостин в Тарасовку приехал: „Дела скверные, очень!“ – „Ладно, – говорю, – я им тоже жизнь устрою. В суд подам: нервный срыв на почве пенальти. Пусть расхлебывают“. Но обошлось… А пенальти эти идиотские отменили».

 

«Как там ребята в „Курске“»?

Многие европейские хоккеисты, играющие в клубах НХЛ, отпускные дни стараются проводить дома, дома же и начинают, обычно в августе, готовиться к новому сезону. Шведы в этом плане не исключение.

Однажды мой друг Николай Вуколов, многие годы работавший в отделении ТАСС в Стокгольме, собрался взять интервью у одного из лучших игроков мирового хоккея – Матса Сундина. Коля позвонил в Шведский хоккейный союз, без проблем получил номер телефона игрока, дозвонился до него, договорился о беседе и уже на следующий день встретился с высоким, статным, светловолосым, всегда улыбчивым и дружелюбным Сундином во дворце «Юханнесхоф», после тренировки.

Разгоряченный тренировкой и душем, Матс вышел из раздевалки в малиновой футболке, поздоровался с Вуколовым. Они нашли местечко, где можно было спокойно поговорить, расположились. «А скажи, Матс, – начал было журналист бодрым тоном, – как тебе…» «Подожди, – слегка поморщился Сундин. – Подожди. Скажи-ка лучше сначала, как там ребята в „Курске“?»

Коля рассказывал мне, что его горло перехватил спазм. Он никак не ожидал такого поворота беседы. Тем августом, в те самые дни, когда он встречался с Сундиным, весь мир, в том числе и Швеция, затаив дыхание, следил за событиями вокруг российской субмарины. «И теперь, – говорил мне Коля, – когда я читаю в газетах репортажи о матчах, в которых Сундин забивал голы и делал результативные передачи, я всегда вижу его нахмуренное лицо, и мне слышится тот самый вопрос: „Как там ребята в „Курске“?“»

 

Шнурок раздора

«Однажды, – рассказывал Владимир Петрович Кесарев, – Миша Месхи, с которым мы дружили, больше месяца со мной не разговаривал. Играли мы как-то с тбилисцами у них. Счет ничейный. Я никак к нашим атакам не могу подключиться – Миша за мной внимательно приглядывал. Как, впрочем, и я за ним во время тбилисских атак. И вот мяч у нашей команды, а мы с Мишей стоим за центром поля. Миша вполглаза на меня посматривает. И тут я ему говорю: „Михо, шнурок у тебя развязался, завяжи“. Только он нагнулся, а потом присел, я рванул вперед и поучаствовал в атаке, оказавшейся, к нашей радости, голевой. Миша на меня: „Как тебе не стыдно? Я с тобой больше не разговариваю!“ Действительно, перестал разговаривать. В общих компаниях встречаемся – не смотрит даже на меня. В сборную приезжает – молча проходит мимо. В сборной я перед ним и извинился: „Михо, ты уж прости меня, чего не хотел, так это обидеть тебя“. Простил».

 

Прорыв канализации

История о Вадиме Синявском, рассказанная Владимиром Перетуриным:

– Приключился с ним однажды такой случай. В послевоенные годы матчем сезона была игра ЦДКА – «Динамо». Стадион, как всегда, переполнен. На эту встречу обязательно приезжали шеф «Динамо» Лаврентий Берия и симпатизировавший ЦДКА Василий Сталин. Комментаторская кабина на динамовском стадионе находилась как раз над правительственной ложей, а наверху туалета никогда не было – ни в те времена, ни перед началом реконструкции арены. Еще дядя Коля Озеров, помню, всегда напоминал мне, если я отправлялся на «Динамо» вести репортаж: «Вовочка, не забудь внизу сходить в туалет».

Синявский вел репортаж по радио со второго тайма, поэтому по ходу первого позволил себе выпить пивка, бутылочки две-три, и перед репортажем, поскольку в туалет сходить было некуда, он прошел в конец коридора и в укромном уголке справил нужду. А когда начался репортаж, к нему в комментаторскую кабину вдруг влетают люди в штатском, все, как один, в хромовых сапогах, и строго спрашивают: «Где тут у вас канализацию прорвало? В правительственную ложу капает». Синявский в ответ недоуменно пожал плечами и показал на микрофон. Сегодня над этим можно посмеяться, а тогда, узнай пришельцы истинную причину «потопа», было бы не до смеха.

 

Прорыв канализации-2

А вот как историю практически о том же самом – с участием Вадима Святославовича Синявского – рассказывает Владимир Писаревский (это – к вопросу о мифологии, обозначенному во вступлении к книге):

– Только что построили Лужники. Комментаторская кабина располагалась на пятом или шестом этаже. Но вот незадача – туалета рядом не было. А Синявский всегда перед репортажем имел обыкновение наведаться туда. Что делать? А тут какой-то люк небольшой, от вентиляции, похоже. И проблема снята. И вот какой-то международный матч. С участием сборных. Кто-то из правительства, как нам сказали, должен был быть. Синявский свое дело сделал. Минут за десять до начала. Вдруг раздается в дверь кабины ужасный стук. Открываем. Стоит на пороге высокий плотный человек в сером костюме и громовым голосом обрушивается на нас: «Вы что себе позволяете, что вы тут безобразничаете, а?» Синявский к нему с его такой характерной скороговорочкой: «Дорогой, что такое, в чем дело?» – «Я полковник госбезопасности, – отвечает пришелец. – Из службы охраны Никиты Сергеевича Хрущева. Все сейчас в правительственной ложе собрались, и вдруг сверху что-то закапало, прямо на Никиту Сергеевича. Оказалось, что моча. Представляете, какое состояние у Никиты Сергеевича! Мы пригласили инженера, ответственного за коммуникации, и этот болван указал, что это из комментаторской кабины через вентиляционную трубу может происходить. Чем вы тут занимаетесь, это провокация…» Честно говоря, я струхнул. Но отнюдь не Синявский. Он вдруг взорвался своим резким фальцетом, на несколько тонов выше привычного: «Вон отсюда, чтоб духа вашего здесь не было!» И мы начали вести репортаж, предварительно закрыв дверь. А после матча пришел к нам в комментаторскую тот же самый человек, но уже ниже травы, тише воды. «Знаете, – говорит, – какая-то неприятная ситуация вышла. Вы же понимать должны. Но Никита Сергеевич сказал, что вас знает, просил передать привет.»

 

«Правильный английский»

Последний матч под руководством Бориса Петровича Игнатьева, возглавлявшего тогда национальную команду, сборная России проводила в мае 1998 года в Тбилиси. Матч, разумеется, товарищеский.

Команду, прилетевшую из Польши, разместили за оградой правительственной дачи. Нас, «обозников» – журналистов, представителей фирмы – экипировщика сборной – в одной из тбилисских частных гостиниц. Прилетели из Польши поздно вечером, устали с дороги, «слегка» поужинали – лишь на два часа гостеприимные хозяева, никак не желавшие понять, что перед двумя матчами неплохо было бы и отдохнуть, сумели растянуть привычную церемонию застольной встречи.

Два матча – это игра молодежных команд России и Грузии в Гори и матч первых сборных в Тбилиси. Перед поездкой в Гори нас повезли на хаш. Когда я заикнулся было, что на часах, дескать, одиннадцать, какой хаш, он ведь рано утром, мне ответили: «Не все ты знаешь. Есть хаш для ленивых – в любое время».

Хаш для ленивых, путешествие в Гори на микроавтобусе, за рулем которого находился брат Саши Чивадзе, игра молодежных составов, возвращение в Тбилиси… На матч едва не опоздали, да и вообще все могло плохо закончиться – на въезде в город на скорости полетело колесо, брат многолетнего капитана сборной СССР чудом успел выправить положение.

Качество футбола во встрече первых сборных было не самым, мягко говоря, высоким, ничья 1:1, но интерес публики к игре – огромный. Стадион переполнен – 75 тысяч зрителей. Молодые грузины демонстративно не говорят по-русски. С нами пытаются только по-английски. Судит азербайджанский арбитр Сулейманов. Карточки – нужные и ненужные – раздает направо и налево. Чувствует себя хозяином на поле. И когда не дает в российские ворота пенальти за снос Зазы Джанашия в штрафной площадке, весь стадион, забыв о своем «правильном английском» и о родном грузинском, принимается на чистом русском языке скандировать: «Судья – пидо…с!»

 

«Зеленая» комната

Ольга Трофимовна Подуран почти пятьдесят лет проработала на базе киевского «Динамо». Не могу вспомнить ее официальную должность, но комфорт и уют для динамовцев в Конча-Заспе всегда создавала «мама Оля», как звали ее игроки. Она знала, кто что любит, всегда на сей счет интересовалась у официанток и старалась сделать так, чтобы каждому было хорошо, чтобы каждый чувствовал себя на базе как дома.

Иногда в «зеленой» комнате – на кухне, там, где режут овощи, – по распоряжению Ольги Тро фимовны ставили ящик пива (а то и не один), и футболисты перед ужином пропускали по стаканчику-другому для аппетита, пропадавшего после изнурительной работы.

Подозвал как-то Ольгу Трофимовну Валерий Васильевич Лобановский и спросил: «Трофимовна, куда это они бегают один за другим?» – «А ругать не будете?» – «Нет, конечно». И Трофимовна призналась. «Ладно, – сказал Лобановский, – продолжайте. Но только, чтобы я не знал».

 

Сыновья лейтенанта

Осенний вечер. Известный наш клуб играет в Лондоне матч в рамках Лиги чемпионов. За сутки до игры в пятизвездном отеле президент клуба Т. в спокойной обстановке бара наслаждается комфортом, атмосферой, общением с друзьями. Перед ним бокал с замысловатым коктейлем, в руке – сигара.

В отсек, в котором отдыхает Т., заглядывает известный футбольный агент Л. и говорит, что именно он сумел недавно продать защитника клуба в другую команду, а потому просит у Т. 10 процентов комиссионных. Фокус, однако, заключался в том, что в истории с защитником был тот самый редкий случай, когда президент клуба сам продал игрока, договорившись с президентом клуба-покупателя напрямую. И, разумеется, гордился и удачной сделкой, и тем, что удалось совершить ее самому, без привлечения посредников. Именно поэтому агент Л. был немедленно послан по известному адресу.

И ничего любопытного в этой ситуации, весьма для взаимоотношений между агентами и клубными руководителями заурядной, нет, о ней можно было бы немедленно забыть, если бы…

Минут через пятнадцать после ухода Л. к президенту клуба заглянул еще один агент, с порога объявивший, что защитника продал именно он и ему за это причитаются 10 процентов комиссионных. «Сыновья лейтенанта Шмидта! – воскликнул Т. – И где? В Лондоне!» Новый претендент на 10 процентов был послан по тому же адресу. «Слышишь, ты, – сказал ему Т., – там в коридоре братишка твой бродит. Вы бы с ним договорились, что ли?»

Т напрасно успокоился. Минут через десять заходят оба и говорят: «Мы договорились. Каждому по 5 процентов».

 

Опыт малыша

В 2008 году Геннадий Орлов вел репортаж для питерского ТВ о матче «Терек» – «Зенит». В комментаторскую кабинку он пригласил Анатолия Тимощука, отбывавшего дисквалификацию за перебор желтых карточек. Орлов обращался к Тимощуку с вопросами по тому или иному поводу. Футболист высказывал свое мнение.

В один из моментов Геннадий обратил внимание на активность румынского полузащитника «Терека» Флорентина Петре. «Интересный футболист, – сказал Орлов. – Очень опытный. Ему тридцать два года. Он 166 раз выступал в составе сборной Румынии. Надо же, такой титулованный игрок – вдумайтесь только: 166 раз! – и приехал играть к нам. Ну, ладно…» В это время Тимощук, ознакомившись со списком игроков грозненского клуба, робко заметил: «Знаете, Геннадий Сергеевич, а 166 – это его рост».

 

«Паф-паф-паф»

Василий Арсеньевич Жильцов до приезда в Москву, где он руководил отделом спорта в журнале «Смена», а потом возглавлял издательство «Физкультура и спорт», работал в тбилисской русскоязычной молодежной газете и курировал раздел спорта.

Он рассказывал мне, как однажды в редакцию пришла девушка и принесла письмо, в котором она и ее подруги по ткацкой фабрике обратились с просьбой к газете рассказать о молодом тогда виде спорта – биатлоне. «Меня, – вспоминал Василий Арсеньевич, – просьба эта, признаться, удивила, но я заверил девушку, что мы обязательно расскажем подробно читателям о биатлоне».

Девушка, поблагодарив, ушла, а минут через пять в кабинете Жильцова появился один из внештатных авторов газеты Генрих Хачкованян. Позже он, как и Василий Арсеньевич, тоже переберется в Москву и будет работать в спортивной редакции ТАСС. А пока он, молодой журналист, пришел к Жильцову с новыми идеями для материалов. Предложил одну тему, затем другую. А потом говорит: «Слушай, Вася, тебе не нужна статья про биатлон? Я вот сегодня ее написал». И достает из портфеля несколько листочков.

Василий Арсеньевич сначала обомлел, потом все понял и листочки взял. Материал начинался так («Я запомнил это на всю жизнь», – сказал мне Жильцов): «„Паф-паф-паф“, – раздались в лесу выстрелы. „Что это такое?“ – подумает удивленный читатель.»

 

Амбарный замок

В 1997 году в рамках празднования 100-летия российского футбола в Лужниках устроили матч сборной России со сборной ФИФА. Команду звезд тренировали Бобби Робсон и Бора Милутинович. Жили гости в «Президент-отеле». За день до игры они отправились разминаться на резервное поле лужниковского стадиона. В назначенный час автобус заехал за сборной ФИФА в гостиничный двор через боковые ворота, а выезжать должен был – места для разворота не было – через главные. На них висел огромный амбарный замок. Кто-то из персонала побежал искать охранника. Нашли. Охранник никак не мог открыть замок – впору ломом поддевать. Прибежал еще один охранник. Еле-еле минут через десять замок им открыть все же удалось. Пока они обливались потом у ворот, Робсон, как потом рассказал переводчик Савелию Мышалову, которому отвели роль врача команды звезд, спросил, повернувшись к Милутиновичу:

– И как это они умудрились запустить в космос Гагарина?

 

Премии на всякий случай

В 1992 году ЦСКА стал первым российским клубом, попавшим в групповой турнир Лиги чемпионов. Выставил он на предварительном этапе не кого-нибудь, а «Барселону».

В подобное развитие событий никто, понятно, не верил. Особенно после того, как в первом матче в Москве команды сыграли 1:1. Перед московской встречей Йохан Кройф говорил, что у ЦСКА «лишь одно преимущество – холод». Российское телевидение проигнорировало трансляцию ответного матча в Барселоне: какой смысл тратить деньги на показ игры, исход которой, по мнению всех без исключения специалистов, был предрешен. Даже тогдашний президент ЦСКА Виктор Мурашко, понимая, что все ясно, купеческим жестом объявил команде премиальные: по 20 тысяч долларов за выход из группы каждому – огромные по тем временам для России деньги.

Мурашко рассказывал мне, что когда «Барса» повела на «Камп Ноу» в счете – 2:0, он подумал, что психологически поступил совершенно правильно, назвав заоблачную сумму премии. Все-таки футболисты должны были знать, что клуб в состоянии решать мотивационные моменты. Когда же ЦСКА сравнял результат, а потом забил третий, победный гол, Мурашко схватился за голову и стал судорожно соображать, где взять деньги – слово ведь надо держать? Нашел. И пусть не сразу, постепенно, но – выплатил.

Похожая история произошла с «Локомотивом», отправившимся на еврокубковый матч в Мюнхен в гости к «Баварии». Президент «Локомотива» Валерий Филатов пошел по пути Мурашко: назвал по приезде в Баварию какую-то заоблачную сумму за победу, а после того, как Евгений Харлачев в контратаке забил немцам единственный в матче гол, принялся обзванивать потенциальных спонсоров.

 

Дырка в сетке

Хрестоматийной стала история с отменой гола в матче чилийского чемпионата мира 1962 года СССР – Уругвай, решавшем, какая из команд продолжит борьбу в турнире. При счете 1:1 (первый гол, кстати, советские футболисты забили в контратаке, начатой Нетто, продолженной Игорем Численко и завершенной Алексеем Мамыкиным) Численко мощно пробил справа низом. Мяч оказался в воротах. Но попал он в них сбоку через дырку в сетке, образовавшуюся из-за плохо прикрепленных колышков. Судья показал на центр, уругвайцы принялись бурно протестовать. Один из габаритных защитников сборной Уругвая (Игорь Леонидович Численко, рассказывая во второй половине 80-х годов мне и моему коллеге Юрию Лукашину об этом эпизоде, не мог вспомнить его фамилию; скорее всего, это был Мендес) приподнял щуплого (рост 171, вес 68) Численко и понес к судье. Нес недолго, потому что к паре подбежал Нетто и спросил: «Игорь, был гол?» «Нет», – ни секунды не раздумывая, ответил Численко, которого Мендес поставил на землю. Нетто, иностранными языками не владевший, жестами объяснил итальянскому арбитру ситуацию, и засчитанный уже гол был отменен. За минуту до конца встречи Валентин Иванов забил победный мяч.

Сегодняшним футболистам поступок Нетто и его партнеров не понять. Они готовы повторять иные «подвиги», в частности, Марадоны и Тьерри Анри, и радоваться собственной нечестности.

 

Пайчадзе и Ленин

В советские времена руководителей футбольных Федераций в союзных республиках старались назначать. Формально, конечно, – выбирать, потому что, согласно правилам ФИФА, Федерации футбола – организации общественные и в их дела не имеет право вмешиваться государство. Но в СССР президентов Федераций повсеместно назначали, и ФИФА делала вид, будто не замечала этого.

Назначили обычно людей, за футбольными кулисами считавшихся «свадебными генералами», – они ничего, по сути, не решали, поскольку по-настоящему спортивными процессами руководили главы соответствующих отделов и управлений Спорткомитетов – союзного и республиканского.

Но, случалось, Федерации возглавляли, правда, недолго, и сильные личности. Такой был, например, генерал Джинчерадзе, «поставленный» на Федерацию футбола Грузии. Партийные и государственные начальники авторитетами для него не были. Он разговаривал с ними, как, впрочем, и со всеми, с кем сводила его жизнь, жестко. Бесцеремонность Джинчерадзе, однако, какое-то время терпели, потому что в футбольных кругах Грузии к нему относились с нескрываемым уважением.

Однажды, когда тбилисское «Динамо» крайне неудачно выступало в чемпионате Советского Союза, Джинчерадзе был вызван «на ковер» в ЦК Компартии Грузии, и какой-то отвечавший за развитие спорта в республике завотделом, даже не предложив генералу сесть, стал шуметь: «У нас в Грузии столько детско-юношеских футбольных школ, а вы до сих пор ни одного Пайчадзе в них не воспитали!» Ответил Джинчерадзе моментально: «А у вас на каждом углу партийные школы, а вы ни одного Ленина не подготовили!»

 

Ночной звонок

Ночью Борису Борисовичу Котельникову, главному редактору газеты «Советский спорт», позвонили в редакцию. Женский голос сообщил: «Борис Борисович, сейчас с вами будет говорить Аполлонов». Генерал-полковник Аполлонов был назначен на пост главы Комитета по делам физической культуры и спорта при Совете министров СССР по рекомендации Лаврентия Берии – с должности заместителя министра внутренних дел. Вообще, биография Аполлонова – особая песня, в ней много чего интересного, но здесь – не об этом.

– В газете пишете сегодня об игре «Динамо» – «Торпедо»? – поинтересовался Аполлонов у Котельникова.

– Конечно, Аркадий Николаевич!

– Ничего не давайте.

– ???

– Вы меня поняли? – сталь в голосе.

– Нет, не понял. Это невозможно. О других играх сообщаем, а о сегодняшней…

– Вот о других и сообщайте, а об этой промолчите. Это мой приказ.

– Прошу его отменить. И сейчас же.

– А что будет, если не отменю?

– Заметку об игре я напечатаю, но завтра буду вынужден сообщить о вашем самоуправстве в ЦК.

Информацию о матче, в котором победили торпедовцы, «Советский спорт» напечатал. Она шла первой в футбольной подборке. Но ночной звонок покоя не давал. Котельников вызвал автора заметки Бориса Косвинцева.

– Скажите, Боря, ЧП на матче не было?

– Нет.

– Драк? Сомнительных голов?

– Да нет, игра прошла абсолютно нормально.

– А кто сидел в центральной ложе?

– Один Берия.

Все встало на свои места. Как выяснилось позже, после окончания матча Берия подозвал свою свиту и в сердцах бросил: «Мне стыдно будет завтра читать в газетах об этой позорной игре». До сведения Аполлонова эта реплика была доведена мгновенно. И уж в «своей»-то газете он решил «этого позора» не допустить.

 

«Запах дыни»

И что за тридцать с лишним лет изменилось?

В феврале 1983 года коллегия Спорткомитета СССР во главе с Маратом Владимировичем Грамовым обсуждала публикацию в газете «Советский спорт» заметок знаменитой советской гимнастки Нелли Ким. Заметки, напечатанные в нескольких номерах, назывались «Запах дыни».

Члены коллегии признали публикацию «порочной», «идейно у щербной», установив при проверке, что сама Ким ничего не писала, а всего лишь наговаривала текст на диктофон, предназначенной для печати версии будто бы не видела, но настаивала в разговоре с журналистом, чтобы тот непременно убрал из материала ее личные суждения.

Что же стало причиной для заседания коллегии?

Ким поведала о том, что ей длительное время не давали в родном Чимкенте давно причитавшуюся выдающейся спортсменке трехкомнатную квартиру, но как только прослышали о предстоявшем приезде в город съемочной группы американского телевидения, задумавшей сделать фильм о Нелли Ким, хорошо в Америке, без ума сходившей от гимнастики вообще и от гимнастических звезд в частности, известной, квартира для чемпионки моментально нашлась. Даже дефицитную мебель власти помогли раздобыть. А заодно за короткий срок отремонтировали спортивную школу, в которой Ким тренировала юных спортсменок, – чтобы не выглядел зал на телекартинке убогим.

«„Запах дыни“ – так называлась книга, которую в 1982 году мы написали вместе с нашей знаменитой гимнасткой Нелли Ким, – вспоминает разгоревшийся скандал один из лучших журналистов „Советского спорта“ той поры Владимир Голубев. – Я сделал литературную запись. Копия рукописи, которая лежала в издательстве „Молодая гвардия“, попала к тогдашнему главному редактору „Советского спорта“ Борису Мокроусову, присланному из „Комсомольской правды“ для усиления в газеты. Он принял решение опубликовать некоторые главы. Но все закончилось после второй публикации, в которой был описан эпизод приезда в Чимкент, родной город Ким, американской съемочной группы, решившей снять документальный фильм о знаменитой гимнастке. „После того как об этом узнали власти Узбекистана, мне тут же была выделена благоустроенная двухкомнатная квартира, – написала в книге Ким, а газета перепечатала. – Срочно отремонтировали спортивную школу, в которой я начинала спортивный путь. Была бы необходимость, и травку подкрасили бы зеленой краской…“ Бомба взорвалась на следующий день после публикации. Разборки начались на уровне ЦК КПСС. Фраза о траве была признана идеологически вредной. Мокроусов стал первым главным редактором „Советского спорта“, которому влепили строгий выговор по партийной линии. Я получил аналогичный выговор, из старшего корреспондента меня перевели в корреспонденты, а самое главное, лишили гонорара за эти публикации».

 

Кузнечики из Цюриха

Поздней осенью 1977 года, работая тогда в спортивной редакции ТАСС, я отправился в командировку в Тбилиси для того, чтобы написать отчеты о двух футбольных матчах. В одном из них, в воскресенье, за так называемый «Кубок сезона» (мертворожденное дитя «Комсомольской правды») встречались чемпион страны киевское «Динамо» и обладатель Кубка СССР «Динамо» московское. В другом, в среду, тбилисское «Динамо» принимало в розыгрыше европейского Кубка швейцарский клуб «Грассхопперс». Собственно, второй матч и был главной целью моей командировки: зарубежные клиенты ТАСС (от некоторых из них поступили специальные заказы) ждали подробностей.

Как только «Комсомольская правда» ни подогревала интерес публики к своему детищу, на трибунах тбилисского стадиона собралось всего 16 тысяч зрителей. И это – в Тбилиси, при великолепной погоде, в городе, где футбол любят неимоверно, где, согласно шутке, если в январе повесить на стадионе сушить футболки игроков местного «Динамо», стадион будет заполнен по меньшей мере наполовину. Да и сам матч уставших после напряженного сезона динамовских команд Киева и Москвы проходил вяло, неинтересно, обе, такое складывалось ощущение, отбывали номер.

Обо всем я и написал в своем небольшом репортаже: и о том, что зрителей было мало, и о том, что соперники играли слабо. По понедельникам в Советском Союзе выходила только одна газета – «Правда». Именно она и опубликовала мой отчет, без подписи, разумеется, в выходных данных стояли четыре буквы – ТАСС.

Вечером в понедельник я обсуждал в гостинице с коллегами из грузинского агентства ГРУЗИНФОРМ, как нам выстроить работу по освещению матча «Динамо» – «Грассхопперс»: нужно было встретить швейцарскую команду в аэропорту, взять интервью у ее тренеров, побывать на тренировке тбилисского клуба… Словом, все, как обычно.

В моем номере раздался телефонный звонок. Мой непосредственный начальник, заведующий спортивной редакцией Александр Николаевич Ермаков, сказал, что мне необходимо срочно вернуться в Москву. «Завтра же, – сказал он, – не дожидаясь игры». Разумеется, первым делом я предположил, что что-то случилось дома. «Нет, – обрадовал звонивший, – дома все в порядке. Есть указание руководства ТАСС о твоем отзыве из командировки».

Отзыв с коллегами отметили прекрасной чачей с соответствующими закусками.

Ничего не понимая, я, тем не менее, не мог ослушаться: ТАСС платил мне зарплату, и я был вынужден подчиниться его требованиям. На следующий день я вылетел из Тбилиси в Москву. Вечером, когда меня вызвал к себе заместитель генерального директора ТАСС Виталий Игнатенко, все прояснилось. «Мне, – гневно сказал Игнатенко в присутствии Ермакова, – звонил Евгений Михайлович Тяжельников и выразил свое неудовольствие вашим отчетом».

Необходимо пояснить, кто такой Тяжельников. В свое время он работал в челябинском обкоме КПСС, в 1968 году его назначили первым секретарем ЦК ВЛКСМ, а в 1977 году – заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС. После того как в ноябре 1982 года умер Леонид Брежнев и к власти пришел Юрий Андропов, Тяжельникова моментально отправили послом в Румынию. В качестве руководителя советского комсомола Тяжельников прославился тем, что на одном из съездов КПСС он, под аплодисменты собравшихся, перешедшие в бурные продолжительные аплодисменты, зачитал какую-то заметку из старой многотиражной заводской газеты, подписанную «Л. Брежнев», и вручил ее, заботливо уложенную в рамочку, расчувствовавшемуся автору.

В те годы, когда Тяжельников руководил советским комсомолом, молодой талантливый журналист Виталий Игнатенко стал заместителем главного редактора газеты «Комсомольская правда», а затем – заместителем генерального директора ТАСС. Затем они вместе с Леонидом Замятиным возглавляли отдел международной информации ЦК КПСС и стали в 1978 году лауреатами самой престижной в Советском Союзе премии – Ленинской – за сценарий фильма «Повесть о коммунисте» – фильма о светлой и яркой жизни и неугомонной деятельности во благо советских людей Леонида Ильича Брежнева.

«Это аполитично, – сказал мне тогда Игнатенко. – О таком важном мероприятии вы рассказали сквозь зубы. Отдел пропаганды и товарищ Тяжельников предложили отозвать вас из командировки. И мы это сделали, чтобы вы подумали над своим поведением».

Это сейчас мне смешно над примитивным уровнем высоких руководителей, у которых словно не было иных задач, кроме как следить за тем, что написано в заметках о футболе. Тогда же мне было не до смеха, поскольку я встал перед выбором: либо подать заявление об уходе, либо «проглотить» полученную оплеуху. Грешен: я слишком любил свою работу, чтобы уйти. И я остался.

Впрочем, у медали с отзывом из командировки есть и другая сторона: матч тбилисского «Динамо» с «Грассхопперсом» я смотрел в Москве по телевизору и получил непередаваемое наслаждение от репортажа Котэ Махарадзе. Один только этот шедевр, произнесенный Котэ на одном дыхании, чего стоит: «Кипиани бьет, и мяч попадает в стойку ворот швейцарского клуба „Грассхопперс“, что в переводе с немецкого означает „кузнечики из Цюриха“. Посмотрим, как сегодня будут прыгать эти кузнечики по зеленому газону тбилисского стадиона „Динамо“ имени Владимира Ильича Ленина».

 

«Судью не объявляйте!»

Незабвенный Котэ Иванович Махарадзе рассказывал:

«Мы работали на циркулярах и запретах: не показывайте ликующего футболиста. Я надолго запомню инструктаж, которым запрещалось на чемпионате мира среди юниоров показывать крупным планом футболиста, забившего гол. А что еще показывать? Четыре года юноша шел к этому. Естественно, радуется. А мы отводим камеру.

Мне говорили: Котэ Иванович, судью не объявляйте… А все потому, что это был судья Клайн из Израиля. У нас были даже списки запретов: о Чили не говорить, о Китае молчать, об Израиле ни слова. Я вел из Испании матч Аргентина – Италия и ни разу не назвал фамилию израильского арбитра. Или – подсказка из Москвы: надо сказать, что наши космонавты Романенко и Гречко сделали трехсот какой-то виток вокруг Земли. Дай Бог им здоровья, но при чем тут футбол?

Помню, я вел репортаж из ФРГ о матче местного „Кайзерслаутерна“ с ереванским „Араратом“. В перерыве из Москвы мне сказали, что в первой половине игры я часто говорил „армянские футболисты“. Мне предложили называть их „наши“ или „советские“. На что я сказал, что это, тем не менее, армянские футболисты. В ответ услышал тихое и настойчивое: все-таки называйте так, как вам сказали.

Или, помню, играли сборные Англии и „Всех звезд мира“ – в Лондоне, где блистательно сыграл Лев Яшин. Когда мяч попадал к Пушкашу, Николай Озеров говорил: „Атакуют „Все звезды““. Болельщики на него тогда очень злились, но при чем тут Озеров? Это все инструкции».

 

Год ребенка

Юрий Васильев, лучший, на мой взгляд, отечественный шахматный обозреватель, тексты которого украшали полосы «Московского комсомольца», «Советского спорта», «Труда» и «Спорт-экспресса», рассказал, как однажды его едва не отозвали с чемпионата СССР, проходившего в 1979 году в Минске. За безобидную, с виду, фразу. Он написал о том, почему, по его мнению, во всесоюзном турнире не выступает Анатолий Карпов:

«Причина не играть у А. Карпова уважительная. В Год Ребенка (именно так тот год был назван ЮНЕСКО. – А. Г.) он стал отцом. Но мы вдвойне приветствуем спортивное мужество Сергея Макарычева, у него родилась двойня, а он все же играет!»

Первым, кого я встретил, когда приехал в Минск, был Михаил Таль. С лукавой улыбкой он у меня спросил: «Ну, как в Москве проходит Год Ребенка?» В редакции на меня обрушились карательные санкции. Одна гневная направляющая записка от заместителей главного редактора следовала за другой: «Исключить из своих отчетов фамилии: Александр Никитин!», «Умерить восторги по поводу игры Г. Каспарова!» И т. д, и т. п. Как потом я узнал, меня хотели отозвать из Минска, на главного давили, но он оказался мужественным человеком, наш удивительный Никсем – Николай Семенович Киселев. «Ну как я его отзову, – говорил Киселев, – если он только что выиграл журналистский конкурс в редакции?» Да, после моего дебюта на чемпионате СССР по шахматам в Тбилиси (1978 г.) мои коллеги (а это были очень хорошие журналисты: Станислав Токарев, Игорь Образцов, Владимир Голубев, Анатолий Коршунов, Дмитрий Рыжков и многие другие) неожиданно для меня и для Никсема назвали – закрытым голосованием – лучшим журналистом газеты по жанру «отчет».

 

Московская реакция

В Москве всегда были недовольны успехами киевского «Динамо», в 1961 году нарушившего многолетнюю гегемонию столичных команд, выигравшего титул чемпиона СССР и делавшего это потом с завидной регулярностью – при Викторе Александровиче Маслове (московском, к слову, тренере) в 60-х годах и при Валерии Васильевиче Лобановском в 70-х и 80-х.

Однажды Николай Озеров вел из Киева репортаж о матче киевлян со «Спартаком». Озеров, замечательный комментатор и очень хороший человек, никогда не скрывал того, что его сердце принадлежит «Спартаку». В тот вечер он и рад был бы похвалить любимую команду, но она была разбита в пух и прах – 4:0.

Николай Николаевич начал вести репортаж со второго тайма. Для телевидения и радио одновременно – тогда существовала такая практика. Во время репортажа к нему в кабину тихонечко вошел оператор и, дождавшись, когда Озеров выключит микрофон, говорит:

– Николай Николаевич, вас вызывает Москва.

Для того чтобы поговорить с Москвой – сегодняшних коммуникационных встреч в то время и в помине не было, – Озерову надо было выключить микрофон, встать и выйти в соседнюю комнату, где находился телефонный аппарат.

– Я не могу отойти, спроси у них, в чем дело? – попросил Озеров оператора.

Вернулся тот ни с чем – ему не говорят. Тогда Николай Николаевич попросил сидевшего рядом с ним корреспондента ТАСС Андрея Новикова, известного теннисиста, некогда работавшего в спортивной редакции телевидения, поговорить с Москвой. Вернувшись, Новиков сказал, показывая глазами наверх:

– Оттуда звонили в Останкино и просили не восхвалять киевское «Динамо».

Первой фразой рассвирепевшего Озерова после сообщения коллеги была следующая: «По-прежнему подавляющее преимущество имеют киевские динамовцы». И – продолжил репортаж.

В Москве Озеров поинтересовался у вызвавшего его к себе заместителя председателя Гостелерадио:

– Кто дал право во время работы отвлекать меня, мешать, приглашать к телефону? Я что, контрреволюцию устраиваю?

– Зачем, – ответил зампред, сообщив, что звонили «оттуда», – ты десять раз повторял «подавляющее преимущество киевского „Динамо“»? В Москве миллионы болельщиков «Спартака», они завтра будут плохо работать.

– Да лучше бы, – сказал Николай Николаевич, – московское руководство помогло «Спартаку» создать команду, а то ведь стыдно было смотреть, как она играла в Киеве!

 

Былая мощь армейцев…

В советские времена кураторы прессы из ЦК КПСС регулярно наставляли журналистов, как и что им писать, и редакторов, что им печатать. Мимо внимания партийных начальников не проходило ничто. Секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин, например, кричал на главного редактора общеполитической газеты: «Кто вам дал право так озаглавить отчет о матче с участием ЦСКА – „Где былая мощь армейцев?“ Вы что же, считаете, что защита мирного труда советского народа стала ненадежной? Или – „Слабость „Динамо“ в обороне“.

Это что же получается, органы госбезопасности притупили свою бдительность?..»

Владимир Пахомов, многолетний спортивный обозреватель «Вечерней Москвы», рассказывал, как «Вечерка» однажды провинилась тем, что опубликовала снимок, полученный из фотохроники ТАСС: работница таллиннской кондитерской фабрики держит в руках коробки шоколадных конфет, на крышках которых изображена эмблема предстоявших в Мюнхене Олимпийских игр. Заведующий сектором спорта отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Борис Гончаров объяснял «нерадивым вечерочникам», что Мюнхен – не тот город, а ФРГ – не та страна, которые следует рекламировать в советской печати.

«Вечерке» однажды крепко досталось за то, что гроссмейстер Сало Флор, отменно владевший словом и всегда писавший с долей юмора, в комментарии к отложенной партии в проходившем в Рейкьявике матче Спасский – Фишер предположил, какой возможный ход может сделать Спасский – ход, способный загнать Фишера в ловушку. Сам заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК Марат Грамов (будущий председатель Спорткомитета СССР) гневно выговаривал: «Кто дал вам право заниматься подсказками Фишеру? Разве непонятно, что при современных средствах связи Фишер моментально узнает о рекомендациях Флора и предпримет контрдействия, затрудняющие Спасскому атаковать!»

Так и виделась картинка: специальный агент Фишера покупает в киоске «Вечернюю Москву», находит рекомендации Флора, переводит и отправляет выведанный секрет через американское посольство в Москве в посольство США в Рейкьявике. Как раз поспеет к началу следующей партии. А если не забывать о том, с какой «нежностью» относился Фишер к соотечественникам-дипломатам, то, быть может, и к окончанию матча.

 

Отказ Ботвинника

Любителей шахматных историй, во множестве рассказанных блестящим журналистом Виктором Львовичем Хенкиным, с удовольствием отсылаю к книге его тезки, гроссмейстера Виктора Львовича Корчного «Шахматы без пощады». Воспоминания Виктора Хенкина, опубликовавшего в «Комсомольской правде» в дни работы ХХУ съезда КПСС шахматный комментарий под заголовком «Пешки – душа партии», о людях и времени, озаглавленные «Со своей колокольни», книгу венчают. Я же приведу здесь две истории, о которых поведал мастер шахматной журналистики, и обе имеют отношение к Михаилу Моисеевичу Ботвиннику.

«После того как Виктор Львович Корчной не вернулся из поездки в Голландию и попросил там политическое убежище, – пишет Хенкин, – спортивное начальство предложило подписать коллективное письмо с резким осуждением коллеги-невозвращенца. Лишь немногим удалось избежать позора. Среди них – Михаил Моисеевич Ботвинник, чей отказ от подписи имел для меня неожиданные последствия.

Тем же летом 1976 года я провел неделю в пионерском лагере „Орленок“, где написал статью о шахматной школе Ботвинника, проводившего там очную сессию. Статья была опубликована в одном из ближайших номеров газеты „Комсомольская правда“, шахматным обозревателем которой я значился, и привлекла внимание.

На следующий день меня вызвал тогдашний редактор газеты Л. Корнешов.

– Вам известно, – спросил он, – что Ботвинник отказался подписать письмо советских гроссмейстеров, осуждающих бегство Корчного?

– Известно, – ответил я. – Ботвинник никогда коллективных писем не подписывает.

– А вам известно, – продолжал он, – что „Голос Америки“ назвал вашего Ботвинника „совестью советских шахмат“?

Я промолчал. В те времена слушать „Голос Америки“ и прочие „вражеские“ голоса запрещалось. Передачи глушились специальными установками, однако российские умельцы ухитрялись ловить их даже на свои хилые приемники.

– В такой момент, – продолжал главный редактор, – вам не следовало предлагать к публикации материал о Ботвиннике. Вы допустили политическую беспринципность.

Я почувствовал себя, как на партийном собрании, на котором, к счастью, никогда в жизни не бывал.

– Лев Константинович, – произнес я на голубом глазу, – могу ли я расценивать ваше замечание как рекомендацию регулярно слушать „Голос Америки“?

Корнешов посмотрел на меня, как на ненормального. Но я уже закусил удила:

– Тогда распорядитесь, чтобы его не глушили.

Меня отстранили от работы на два месяца – в Кодексе законов о труде была такая мера взыскания».

 

Вопрос президента

Сразу после памятного поражения российской футбольной сборной – в Лиссабоне в отборочном матче чемпионата мира хозяева поля разгромили гостей 7:1 – президент страны Владимир Путин, находившийся где-то с визитом, позвонил тогдашнему спортивному министру Вячеславу Фетисову и поинтересовался: «Что произошло?»

Фетисов вопрос воспринял как прямое указание заменить Вячеслава Колоскова, четверть века возглавлявшего футбольное хозяйство страны.

По свидетельству Колоскова, все прекрасно понявшего, он встретился с Фетисовым, и они договорились о поэтапной – спокойной, без истерики и взаимных обвинений в прессе – процедуре отставки президента Российского футбольного союза. Друг друга Колосков и Фетисов знают давно. В конце 80-х годов, когда у Фетисова возникли проблемы с выездом за океан, куда его пригласили играть за один из клубов НХЛ, Колосков по мере возможностей помогал выдающемуся хоккеисту, попавшему в жернова системы.

Договоренность между Колосковым и Фетисовым так и осталась на словах. Когда Колосков отправился на лечение за рубеж, Фетисов по всем телеканалам объявил о том, что дни Вячеслава Колоскова на посту футбольного руководителя сочтены. Президент РФС, много чего на своем веку повидавший, вступил в борьбу. Сделал он это, конечно же, напрасно. Вопроса «Что произошло?» никто не отменял. Борьба Колоскова быстро закончилась после того, как он побывал сначала в кабинете у Дмитрия Медведева, возглавлявшего тогда администрацию президента России, а потом в кабинете медведевского зама – Владислава Суркова. Оба визита заметно приблизили отставку Колоскова. Он хотел, чтобы его преемником стал генеральный директор РФС Александр Тукманов, выдвинувший свою кандидатуру и проводивший активную предвыборную кампанию, однако Тукманова за день до выборной конференции РФС пригласили к тому же Суркову, и он – что уж ему там такого страшного наговорили? – моментально объявил, что снимает свою кандидатуру.

Друзья предупредили Колоскова, что его кабинет на Лужнецкой прослушивается. Вячеслав Иванович решил проверить. Собрал бюро исполкома и произнес «крамольную», как он ее назвал, речь. Так, мол, и так, сказал, хочу затянуть вопрос с конференцией и вообще предполагаю, что победа ставленника власти на ней (а имя ставленника к тому времени было объявлено – Виталий Мутко) – совсем не очевидный факт.

Утром следующего дня еще до прихода Колоскова на работу РФС захватили крепкие ребята с автоматами и в масках. С ними приехали телевизионщики. «Гости» без объяснений причин своего появления на территории общественной организации ворвались в кабинеты Тукманова и Колоскова, арестовали всю документацию, опечатали сейфы, забрали телефонные книжки и ежедневники. Больше всего Колосков сожалеет об исчезновении записной книжки, в которой он вел записи бесед с Фетисовым, Медведевым и Сурковым, – ее так и не вернули.

 

Волейбольный диссидент

Советский бойкот Олимпиады 1984 года в Лос-Анджелесе был обставлен коммунистическим государством таким образом, будто решение принимали все спортсмены-олимпийцы, не желавшие подвергать риску свое здоровье и жизнь. Они, дескать, полностью и безоговорочно поддержали Национальный олимпийский комитет, от имени которого и сообщалось о бойкоте Игр. На самом же деле решение принималось членами Политбюро ЦК КПСС, а предложение на сей счет было сделано председателем Госкомспорта Маратом Грамовым, боявшимся проиграть Олимпиаду в общекомандном зачете.

«Предатели! За кресла свои дрожите, козлы!..» – далеко не все определения волейболистов сборной СССР, которых объявление о бойкоте застало в Харькове во время товарищеских матчей с американцами, подлежат печати. Взрослые парни, лидеры мирового волейбола, четыре года после Москвы-80 каждодневно готовившиеся к последней в своей спортивной жизни Олимпиаде, плакали, проклиная тех, кто растоптал их жизнь, испоганил их труд, наплевал на их мечту.

Программа «Время» – главная советская телевизионная программа – обратилась к тренеру волейбольной сборной Вячеславу Платонову с просьбой дать интервью, в котором он должен был поддержать решение о бойкоте Лос-Анджелеса. Платонов отказался, а потом, на совещании в Госкомспорте и во время беседы в одном из кабинетов ЦК КПСС, открыто заявил, что бойкот Олимпиады – ошибочное решение. Оно навредило своим собственным спортсменам.

«Много позже, во время перестройки, – написал биограф Платонова Владимир Федоров, – один из еженедельников назвал тренера „волейбольным диссидентом“ и все его последующие злоключения связал с активным протестом против бойкота Олимпийских игр 1984 года».

 

С больной головы…

Пока спортсмены выкладывались на тренировках и боролись за места в олимпийской команде, ЦК КПСС решил отомстить американцам за бойкот Олимпиады-80. В мае 1984 года на совещании представителей братских партий социалистических стран выступил Марат Грамов, возглавлявший Спорткомитет СССР и пребывавший в статусе кандидата в члены ЦК КПСС, и сказал, что «ЦК КПСС счел нецелесообразным участие советских спортсменов в летних Олимпийских играх 1984 года в Лос-Анджелесе».

Кто должен был нести ответственность за это решение? Как это – кто? Конечно же, Соединенные Штаты! Так, во всяком случае, следует понимать завизированное руководителем КГБ Виктором Чебриковым, секретарем ЦК Михаилом Зимяниным, главой Агитпропа Борисом Стукалиным и Грамовым постановление ЦК КПСС. «Считали бы возможным, – в таком стиле тогда изъяснялись, – поручить отделам пропаганды, Международному отделу, Отделу ЦК КПСС совместно со Спорткомитетом СССР, МИД СССР и КГБ СССР разработать меры, которые позволили бы формировать благоприятное для нас общественное мнение в мире с тем, чтобы ответственность за создавшуюся обстановку несли США».

Не знаю, как в мире, а в Советском Союзе все, наверное, спортсмены-олимпийцы, которым нагадили в душу, готовы были повторить вслед за волейболистами: «Предатели! За кресла свои дрожите, козлы!..»

 

Установка для партизан

Игроки российской сборной, приезжавшей 5 сентября 1998 года в Киев на отборочный матч Евро-2000 с командой Украины, рассказывали о беспрецедентных мерах предосторожности, предпринятых тогдашним тренером гостей Анатолием Бышовцем, получившим назначение на сборную незадолго до этой встречи.

Установку он проводил в своем просторном номере гостиницы «Национальная». Когда все расселись по креслам, диванам и подоконникам, Бышовец неожиданно для футболистов включил телевизор. Некоторые даже подумали, что вновь будут смотреть фрагменты из последних встреч соперников, но тренер остановился на передаче, в которой рассказывалось о кулинарных рецептах. Потом он отправился в ванную комнату, пустил на полную катушку воду и, оставив дверь открытой, вернулся к игрокам, показал пальцем на потолок, приложил палец к губам и приступил к установке на матч с украинцами.

«Лучше бы он, – ворчали после проигранного матча российские футболисты, – вместо того чтобы воду с телевизором включать, а потом шестерых защитников на поле выпускать, сразу включил в состав Моста и Карпа (Мостового и Карпина, сильнейших на тот момент атакующих хавбеков сборной России, им в матче было предоставлено всего 20–25 минут. – А. Г)».

Бдительность Бышовца вовсе не была ноу-хау. Валентин Козьмич Иванов вспоминал как-то об установке тренера сборной СССР Гавриила Дмитриевича Качалина перед одним из официальных матчей.

Дело было за границей. Только Качалин приступил к детализации заданий для защитников, как в комнату влетел начальник Управления футбола союзного Спорткомитета Валентин Антипенок и с порога прокричал тренеру: «Вы что делаете?» – «Как – что? – удивился Качалин, мягкий, интеллигентный человек, сам никогда ни на кого не повышавший голоса и не любивший, когда это делали другие. – Даю установку на матч. А в чем, собственно, дело?» – «Вы что, не в курсе? – в свою очередь удивился Антипенок. – Враг кругом! Везде подслушивают!» С этим словами Антипенок схватил телефонный кабель и отключил его от телефона. Потом подумал мгновение, вообще вырвал провод из стены, намотал его на руку и ушел.

На Качалина это произвело неизгладимое впечатление. Приехав со сборной СССР на чемпионат мира 1958 года в Швецию, он на предматчевые установки вообще уводил футболистов из помещения в лес. Словно партизаны, игроки усаживались на полянке в кружок и слушали, как им вечером надлежало играть с соперниками по турниру.

Спецслужбы Советского Союза не были одиноки с бзиками о прослушках. Рон Эллис, защитник хоккейной сборной Канады, игравшей с советской командой знаменитую Суперсерию-72, рассказывал, как перед поездкой в Москву их напутствовали дома: «Политическое давление росло от игры к игре. Мы представляли „свободный мир“, накануне вылета в СССР с нами встретились сотрудники федеральной полиции Канады и предупредили: КГБ, вероятно, установит прослушивающие устройства в гостиничных номерах. И нам посоветовали любые разговоры вести в коридоре».

 

В Риме без ботинок

Торпедовцы из 60-х годов рассказывали мне, как однажды поехали на товарищеский матч в Рим в сопровождении не самого приятного типа из КГБ. Присланные из этой организации заместители руководителей делегации – люди, как и всюду, разные. Этот оказался фельдфебелем. С первых же минут стал учить всех без исключения торпедовцев, как им себя вести в Риме: «Передвигаться только группами в составе не менее пяти человек, оповещая перед началом передвижения меня, заместителя руководителя делегации, с указанием намеченного маршрута и точного времени возвращения в гостиницу. А еще лучше – без меня никуда не ходить. После завтрака – собрание».

Первый день торпедовцы помаялись изрядно. Стражник сел цербером в холле гостиницы и никого никуда не выпускал. Вечером, после ужина, несколько игроков возвращались с гэбэшником в свои номера. Возле одного номера на этаже чекист увидел выставленные за порог ботинки. «Кто знает, что это такое?» – спросил замрук. Ему тут же объяснили: «Все, кто хочет, чтобы его обувь почистили к утру следующего дня, выставляют ее на ночь в коридор. Утром ботинки – как новенькие».

Футболисты разошлись и стали через щелки в чуть приоткрытых дверях следить за развитием событий. Минут через двадцать сопровождающий вышел из своего номера, огляделся и поставил ботинки на пол. Игроки выждали час, потом один из них подкрался и спер обувку.

На следующее утро все футболисты рванули в город, недоуменно пожимая плечами в ответ на постепенно превращавшиеся в истерические вопли офицера КГБ: «Где мои ботинки?» У него была с собой всего одна пара обуви. Поздно вечером, вдоволь нагулявшись по Риму без соглядатая, так же потихоньку конфискованные ботинки поставили на пол перед номером замрука.

 

Чекистский разговор

Защитник тбилисского «Динамо» Александр Минджия пришел на прием к председателю грузинского республиканского совета динамовского общества Г ригорию Пачулия.

– Что случилось? – спрашивает его хозяин кабинета.

– Меня вызывают в военкомат, хотят забрать в армию – вот повестка.

– Слушай, Саша, какая армия? У нас важные игры впереди. Без тебя не обойтись. Подожди в приемной, я буду звонить военкому, ругаться, все улажу.

Футболист через неплотно закрытую дверь услышал все, что говорил Пачулия невидимому собеседнику:

– Слушай, очень тебя прошу. Вы прислали повестку Минджия. Он сейчас у меня. Срочно пришли наряд и забери этого прохвоста. Он нам всем надоел. Ему полезно будет послужить…

Минджия в шоке влетает в кабинет:

– Что вы делаете? Мне говорите, что все уладите, добьетесь отсрочки, а сами просите военкома, чтобы меня забрали в армию!

Пачулия деваться некуда. Пойман, как говорится, с поличным. И тогда он говорит:

– Саша, что с тобой? Ты что, не понимаешь? У нас же был чекистский разговор. На нашем языке «забери» – это значит «не забери». Понял?

 

Из доносов «исскуствоведов»

Кто-то из актеров остроумно назвал гэбэшников, сопровождавших театральные и спортивные коллективы во всех зарубежных поездках, «искусствоведами в штатском». По возвращении домой они отписывались – сообщали начальству о том, что видели, слышали и о чем просто догадывались.

«…некоторые хоккеисты сборной носят за пазухой кресты. Степанова стояла спиной к флагу своей страны во время награждения в Барселоне.»

«Тренер ивано-франковской команды Кириченко при возвращении из-за рубежа умудрился напялить на себя 50 пар женских трусов».

«В шведском аэропорту проходила проверку команда воскресенского „Химика“. Вдруг сразу загудели все звонки, пришлось произвести обыск. У каждого хоккеиста были обнаружены аккуратные полотняные мешки, которые были набиты советскими пятаками. „Наши“ товарищи разобрались, что пятак подходит в игральный автомат, как крона. Они забрасывали пятаки, а выигрыш получали кронами».

«Наше посольство вынуждено было пойти на риск и досрочно снять с соревнований легкоатлетическую команду в Париже. Причина состояла в том, что Савельев решил погулять в два часа ночи, пошел в неблагоугодное заведение, устроил скандал и попал в полицию. И только благодаря усилиям посольства СССР был освобожден. У него оказалось 2500 франков. Савельев сказал, что взял их в долг у американца».

«Среди потока печати попался однажды объемистый пакет, распечатав который ребята не смогли скрыть своего возмущения. Антисоветская продукция „Посева“ и НТС, книги предателей типа Солженицына и прочего отребья, у которого успехи нашей страны и ее народа вызывают патологическую ненависть. „Подарочки“ сами же спортсмены бросили в мусорный ящик».

В шедевры эпистолярного жанра КГБ следует определить пассажи из справки, посвященной Борису Спасскому:

«Гроссмейстер Б. Спасский, в результате трудного детства и пробелов в воспитании, подчас некритически относится к своему поведению, допускает незрелые высказывания, нарушает спортивный режим, не проявляет должного трудолюбия… Он много времени тратит на благоустройство своего быта (обмен квартиры, покупка дачи, ремонт машины), что в дальнейшем может повлиять на его подготовку, которая требует полной отдачи сил и времени. Неоднократно обращалось внимание Б. Спасского на легкомысленность во время публичных выступлений. Отвечая на один из заданных вопросов, Б. Спасский говорил о своем уважении и симпатиях к верующим. „Я, вообще, выходец из семьи священника. И если бы из меня не получился шахматист, я с удовольствием стал бы священником“, – заявил Б. Спасский. Незрелость Б. Спасского проявилась в том, что он отказался от предложения АПН подписать письмо группы общественных деятелей СССР в защиту Анжелы Дэвис».

 

Скептицизм Викулова

Ветераны хоккейного ЦСКА после турнира 11-летних мальчишек, посвященного памяти Александра Рагулина, собрались в кафе армейского Дворца спорта. Дело было 5 мая 2009 года, их поздравили с приближающимся днем Победы и вручили от имени «Интерспорта» конверты, и обед покатился своим чередом.

Владимир Викулов, тот самый форвард, из знаменитой тройки – Викулов – Фирсов – Полупанов, – пришел позже других, к нему за столик подсел защитник Александр Гусев, они вдвоем стали что-то обсуждать, и поближе к ним подобрался известный и хорошо всегда принимавшийся в ветеранском кругу (поскольку гадостей и глупостей в его материалах никогда не было) журналист Николай Вуколов. Викулов, появившийся в кафе не в самой, мягко говоря, лучшей форме, вдруг прервался и внимательно посмотрел на Вуколова. Гусев объяснил, что, мол, «это же Николай Николаевич, он же… писатель, он в Швеции много лет работал, когда мы с тобой, Володька, туда играть приезжали». Услышав про Швецию, Викулов еще раз внимательно посмотрел на Вуколова и едва слышным голоском спросил: «Кагэбэшник, что ль?» В ответ на разъяснение Вуколова о том, что к этой могущественной организации он никогда не имел никакого отношения, Викулов лишь скептически покачал головой.

Скептицизм Викулова понятен: в СССР считалось, что если человек долгое время проработал за границей, то не кем иным, кроме как сотрудником КГБ, он быть не мог. Проверено на себе. Когда я в первой половине 80-х годов работал корреспондентом ТАСС в Хельсинки, то и предполагать, конечно, не мог, что на меня автоматически могли наклеить ярлык гэбэшника. Дело в том, что я знал всех (или почти всех), кто работал в Финляндии от КГБ. И – самое главное – я знал, что в число тех, для кого «крышей» были посольство, торгпредство, различные международные организации и СМИ, не вхожу. Но.

Вениамин Смехов, блестящий артист, режиссер, писатель и просто очень хороший человек, в одном из материалов книжки о нашем общем друге Михаиле Орлове, скончавшемся в 59-летнем возрасте в Бостоне в январе 1998 года, написал следующее: «Выездные» советские деятели искусства пользовались гостеприимством Светы (моя жена) и Саши. Они в Хельсинки любили Горбунова, а в Москве подозревали в нем гэбэшника. Подружившись с ним на гастролях Таганки в Финляндии в 1982 году, я однажды развенчал эти подозрения в доме любимейшего Булата Окуджавы. На развенчание ушло десять минут и два аргумента: как безрассудно рисковал Саша (и дорисковался через пару лет), принимая у себя Виктора Некрасова, и как он верен старой дружбе с эмигрантами Орловыми – близнецами Мишей и Лешей.

 

Раколовы из госбезопасности

Сейчас каждый шаг судейской бригады, приезжающей работать на матч клубов премьер-лиги, под контролем, подчас – с помощью специальной аппаратуры, в частности, портативных видеокамер. В советские же времена принимающая сторона забирала арбитров на вокзалах или в аэропортах, старалась создать им комфортные условия для подготовки к игре, всячески гостей развлекала. Проявления гостеприимства были связаны еще и с необходимостью оградить судей от встреч с представителями соперника, которые спали и видели, как бы подобраться в чужом городе к арбитрам и потолковать с ними.

А никак!

Однажды судейскую бригаду, приехавшую в Ростов на важнейший для ростовчан матч, администратор местной команды отвез в день матча в уютное местечко на один из донских пляжей. Компанию сопровождали двое молчаливых мужчин крепкого телосложения. Пока арбитры нежились на солнце, незнакомцы принялись ловить раков. Наловили огромное количество и тут же принялись их варить. Что может быть вкуснее раков, только что выловленных и сразу же сваренных в воде со специями?..

Вечером после игры, для ростовчан победной, администратор сообщил судьям, что раков для них ловили два офицера областного управления КГБ, перед которыми была поставлена задача полностью оградить арбитров от нежелательных контактов.

 

«Телега» от Подобеда

Как-то советские хоккеисты проводили под Новый год турне по Северной Америке, и канадцы решили устроить для руководства делегации гостей, которую возглавлял Вячеслав Колосков, дружеский новогодний ужин. Колосков, естественно, пригласил всех своих, в том числе и тихого, неприметного человека из КГБ – они всегда сопровождали спортивные команды. Комитетчик – подполковник Подобед – пришел в тренировочных брюках, тапочках, футболке, вел себя, как и подобает вести себя людям его профессии: больше молчал, выпил пару рюмок, принялся за кофе.

«Мы, – вспоминает Колосков, – не стали долго засиживаться, поблагодарили хозяев за гостеприимство, разошлись по номерам. Я еще подумал: правильно все-таки сделал, что комитетчика пригласил. Пусть не через третьих лиц информацию собирает, а сам видит: все прошло пристойно, политических разговоров не велось, к женщинам никто не приставал, хоть они и были за столом.

Возвращаемся мы в Москву. Звонит мне дня через два мой хороший друг Валера Балясников. Одно время он играл в воротах за московское „Динамо“, потом его пригласили на работу в КГБ.

– Слава, встретиться надо.

Встретились. Он меня спрашивает:

– Что там у вас за застолье случилось?

Объясняю все, как было.

Балясников говорит:

– „Телега“ на тебя пришла. Хочешь, по памяти выдержку из нее процитирую? „В разговорах не отстаивал интересы Родины, поскольку ни разу не упомянул о преимуществах советского образа жизни, даже когда говорил тост“.»

 

Побег в Бразилии

Владимир Пономарев, великолепный крайний защитник ЦСКА и сборной СССР, рассказывал, как однажды в Бразилии, устав от сборов национальной команды, ее перелетов по Южной Америке и матчей, он договорился с Валерием Ворониным и Виталием Хмельницким пошутить над сопровождавшим команду чекистом.

Прикрепленным к сборной кагэбэшником, так уж вышло, был молодой парень, за границу выехавший впервые. Воронин запустил «дезу», что «Пономарь с Хмелем» будто бы «решили свалить за кордон». И говорил все это Валерий партнерам по команде так, чтобы слышал чекист. Наступил «день икс». Пономарев и Хмельницкий взяли огромные сумки, напихали в них каких-то шмоток, чтобы повнушительнее смотрелось, и тихонечко, на цыпочках, направились вечером к дверям отеля. Вся команда, знавшая о том, что произойдет, сидела, затаившись, в баре. Молодой кагэбэшник вскочил, в два прыжка догнал «беглецов»: «Куда?!» – и схватил их крепкими руками за шеи. Хохот был невероятный. Парень и сам рассмеялся. Даже не пришлось ему объяснять, что его разыграли.

 

«Волга» со шторками

В советскую эпоху, отмеченную, помимо всего прочего, воинственным насаждением атеизма, Владислав Третьяк перед важными турнирами – чемпионатами мира и Европы, Олимпийскими играми, да и не только перед ними, регулярно ездил в Троице-Сергиеву лавру к наместнику Алексию. Алексий, с которым выдающийся вратарь познакомился еще в советские времена, крестил обоих детей Третьяка, его жену Татьяну. Отношения они сохраняли в тайне, поскольку КПСС, членом которой был Третьяк, за походы в церковь и – тем более – за участие в церковных обрядах наказывала. «Владыка, – рассказывал Третьяк, – присылал за нами черную „Волгу“ со шторками. Она отвозила нас прямо на задний двор лавры. По музеям спортсменам ходить не возбранялось, а как мы оказывались у него за столом – никто не видел. За все время не было ни одного прокола. Вот это называется конспирация!»

Блажен, кто верует. Нет, полагаю, никаких оснований сомневаться в том, что те, кому следует, были прекрасно осведомлены о визитах в лавру пассажиров «Волги» со шторками. Деятельность церкви полностью контролировалась ЦК КПСС и КГБ, и на каком-то уровне в этих организациях – высоком или среднем (но никак не рядовом) – приняли решение не трогать Третьяка, пусть бывает в лавре, встречается с Алексием. Почему нет, если это положительным образом сказывается на результатах советской хоккейной команды.

 

Под контролем

В сентябре 1984 года политические, спортивные власти СССР и примкнувший к ним КГБ пребывали в состоянии повышенной боевой готовности: теннисный жребий распорядился таким образом, что в финале европейской зоны «А» розыгрыша Кубка Дэвиса должны были встретиться команды Советского Союза и Израиля.

Матч решили провести в Донецке – без гимнов, без флагов, с контролем над местными студентами-арабами, над тем, кому и на какие места проданы билеты, с каждодневной накачкой «Проиграть нельзя!», с запретом перед матчем пожимать руки соперникам, обмениваться вымпелами, с выпуском специальной инструкции «Как вести себя на стадионе», с расселением израильской команды на одном этаже, с запретом селить в этой же гостинице советских евреев…

«Членов нашей делегации, – вспоминал потом в своей книге „Первый сет“ капитан советской сборной Шамиль Тарпищев, – настолько затерроризировали, что у нас складывалось впечатление, будто успех теннисистов из Израиля приведет к победе мирового сионизма». Руководитель научной группы советской теннисной команды Анна Скородумова сыграла в теннис с президентом теннисной Федерации Израиля. Ее, понятно, разыграли – ожидают, мол, теперь крупные неприятности, и на фоне окружавшего матч бреда и маразма она не могла не поверить в это.

Тарпищев, надо сказать, и вымпел советский вручил, и израильский принял (его, правда, сразу же отобрал сотрудник КГБ – вернули только через два года), и руку капитану соперников пожал, что тут же было отмечено многочисленными наблюдателями из ГБ.

Капитан сборной СССР всегда обращал особое внимание на то, что другие считали мелочью. Лидер израильской команды Гликштейн – человек крупный, весом за 100 килограммов. Тарпищев решил: нужен вязкий корт – теннисистам с таким весом на вязком корте играть сложно, особенно в том случае, если матч затянется. Для того чтобы корт стал вязким, его необходимо полить. Выяснилось: проблемы с подачей воды – где-то прорвало трубы.

Тарпищев позвонил давнему знакомому, начальнику местной железной дороги Виктору Приклонскому, невероятному поклоннику теннисной игры вообще и Тарпищева в частности: «Воды нет, а корт надо поливать». Капитан сборной понимал, что помочь может только Приклонский, который однажды на реплику о том, что нечем укатывать корт, ответил: «Надо будет, задницами утрамбуем».

Буквально через несколько минут Тарпищева нашел по телефону секретарь Куйбышевского райкома КПСС: «Что нужно сделать? Мне позвонил Приклонский и сказал: если не сделаете того, что скажет Тар – пищев, завтра утром с партбилетом ко мне».

Большая группа людей поливала корт из ведер. Потом, когда трубу привели в порядок, – из шлангов. Труднейший матч команда Тарпищева выиграла со счетом 3:2. Когда она вернулась в Москву, никто не сказал игрокам и тренеру «спасибо» или «поздравляем»: матч не транслировали по телевидению и о нем не писали в газетах – события вроде бы и не было.

 

Ничья в Братиславе

Валерий Балясников, постоянно в 80-е годы сопровождавший сборную СССР от КГБ – в роли заместителя руководителя делегации, – поведал о том, что заключительный отборочный матч к чемпионату мира 1982 года между сборными Чехословакии и Советского Союза в Братиславе носил, скажем так, характер дружеской встречи.

«Для нас, – рассказывал Балясников, известный в свое время вратарь московского „Динамо“, дублер Льва Яшина, – игра ничего не значила – мы уже вышли в финальную стадию, а чехам нужна была как минимум ничья. Вызывает меня руководство. Происходит примерно такой диалог: „Вы летите с командой? – Да. – Нужно сыграть вничью. – А я при чем? – При том“. Комментарии, как говорится, излишни. До матча решил ничего не предпринимать, ни с кем не разговаривать на эту тему – думал, обойдется без меня. Сижу на трибуне, стадион переполнен. Наши, как назло, играют очень хорошо. Блохин, Буряк, Гаврилов, Дараселия, Шенгелия – состав самый боевой. На 14-й минуте Блохин забивает гол. Ну, думаю, если так дальше пойдет – задание мне не выполнить. Пришлось спуститься к скамейке запасных… Сыграли 1:1».

В самолете, летевшем в Москву, сокрушался Николай Николаевич Озеров. Переживал, что его не предупредили о ничейных договоренностях – проинформировали только постфактум: «Я бы иначе построил репортаж!»

 

Самаранч, Иван Антонович

Если французский барон Пьер де Кубертен по праву считается человеком, возродившим в современных условиях Олимпийские игры, то маркиз Хуан Антонио де Самаранч, три месяца не доживший до 90-летия, останется в спортивной истории как президент МОК, при котором олимпийское движение прочно встало на путь коммерциализации и на Играх стали выступать спортсмены-профессионалы. Девиз «главное – не победа, а участие» трансформировался в постулат, ставший основой для сегодняшних Олимпиад: «Главное – не участие, а победа».

При Самаранче олимпийские кольца превратились в товар, а победители Игр стали зарабатывать серьезные гонорары: медали превратились в пропуска-вездеходы в рекламные закрома.

У Самаранча было немало противников, выступавших против превращения Олимпиад в финансовые предприятия. Сторонников «чистых» Игр, свободных от нашествия капитала и, как следствие, помпезности, допинг-скандалов, нечестного судейства, можно обнаружить и сейчас, однако с каждой новой Олимпиадой «идеалистов» становится все меньше и меньше, а главные спортивные состязания четырехлетия, напротив, превращаются в основательные бизнес-проекты с участием почти всех сильнейших спортсменов мира.

До появления Самаранча на самой вершине олимпийской власти МОК влачил жалкое существование, и доходило до того, что искали желающих проводить Олимпиады: хозяевам Игр самим приходилось заниматься финансовым обеспечением соревнований, и слово «выгода» в МОКовской штаб-квартире никто не произносил. При Самаранче МОК стал не просто абсолютно самостоятельной в финансовом отношении организацией, но организацией, с мощью которой вынуждены теперь считаться самые крупные корпорации. Попасть в спонсорскую очередь, из которой МОК тщательно выбирает потенциальных партнеров, не так-то просто. Равно как и стать обладателями весьма дорогостоящих телеправ на показ летних и зимних Олимпийских игр. Подобного рода сложности всегда сопровождают разговоры о коррупции. Не избежал подобных разговоров МОК вообще и Хуан Антонио Самаранч в частности.

Испанский дворянин, поддерживавший в Испании фалангистов и входивший в окружение диктатора Франко, Самаранч не избежал разговоров и о чересчур тесных связях с Москвой. Его без документальных подтверждений, только на основании предположений, называли агентом влияния, завербованным КГБ. Вряд ли приходится сомневаться в том, что Советский Союз оказал ощутимую поддержку Самаранчу на выборах президента МОК, проходивших в Москве. Маркиз тогда прекрасно проводил время в советской столице в роли испанского посла, имел тесные контакты с руководителями советского спорта, в частности, с тогдашним заместителем председателя Оргкомитета Олимпиады-80 в Москве Виталием Смирновым, который считается одним из самых главных организаторов привлечения в пользу Самаранча голосов членов МОК из социалистических стран.

…Однажды на имя заведующего спортивной редакции ТАСС Александра Николаевича Ермакова поступило приглашение на прием в испанское посольство в Москве. Ермаков был в отпуске, протокольная служба агентства передала приглашение мне, шефа замещавшему. Протокольщику я сообщил, что, скорее всего, в посольство не пойду, поскольку никогда не любил подобного рода мероприятия. Он пожал плечами и ушел. Спустя полчаса в редакции раздался звонок. Звонил человек из КГБ. Представился то ли Каспаровым, то ли Гаспаровым. Он попросил меня обязательно сходить на прием, присмотреться к послу Самаранчу, по возможности поговорить с ним, составить свое мнение и позвонить ему, Каспарову (Гаспарову), по такому-то телефону, но только не из редакции, а из уличного телефона-автомата.

Дураку было понятно, что речь шла о банальной попытке завербовать меня в качестве осведомителя. Мое мнение о Самаранче им понадобилось! Да у них папки с досье на него не один шкаф на Лубянке занимают!

В посольство я пошел, а потом много чего «любопытного» рассказал из телефонной будки на Тверском бульваре невидимому Каспарову (Гаспарову). И о том – в подробностях, – как я тщательно подбирал галстук для похода на прием и выбрал в конце концов кем-то из футбольных людей подаренный галстук с эмблемой «Барселоны»: Самаранч, дескать, поклонник «Барсы» и обязательно должен был «клюнуть» на человека при таком галстуке.

О том также, в каких ботинках был посол: мне, мол, показалось, что левый у него жмет, левая нога, по всей вероятности, отличается от правой – на ней могут быть кожные утолщения. Сделал я упор и на то, как Самаранч отпивает вино из бокала – каждый глоток не больше 5–7 граммов, так мне, сообщил я Каспарову (Гаспарову), во всяком случае, показалось.

Больше «дурачка» с его галстуком, умением различать правую ногу от левой и сумасшедшим глазомером никогда из ГБ, к счастью, не беспокоили.

За глаза, а иногда и в глаза – в непринужденной обстановке московских посиделок «без галстуков» – Самаранча, одного из представителей высшего европейского общества, человека весьма состоятельного, называли «Иваном Антоновичем», и Самаранч воспринимал свое имя в русской транскрипции с улыбкой.

Самаранчу не раз припоминали его фалангисгское прошлое, которое он никогда не скрывал, но забывали при этом упоминать о политической гибкости маркиза, реально оценивавшего динамику развития испанского общества. Гибкость эту очень точно характеризует эпизод, произошедший в 1977 году, когда он был назначен на пост посла в Советском Союзе. Об эпизоде этом не раз рассказывал сам президент МОК (полностью он приведен в книге тогдашнего пресс-атташе Олимпийского комитета СССР Александра Ратнера, бессменного переводчика Самаранча): «Буквально через несколько дней после моего приезда в Москву в столице СССР проходил крупный международный форум. В качестве гостей на нем присутствовала важная делегация испанских коммунистов во главе с Долорес Ибаррури и Сантьяго Каррильо. Я поехал в Кремлевский Дворец съездов, нашел их и сказал, что мне, как послу Испании, доставит большое удовольствие принять их у себя в резиденции. И они приехали. Тем самым мы как бы доказали, что политические проблемы в Испании – дело прошлого. Началась новая эра…»

Виталий Смирнов пришел на помощь Самаранчу в 1992 году, когда после распада Советского Союза олимпийская команда великой страны – основной тогда конкурент сборной США – могла вообще не приехать в Барселону. Для Самаранча, с огромным трудом добившегося проведения Игр в своем родном городе, отсутствие советской сборной могло стать двойным ударом. Во-первых, Барселона осталась бы без ожидавшегося несколько лет зрелища – противостояния советских и американских олимпийцев. Во-вторых, и это главное, резко упали бы доходы от спонсоров и рекламодателей, для которых спортивное сражение между СССР и США в годы холодной войны было исключительно лакомым телеблюдом. Смирнов все сделал для того, чтобы в Барселоне появилась сборная Союза независимых государств, которую на Играх воспринимали как советскую команду.

 

«Вынимай, депутат!»

Владимир Баркая, тбилисский «человек-гол», по-домашнему «дядя Сема». Сам он «дядю Сему» объясняет так: «Из-за носа. Он у меня с детства крючковатый. Рыбаки-греки в Гаграх, где я родился и вырос и во время войны потерял отчий дом, называли свои хранилища для сетей „симер“. А хранилища эти были похожи на мой нос. Отсюда и „Сема“ – приклеилось это ко мне раз и навсегда».

Баркая обожал, боготворил Льва Яшина. Они познакомились и подружились, когда московское «Динамо» приезжало на сборы в Гагры.

Разница в возрасте – Яшин старше – на дружеских отношениях не сказывалась. Потом Баркая забивал Яшину. Однажды забил в товарищеском матче. Яшина перед этим в Москве избрали депутатом горсовета. Баркая, среагировав на фланговую передачу партнера, подставил ногу, забил и пошел к центру поля, небрежно бросив на ходу: «Вынимай, депутат!» Вдруг слышит за своей спиной пыхтение и получает пинок под зад. И тут же оба – Яшин и Баркая – рассмеялись. И удивленные поначалу зрители, не понявшие, что произошло, рассмеялись вслед за ними. «Лева, – рассказывал Баркая, – быстро остыл. Но пока не дал мне пинка, зол был, как черт».

 

Галстуки от звезд

Как-то раз в октябре 1963 года после завтрака на динамовской базе Лев Иванович Яшин, только-только вернувшийся из Лондона с матча сборных Англии и мира, сыгранного им блистательно, пригласил партнеров зайти к нему в номер. Каждому он вручил по очень хорошему галстуку. Динамовцы, зная, что на поездку их знаменитому вратарю выдали всего 5 фунтов стерлингов (примерно столько один галстук и стоил), удивились. И Яшин поведал им историю, которую Эдуард Мудрик запомнил так:

– Вечером после игры в дверь яшинского номера постучали. Лев открыл дверь и увидел на пороге Пушкаша и Шнеллингера. Ференц немного знал русский язык, но экспансивный рыжеволосый немец его опередил: «Яшин, ресторано!» Венгр пояснил, что звезды собираются в ресторане отметить проведенную игру, пообщаться. Лев, знающий свое финансовое положение, пришел в ужас от приглашения, но виду не подал, начал убеждать, что незачем куда-то идти, когда можно посидеть и в его номере. Тут же достал из сумки привезенные из Москвы бутылки с водкой, баночки икры, различные рыбные деликатесы. Ошарашенные гости тут же спросили, кто будет готовить, кто будет убирать, на что Лев ответил, что все сделает сам «айн момент».

Конечно же, звездные игроки поняли, что Яшин ограничен в средствах, а просто так, без денег, в ресторан не пойдет, а потому на его предложение ответили согласием. О чем-то Пушкаш с Шнеллингером переговорили, немец исчез, а Пушкаш помогал Льву накрывать на стол. Через некоторое время вернулся Шнеллингер с солидным свертком и с помощью Пушкаша объяснил Льву, что это – галстуки от имени звезд: для него, его партнеров по «Динамо», тренеров. Посидели они тогда славно, подробностей Лев не рассказывал, а подаренные галстуки вручил нам на базе.

 

Подлецы со Старой площади

В Москве на Старой площади располагались здания ЦК КПСС. Некие подлецы, просиживавшие штаны в кабинетах этих зданий, вдоволь поиздевались в 1982 году над легендой мирового футбола, человеком, прославившим страну, Львом Ивановичем Яшиным.

Лучше других эту историю знает, наверное, Никита Павлович Симонян, работавший тогда в Управлении футбола Спорткомитета:

«В 1982 году Управление футбола формировало группу специалистов-наблюдателей на чемпионат мира в Испании. Яшин получил персональное приглашение на турнир от всемирно известной фирмы „Кэмэл“. Она взяла на себя все расходы по пребыванию Яшина и других звезд мирового футбола на время всего чемпионата. Лев Иванович приглашению был очень рад и подшучивал над нами: „Бегаете, пробиваете суточные, место в группе, а мне все пришлют“. За несколько дней до отъезда меня вдруг приглашают к начальнику первого отдела. То, что я услышал, повергло меня в шок: „Яшин не может ехать на чемпионат мира“. „Как, почему?“ Оказывается, есть решение ЦК КПСС, запрещающее рекламировать табачные изделия и медикаменты. Если бы мы узнали об этом месяц назад, мы бы включили Яшина в группу специалистов.

Как сказать о том, что услышал в первом отделе, Яшину? Осторожно рассказываю ему об этом произволе и вижу, как он начинает не то что темнеть, а прямо чернеть. Стараюсь его успокоить.

– Да пошли они все на… – Он стал отчаянно материться. – Скоты неблагодарные. Что, Никита, я не заслужил присутствовать на чемпионате мира? В какой еще стране могут так поступить с человеком?

– Лева, прошу тебя, успокойся, что-нибудь придумаем.

А у самого раскалывается голова, покалывает в груди, стонет душа.

– После такого плевка в душу не хочу никуда ехать, пошли они все к чертовой матери, скоты, которые за наш с тобой счет разъезжают на черных лимузинах, бесплатно обжираются и докладывают на самый верх: „Наша сборная – чемпион Европы, наша сборная выиграла Олимпиаду“. Как будто это их заслуга.

Ситуация постыдная, гнетущая, омерзительная: Яшина не пускают на чемпионат мира. Все звезды будут в Испании, все будут спрашивать, почему нет Яшина?»

Выход тогда Никита Павлович и его коллеги по Управлению футбола при поддержке председателя Спорткомитета Сергея Павлова нашли. На мадридский конгресс ФИФА советская делегация отправилась в таком составе: Топорнин (председатель Федерации футбола СССР), Четырко (ответственный секретарь Федерации) и Яшин (переводчик). Яшина уговорили пойти на такой вариант еле-еле. «Никуда я не поеду, – говорил он, – это же нелюди. Кто нами руководит?»

По возвращении в Москву Яшина сразил инфаркт, затем – инсульт. Симонян более чем уверен: надругательство над человеком перед чемпионатом мира сказалось на здоровье Яшина, болезни которого стали прогрессировать.

 

Бездушие и равнодушие

В энциклопедическом разделе «Яшин» заметна строчка о награждении его двумя орденами Трудового Красного Знамени и Ленина и о присвоении звания Героя Социалистического Труда. Может показаться, будто речь идет об обласканном властями человеке, который только и делал, что получал в Кремле награды и пользовался затем сопутствовавшими им благами.

Это совсем не так.

К честно заработанным орденам его представляли за победу на Олимпиаде в Мельбурне, выигрыш первого в истории Кубка Европы и по случаю окончания карьеры игрока. Звезду Героя Рафик Нишанов привез из Верховного Совета СССР на Чапаевскую улицу в квартиру Яшиных за три дня до смерти Великого вратаря – его с трудом подготовили к событию и на телеэкране он был не похож на себя.

Орденами участие государства в его судьбе и ограничилось. Более того, оно, во всяком случае, облеченные той или иной степенью власти его представители, не шло навстречу Яшину в ситуациях, когда ему требовалась помощь, а то и вовсе не замечали его.

За годы вратарской карьеры у Яшина было несколько сотрясений мозга. Его бесстрашие при бросках в ноги поражало. Но для него много больнее, чем жесткое столкновение с соперником, были несправедливость, бездушие и равнодушие. Возглавлявший центральный совет общества «Динамо» человек по фамилии Богданов убрал Яшина в середине 70-х из «Динамо», в котором он работал начальником команды. Бывший вратарь никому не жаловался, но тяжело переживал: «Динамо» было для него всем.

 

Яшин в Хельсинки

Перебравшись на время благодаря знанию финского языка из разряда футбольных репортеров в корпус зарубежных корреспондентов ТАСС и очутившись в Хельсинки, о футболе я, разумеется, забыть не мог. Судьба тем временем распорядилась так, что в финской столице я часто встречался с кумиром своего детства, с человеком, в которого я, 9-летний мальчишка, играл во дворе целиноградского дома, – со Львом Ивановичем Яшиным.

Кубок Яшина

Мало кому известно, что в доперестроечные еще времена, когда и выезды-то в капиталистические страны проходили по разряду чудес, в капстране под названием Финляндия ежегодно, по весне, проводился представительный турнир детских футбольных команд на «Кубок Яшина». Дома такого не было, и вдруг – в Хельсинки.

Идея турнира принадлежит двум замечательным людям – Николаю Островскому и Владимиру Поволяеву, предки которых когда-то в силу различных причин, прежде всего политического характера, вынуждены были однажды переселиться на финскую землю да так на ней и осели. В домах у них поддерживалась русская речь, сыновьям, говорившим с детства еще и по-фински, язык родителей пригодился, помог найти вполне приличную работу в крупных фирмах, сотрудничавших с Советским Союзом.

Любовь к России и футболу привела Николая Островского и Владимира Поволяева в Москву в гости к Льву Яшину, который охотно согласился дать хельсинкскому турниру свое имя, тем более что в финской столице популярным в среде русскоговорящей публики было созданное Островским и Поволяевым общество «Динамо». Названное так, как они говорили, в честь Льва Ивановича.

Раз в год, весной, Яшин приезжал в Хельсинки, наблюдал за матчами турнира, вручал Кубок, призы, встречался с соотечественниками, работавшими в посольстве, торгпредстве, корпунктах, международных конторах. Это был праздник общения с Великим Вратарем, доступным, веселым, беседующим с мальчишками и раздающим автографы их родителям, поражающим абсолютной естественностью.

Беда

Информация о беде, случившейся со Львом Ивановичем, оглоушила. Спустя какое-то время после операции по ампутации ноги он лежал в институте протезирования, где ему делали протез. По выходным дням Валентина Тимофеевна увозила его домой. Коридор отделения, в котором лежал Лев Иванович, был едва освещен, с заляпанными стенами, с грязным, засыпанным опилками полом. Вдоль стен в колясках передвигались молодые парни. Палата оказалась очень тесным помещением – узким, с одним окном во всю стену. Слева и справа стояли больничные койки, тумбочка, инвалидная коляска, много костылей. Яшин попал в одну палату с инвалидами-афганцами. Все – с ампутированными нижними конечностями. Все – из разных уголков страны. Все – почти дети, постоянно голодные. Родственники далеко, а как кормили (и кормят по сей день) в наших больницах, всем известно.

Юные калеки с голодными глазами могли свести с ума. Все продукты, которые приносила Валентина Тимофеевна, Лев Иванович отдавал ребятам, плакал, переживая за мальчишек тяжко, и просил врачей перевести его в другую палату.

Изготовление протеза заняло много времени. Верхнюю часть его сделали из дерева. Получилась тяжеленная огромная бочка, которую Лев Иванович назвал «кадушкой». В Хельсинки врачи рассматривали его «кадушку» так, словно в их руки попал редчайший музейный экспонат. Когда я перевел им, как Яшин называет сей предмет, они спросили, почему именно так. «Потому, – сказал Лев Иванович, – что в „кадушке“ этой можно огурцы солить».

«Кадушка» крепилась ремнями к поясу. Коленные «суставы» делавшихся тогда в Москве протезов были настолько примитивными, что высокому человеку, такому, как Яшин, с большой массой тела, необходимо было обязательно пользоваться еще и костылями.

Ужас состоял в том, что государство, которому выдающийся по мировым меркам спортсмен Яшин служил верой и правдой всю свою жизнь, прославлял его за границей, добиваясь с партнерами громких побед – на Олимпиаде-56 в Мельбурне и в финале Кубка Европы-60 в Париже, – палец о палец не ударило для того, чтобы немедленно отправить Великого своего Гражданина в лучшую клинику мира, в какой бы точке земного шара она ни находилась, сделать ему самый современный протез и заботиться потом о нем до конца дней его.

«Пуолиматка»

Через день после того, как я позвонил Коле Островскому и обо всем ему рассказал, он сообщил мне следующее. Во-первых, никто не отменял розыгрыша «Кубка Яшина», и потому «Лев обязательно должен в апреле приехать». Во-вторых, финская строительная фирма «Пуолиматка», в которой Островский работал, готова взять на себя расходы по пребыванию Яшина с супругой, обследованию Льва Ивановича и изготовлению для него нового протеза – в те самые дни, когда он будет в Хельсинки на турнире.

Валентину Тимофеевну тогда вместе с мужем не выпустили, опасаясь, видимо, по кагэбэшной привычке подозревать всех и во всем, что они останутся в Финляндии. Коэффициент сострадания советского государства Великому своему Гражданину продолжал резко падать. Участие в его судьбе приняли представители другой страны, изыскав возможность помочь оказавшемуся в беде выдающемуся спортсмену и не ожидая при этом никакой для себя выгоды – ни путем рекламы, ни при помощи публикаций в средствах массовой информации.

Год спустя, в 1986-м, Лев Иванович приехал в Хельсинки вместе с Валентиной Тимофеевной. Протез надо было менять из-за физиологических изменений мышц культи – мышцы со временем атрофируются, и культя начинает свободно болтаться в верхней части протеза. Валентину Тимофеевну вновь пытались не пустить с мужем. Большой любитель футбола и поклонник Льва Ивановича дипломат Игорь Громыко – внук Андрея Андреевича Громыко – работал тогда в Хельсинки и попросил советского посла в Финляндии Владимира Михайловича Соболева направить официальное письмо в Госкомспорт с просьбой разрешить выехать и жене Яшина. В ответ от спортивного начальника страны Марата Грамова пришла отписка, смысл которой заключался в том, что Валентина Тимофеевна не может выехать из-за загруженности по работе. Полная чушь! Соврал кандидат в члены ЦК КПСС и даже не моргнул. Соболев отправил вторую телеграмму, более жесткую, и супруги Яшины выехали вместе.

Просто так тогда из великой державы выехать было невозможно. Даже при наличии въездной визы иностранного государства. В заграничном паспорте непременно должна была красоваться санкционированная соответствующими органами (по представлении ходатайствующей организации) разрешающая выезд печать с пометкой «Выезд до…» Вячеславу Колоскову потребовалось приложить много усилий для того, чтобы печать эта в паспорте Яшина появилась. Оформлено все это было как «командировка в Хельсинки».

Постановление «тройки»

На экспресс-совете Коля Островский, Володя Поваляев и я «постановили», что Лев Иванович будет жить у нас – в просторной квартире завотделением ТАСС в Хельсинки, с прекрасным видом на Финский залив и Свеаборг. Ровно столько, сколько необходимо для дела.

Это было удобно со всех точек зрения. Во-первых, среди знакомых ему людей ему легче было бы переносить оторванность от дома. Во-вторых, мой рабочий график позволял почти ежедневно возить Льва Ивановича в клинику на обследование и примерку протеза. Мы всегда, в любой момент, могли поехать куда угодно – в гости к финнам, в представительскую баню «Пуолиматки», на экскурсию, на рыбалку и вернуться домой, не в гостиницу. Кроме того, не стоило забывать о чисто бытовых удобствах.

Лев Иванович с присущей ему деликатностью сказал, что вполне может удовлетвориться отелем, потому что не хочет никого стеснять, но наша «тройка» объявила Яшину, что «постановление» принято единогласно и он, как человек ответственный и спортивный, должен ему подчиниться. Лев Иванович рассмеялся и ответил: «Есть!»

Утром мы уезжали на работу. Всякий раз, провожая нас и оставаясь домовничать, он спрашивал, что необходимо сделать по хозяйству: «Посуду я, конечно, помою. Может, картошку почистить?» Дома он ходил только на костылях, «кадушкой» не пользовался. Яшина часто навещали финские друзья. Один из них привез десять видеофильмов о Джеймсе Бонде. Лев Иванович смотрел по фильму в день.

Днем я заезжал за ним, и мы ехали в клинику. После необходимых процедур и примерок возвращались домой. Вечерами Лев Иванович звонил Валентине Тимофеевне. Он рассказывал нам, как познакомился с Валей; о работе мальчишкой на заводе, о том, как начал играть в футбол, как ездил через всю Москву на тренировки; о друзьях своих, не только футбольных; о том, как раз в неделю они обязательно ходят в Москве в баню, как Жора Рябов, уже после ампутации, сажал его на закорки и нес в парилку, а после экзекуции вениками относил в предбанник; о выездах на страстно любимую рыбалку, в том числе и на зимнюю, на костылях, когда друзья переносили его от машины к лункам…

Легендарный

В один из дней я повез Льва Ивановича к доктору, который вызвался обследовать его вторую ногу. Сосуды на ней врачу не понравились. Он попросил перевести Яшину пожелание обязательно бросить курить.

Курил Лев Иванович с военного детства. Бросить никак не мог. Курить ему нельзя было ни в коем случае. Моя жена Света, курившая сама, но при Яшине старавшаяся не делать этого, частенько его поругивала.

Однажды я застал дома такую картину. Лев Иванович и Света сидят у телевизора и смотрят часовой видеофильм, посвященный футбольному чемпионату мира в Испании. Текст голосом Джеймса Бонда читает Шон О’Коннори. Лев Иванович курит «Яву». Света начинает педагогические опыты. На экране между тем мелькают картинки из старой футбольной хроники, и Шон О’Коннори говорит: «На чемпионате мира было много неплохих вратарей, но ни одного из них нельзя сравнить с легендарным Яшиным». Лев Иванович и говорит, смеясь: «Светик, ты вот меня ругаешь, а они (показывает на телевизор), слышишь, что говорят: ле-ген-дар-ный!»

Рынок

Хельсинкский рынок, тот самый, который открывается ранним утром на площади возле президентского дворца, славен рыбой. Рыбные ряды – восторг. Актер Валерий Золотухин, когда «Таганка» гастролировала в Финляндии в мае 1982 года, пройдя ряды до конца, кричал на всю площадь оставшемуся в начале рядов своему другу и коллеге Вениамину Смехову: «Веня, тра-та-та-та-та, как же так? На берегах одной и той же речки живем, а рыбку-то разную кушаем?!»

Приехали на рынок с Львом Ивановичем. Он разнашивает новый протез. Ходит не с костылями, а с палочкой. Сели в кофейню под открытым небом. Немецкие туристы, высадившиеся в Хельсинки «десантом» с туристического лайнера на несколько часов, окружили Яшина и бесчисленно защелкали фотокамерами.

Рыбу продают и рыбаки, и посредники. Останавливаемся у прилавка рыбака. Он мастерски, работая на глазеющую публику, разделывает нам лосося, отдает, завернув, потом смотрит на Яшина и спрашивает меня: «Это „черный паук“?» Услышав «да», финский рыбак спрашивает еще раз: «Можно пожать ему руку?»

«Черным пауком» Льва Яшина звали во всем мире: черные бутсы, черные гетры, черные трусы и черный свитер – на фоне сетки ворот.

 

Заметки на полях

Журналист Александр Львов в бытность пресс-атташе московского «Спартака» говорил чернокожему бразильскому спартаковцу Робсону: «Максимка, учи, учи русский язык. У тебя будет уникальная возможность Маринину в подлиннике читать».

* * *

Александр Стельмах, занимавшийся как-то устройством ЦСКА в гостиницу в Италии, говорит переводчице: «В номере 86 пи…ц какой-то! (там было неубрано, все разбросано предыдущим жильцом. – А. Г.)». «Сейчас… – переводчица достала папку и заглянула в нее. – Я посмотрела свой список. В этом номере никакого пи…ца нет. Там другой человек должен проживать».

* * *

ЦСКА неожиданно объявил 2011-й год годом столетнего юбилея клуба, что означало его возникновение задолго до того, как появилась Красная армия, не говоря уже об армии советской. Отталкивались от создания ОЛЛС – общества любителей лыжного спорта.

На матче «Локомотив» – ЦСКА 6 ноября 2011 года на трибуне болельщиков «Локо» появился баннер с таким стихотворным содержанием:

Нет зрелища Печальнее на свете, Чем конь на лыжах, Отмечающий столетье.

* * *

После какого-то турнира гроссмейстер Борис Спасский вернулся к себе на филфак в Ленинградском университете и обнаружил, что возле деканата на доске приказов висит выговор, объявленный ему за то, что он не поехал на уборку картошки. А рядом с приказом – вырезка из газеты, где опубликована заметка о награждении Спасского Бориса Васильевича медалью «За трудовую доблесть».

* * *

После победы над хоккейной сборной России на чемпионате мира в Санкт-Петербурге в 2000 году вратарь команды Латвии Артур Ирбе заявил, что отомстил за деда, воевавшего на стороне немцев.

* * *

Алик Гендлер, живущий сейчас рядом с моим другом Лешей Орловым в Северной Каролине, как-то на хоккейном матче в ленинградском «Юбилейном» – а играла в начале 70-х годов в рамках турнира на призы газеты «Советский спорт» московская команда «Крылья Советов» с каким-то финским клубом – в полной тишине, охватившей зал во время очередной атаки финнов, закричал на весь Дворец: «Обломим крылья советам!»

* * *

Нигерийца Лаки Идахора, одного из первых легионеров киевского «Динамо», динамовские футболисты научили здороваться с Лобановским. Как только Лаки видел тренера, он говорил: «Привет, Васильич», улыбался и махал рукой. Лобановский, понимавший корни такого приветствия, лишь хмыкал в ответ.

* * *

Игорь Уткин, знаменитый наш фотохудожник, рассказывал. Звонят ему из какого-то журнала:

– Вы снимали матч «Динамо» с лондонским «Арсеналом»?

– Наверное, матч «Спартака» с «Арсеналом» в еврокубковом турнире? – уточняет Игорь.

– Нет-нет, именно «Динамо». Во время турне по Великобритании в 1945 году.

– А вы меня хотя бы раз видели? Мне всего три годика во время этого турне было.

– Странно. А нам сказали, что у вас есть все.

* * *

В Аргентине перед товарищеским матчем Аргентина – СССР Константин Иванович Бесков минут двадцать объяснял Тенгизу Сулаквелидзе, как ему играть против Марадоны: аргентинец быстр, часто идет в обводку, бьет с обеих ног… Сула, плохо понимавший русскую речь, слушал, тем не менее, предельно внимательно, не перебивал и время от времени кивал. А перед выходом на поле схватил за рукав партнера по тбилисскому «Динамо» Сашу Чивадзе и спросил у него по-грузински: «Слушай, о чем он говорил?»

* * *

Михаил Танич, замечательный поэт, легендарная личность, многолетний болельщик ЦСКА, сидел как-то в клубной VIP-ложе рядом с Романом Абрамовичем. В тот вечер неважно играл армейский полузащитник Ролан Гусев. «Роман Аркадьевич, – обратился Танич к Абрамовичу, – возьмите у нас Гусева в „Челси“. Мы доплатим».

* * *

Хаим Ревиво, известный израильский футболист, с которым Валерий Карпин играл в испанской «Сельте», утверждал, что Карпин – еврей. «Все на земле, – убежденно говорил Ревиво, – евреи. Только одни в этом признаются, а другие – нет».

* * *

Иван Иванович Мозер на динамовской тренировке: «Делимся на красных и зеленых (по цветам специальных жилеток). Саша Хапсалис – голюбой (именно так он называл „нейтрального“, играющего, в зависимости от развития событий в тренировочном матче, то за одних, то за других)». Хапсалис: «Почему я голубой?» «Голюбой – и все», – Мозер категоричен.

* * *

Виталий Кварцяный, экстравагантный тренерлуцкой «Волыни», постоянно приводил на тренировку команды свою любимую собаку, бросал на поле мяч, говорил «Фас!», овчарка бросалась, разрывала мяч в клочья, а Кварцяный кричал собравшимся на занятие игрокам: «Вот видите, как надо играть!»

* * *

Если судьи – в советское время – не назначали спорные пенальти, в ситуацию моментально вмешивались секретари обкомов ЦК партии, а также партийные секретари союзных республик, отвечавшие за спорт. Константин Вихров, известный киевский арбитр, вспоминает, как перед одним из матчей в Москве с участием ЦСКА к нему подошел один из таких ответственных работников и начал вкрадчиво льстить: «Это же очень хорошо, что вы сегодня проводите матч. Вы знаете, что Леонид Ильич болеет за ЦСКА? В прошлый раз вы судили армейцев, и они победили. Ваша работа товарищу Брежневу очень понравилась! Если сегодня будет такой же достойный арбитраж, как и тогда, это порадует Леонида Ильича…»

* * *

Спрессованность земного шарика: в сборную Словакии летом 2011 года был приглашен новый футболист – 26-летний полузащитник Карим Гуэде. Его мать – тоголезка, отец – француз, родился парень в немецком Гамбурге, по паспорту теперь словак.

Почти как парадоксы современного вещевого рынка в России: за американские доллары купить у кавказцев некачественные, до первой носки, итальянские товары китайского производства и возмущаться потом по-русски: довели страну евреи.

* * *

Информация в прессе: «Во французском Бордо проходит чемпионат мира по велоспорту, на котором сборная России усилиями Ольги Слюсаревой завоевала пока только две серебряные медали. Главный тренер российской команды Юрий Исаев в интервью радиостанции „Маяк“ объясняет относительную неудачу тем, что спортсмены прилетели во Францию без велосипедов, которые забыли загрузить в самолет».

* * *

Телетрансляция юношеского футбольного чемпионата Европы. Вокруг поля установлены направленные микрофоны. Слышно почти все, о чем говорят игроки. Один юный российский футболист перед исполнением послематчевой серии одиннадцатиметровых ударов кричит другому:

– Саша, бл…ь, иди быстро сюда! Сюда, бл…ь, я сказал! Мгновенная реакция комментатора:

– Ну, вот вам и еще один футболист, которому вполне можно доверить капитанскую повязку.

* * *

Безмерная «доброжелательность» динамовских фанатов в 2006 году, когда московский клуб боролся за выживание в премьер-лиге, вылилась в кричалку, раздававшуюся в адрес игроков всякий раз, как только они овладевали мячом: «Вперед, ублюдки! Вперед, тупые!»

* * *

Адамас Соломонович Голодец собрал после завтрака команду. «Сегодня будет одна тренировка… – пауза, аплодисменты динамовцев, – утром и одна вечером».

Конец мая 2007 года. В Москве жара несусветная – за 30. В Тарасовке закончилась дневная тренировка «Спартака»: пот градом, языки наружу. Владимир Федотов: «Не забудьте, ребятки, вечером вторая тренировка». И – после паузы – дополнение: «Если, конечно, кто-то до нее доживет».

* * *

Павел Садырин всегда был человеком слова. Это одна из самых заметных черт его характера. Как-то на тренировке он поспорил с Лешей Степановым, что тот не забьет штрафной. Сказал: «Если ты сейчас попадешь в ворота, то я тебя через все поле на себе протащу». Степанов взял и забил! И вот главный тренер «Зенита» под хохот всей команды тащил на себе игрока через поле. А ведь Алексей был настоящим богатырем, метр девяносто ростом, Павел Федорович же таким могучим телосложением похвастаться не мог. Тяжело ему пришлось, но нарушить слово он не мог.

* * *

Андрей Жданов, будучи главным в СССР партийным идеологом, высказывался, причем столь же глубокомысленно и категорично, как и по другим вопросам, – почему бы нет? – по футбольной тематике. Он, например, назвал «недопустимым» такое положение, при котором в чемпионате Советского Союза «выступают одни и те же команды, их составы много лет остаются практически неизменными, из-за чего молодым футболистам очень трудно закрепиться в классе „А“.»

* * *

Начальник городского ленинградского ГАИ, в футбол влюбленный, на всякий случай у некоторых игроков, в частности, у Казаченка, права отбирал и выдавал справку: «Водительское удостоверение Казаченка В. А. находится в генеральском сейфе. К нему, к генералу, если что, и обращаться».

* * *

Игорь Ледяхов, известный футболист «Спартака» и сборной России, рассказывал: «Однажды мы обыграли ЦСКА 6:0, я сделал хет-трик. А комментировавший матч Владимир Маслаченко перепутал меня с Гашкиным. На протяжении всего матча, как только мяч приходил ко мне, он говорил: „Снова мяч у Гашкина“. После моего третьего гола комментатор сказал: „Олегу Ивановичу теперь надо задуматься, кого включать в состав – Ледяхова или Гашкина“. Узнал я об этом от самого Маслаченко. После матча он зашел в нашу раздевалку и покаялся: „Игорь, бес попутал“. Бывает».

* * *

Сборная Советского Союза по футболу играла в Греции. После матча освещавшие его советские журналисты привычно собрались в номере одного из них. Денег в те времена не было ни у кого. Продукты возили с собой: суп варили с помощью кипятильника в умывальной раковине, нарезали сухую колбаску, открывали консервы. Поужинали славно. После ужина стук в дверь: всех пригласили на официальный послематчевый прием. Пришли и обомлели. Столы ломились от местных яств, морепродуктов, деликатесов, салатов, специально обученные люди выдавали шашлыки… Но никто из репортеров, в номере, как известно, поужинавших, даже смотреть на еду не мог. И тогда Владимир Маслаченко, жестом приглашая коллег к столу, произнес: «Значит, так: на морально волевых!»

* * *

Ездили как-то в Салоники с баскетбольными командами ЦСКА и «Динамо» – они проводили там матчи европейских кубковых турниров. После игры по пути в гостиницу, где нас ждал ужин с пригласившими на него тренерами обоих клубов, зашли в продуктовый магазин. Взяли две бутылки (по 0,7) «Метаксы», упаковку баночного пива и три пакетика разных орешков. У кассы фотохудожник Саша Федоров, посмотрев на чек, воскликнул: «Смотри-ка, какая здесь еда дешевая!»

* * *

Дмитрий Федров, комментируя хоккейный матч регулярного чемпионата КХЛ, восторженно отозвался об игре вратаря одной из команд: «Надо же! Все тащит! Как Сердюков.»

* * *

Тбилиси. Вторая половина 70-х годов. Нодари Парсаданович Ахалкаци, выступив в роли экскурсовода по старенькой базе тбилисского «Динамо» в Дигоми, сказал мне, когда мы оказались в общем холле спального корпуса: «Эти кресла помнят пот Бориса Пайчадзе».

* * *

Человеком без нервов был защитник «Спартака» и сборной России Дмитрий Хлестов, боец до мозга костей, отыгравший за клуб одиннадцать сезонов, никогда не убиравший в борьбе ноги и не прятавшийся за чужие спины. Меньше всего его интересовало, против кого играть. В раздевалке даже перед самым важным матчем он мог поинтересоваться у партнеров: «А с кем мы сегодня?..»

* * *

В спортивной газете реклама. Ее слоган: «Вернем шахматную корону в Россию!» Под рекламной плашкой интервью с норвежским шахматистом Магнусом Карлсоном, который выиграл лондонский турнир претендентов (обошел, в частности, Владимира Крамника) и в матче за чемпионский титул встретится с индийцем Виши Анандом.

* * *

ТАССовский корреспондент в советские годы взял интервью у секретаря ЦК ВЛКСМ Сурена Арутюняна, курировавшего, в числе прочего, спорт. Принес интервью на сверку. Арутюнян прочитал и говорит: «Вот тут есть цитата из товарища Брежнева. Надо ее перенести в другое место. Она слишком близко стоит с моей фамилией. Это недопустимо».

* * *

У Анатолия Байдачного, работавшего одно время в Белоруссии, в прямом эфире местного телевидения поинтересовались: «Почему все отечественные тренеры не могут добиться результата в сборной? Может быть, позвать иностранца?» Байдачный ответил не задумываясь: «Так ведь и страна тоже вроде не процветает. Может, в президенты позвать иностранца?»

* * *

Одно время я участвовал в выпуске журнала «Трибуна футбольного тренера». На обложке издания мы давали крупные фотографии тренеров и клубных президентов. Как-то я пришел на интервью к председателю Счетной палаты и главе попечительского совета московского «Динамо» Сергею Вадимовичу Степашину. Принес только что вышедший очередной номер. Дал его Степашину. Он, посмотрев на обложку, воскликнул: «Наш!» Я удивился: «Почему ваш? Это президент „Рубина“ Гусев». «Знаю прекрасно, что из „Рубина“, – ответил Степашин. – А наш, потому что из ФСБ».

* * *

Андрей Червиченко, как, впрочем, и многие другие связанные со спортом люди из России и Украины, живет в Монте-Карло и называет его «деревней Монаковкой».

* * *

Футболисты сборной СССР, выигравшие первый розыгрыш Кубка Европы, со смехом рассказывали о том, как Кесарев, Бубукин и Яшин ходили по просьбе команды купить на всех хороших презервативов. Пришли они в аптеку, от количества выставленных пакетиков различной раскраски впали в ступор. Какие брать? Через переводчика поинтересовались у аптекаря, какие из них самые надежные. Он предложил несколько вариантов. «Надо, – сказали аптекарю, – все проверить». – «Где же вы их проверять будете?» – «Как где? В гостинице».

В ванной яшинского номера Кесарев с Бубукиным держали презерватив, а Лев Иванович из ведерка, предназначенного для мусора, наполнял его водой. Лопнувшие экземпляры отбрасывали в сторону. Самым надежным оказался вместивший в себя два ведра воды и при этом не разорвавшийся. Взяли пакетик из-под него, вернулись в аптеку и накупили на всю команду.

* * *

Футболисты – народ наблюдательный, ничего от них не скрыть. Как-то зенитовские игроки, было это еще в советские времена, обратили внимание на одного из клубных работников. Он ловко укладывал в столовой в пакет слямзенную из холодильника курицу, относил ее в раздевалку, вынимал из пакета, укладывал на шкаф, а потом, когда все расходились, забирал в темноте и уносил домой.

Спустя четверть часа после того, как куроман принес очередную птицу и водрузил ее на шкаф, в дело вступил Владимир Казаченок. Он заранее припас молоток и гвозди и накрепко прибил курицу к шкафу. А потом футболисты, затаив дыхание, прислушивались, как воришка при выключенном свете пыхтел и пытался отодрать птичку, не понимая, в чем дело.

* * *

Дика Адвоката Российский футбольный союз фактически выкупил у бельгийской футбольной Федерации и назначил его главным тренером сборной страны. В Бельгии голландский специалист получал копейки, тысяч 500 евро в год, по сравнению с суммой, которую ему «положили» в Москве, – по неофициальным данным между шестью и семью миллионами евро плюс бонусы за выигрыши матчей и турнирные достижения.

Приставили к Адвокату и охранника. Этого голландец понять никак не мог. «Зачем он мне нужен? – вопрошал тренер. – По-английски не говорит и не понимает. Поговорить с ним невозможно. Постоянно молча ходит следом». Президент РФС Сергей Фурсенко удачно пошутил в ответ: «Дик, думаешь это тебя охраняют? Нет, это он „Мерседес“ охраняет, который мы тебе выдали».

* * *

Владимир Петрович Кесарев, знаменитый защитник московского «Динамо» и сборной СССР, рассказывал, как гроссмейстер Давид Бронштейн приехал как-то на динамовскую базу для того, чтобы заняться физической подготовкой к важному турниру. Однажды сели играть в шахматы: вся команда против Бронштейна. Сделали три-четыре хода, он вдруг встает: «Ну, все, вы проиграли». Динамовцы возмутились: «Как проиграли? Ты чего? По одной пешке только съели! Давай дальше». Он сел, его кто-то из игроков по плечу хлопнул: «Ты давай повнимательней играй». Бронштейн обернулся назад: «Да-да, конечно». «И вот всякий раз, – вспоминал Кесарев, – как он отворачивался, мы у него то коня, то туру… Пару-тройку раз ему так по плечу постучали, и у него остались только король, королева да пешки. В итоге Бронштейн предложил ничью. А потом он нам говорит: „Вы у меня на шестом ходу коня забрали, на девятом туру“. И так далее. Все помнил, в голове держал».

* * *

На каком-то турнире отечественные штангисты применили ноу-хау и не позволили друзьям-соперникам воспользоваться употребленным допингом. Болгары придумали простой, как правда, метод сокрытия противозаконного деяния. Они выкачивали из себя шпицем «чистую» мочу, хранили ее в холодильнике. Перед сдачей анализа вводили ее обратно в мочевой пузырь. И потом – при врачах-контролерах – уверенно писали в пробирку. Узнав об этом, вся наша сборная – собрали всех, кто был в делегации: спортсменов, тренеров, врачей, массажистов, администраторов, – в определенное время, тайными способами выведанное, заняла абсолютно все туалеты на стадионе. Изнутри закрылись на защелку и не пустили болгар со шприцами, наполненными «чистой» мочой. Никого. Так они и ходили вокруг да около. Не станешь же колоться на людях. Кто-то потом из болгар допинг-контроль проскочил, но были и такие, кого поймали.

* * *

Перед еврокубковым матчем с шотландским «Селтиком» в 1967 году Владимир Щегольков выбил большой палец на правой, «рабочей» ноге. Защитник даже бутсу не мог надеть. Но Виктор Терентьев, помощник Виктора Александровича Маслова, настаивал: «Будешь играть, и все! Ты – коммунист, не имеешь права отказываться». Тогда в команде Щегольков был единственным членом партии.

Врач Сергей Попов сделал футболисту три укола. Уколы Щегольков не переносил. Побелел. Вот-вот – обморок. Но что делать? Побрызгал на лицо холодной водой из-под крана и вышел на поле.

В той знаменитой игре Владимир Щегольков в одном из эпизодов выбил мяч из пустых ворот. Динамовцы победили 2:1. И Терентьев после встречи сказал Щеголькову: «Вот видишь, а ты не хотел играть. Да если бы не ты, мы бы не выиграли!»

 

II. Пушкин и Пеле

 

Асфальт на Женевском озере

Шамиль Тарпищев рассказывал, как однажды в Женеве во время банкета – было это еще в советские времена – принялись рассуждать на весьма актуальную тогда тему: будет атомная война или не будет? Кто-то из швейцарцев сказал: «Будет или не будет, нам все равно. Нам не страшно. Если будет, переживем. У нас такие бомбоубежища, что мы можем жить в них годами. Продукты, фильтры воздуха, запасы воды, конечно, – минимум на два года хватит». И тут оказавшийся на банкете (а банкет, как известно, дело серьезное) корреспондент одной из наших газет, аккредитованный в Швейцарии, выдал швейцарцу в ответ: «А ты представь себе: отсиделся ты в бомбоубежище, вышел через два года, а мы к тому времени твое Женевское озеро уже заасфальтировали». Швейцарец представил эту картинку и… заплакал. Он бы всласть посмеялся, если бы узнал, что огорчивший его советский корреспондент неделю потом, по свидетельству Тарпищева, сидел, как говорят спортсмены, «в мандраже» – боялся, что на него настучат, а получившее сигнал посольство отправит домой.

 

Два Березовских

Дело об отравлении Виктора Ющенко, будущего президента Украины, рассматривалось в Киеве годами. На каком-то этапе всерьез взялись за друга Ющенко Давида Жванию, с которым президент насмерть рассорился, а потому Жвания был включен в список подозреваемых и причастных к «российскому следу» – поисками этого «следа» в Киеве никогда, кажется, не переставали заниматься.

Однажды Виктор Степанович Черномырдин, в ту пору посол России в Украине, приехал в Москву и в неформальной обстановке встречался с журналистами. «Как чувствует себя Виктор Андреевич?» – поинтересовались у Черномырдина. «Нормально он себя чувствует, – ответил Виктор Степанович. – Я с ним выпивал недавно». – «Да нет, с отравлением как, с его последствиями?» – «А, с отравлением. Я Ющенко сказал: „Виктор Андреевич, это не наши. Наши, если травят, то до конца“.»

И вот после наезда на обанкротившегося грузина Жванию, которого хотели упечь в каталажку за участие в отравлении, в киевскую прокуратуру одного за другим стали вызывать его друзей и знакомых. В их число попали известные футболисты – Андрей Шевченко, Каха Каладзе, Андрей Гусин. Шевченко и Каладзе не стали баловать прокуратуру своим присутствием и из Милана, где жили и трудились на футбольной ниве (оба играли в «Милане», куда перебрались из киевского «Динамо»), конечно, не приехали. Гусин же, продолжавший играть в «Динамо», был под боком и к следователю отправился. Следователь оказался болельщиком, Гусина на поле видел, с удовольствием с украинской футбольной звездой пообщался. «Мужик нормальный попался, – вспоминал Гусин. – Но общение затянулось часов на шесть».

Следователь задал Гусину в конце беседы вопрос: «Знаете ли вы Березовского?» Гусин ответил: «Конечно, знаю». Следователь – по науке: «Где, когда и при каких обстоятельствах познакомились?» – «Он в воротах за сборную Армении стоял. Я ему даже два гола забил», – похвастался Гусин. «Да я у вас, – разочарованно протянул следователь, – не про этого Березовского спрашиваю…» – «А другого, извините, не знаю».

 

«Дурью не маюсь…»

За словом в карман Виктор Степанович Черномырдин никогда не лез. Одна только его реакция на события в американском Белом доме чего стоит: «Клинтона целый год долбали за его Монику. У нас таких через одного. Мы еще им поаплодируем. Но другое дело – Конституция. Написано: нельзя к Монике ходить – не ходи! А пошел – отвечай. Если не умеешь. И мы доживем. Я имею в виду Конституцию!»

Летом 1994 года Черномырдин побывал в Перми на нескольких крупных оборонных предприятиях. Завершала поездку встреча с прессой. Помимо вопросов по теме – о проблемах оборонщиков, – премьер-министра спросили о том, почему он выпадает из общего ряда российских руководителей, постоянно занимающихся спортом, в частности теннисом, причем делающих это публично, с непременной демонстрацией своих увлечений журналистам.

Черномырдин ответил: «Я свое уже отпрыгал. Сейчас мне не до прыжков. Поэтому я в эти разные игрушки не играю. Теннис? Не играл и сейчас уже не собираюсь! В проруби купаться? А в проруби – тем более. Дурью не маюсь».

 

«А форелька?..»

В советские времена, особенно в 50-е и 60-е годы, футбольные команды выезжали за границу – по линии своих ведомств: профсоюзов, министерства обороны, министерства внутренних дел – только в качестве поощрения. На тренировочные сборы за рубеж не ездили, все направлялись в южные края. В еврокубковых турнирах не участвовали – не было решения-разрешения ЦК КПСС по этому поводу.

Однажды ЦСКА отправили в ГДР, причем не на товарищеские матчи, а на сбор – в расположение Группы Советских Войск в Германии (ГСВГ). Врач команды по каким-то причинам личного свойства был вынужден задержаться в Москве. Его обязанности, в том числе и по заказу завтраков, обедов и ужинов для команды, возложили на массажиста Пал Михалыча Мысина, замечательного человека, побеждавшего в свое время в чемпионате Союза по боксу. За границей Пал Михалыч оказался впервые. Сразу же после размещения в гостинице отправился с переводчиком к шеф-повару ресторана заказывать еду.

– Свежие огурчики и помидорчики у вас есть?

– Яволь.

– А свежий творожок?

– Яволь.

– А телятинка?

– Яволь.

– А форелька?..

На форельке осатаневшего шеф-повара прорвало. Он не стал дожидаться следующего вопроса и проревел: «Nicht problem. Wir haben alles!»

 

Новые времена

Хоккейная сборная России выступала на стокгольмской части Европейского тура – «Шведских хоккейных играх». Команду тренировал Александр Якушев, ему помогал Геннадий Цыгуров. Однажды пресс-атташе сборной Василий Канашенок обратился к корреспонденту ТАСС Николаю Вуколову с просьбой помочь одному из игроков, которому понадобилась деталь для «Вольво» – в Москве он раздобыть ее не смог.

Выбрали неигровой день – без утренней раскатки. Оставалось только хоккеисту, чтобы легально отлучиться из гостиницы, поставить об этом в известность руководителей команды. Пошли к ним. Якушев и Цыгуров сидели в тренерской комнате дворца спорта «Глобен». После того как пресс-атташе изложил суть дела, невозмутимый обычно Якушев вдруг рассмеялся: «Вот времена-то изменились, а, Федорыч? Представляешь, ему нужно деталь для „Вольво“ купить. А мы раньше, когда играли, мохер, бывало, килограммами в свои хоккейные баулы утрамбовывали». На этой фразе Якушев наглядно изобразил, как ногами вбивали хоккеисты в свои баулы тюки с мохером – товаром невесомым, что выводило его на первое место среди всех дефицитных товаров. Мохер закупали в невероятных количествах, он пользовался огромным спросом, жены хоккеистов продавали его в Москве и других советских городах, делая свой небольшой бизнес. «Вот времена-то изменились», – повторил Якушев.

 

Das ist sintetik?

Однажды динамовцев Тбилиси занесло в Австралию – приятное, безмятежное путешествие после сезона с несколькими товарищескими матчами с легкими соперниками. Динамовский капитан попросил Владимира Гуцаева помочь ему выбрать для своей жены шубу из натурального меха. Володя, безошибочно ориентировавшийся в торговых лабиринтах любого города любой страны, повел Манучара в самый дорогой магазин и указал на самую дорогую шубу. Цена на ней, понятное дело, не висела. Шуба хранилась под стеклянным колпаком, оборудованным, как потом выяснилось, специальной сигнализацией. Гуцаев прошелся вокруг колпака и сказал: «По-моему, это синтетика. Ты спроси у продавщицы. По-немецки это звучит так – Das ist sintenik? И на всякий случай попробуй подергать за мех – если выдернешь клок, значит, точно синтетика». Шубу аккуратно, позвав охранника и отключив сигнализацию, вытащили из колпака, и Манучар Мачаидзе, произнеся сокровенное «Das ist sintetik?», попытался выдернуть клок шерсти из шубы. Продавщица от увиденного грохнулась в обморок. Рядом с ней едва не залег Мачаидзе, когда узнал, сколько стоит это «синтетическое» изделие.

 

Старенький плащ

В советские времена весной команды всех лиг – высшей, первой и второй – отправлялись готовиться к сезону в южные края. Район Большого Сочи был переполнен футболистами. Тренировались и играли на любом пустыре. Поле центрального сочинского стадиона выделялось по личному распоряжению его директора Льва Саркисова только именитым клубам. «Торпедо» в саркисовский список входило. Инспектировать работу торпедовцев приехал посланец Управления футбола всесоюзного спорткомитета Геннадий Логофет, известный в СССР футболист, игравший за «Спартак», работавший в конце 70-х годов прошлого века главным тренером второй сборной Советского Союза, всегда выделявшийся хорошими манерами, модной одеждой и спортивной выправкой. Гостиницы были переполнены, и даже для проверяющего не нашлось одноместного номера, как ни старались помочь Логофету торпедовские администраторы. Посланца из Москвы подселили к молодому человеку, который, конечно же, Логофета узнал, смущенно признался в давней любви к нему в частности и к «Спартаку» в целом и представился детским тренером из Курска, приехавшим понаблюдать – учебы ради – за тренировками под управлением мэтров советского футбола.

На следующий день после приезда Логофет, позавтракав, отправился в расположение «Торпедо», просмотрел две тренировки команды, между ними пообедал с торпедовским начальством, а вечером вернулся к себе в гостиницу. В номере он не обнаружил ни соседа, ни своей новенькой дубленки, ни ондатровой шапки (из Москвы Геннадий Олегович улетал в мороз), ни адидасовской сумки с вещами. Только старенький плащ, оставленный «коллегой» из Курска Логофету, сиротливо висел на вешалке в прихожей.

 

Задачка для Сулы

Однажды, когда Геннадий Олегович Логофет, знаменитый в прошлом спартаковский защитник, был тренером второй сборной СССР, команда играла товарищеский матч в Венгрии с местным клубом «Татабанья». Преимущество сумасшедшее, но на табло все равно 0:0 и 0:0. Один только Сергей Андреев, талантливый ростовский форвард, штук восемь тогда не забил верных: и в упор бил выше ворот, и во вратаря попадал, и из вне игры в сетку мяч отправлял… И вот минут за пять до конца игры контратака соперника, и наш центральный защитник Тенгиз Сулаквелидзе в подкате протыкает мяч в свои ворота. В раздевалке все, конечно, расстроены, но при всех Логофет грузинского футболиста ругать не стал. Зашел после игры к нему в номер:

– Как же так вышло, Сула?

Он тогда еще совсем молодой был, даже не в Тбилиси еще, а в Кутаиси играл, и по-русски плохо говорил.

– Олегича! Я отдаю, она выходит!

– Кто она, Сула?

– Дасаев!

Сулаквелидзе и потом, когда играл уже в тбилисском «Динамо» и в первой сборной СССР, по-русски говорить так толком и не научился. Леонид Буряк из киевского «Динамо» рассказывал мне, как однажды сборная возвращалась из заграничной поездки и в Шереметьево Сула вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

– Что такое, Сула?

– Рубашка ему не купил.

– Кому ему?

– Невеста.

Месяца через полтора после Венгрии вторая сборная полетела в турне по США. Первый матч у команды по расписанию в Лос-Анджелесе с мексиканцами. Логофет сделал установки на матч и в конце ее сообщил о призовых:

– Ребята, так далеко летели, давайте сыграем, как следует. Да и 500 долларов лишними у вас тоже, я думаю, не будут.

Тренер ушел, а игроки между собой остались обсуждать предстоящий матч. Валерий Петраков, известный сегодня тренер, а тогда форвард советской команды, обратил внимание, что Сулаквелидзе сидит в углу задумчивый, что-то считает на пальцах, шевелит губами.

– Сула! Ты чего там делаешь?

– Считаю. 500 долларов, нас 26. Это сколько на человека получается?

– Дурак! Каждому по 500!

Он как подпрыгнет на месте:

– Ау! Каждому? Всех порву!

Советская команда выиграла 1:0, а Сулаквелидзе был одним из лучших.

 

Фамилия Каряки

В «Бенфику» полузащитник Андрей Каряка, игрок, по мнению работавшего в Лиссабоне голландского специалиста Рональда Кумана, «хороший, техничный» (но мнение это Куман высказал, будучи тренером ПСВ, а в «Бенфике» он Каряку в состав ставил редко), был продан, стоит напомнить, из самарских «Крыльев Советов». В свое время из-за этого футболиста наказали нескольких функционеров Федерации футбола Украины, в частности, Олега Базилевича и Михаила Ошемкова.

Тогда, вместо того чтобы вызвать игрока на тренировочный сбор национальной команды и выпустить его на поле на 5 минут, то есть – «заиграть», посчитали, что Каряка, сыгравший в составе молодежной сборной Украины матч, не имеет права выступать за сборную другой страны и никуда не денется. Выяснилось, однако, что ФИФА в момент политических потрясений в Восточной Европе оставила на какой-то период «лазейку», позволявшую в таких случаях, как «случай Каряки», один раз название сборной поменять. Что, собственно, Каряка и сделал, когда оказался перед выбором: Украина или Россия?

В торгах за Андрея Каряку участвовали португальская «Бенфика», российский «Сатурн» и, как говорят, один из английских клубов, в который полузащитника сватал его давний знакомец, бывший президент самарских «Крыльев Советов» Герман Ткаченко. Раньше же парня толком никто не знал, путали его фамилию.

В «Крыльях Советов» он оказался случайно. На просмотр в этот клуб из киевского ЦСКА должны были отправиться четыре футболиста во главе с Виталием Дараселия. Четверо и отправились. Вот только Дараселия поехать не смог, а поскольку в Самаре ждали четверых, то четверых и отправили, заменив грузинского хавбека хавбеком украинским – Андреем Карякой. Вышло так, что из четверки приглянулся тренеру Александру Тарханову лишь Каряка, о чем Тарханов и сообщил Герману Ткаченко. Андрея оставили, остальных отправили обратно. Именно тогда, после первых шагов новобранца в «Крыльях», в анекдот превратился вопрос одного самарского болельщика другому: «Ты случайно не знаешь, какая фамилия у нашего нового футболиста по прозвищу Каряка?»

 

Сходка воров

Валерий Владимирович Жиляев, многолетний начальник футбольной спартаковской команды, денно и нощно заботившийся о том, чтобы ни у одного игрока не было проблем за пределами футбольного поля, рассказывал, как однажды он, в 1988 году, работая тогда с Олегом Ивановичем Романцевым в «Спартаке» владикавказском, прилетел с командой на очередной матч в Кемерово.

На дорогу ушли почти сутки: проблемы с пересадкой, задержка рейса, сломанный автобус… Вымотались жутко. В гостинице кемеровской объявились после полуночи. Дежурная – до кучи мытарств – сообщила, что номера пока не готовы. Постепенно игроков по номерам разбросили, а Жиляеву с Романцевым объявили, что в заказанном для них люксе еще не успели убраться. «Мы, – вспоминал Жиляев, – уже так устали, что нам было все равно, что там в номере творится. Быстрей бы голову к подушке приложить. Поднимаемся и видим: посреди большой комнаты накрыт шикарный по тем временам стол человек на 15–20. Еда, напитки, фрукты. И почти все нетронутое».

Жиляеву и Романцеву было, конечно же, не до стола. Олег Иванович лег в спальной комнате, Валерий Владимирович в гостиной. Уснули мгновенно, но спустя время Жиляев проснулся от громкого настойчивого стука в дверь. Встал, как был в трусах – пошел открывать. Только замок повернул, по двери как снаружи саданули ногой, Жиляев отлетел в сторону, в номер ворвались люди с оружием и заорали: «Не двигаться! Милиция! Документы! Кто еще, кроме тебя, в номере?» «Кроме меня, – ответил Жиляев, – еще один человек спит. – И уточнил на всякий случай: – Мы к вам на игру прилетели». Жиляева – под руки, волокут в спальню, будят Романцева и требуют у него документы. Олег Иванович спросонок, ничего не понимая, тянется к кейсу за документами. Гости переполошились, наставили пистолеты на Олега Ивановича: «Не трогать! Не двигаться!» «Да в чем, собственно, дело? – стал постепенно приходить в себя Валерий Владимирович. Я – начальник команды. Вот ее главный тренер. Мы только полчаса назад в этот номер вошли. Позвоните администратору».

Потом выяснилось, что кемеровская милиция проводила спецоперацию. Им сообщили, что именно в этом люксе должна была проходить сходка воров в законе. Она, судя по всему, началась, но собравшихся кто-то предупредил, они успели испариться, а прибывшей на захват злодеев милиции достались лишь Валерий Жиляев и Олег Романцев.

 

Полезные остановки

В 1974 году на предсезонном сборе в Кудепсте, где у ЦСКА была собственная тренировочная база, один из лучших форвардов отечественного футбола Борис Копейкин восстанавливался после травмы и однажды, чтобы получить игровую практику, отправился на товарищеский матч в составе дублеров в один из близлежащих поселков. За старшего с командой поехал Альберт Шестернев, работавший тогда помощником главного тренера основного состава. К Шестерневу в стране относились с любовью и уважением, и после матча, рассказывал Копейкин, местные жители подарили ему огромную оплетенную бутыль вина литров на двадцать. Поставили ее на переднее сиденье, сказали теплые слова, и команда отправилась к месту базирования. Ехали, вспоминал Копейкин, по извилистой дороге. Шестернев время от времени поглядывал на бутыль. Даже гадать не стоило – было видно, как ему хотелось приступить к дегустации, но нельзя же это делать при команде. Тогда Шестернев велел водителю остановиться и сказал футболистам: «Ну что вы мнетесь? Вижу, в туалет хотите. Так идите». – «Алексеич, да не хотим мы». – «Идите и не разговаривайте». Спорить не стали, вышли на «зеленую» остановку. Он тем временем из бутыли себе налил и проверил качество напитка. Подходяще. Поехали дальше. Минут через десять снова тормозит водителя и снова к игрокам: «Опять в туалет? Давайте, но только быстрее». Никто уже и не возражал, все вышли, постояли за автобусом, вернулись. Когда через следующие десять минут автобус снова притормозил, все молча встали и вышли.

«Если на игру, – рассказывал Копейкин, – мы ехали немногим больше часа, то обратно – почти три часа. Опоздали на ужин, и уже возле гостиницы Шестернев сказал футболистам: „За игру вам спасибо, но ехали мы из-за вашего нетерпения полдня. Нельзя так, ребята!“»

 

Мерзавец из Би-Би-Си

В 1973 году «Торпедо» отправилось в турне по Америке. В Нью-Йорке после игры с «Космосом», за который спустя некоторое время играл Пеле, команда вернулась в отель, но выяснилось, что ресторан был уже закрыт. Главный торпедовский тренер Виктор Александрович Маслов сказал:

– Ребята, проходите ко мне в номер, нам там обещали накрыть.

Команда поднялась к нему в люкс – действительно, накрыт большой стол на двадцать человек. Расположились кто где, стульев на всех, естественно, не хватает. Кто на кровать сел, кто на подоконник, кто прямо на пол. И тут в номер вошел – никто так и не понял, как он пробрался, – фотокорреспондент и принялся бесцеремонно всех, в том числе и на полу сидевших, снимать.

«Мы, – вспоминал капитан „Торпедо“ Виктор Шустиков, – удивленно на него глядим. А наш Дед, Виктор Александрович, буквально срывается с места, хватает пришельца за шкирку и трясет его так, что сейчас, кажется, из того душа вон. На помощь бросается еще и наш вратарь Витя Банников. И тоже давай тузить этого корреспондента. Вся команда есть перестала, смотрит на происходящее, широко раскрыв глаза. В конце концов, Маслов с Банниковым берут этого парня и просто выкидывают из номера. После чего Дед поворачивается к нам и спокойно так, довольным голосом говорит:

– Кушайте, ребята. Это мерзавец из Би-Би-Си».

Разумеется, папарацци к Би-Би-Си не имел никакого отношения. Во-первых, у Би-Би-Си, телерадиовещательной корпорации, не было своих печатных изданий. Во-вторых, дело происходило в Штатах, где и своих желтых газет и еженедельников хватало. Но в те времена в Советском Союзе Би-Би-Си, благодаря советской пропаганде, было названием нарицательным, под него подходило все, что имело какое-то отношение к недружественным, антисоветским публикациям.

В ходе возобновившегося ужина выяснилось, что в 1965 году Маслов и Банников ездили в такое же турне с киевским «Динамо» и тоже играли в Нью-Йорке. И тогда возникла схожая ситуация: этот фотограф снимал киевлян, а потом в газете появился репортаж под заголовком «Русские свиньи и едят по-свински». За что Виктор Александрович Маслов получил по приезде колоссальный нагоняй. И не запомнить этого фотокорреспондента он, конечно же, не мог, а узнав, с удовольствием отвел душу.

 

Игра на форточку, на пас и на яму

Когда в 1947 году Алексей Парамонов, выдающийся советский футболист, олимпийский чемпион Мельбурна, пришел в «Спартак», главным тренером команды был эстонец Альберт Хенрикович Вольрат. До «Спартака», с которым эстонский специалист дважды – в 1946 и 1947 годах – выигрывал Кубок СССР, он работал в тренерских штабах венгерского «Ференцвароша» (в этом клубе он завершал карьеру игрока), «Барселоны» и «Арсенала». Не на первых, понятно, ролях, но все же – в таких клубах!.. В юности Вольрат занимался греко-римской борьбой и в 18-летнем возрасте занял почетное четвертое место на чемпионате мира.

И все бы хорошо, но уж больно Альберт Генрихович злоупотреблял спиртным. Футболисты, бывало, по несколько дней не видели его на тренировках, хотя Вольрат с семьей жил в «спартаковском логове» в Тарасовке в отдельном домике. Иногда жена Вольрата ходила по базе и искала его:

– Алик, Алик!

А он отсыпался в большой бетонной трубе, забытой на территории, когда делали канализацию.

Установки перед матчами, рассказывал Алексей Александрович Парамонов, Вольрат делал уникально краткие, и никто из посторонних никогда бы не догадался, о чем идет речь:

– Играть надо и на форточку, и на пас, и на яму!

Что означало: отдавать на свободное место, больше пасовать и стараться освобождаться от опеки.

«Разборы после игр, – вспоминал Парамонов, – обычно проводил помощник Вольрата, известный до войны центрфорвард Петр Ефимович Исаков, который, как правило, повышенное внимание уделял своему коллеге по амплуа Виктору Семенову. Он говорил:

– Вот, Семенов, на двадцатой минуте вы ударили из выгодной ситуации мимо ворот. На тридцать пятой у вас выбили мяч, а на сороковой вы не смогли сделать точный пас.

И так проходился по всему матчу. Однажды Семенов не выдержал:

– Петр Ефимович, а у вас там не написано, что я на сорок пятой минуте пукнул?

И был, конечно, немедленно изгнан с тактического занятия».

 

Рекордсменка из Уфы

История эта вошла в список непременно рассказываемых во время застолий спортивных журналистов старшего поколения.

Однажды Владимир Михайлович Кучмий, знаменитый главный редактор «Спорт-экспресса», а тогда конькобежный обозреватель «Советского спорта», освещал на катке Медео – вместе с собственным корреспондентом газеты по Казахстану – какие-то крупные международные соревнования. На катке им выделили комнату, в которой они и составляли заметки. А из соседней комнаты, где с утра до вечера, не выходя на улицу, выпивали и закусывали, мешая работать, кто-то повадился засовывать в дверь руку, отрывать с телетайпной ленты их текст и делать из него свой – маленький, для местной газеты. И вот утром последнего дня они увидели соседа, открывавшего свою дверь. «Приятель, ты как-то не по-товарищески поступаешь…» – «А в чем дело?» – «Мы уже который день на тебя работаем – хоть бы бутылочку за это прислал». – «А, понял, мужики – всё будет!» И через пять минут занес недопитую со вчерашнего бутылку, в которой оставалось граммов сто пятьдесят. Прощать подобное, конечно, было нельзя. Кучмий и его напарник отправили заметку в Москву, ленту оторвали и выбросили и сочинили новый текст. В последнем, дескать, забеге, на который уже никто не надеялся, юная Нонна Пиздрюкова, студентка мукомольно-крупяного техникума из Уфы, неожиданно установила новый юниорский мировой рекорд.

Когда сосед отправил эту белиберду в свою редакцию, то получил задание взять интервью у новой рекордсменки.

И вот заходит в комнату к Кучмию на законную рюмочку после турнира знакомый тренер и говорит: «Как же ведут себя некоторые ваши коллеги!» – «А что случилось?» – «Да один из местных нажрался так, что, похоже, белую горячку поймал: стоит у женской раздевалки, хватает всех выходящих за руки и умоляет привести ему какую-то Нонну-рекордистку».

 

Столик у окна

В футболе много неприметных фигур, изо дня в день работающих на благо игры вообще и на каком-то конкретном участке в частности. Юрий Перескоков к таким фигурам, без которых не обойтись, относится. Бывший вратарь, по завершении карьеры он стал тренировать голкиперов, используя при этом самые современные методики. Работал в Нижнем Новгороде, «Химках», казахстанском «Локомотиве», московском «Спартаке».

Играл Перескоков во многих командах, в том числе в московской «Красной Пресне», выступавшей по второй лиге. Тренировал тогда «Пресню» Олег Иванович Романцев, а начальником команды был верный его сподвижник Валерий Владимирович Жиляев.

После одного из сезонов «Красную Пресню» поощрили заграничной поездкой-турне, в которой футболисты сочетали приятное с полезным. С одной стороны, вроде бы туристический маршрут, даже жен разрешили с собой взять, а с другой, Жиляев находил по пути следования команды соперников в Чехии и Венгрии, с которыми «Пресня» и играла. Зарубежные матчи тогда оплачивались хорошо. Составлялись реальные протоколы реальных игр, по возвращении домой игроки и тренеры получали премиальные.

«Приезжаем, – рассказывал Юрий Перескоков об одной из таких поездок, – в Прагу. Жиляев говорит: „Завтра игра со „Славией“, второй командой Чехии“. Ну, хорошо, только до этого мы уже несколько матчей провели, и так получалось, что народу у нас оставалось живых – впритык 11 человек. Даже мне пришлось в одной из встреч играть в поле, а в ворота поставили травмированного защитника.

А тут совсем никого не осталось. Пришлось Олегу Ивановичу самому выходить на поле. Отыграл он здорово, да и мы постарались. Забили вальяжным чехам в первом тайме гол. Они-то вышли: команда второй лиги, дескать, против нас, сейчас мы их… А после пропущенного гола они, как ни старались, ничего не смогли сделать. Естественно, вечером такое дело надо было отметить. Спускаемся командой в ресторан в отеле. Разумеется, мужикам надо поскорее освежиться. Футболисты первые пришли, а жены пока одевались, пока красились – поотстали. Ресторан полон, мы нашли два столика, сдвинули их. Сидим, пьем пиво. Жены пришли – их посадить уже некуда. Смотрим, у окна в небольшом углублении столик один свободный, но под каким-то тюлем. Но мы же советские – находчивые люди. Тюль отодвинули, поставили стулья. „Посидите, девчонки, пока здесь, а как что-то освободится, к нам еще стол придвинем“. И дальше общаемся между собой. Но глядим, что-то странное происходит. То официант к ним подойдет, что-то шепчет, то мужики какие-то подкатывают один за другим. И народ в ресторане все прибывает, можно сказать, сбегается. Что за ерунда?!

Оказалось, что мы жен своих посадили. в витрину. Люди по улице идут и их разглядывают. Но это было бы полбеды. Выяснилось, что обычно за этим столиком сидят местные девушки легкого поведения. Такая замануха у ресторана. Вот чехи, увидев, какие красивые девчонки появились, и понабежали. В общем, пришлось нам своих жен чуть ли не силой отбивать, совсем немного до потасовки дело не дошло».

 

«Польвторого, ребьята»

У Юрия Перескокова есть еще одна веселая история, связанная с поездкой владикавказской «Алании», за которую тогда играл вратарь, на товарищеские матчи в Африку: «Первую пересадку нам предстояло сделать в далекой Анголе. Прилетели туда ночью, вышли из самолета, подъезжаем на автобусе к зданию аэропорта. Подходим к дверям в здание и видим, что на стене рядом с дверью там, где обычно пишут „Добро пожаловать“, метровыми буквами на русском языке надпись: „Х… вам всем“. „Интересно, – думаю, – поездка начинается“. Но удивляться особо нечему было. Ангола в то время была просоветской страной, нашего народа там много обитало. И в аэропорту мы это сразу поняли. Было видно, что само здание построили и его оборудование произвели до прихода Советского Союза, еще „при капитализме“. Потому что внутри и отделка, и люстры, и кожаные сиденья. Вот только эксплуатировалось оно уже при социалистическом строе. Мало того, что попить и поесть негде: ночь и все закрыто. Но даже кондиционеры не работают. Их по ночам отключали из экономии. Мол, солнце не светит, а значит, и не жарко. Но это по их африканским понятиям – не жарко. А по нашим – градусов тридцать внутри, несмотря на темное время суток, было. И нам в этом аэропорту предстояло довольно долго ждать свой рейс. Команда голодная, измученная, злая. Отошли в сторонку, подальше от тренеров, и принялись от вынужденного безделья обсуждать ситуацию. Слова при этом подбирались соответствующие. Досталось всем: и Африке, и Анголе, и ее чернокожим жителям. Самыми отборными комплиментами мы их обмазали.

Стали выяснять, сколько у них тут времени, сколько нам еще сидеть. Никто не знает, какая разница с Москвой. Неподалеку от нас в кресле мирно сидел местный парень. Решили спросить у него. Английский в школе все учили, подхожу к нему и на языке международного общения спрашиваю, который час. Он поднимает голову и по-русски отвечает: „Польвторого, ребьята!“ Все онемели, потому что в предыдущих репликах порядочно доставалось и ему, как представителю окружавшего нас безобразия. И при этом он хладнокровно сидел и слушал, наверное, успел привыкнуть к такому отношению, пока язык учил».

 

Зима после «Люмои»

После завершения карьеры игрока Валентину Борисовичу Бубукину довелось тренировать армейскую команду во Вьетнаме, где его, ко всему прочему, назначили еще и старшим группы советских специалистов. Пришлось футбольному тренеру заниматься многочисленными бытовыми проблемами всех советских спортсменов, оказавшихся в то время в азиатской стране. Однажды подошел к Бубукину тренер волейболистов и пожаловался: они у себя в комнате просто задыхаются без кондиционера. Авторитетный в советской колонии Бубукин дошел до посла, но вопрос решил: посол отдал распоряжение установить агрегат.

Посольский завхоз долго чесал затылок, потом сказал:

– Есть у меня один кондиционер, но только он для кинотеатра на сто пятьдесят человек. Я, конечно, дам, раз посол приказал. Но пульт на нем больше чем на одно деление нельзя включать ни в коем случае.

Как-то раз волейбольная команда у кого-то выиграла, и решили они отметить это событие. Водка местная – дешевая, лимонная. «Люмои» называлась. Пьется легко, как ликер, а потом в голову бьет.

Бубукин утром за тренерами волейбольными заехал, чтобы на занятие их подвезти – у них машина сломалась, вошел в комнату, а там – натуральная зима: иней летает, все ящерицы подохли – на полу лежат, оба тренера закутались в одеяла, только носы синие торчат.

Выяснилось, что они на радостях кондиционер на тройку врубили. Бубукин хотел даже вьетнамцев на экскурсию привести, показать им, какой бывает русская зима.

 

«Правда» тем более

В советские времена каждая зарубежная поездка каждого советского человека, даже если он ехал всего на три-четыре дня, утверждалась в ЦК КПСС. Любая организация, посылавшая своего сотрудника в командировку, обязана была отправить его выездные документы – анкеты, характеристики, медицинское заключение – одновременно в два адреса: в ЦК КПСС и КГБ. Неизвестно, кому из них принадлежало решающее слово.

Осенью 1979 года, когда я работал в спортивной редакции ТАСС, меня впервые послали в капиталистическую страну – на всемирную Универсиаду в Мексику. До этого, в 1976 и 1977 годах, меня дважды пытались командировать, соответственно в Югославию на чемпионат Европы по футболу и в Австрию на чемпионат мира по хоккею, но в обоих случаях не разрешал КГБ: предполагалось, что я знал какие-то государственные и военные секреты, с которыми якобы был ознакомлен во время службы в армии в 1971–1973 годах.

В Мексику меня выпустили. Видимо, посчитали, что секреты я уже забыл. Разрешили мне поехать и весной 1980 года на чемпионат мира по фигурному катанию в ФРГ. За день до того, как я отправился туда, раздался звонок из ЦК КПСС. «Товарищ Горбунов, – сказали мне, – произошла неприятность. Вы не расписались в том, что ознакомились с правилами поведения советского человека во время пребывания в капиталистической стране. Да, мы знаем, что в прошлом году вы уже побывали в Мексике. Наш сотрудник, который должен был проследить, чтобы вы уже тогда ознакомились с правилами и расписались, не досмотрел. Мы его наказали. Давайте вместе исправим его ошибку. Ждем вас завтра в 10 утра».

Разумеется, я поехал, потому что невидимый собеседник сказал, что если я этого не сделаю, то они внесут меня в специальный список, отправят его на все контрольно-пропускные пункты на советских границах, и меня просто-напросто не выпустят из страны.

То, что я увидел в ЦК КПСС, оказалось незабывемым зрелищем. Вначале я отстоял очередь к небольшому окошку и в обмен на выписанный мне пропуск получил тоненькую с обложкой синего цвета книжонку, на которой было написано: «Секретно. Правила поведения гражданина СССР во время пребывания в капиталистической стране». Затем меня отправили в довольно просторный, как в библиотеке, зал, где все сидящие внимательно изучали точно такую же синюю книжонку. Открыл ее и я.

Читателя сразу же предупреждали, что он не имеет права делать из книги выписки и несет полную ответственность за разглашение того, что в ней написано. Смысл же написанного в ней состоял в том, что на Западе советского человека только и ждут для того, чтобы учинить над ним какую-нибудь провокацию. Замечательно об этом написал еще в 1974 году Владимир Высоцкий в своей песне «Инструкция перед поездкой за рубеж»:

И инструктора послушал — Что там можно, что нельзя. Там у них пока что лучше бытово, — Так чтоб я не отчебучил не того, Он мне дал прочесть брошюру – как наказ, Чтоб не вздумал жить там сдуру как у нас.

Книжонку эту я прочитал и пошел сдавать. Не тут-то было. Перед тем как сдать ее, я должен был побывать у инструктора на собеседовании. Отстоял еще одну очередь и попал в просторный кабинет, в котором было пять столов. За каждым сидел инструктор. Перед ним – «пациент». Инструктор принимал экзамен на знание написанного в брошюре, причем вопросами «создавал» ситуацию, которая, по его мнению, могла возникнуть в ходе поездки в капиталистическую страну. Мне, например, он предложил следующий сюжет: «Вы куда, в ФРГ едете? Понятно. Представьте, что вы садитесь в поезд, а в вашем купе никого нет, только молодая женщина. Ваши действия?» Я понимал, если я ему скажу, что тут же начну за ней ухаживать, – «экзамен» мне не сдать. Поэтому я ответил уклончиво: «Меня в Бонне встретит корреспондент ТАСС и на машине отвезет в Дортмунд. На поезд мне даже денег не дали». «И все же, – упорствовал инспектор. – А вдруг у вас возникнет такая ситуация». Поскольку книжонку я все же просмотрел, то ответил, как в ней написано: «Если в поезде, следующем по территории капиталистической страны, в одном купе со мной окажется только молодая женщина, я немедленно обращусь к начальнику поезда с требованием, чтобы мне предоставили место в другом купе, в котором находятся только мужчины».

Конечно, если бы какой-нибудь нормальный человек со стороны вдруг подслушал этот диалог, он с полным основанием мог предположить, что присутствует при разговоре двух умалишенных в сумасшедшем доме. Однако все мы тогда жили в безумной стране по ее безумным правилам.

Инструктора мой ответ обрадовал. Он куда-то позвонил, что-то проворковал и сообщил затем мне, что я могу сдавать книжонку, все в порядке.

Во время чемпионата мира по фигурному катанию в ФРГ больше всего на свете я жалел о том, что мне так и не удалось проехаться в поезде в одном купе с молодой красивой женщиной.

Мимо выездных комиссий, заполонивших в советские времена райкомы, горкомы и обкомы КПСС, не мог прошмыгнуть, наверное, ни один человек, выезжающий за границу, ни одна делегация, отправляющаяся за рубеж. Спортивные команды вообще и спортсмены в частности исключением не были. Есть на сей счет несколько веселых историй. Одну из них рассказал Никита Павлович Симонян, под началом которого «Спартак» собирался в очередное зарубежное турне. На допрос к членам выездной комиссии попал нападающий Георгий Князев.

– Скажите, а какое важное международное событие ожидается в ближайшие дни?

(А событие было такое: министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко поехал на сессию ООН). Но Князев молчит.

– Ну, разве вы не знаете, что должно в мире произойти?

Молчание.

– Кто из руководителей нашего государства куда поехал?

Молчит.

– Вы вообще знаете, кто у нас министр иностранных дел?!

Тут Князев не выдерживает:

– А вы знаете, кто такой Джаич?

Комиссия в шоке, такой наглости они в жизни не видели.

– Сами про лучшего игрока Европы даже и не слышали, а вопросы всякие задаете!

Бориса Спасского, великого шахматиста, коммунисты-ветераны, по свидетельству известного историка спорта Евгения Гика, не раз пытали перед выездом за рубеж. Борис Васильевич за словом в карман не лез. Однажды его попросили осветить положение в Италии. Спасский стал подробно – в ответ – рассказывать о положении в Голландии.

– Это очень интересно, но вы не поняли вопроса: вас спросили об Италии.

– Да нет, понял я все прекрасно, но в последний раз я был в Голландии. А делиться впечатлениями привык только о том, что видел своими глазами.

– Вы что же, газет не читаете?

– Простите, я журналист по образованию, и кому, как не мне, знать цену нашим газетам. К сожалению, чаще всего они врут.

– И «Правда»?

– «Правда» тем более.

Коммунисты вскочили и потребовали покинуть помещение. О характеристике и речи не было. По словам Евгения Гика, Спасского спасла Вера Тихомирова, тогдашний ответственный секретарь Шахматной федерации СССР. Она убедила старых большевиков поверить в то, что это недоразумение и в лояльности гроссмейстера.

Однажды на выездной комиссии у Бориса Спасского, жившего тогда в Подмосковье, спросили, кто возглавляет обком КПСС. «А знаете ли вы, – поинтересовался в ответ Борис Васильевич, – кто стал в этом году чемпионом Москвы по шахматам?» Характеристику Спасскому тут же подписали. Гик не исключает, что члены комиссии могли подумать: «А вдруг Леонид Ильич?»

 

В гости к Франко

Мой друг Леша Орлов, известный в 70-е годы в Советском Союзе баскетбольный обозреватель, вынужденно эмигрировавший в 1976 году и ставший в Штатах одним из самых заметных журналистов в русскоязычной прессе, рассказывал мне, как он пытался в 1973 году поехать на чемпионат Европы по баскетболу в Испанию. Не в командировку – в группе туристов, за свои деньги.

Для начала он отправился в партийное бюро Ленинградского телевидения, на котором тогда работал, за выездной характеристикой – без нее можно было слетать в Душанбе, Кишинев, Тбилиси и другие столицы свободных советских республик.

– Вот образец, – сказал секретарь партбюро, достав из ящика стола исписанный листочек бумаги. – Здесь все, как надо. Надо написать в том же духе.

– ???

– Чего тебе непонятно? – (На «ты» – это принято, это – по-партийному, и если человек приходит за характеристикой – не в Израиль на ПМЖ, – то как с ним еще разговаривать?) —.. Чего непонятно? А-а-а… Ты в первый раз? Я дал образец. Следуя ему, изложи, какой ты хороший. Да, да, сам! А кто за тебя писать должен? Не дяде же нужна характеристика. И считай – тебе повезло – днями партком, на нем и утвердим.

Домой Леша не шел – летел: сказал же секретарь «утвердим». И мгновенно вылетели из Лешиной башки десятки рассказов о том, как «утверждают».

Одного ленинградского журналиста ошарашили: «Какие вы знаете партии в Японии?» Он собирался в Англию, а ему – про Японию. «Так, не знаете? А в характеристике написано „политически грамотен“. И не состоялась Англия.

.. Что говорил товарищ Живков на последнем совещании руководителей братских партий?.. Как это – забыли? Вы же в Болгарию собираетесь!». И не состоялась у московского журналиста Болгария.

У другого московского журналиста не вышел номер с Чехословакией. Кто-то донес, что видел его в Шереметьеве, когда он провожал своего друга в Израиль. Правда, членам партбюро было известно, что в этот день журналиста не было в Москве, но его на заседании спросили: «А если бы был, пошел бы?»

Одного Лешиного ленинградского коллегу не выпустили в Польшу, потому что «по дошедшим до нас сведениям, вы не ладите с женой».

Вечером, накануне Лешиного похода на партком, ему позвонил друг:

– Классиков проштудировал? Передовицы за последнюю неделю вызубрил?.. А скажи-ка теперь: бороду сбрил?

– А она-то какое отношение к этому имеет?

– Наивняк! Мальчик! Да как только ты войдешь к ним при своей бороде, они сразу же поймут, что ты их посылаешь!

Чуточку укоротить бороду призывала и Лешина жена, но он уперся и предстал перед членами парткома Ленинградского комитета по телевидению и радиовещанию при Леноблгорисполкомах (трезвому с названием не справиться) «в бороде».

Роли парткомщики расписали, похоже, заранее. Телевизионщики – с ними Леша общался почти ежедневно – молчали, журналисты с радио – никого из них он не знал – после оглашения характеристики, собственноручно, стоит напомнить, Лешей написанной, открыли стрельбу.

– А почему, собственно, в Испанию, других стран что ли нет?

– Знаете ли вы, какой режим в Испании, какие провокации ожидают там каждого советского человека?

– А мы вас не делегировали! Туристом?.. На свои деньги?.. Что значит – на свои? Вы получаете их в нашей кассе!

Поначалу Леша пытался что-то отвечать, объяснять, например, что в Испанию он собрался только потому, что именно в этой стране Международная федерация баскетбола приняла решение провести очередной чемпионат Европы. Но сопротивление Леша прекратил после того, как один из членов парткома почти прокричал: «Да как у вас хватило совести проситься в гости к Франко! Вы подумали, чем это пахнет?»

Со стула медленно поднялось грузное тело председателя Ленинградского комитета. (далее по тексту) Александра Петровича Филип пова. Леше сразу вспомнилось общее собрание телевизионщиков. Одна из выступавших, женщина в годах, одобрительно отозвалась о передаче, в которой выступала Алиса Бруновна Фрейндлих. «Тебе понравилась эта актрисочка? – грозно прервал Филиппов. – А почему этой самой Фрейндлих позволили выступать в брюках?» – «Так мода теперь такая, Александр Петрович…» – «Нет такой моды!», и редактор той передачи был понижен в должности.

– Товарищи, – сказал Филиппов на Лешином парткоме, – выдача характеристик, товарищи, и-де-о-ло-ги-чес-ка-я работа. Это относится и к тем, – голос стремительно приближался к фортиссимо, – кто писал характеристику, – заглянул в бумажку, – товарищу Орлову.

Высказавшись, Филиппов сел, а Леша никуда, разумеется, не поехал.

 

Закуска для акул

Виктор Серебряников, блестяще игравший в полузащите киевского «Динамо» и сборной СССР, поведал историю о поездке в Южную Америку:

– Летели мы обычным пассажирским авиарейсом из Москвы. Самолет сделал несколько дозаправок в Европе, подобрал пассажиров в Лиссабоне – последняя перед Атлантикой остановка была в Португалии. Впереди – целая ночь над океаном. Большинство пассажиров уснули. И вдруг наш «Боинг» как затрясет, в салоне началась паника! Я сидел возле иллюминатора, гляжу – а там, где крыло должно было быть, что-то отваливается и вниз падает! Я чуть с ума не сошел – сразу вспомнил и маму, и братьев, и сестер! Стюардесса выбежала – начала выдавать спасательные пояса со свистками – чтобы, если что, в океане тебя нашли.

Рядом сидела супружеская чета из Бразилии. Они возвращались из Европы со свадебного путешествия. И им этот комплект один на двоих почему-то достался. Я понял, что настоящий страх смерти ни с чем не сравнить: молодожены начали спасательный пояс друг у друга вырывать!..

Впрочем, у меня, молодого, «зеленого», у самого душа в пятки ушла. И тут меня осенило – нужно закрыться в туалете, в хвостовом отделении. Я тогда Экзюпери зачитывался, а он писал, что самое безопасное место в лайнере – именно в хвосте. Закрылся, сижу, чувствую – падаем, дрянь дело. Еще и в дверь стучатся – такие же, как я, «храбрецы». Но обошлось – сели на военную базу США на каком-то из островов. Всех остальных пассажиров выпустили, а нас, «советских шпионов», оставили в самолете. Я вышел из своего хвостового убежища – весь трясусь. А Лев Иванович Яшин спокойно сидит в кресле, смотрит на меня: «Молодой, что с тобой? На вот, выпей 150 грамм, для поднятия духа…» Благо в салоне нам оставили внушительный запас крепких напитков. «Лев Иванович, а мы этим же самолетом дальше полетим?» – «Да. А ты как думал?» – «Лев Иванович, а акулы пьяных едят?» – «Нет, они ими закусывают…»

 

Крановщик из Лихтенштейна

О погибшем в 2006 году прекрасном человеке, отличном тренере Евгении Мефодьевиче Кучеревском, футболисты, работавшие под его началом, и коллеги, с которыми он вместе трудился в днепропетровском «Днепре», всегда вспоминают с теплотой, как о старшем товарище, рядом с которым им всегда было спокойно и за которого они всегда вставали горой. Игроки могли его попросить отменить утреннюю тренировку, он шел навстречу, потому что знал: когда они выйдут на вечернюю, то будут размазывать друг друга по сеткам, ограждавшим тренировочное поле.

«Рядом с Мефодьичем, – вспоминает Алексей Чередник, – мы чувствовали себя абсолютно раскрепощенно. В Бордо как-то после матча был банкет. Мы сидели за столиками в огромном шатре, потихоньку пили вино, и у Мефодьича закончились сигареты. Он спокойненько так к нам подошел: „Ребята, выручайте: сигареты закончились!“ Ну, кто-то протянул ему пачку, а товарищ из Москвы, представлявший КГБ и сопровождавший нас во Франции, увидев картину, как игроки дают тренеру закурить, чуть под стол не сполз».

«Перед матчем с „Гамбургом“, – поведал Руслан Ротань, – он дал нам самую, наверное, короткую установку в истории футбола. Сказал всего лишь несколько слов: „Загоните этих фрицев за Бранденбургские ворота!“ Так и получилось».

«Запомнилась, – рассказывает Евгений Яровенко, – поездка в Италию. Добирались туда через Москву и Германию. В Москве сидели полтора дня. Нарушили тогда немного режим, а по приезде у нас была встреча в Ватикане с Папой Римским. Мефодьич утром построил нас, посмотрел на наши лица и произнес: „Елки-палки! Папа увидит ваши лица и с ума сойдет! Быстро все в сауну!“»

«Мефодьич, – говорит Валерий Городов, – был узнаваем. Вспоминаю, как мы играли в Лихтенштейне на Кубок УЕФА с „Вадуцем“. После вечерней тренировки мы, тренеры, решили прогуляться, посмотреть городок. Вдруг откуда-то сверху крик: „Мефодьич, привет!“ Поднимаем голову – на строительном кране сидит обыкновенный мужик. Мефодьич его спрашивает: „Ну что, ты как?“ – „Да вот, приехал подзаработать“. Поговорили так они несколько минут, потом идем дальше, я и спрашиваю: „А кто это такой?“ – „Да откуда я знаю?“»

«Мефодьич, – вспоминает Андрей Сидельников, – использовал каждую ситуацию для того, чтобы сплотить коллектив. Однажды, после того как мы выиграли две важные игры у киевского „Динамо“ и московского „Локомотива“ – команд, которые на тот момент входили в первую пятерку чемпионата, он дал нам три выходных. Мы должны были поехать в Керчь и сыграть там пару товарищеских игр с керченским „Океаном“ и еще с одной крымской командой – „халтурки“ для заработка. Он и говорит в раздевалке: „Полетите в Керчь, отдохнете там“. Я сижу и говорю: „Что значит „полетите“? А вы?“ – „А я здоровье поберегу, потому что еще пожить хочу“.»

Если он говорил без подколок, это был уже не Кучеревский. В Италии, помню, заходим в ресторан пообедать, а там на столах стоит вино – обычная картина для итальянской действительности, когда спагетти запивается вином. Так он, увидев все это, распорядился вино убрать, а нам объяснил: «Я ж вас только через неделю найду, если вы дорветесь до него».

 

Шифровка в центр

Как-то в 60-е годы киевское «Динамо» отправилось на товарищеские матчи в Египет. С командой, как постоянно практиковалось в те времена, поехал офицер КГБ в должности заместителя руководителя делегации – присматривать за футболистами и тренерами. И оказался он, как вспоминают игроки, жуткой занудой – под каждой кроватью шпиона видел. Виктор Александрович Маслов, главный тренер, брился однажды в своем гостиничном номере. Вошел чекист, попросил Маслова подойти к окну, под которым находилось кафе на открытом воздухе, и, показывая указательным пальцем куда-то в пространство, сказал: «Не нравятся мне, Виктор Александрович, во-он те двое, что сидят за крайним столиком – видите? Впечатление такое, что они нас пасут». Маслов изобразил на лице сверхозабоченность, что настроило собеседника на еще более доверительный лад, и чекист продолжил: «Значит, делаем так. Я сейчас выйду из отеля и перейду речку по мосту, а вы, Виктор Александрович, внимательно проследите, как поведут себя те двое». Ушел. И через десять минут – Маслов аккурат успел закончить с бритьем, так ни разу к окну и не приблизившись, – вернулся и спрашивает: «Ну, что?» – «Очень похоже, что ваши опасения были не напрасны, – вымолвил Дед, с трудом сохраняя серьезность. – Замечено: как только вы начали свой переход через мостик, так оба субъекта сразу же поднялись из-за столика. Один, надо полагать, старший, вставил вилку в задницу второму и что-то начал передавать. Наверное, шифровку в Центр…»

 

Шифровка в центр-2

А вот как выглядит эта история в трактовке Андрея Бибы, велико – лепного полузащитника киевлян:

– Как-то мы ездили в турне по Африке. После всех матчей, за несколько часов до отлета домой, сидели в ресторане на 13-м этаже одной из египетских гостиниц. В те времена, как известно, с командой всегда ездил работник КГБ. Его представляли в качестве второго тренера клуба, хотя все отлично знали, кто есть кто. И вот сидим мы, ужинаем, а рядом за столиком расположились две старушки и так тихо-мирно беседуют. Однако наш кагэбист заподозрил что-то неладное. Подходит к Маслову и говорит: «Виктор Александрович, давайте сделаем так: сейчас я выйду, а вы понаблюдаете за этими старушенциями и расскажете, что они делали». Маслов одобрительно кивнул, и наш «детектив» ушел. Бродил он по мосту через Нил, а река-то эта широкая – мост в несколько километров. В общем, возвратился он только минут через сорок пять. За это время Дед, как Маслова прозвали футболисты, успел уже выпить пару рюмок, расслабиться и, вполне естественно, о дурацкой просьбе кагэбиста забыл. Поэтому, услышав простой вопрос: «Ну, как?» – тренер долго не мог понять, что же имеется в виду. И только через пару минут до Деда дошло. Он стер улыбку с лица и с неподражаемой серьезностью произнес: «Когда вы ушли, одна из женщин вставила себе вилку в ухо и стала что-то передавать, по всей видимости, в ЦРУ…»

 

«Привет, коллега!»

Большое количество баек и историй сопровождало тренерский путь Евгения Филипповича Лемешко, известного украинского вратаря, несколько сезонов отыгравшего в киевском «Динамо». Футболисты харьковского «Металлиста», работавшие в клубе во времена Лемешко, вспоминают, как однажды они проиграли на своем поле «Спартаку» с разгромным счетом 0:7. Было это в середине 80-х годов. Болельщики после игры разбили автобус команды, но он все равно оставался в рабочем состоянии, на нем сразу после жестокого поражения и отправились на тренировочную базу. По пути Евгения Филипповича невозможно было остановить. Он не самым, стоит заметить, деликатным образом высказывался о действиях команды в целом и каждого игрока в частности. На форварда Юрия Бондаренко просто насел: «Ты – держиморда! Сиськокит». Над новым словом, услышанным впервые, игроки было захихикали, но под гневным взглядом Лемешко моментально умолкли.

Автобус остановился возле светофора, а рядом, такое вот совпадение, притормаживает ассенизаторская машина. Лемешко говорит водителю командного автобуса: «Саня, открой-ка дверь». Саня открыл. Евгений Филиппович высунул голову из автобуса и окликнул шофера ассенизаторского грузовичка: «Привет, коллега!» Тот хмуро посмотрел на незнакомца: «Какой я тебе на х… коллега?» – «Ну как же, – говорит Лемешко, – ты гов. о возишь и (показывая рукой вовнутрь автобуса) я».

Вадим Никонов, великолепный форвард «Торпедо», рассказывал, как он на заре карьеры отыграл за торпедовский дубль, который тренировал тогда Владимир Иванович Горохов, тот самый, благодаря которому в московском футболе появился Никита Симонян, против московского «Динамо». В составе динамовском выступали многие футболисты основы. Первый тайм торпедовцы провели ужасно. «Сидим, – говорит Никонов, – в раздевалке, ждем, когда придет тренер и начнет нагоняй давать. Минута проходит, вторая… Минут через пять влетает в раздевалку Горохов и прямиком к нам – ко мне и моему напарнику по нападению: „Вы думаете, вы двое футболисты? Вы – ассенизаторы!“ У меня тогда образования было всего ничего, откуда я мог знать, что это слово означает. Сижу и думаю: „Интересно, кто это? Хорошим словом он меня назвать не мог, поскольку я действительно отыграл погано. Плохим, наверное, назвал, но вот только что это значит?“ Горохов тем временем спиной к нам повернулся и еще кому-то „втыкает“. Потом – снова к нам: „Что, не знаете, кто такие ассенизаторы? Тогда я вам проще скажу: дерьмовозы вы!“»

Виктор Александрович Маслов, распекая однажды киевских динамовцев за плохую игру, назвал их «альтруистами». Значения слова этого футболисты, конечно, не знали, а потому сразу поинтересовались у Деда, что оно означает. «А то означает, – ответил Виктор Александрович, – что гов. а в вас много».

 

Мамедов или Коршунов

Перед одним из матчей чемпионата СССР по футболу конца пятидесятых годов к старшему тренеру московского «Динамо» Михаилу Якушину подошли несколько генералов – рьяных поклонников клуба. И в беседе на общие темы один из них как бы невзначай заметил: «Михаил Иосифович, правда, что вы с лучшими игроками не советуетесь?» Хитрый Михей сразу понял: кто-то из звезд, как говорится, «поделился» с высшим начальством. Уже в раздевалке, объявляя состав, Якушин, когда надо было назвать, кто сыграет в центре атаки, неожиданно задумался. Все знали, он очень любил высокого и стройного блондина, талантливого центрфорварда Анатолия Коршунова. Даже поговаривали, что он видел в нем себя в юности. Футболисты были уверены: он назовет его фамилию, хотя хорош был и другой нападающий, Алекпер Мамедов. Однако Михей, великий комбинатор, неожиданно спросил у инсайда Федосова: «Геш, а кто у нас лучше головой играет – Мамедов или Коршунов?» Ежу было ясно: Коршунов отлично играл вверху и был выше Мамедова как минимум сантиметров на десять. «Конечно, – ответил Федосов, – Коршунов». И все с ним согласились. «Вот и замечательно, – сказал Якушин, – посоветовались и сообща все решили».

 

Странный голландец

Одно время сборную Грузии тренировал известный голландский специалист Йохан Боскамп, сторонник жесткой дисциплины, в соблюдении которой грузинских футболистов заподозрить практически невозможно. Первой жертвой Боскампа стал нападающий Заза Джанашия, игравший в то время в московском «Локомотиве», – голландец отстранил Зазу от сборной. Лучше игрока о том, что произошло, никто не расскажет:

– Странный он был какой-то, этот голландец. Привязался ко мне из-за того, что я, как обычно, опоздал на сборы. Какое, спрашивается, ему дело, днем раньше или днем позже я приеду? Работу ведь все равно свою сделаю. Потренируюсь побольше. Отругал меня Боскамп, но на тренировку прийти разрешил. А я там друга встретил, которого несколько месяцев не видел. Ну и разговорились. Я же соскучился по другу. Не мог же я просто так пройти мимо друга, которого давно не видел. Это что же – кивнуть и пройти мимо, потом, дескать, поговорим? Так у нас нельзя. И тут этот голландец ко мне подлетает и давай на английском вопить. Ничего я из его воплей не понял. Понял только, что ему не нравится то, что я разговариваю с другом. И я ему на грузинском ответил, все сказал, что о нем думаю. Теперь уже он не понял, а ничего не поняв, рассвирепел и из сборной меня выгнал. Я бутсы забрал и ушел… Потом, правда, решил перед ним извиниться – все-таки сборная страны, зря что ли я в команду ехал из Москвы, играть ведь ехал. А Боскамп почему-то расхохотался и не простил меня. Зря он смеялся: с ним в скором времени контракт разорвали, а меня в сборную вернули.

 

Греческий паспорт

Максим Левицкий, известный вратарь, играл в основном составе французского клуба «Сент-Этьенн», но вскоре оказался за решеткой. История с его поддельным паспортом прогремела на всю Европу.

Первое время, месяца четыре, Левицкий играл во французском чемпионате с украинским паспортом, но в клубе было шесть легионеров не из стран Евросоюза, а на поле выходить могли лишь трое. Голкиперу быстренько сделали греческий, причем показали документы из полиции: все, мол, по закону. Почему украинца во Франции произвели в греки? Ответ на этот вопрос прост: у тех, кто занимался оформлением «левых» паспортов (бланки документов, стоит заметить, были настоящими, их поставляли сотрудники греческого посольства во Франции), был давно и основательно проторен именно «греческий путь». Конвейер. Бразильским футболистам выправляли португальские паспорта, всем остальным евролишенцам – греческие. Скандалы, надо сказать, прокатились не только по Франции, но и нескольким другим странам, в частности, Англии, где застукали с «левым» паспортом бразильца Эду из «Арсенала».

Все бы, возможно, было шито-крыто, но Левицкого сдал бывший тренер «Сент-Этьенна» Робер Нузаре. «Сент-Этьенн» обыграл его новый клуб – «Тулузу», и тренер заявил, что у бразильцев точно «левые» паспорта, а Левицкого не мешает проверить. Дальнейшие события развивались с калейдоскопической быстротой. Вратаря привезли в Федерацию футбола Франции, вежливо сообщив, что полиция хочет задать несколько вопросов. Адвокат Андре Буфар предупредил Левицкого: после снятия показаний тебя задержат.

Так Левицкий оказался в КПЗ. Психологическое давление, методы допроса были серьезными. «Беседа» продолжалась пять часов. Видимо, хотели выйти на конторы, которые штампуют паспорта. Вратарю же сразу сказали: «Ваша вина в том, что поставили подпись». Потом жандармы принесли пачку газеты «Экип» с фотографией задержания Левицкого на первой полосе, попросили поставить автограф.

Его задержали в восемь вечера, в одиннадцать утра дали подписать бумагу об освобождении, но с предписанием явиться в лионский суд. В КПЗ бедолаге сразу же предоставили переводчика – русскую женщину, которая лет десять прожила во Франции и специализировалась именно на уголовных делах. Она помогала Левицкому, давала паузу, что-то подсказывала. Но потом, на суде в Лионе, появился переводчик-француз, владевший русским чуть лучше, чем Левицкий владел французским. Сразу возникли проблемы, судья несколько раз вскипал, не понимая, что хочет сказать «подсудимый».

Наказан был Максим Левицкий, так получилось, весьма символично. Ему дали четыре месяца условно, но тут же, по случаю выборов президента Франции, объявили всеобщую амнистию. Его дисквалифицировали на два месяца, но он на тот момент уже подписал контракт с московским «Спартаком». Вратаря оштрафовали на 20 тысяч евро, но он не заплатил ни одного евроцента: из-за бюрократических проволочек ему не прислали квитанцию о штрафе.

 

«Так бы сразу и сказали…»

Однажды Валерий Воронин, загуляв в богемном московском ресторане ВТО (Всесоюзное Театральное Общество на Пушкинской площади славилось своим закрытым для широкой публики заведением) с друзьями-журналистами, двумя Александрами – Нилиным и Марьямовым, решил навестить бывшего партнера по «Торпедо» Немесио Посуэло. Посуэло – сын испанских беженцев, спасавшихся в СССР от гражданской войны, родился в Харькове, прилично в детстве заиграл в футбол и добрался до союзных команд высшей лиги. После «Тор – педо» оказался в «Зените», там, в Ленинграде, его и собрался повидать Воронин.

Билетов на «Красную стрелу» в кассах не было. Помочь мог только бригадир поезда. Троица бросилась его разыскивать. Нашли. Нилин и Марьямов долго и тщетно его уговаривали. Бригадир – ни в какую. Тогда Марьямов пошел на крайнюю меру. «А вы знаете, кто это? – и, указав на Воронина, воскликнул: – Это лучший полузащитник страны!» «Так бы сразу и сказали, что помочь нужно Валерию Маслову. Мы с ним земляки. Он же до „Динамо“ у нас в Калининграде за „Труд“ играл», – и бригадир направил просителей в вагон СВ.

 

Ром со второго этажа

Мой друг Саша Левинсон отправился от ТАСС в 1986 году, в разгар памятной борьбы в Советском Союзе с алкоголизмом и пьянством, на чемпионат мира в Мексику. Как-то в тассовском отделении он вместе с местным корреспондентом агентства Валерой Ф. писал очередную заметку. Вдруг Валера ему говорит: «Знаешь, мы здесь живем в очень непростом с точки зрения криминогенной обстановки районе. Пойду, проведаю жену». И отправился на второй этаж в этом же доме. Спустя время пошел проведать второй раз. На третий раз Левинсон ему говорит: «Слушай, чего ты туда-сюда ходишь? Пей здесь. И я с тобой с удовольствием выпью». Валера обрадовался, принес со второго этажа ром, сгонял в ближайшую лавку за колой и сказал: «Саш, извини. Я в запаре забыл, что ты свой. А то тут столько стукачей!»

 

В кубрике со Стрельцовым

Жена прекрасного артиста Георгия Буркова – Татьяна Ухарова-Буркова – на страницах «Коллекции каравана историй» поведала потрясающую историю:

– Место на Ваганьковском кладбище выхлопотали отец и сын Шахназаровы и друг их семьи Георгий Арбатов. Похоронили Жору 21 июля. Спустя три дня я пришла на кладбище и увидела, что рядом вырос новый холмик. Совсем свежий – даже покрывавшие его ковром цветы не успели завянуть. Прочла на табличке имя – «Эдуард Анатольевич Стрельцов» – и вздрогнула…

Когда еще в травматологии после операции Жору привезли в палату, врач, выводя его из наркоза, спросил:

– Георгий Иванович, вы меня слышите? Где вы сейчас?

– В кубрике я, в кубрике… – Жора отвечал, не открывая глаз и так, будто был он в это время где-то очень далеко.

– А кто там с вами?

– Тут мно-о-го народу, а рядом Эдик Стрельцов, нападающий из «Торпедо». Мой любимый футболист.

Позже я узнала: Эдуард Стрельцов умер через несколько часов после того, как тело Жоры было предано земле. В ночь с двадцать первого на двадцать второе июля в онкоцентре на Каширке.

 

Сон перед игрой

Как-то Станислав Черчесов, тренировавший московский «Спартак», не пустил на базе в Тарасовке на предматчевую установку на мгновение опоздавшего на нее полузащитника Дмитрия Торбинского. Играть предстояло с подмосковным «Сатурном», от результата матча зависело, станут спартаковцы чемпионами или же останутся на втором месте. Торбинский, один из основных на тот момент хавбеков «Спартака», не был после такого инцидента включен и в заявку на игру. Победить спартаковцы не сумели и завершили сезон вторыми.

Схожая, но только наполовину, история произошла на чемпионате мира 1986 года в Мексике перед первым матчем сборной Советского Союза с командой Венгрии. Два полузащитника киевского «Динамо» – Иван Яремчук и Павел Яковенко – жили в одном номере и проспали время, когда надо было отправляться на предыгровую установку. Их забыли разбудить. Отсутствия Яремчука и Яковенко никто не заметил. Минут пятнадцать Валерий Васильевич Лобановский, называя каждого игрока, рассказывал, кому, куда и как бежать и какие функции выполнять. Все уже было почти сказано, и тут… открывается дверь и в переговорную комнату отеля, в которой и проходила установка, вваливаются проспавшие хавбеки. Команда встретила их появление гомерическим хохотом. Улыбки не сумели сдержать даже всегда мрачные тренеры – Лобановский и Юрий Андреевич Морозов. Нарушители дисциплины, возможно, были бы после игры наказаны, но оба вышли в стартовом составе, сыграли, как и все их партнеры, на высочайшем уровне, венгры были разгромлены 6:0, а каждый из проспавших забил по голу.

 

Вечер в Бари

Это был странный вечер.

Матч с Камеруном на чемпионате мира-90 практически ничего для сборной СССР не решал. Только чудо в виде стечения нескольких благоприятных обстоятельств – наша, например, победа со счетом 4:0 и выигрыш любого соперника во встрече Румыния – Аргентина – могло оставить советскую команду в Италии после предварительного раунда.

Мы приехали в Бари задолго до начала матча. Мы – это тассовцы Саша Левинсон и Игорь Уткин и я, работавший тогда в журнале «Спортивные игры». Поплавали в Адриатическом море, постояли у рыбацких лодок, сели скоротать время за столиком кафе на набережной. Нам принесли мороженое и кофе.

Идиллия – берег моря, теплый вечер, красивые лица прохожих, мальчишки, гоняющие мяч между «Мерседесами» и «Фиатами», предупредительный пожилой официант.

Наш разговор на непонятном для окружающих языке привлек внимание, и к нам подошли два молодых – лет по тридцать – парня.

– Извините, – по-английски сказал один из них, среднего роста, худощавый, с огромными печальными глазами. – Мне показалось, что вы говорите на одном из славянских языков. Откуда вы?

Мы назвались. Пригласили их присесть.

– Меня зовут Тьерри. Я француз. Моего друга зовут Коэн. Он из Бельгии. Вы здесь на отдыхе?

– Нет, – ответил я. – Футбол. Чемпионат мира. Сегодня играют наши соотечественники.

– Очень интересно, – сказал Тьерри. – А мы приехали сюда своей религиозной группой, мы любим Бога. Сегодня у нас встреча, и мы приглашаем вас. Мои друзья будут рады видеть людей из России. Встреча здесь неподалеку, на площади. Мы будем молиться и желать всем любви и мира.

– Мы бы с удовольствием пошли на эту встречу, но в это же время будет проходить матч, на котором мы должны быть.

– Я вас понимаю, – сказал Тьерри. – Я не знаю, что такое футбол. С недавних пор в моих мыслях только Бог. Пять лет назад я погибал от алкоголя и наркотиков в Париже. Однажды днем сидел в уличном кафе, примерно как мы сейчас. Передо мной стояла бутылка, и я, как всегда в то время, постепенно напивался. Только я приготовился к тому, чтобы выпить очередной стаканчик, как ко мне подсел какой-то человек, одетый в темную, довольно теплую одежду, хотя на улице стояла жара. Я готов и сейчас уверять кого угодно, что за мгновение до этого в пределах видимости никого не было – совершенно пустая улица. Этот человек долго смотрел на меня, я и сейчас вижу его добрый взгляд и слышу его голос – ласковый, негромкий и в то же время твердый, совсем как у моей рано умершей матери. Потом он сказал: «Это последнее вино в твоей жизни. Ты больше не будешь пить. Ты будешь жить с Богом в мыслях». Я ничего не успел ответить этому человеку – он исчез так же внезапно и незаметно, как и появился. И что бы я мог ему сказать? Странно, но мне тогда совершенно не хотелось говорить ему, чтобы он не лез не в свои дела. Чудо произошло. Я даже не допил ту бутылку. Я понял, что это сам Бог спас меня, и с тех пор я с Ним.

Я перевел коллегам монолог Тьерри. Потом он спросил: «Чего бы вы больше всего пожелали в данный момент: я могу попросить у Бога».

Нам оставалось минут пять до того, как ехать на стадион, и я сказал, что было бы неплохо, если бы наша команда выиграла со счетом 4:0 – только этот результат оставлял какие-то призрачные надежды.

Тьерри и его друг подобрались, сосредоточились, и Тьерри стал рассказывать невидимому собеседнику, как сегодня он познакомился с людьми из России, и он просит помочь его новым друзьям, команда которых играет на чемпионате мира, и ей необходима победа со счетом 4:0.

Мы, признаться, отнеслись к разговору Тьерри со Всевышним как к проявлению по отношению к нам обычной доброжелательности – не более того, и не вспоминали о нем и о его напутствии «Да благословит вас Бог» до тех пор, пока матч СССР – Камерун не закончился со счетом 4:0. «Знать бы, – сказал Игорь, – попросили бы о том, чтобы выиграл кто-то там, в Неаполе, – румыны или аргентинцы». Но там была ничья, и сборная СССР отправилась домой.

Это был странный вечер…

 

Ахмед из Астрахани

В Риме – тучи марокканцев. Вокзал, прилегающие улицы – вплоть до площади Республики – все пространство заполнено ими. Марокканцы лежат и сидят на траве, стоят, прислонившись к деревьям, спят на скамейках, курят, пьют вино и кока-колу, дуют, играют в карты, читают, глазеют по сторонам. И все – в одном месте. Словно «зона оседлости».

Однажды во время чемпионата мира-90 я после полуночи возвращался из пресс-центра в гостиницу. Курил. Прохожих – никого, и поэтому сразу обратил внимание на невысокого мужчину с пластиковым пакетом в руке, шедшего навстречу. Не доходя шага до меня, он остановился и жестом показал, что тоже хочет покурить. Дело было в начале чемпионата, сигаретами я пользовался еще привезенными, купленными незадолго до отъезда в Италию, индийскими – «Галлантом», были одно время в табачных ларьках такие. Начатая пачка лежала в сумке, которую я с трудом тащил на плече, сверху – на кипе протоколов и справочной литературы, в достатке распространяемой в пресс-центре (как все это везти самолетом? ужас! а бросить жалко.)

Можно было, конечно, пройти мимо «стрелявшего» сигарету человека, но почему бы не помочь. Он, тем более, вовсе не походил на ночных московских любителей «покурить», для которых просьба «Дай закурить!» – прелюдия к ограблению.

Я вытащил пачку.

– Ты русский? – спросил он на достаточно сносном русском языке.

– Почему ты решил, что я русский? – спросил я в ответ, удивляясь даже не тому, что вопрос был задан на родном для меня языке, а тому, как это можно по пачке индийских сигарет определить национальность человека.

– Я в Москве когда жил и в Астрахани, только такие сигареты курил, – ответил незнакомец.

Вот тебе на! Человек жил в Москве и Астрахани, а сейчас спокойно «стреляет» ночью сигарету в центре Рима, помахивая пластиковым пакетом, из которого торчат горлышки винных бутылок.

На соотечественника, впрочем, он похож не был. Да и по-русски говорил, хотя и неплохо, но с заметным акцентом.

– Откуда ты? – спросил я.

– Из Марокко, – улыбаясь, ответил он. – Меня зовут Ахмед Саллах.

Учился он, выяснилось, в Москве в одном их технических вузов, женился, после окончания института поехал на родину жену – в Астрахань, у них годовалая дочь, а в Рим приехал в поисках лучшей доли, считает этот город перевалочным для себя пунктом, выясняет, как пробраться в Канаду и как там с работой.

– Как только устроюсь и найду работу, сразу же позову жену и дочь, – сказал Ахмед.

– А где же ты здесь живешь? – спросил я.

– Да там, – он неопределенно махнул рукой куда-то мне за спину. – В парке.

– А где же твои вещи? – я бросил взгляд на пластиковый пакет.

– Э… вещи… – загрустил Ахмед. – Я их сдал в камеру хранения на вокзале, но там за хранение нужно платить деньги, а я давно уже не платил. Наверное, вещам уже пи…ц.

Первый и, не сомневаюсь, последний раз слышал, как в центре Рима марокканец из Астрахани на чистом русском языке к месту ругается матом.

– Здесь много марокканцев, – продемонстрировал я свою наблюдательность.

– Многие из них ничего не хотят делать, хотят только хорошо жить, – сказал он.

– А чем же они живут? – мне стало интересно, как можно хорошо жить в Риме, ничего не делая.

– Воровством, – в ответе Ахмед был краток. – Но ты не думай, – горячо продолжил он, – я с ними ничего общего не имею. Они хотели завлечь меня в свои компании, но я отказался. Теперь на меня смотрят, как на чокнутого.

– И много здесь таких. э. чокнутых?

– Нет, но мы вместе. Вот сейчас я к ним иду, несу ужин, – он показал на пакет. И вдруг загорелся. – Может, пойдешь со мной. У нас немного вина, несколько гамбургеров. Я познакомлю тебя с друзьями.

Я ничего не имел против того, чтобы познакомиться с друзьями Ахмеда, но ужасно в тот день устал и мечтал только об одном – как можно скорее добраться до гостиничного номера. Так и сказал Ахмеду. И предложил ему встретиться через день, на этом же месте, пообедать и отправиться вместе на матч Италия – США (я даже придумал, как проведу Ахмеда).

– На футбол я, наверное, не пойду, но очень хочу встретиться с тобой еще раз и поговорить, – сказал Ахмед.

Послезавтра он не пришел. Я так и не знаю, почему. И не у кого было спросить, хотя марокканцев в Риме – тучи.

 

Ворота и гимн

В 1990 году, после того как завершилась официальная, командировочная часть моего пребывания на чемпионате мира, я остался в Риме на «нелегальном» положении. Покинув гостиницу, поселился на шикарной вилле отделения ТАСС в Италии, в котором работали тогда мои давние приятели-коллеги по тассовской службе Коля Тетерин, блестящий знаток жизни Италии, ее истории и современности, и Саша Тараканов, безумно влюбленный в футбол и во все, что с ним связано. На вилле уже жили командированные из Москвы тассовцы – журналист Саша Левинсон и фотокорреспондент Игорь Уткин, и мы прекрасно проводили время.

Поближе к концу чемпионата в специализированной группе, в которую в советские времена входили обычно эксперты, журналисты, артисты, писатели, в Рим приехал еще один тассовец – заместитель заведующего спортивной редакцией Слава Трушков. Он вместе с группой разместился в отеле.

Все мы последние дни чемпионата жили ожиданием финала Аргентина – Германия. Вдруг Слава обращается с просьбой к ребятам из отделения отправить его в Москву в воскресенье утром, в день финального матча. «Нет-нет, дома все в порядке, – объяснил неожиданное решение Слава. – Просто в понедельник планерка у генерального директора ТАСС. Ермаков, наш заведующий, в отпуске, а еще один зам – Сева Ку – кушкин – заболел, и идти к генеральному некому».

Надо сказать, ежедневные планерки у тассовского руководителя для представителей спортивной редакции – сущая формальность. Сам бывал на них много раз. В лучшем случае попросят назвать тему дня, на что уходит секунд 10–15. В худшем вообще не станут слушать. Если никого из спортредакции в кабинете генерального на планерке не будет, этого, скорее всего, не заметят, а если заметят и поинтересуются, то ответ – «отпуск, болезнь и командировка» – начальство, несомненно, удовлетворит.

Но ответственность Славы Трушкова зашкаливала настолько, что он с мечтой о посещении планерки генерального директора ТАСС и десятисекундном на ней выступлении покидал Рим в день финального матча чемпионата мира по футболу, будучи на эту игру аккредитованным и имея заветный билет в ложу прессы.

Самолет в Москву улетал рано утром. Для удобства тассовцы решили, что Трушков вечером в субботу приедет на виллу, а уж оттуда Саша Тараканов отвезет его в аэропорт. Слава приехал в субботу в пресс-центр на олимпийский стадион с сумкой, у нас с Левинсоном были кое-какие дела, а затем мы втроем отправились на метро – пять-шесть остановок – в тассовскую резиденцию.

От метро до нее – метров 400. По пути я начинаю рассказывать Славе о том, какие ребята-тассовцы молодцы. Они, говорю, в прошлом году, когда делали на вилле ремонт, пригласили бригаду строителей-коммунистов, и те по их просьбе потрясающе оборудовали въездные ворота. Стоит только громко запеть гимн Советского Союза, и они открываются. Удивительное решение, основанное на современных технических возможностях.

Левинсон, внимательно, как и Слава, мой рассказ слушавший, признался потом, что в первый момент он подумал о том, что я, переборщив с каждодневным изучением в пресс-центре груды футбольных материалов, к концу чемпионата двинулся рассудком.

Тем временем мы подошли к воротам виллы.

– Пой, – предложил я Славе.

Мы дождались, когда пройдет поток машин от ближайшего светофора, и Слава громко запел гимн. Ворота начали потихоньку открываться. Песня из открытого от удивления славиного рта литься перестала. Створки ворот замерли.

– Продолжай петь, иначе мы не войдем.

Слава, многие годы работавший в курировавшем спорт отделе ЦК ВЛКСМ, слова знал и легко, с волнением в голосе во время исполнения заключительных куплетов, допел гимн до конца.

Мы вошли на территорию виллы. Я так и не стал показывать Славе пульт, который дали нам с Левинсоном ребята-тассовцы, чтобы мы не беспокоили их звонками и заходили сами, и на кнопки которого я нажимал, пока он громко пел гимн СССР. Слава долго потом рассказывал в Москве о технических чудесах в римском отделении ТАСС.

 

Место для курения

Валентин Козьмич Иванов в бытность торпедовским тренером знал, конечно, что его ребята покуривают, причем на базе в Мячково тоже, но очень редко заставал нарушителей с поличным. Однажды Толя Соловьев, полузащитник, всегда старавшийся шутками поднимать настроение партнеров, особенно после неудачных матчей, после ужина предложил Иванову пари: «Козьмич, давайте поспорим, что я буду курить на территории спального корпуса, за его пределы никуда – ни в лес, ни на поле тренировочное – не пойду, а вы меня все равно не найдете». Поспорили. Все – игроки, ожидавшие развлечения и не знавшие, к слову, на каком из потайных мест, хорошо многим из них знакомым, остановится Соловьев, тренеры, Толя, разумеется – вышли на улицу, а потом на базу пошел один Соловьев, предупредив, чтобы сосчитали до тридцати и шли его искать.

Так и сделали.

Группа во главе с Ивановым прошерстила все уголки на базе, заглядывала во все помещения, вплоть до закутков, куда уборщицы складывали ведра, тряпки и щетки, в комнаты игроков. Соловьева нигде не было. Испарился. Фактически сдавшись, Иванов поиски прекратил и отправился в свой номер, где на балконе и обнаружил дымившего Соловьева, точно рассчитавшего, что уж к себе заглянуть тренеру и в голову не придет.

 

Подготовка к матчу

Как-то «Торпедо» готовилось к сезону, как всегда в советское время, в Сочи. Команда усиленно тренировалась, проводила товарищеские матчи, разнообразно, в меру возможностей, ограниченных, правда, дисциплинарными уложениями, проводила свободное время.

Настала пора отправляться на первый календарный матч. В Москву решили не заезжать, потому что расписание определило торпедовцам в соперники краснодарскую «Кубань», а Краснодар от Сочи, как известно, расположен на расстоянии двух шагов, легко можно добраться на автобусе.

Ближе к вечеру к гостинице, в которой квартировало «Торпедо», подкатил автобус. Футболисты стали грузить в него свои вещи, располагаться на привычных местах сами. «Все?» – спросил сидевший в первом ряду, на тренерском месте, Валентин Козьмич Иванов, оглядываясь назад. «Д. нет», – ответил ему администратор. Аккурат в эту минуту из дверей гостиницы появился Д., с сумкой в одной руке, с папиросой в другой, мягко говоря, не совсем «свежий». Перед тем, как подняться в автобус, он аккуратно погасил папиросу, сел, войдя, на место, на котором в туристических автобусах обычно располагаются гиды с микрофоном, посмотрел на водителя и строго сказал: «Все, поехали!»

На следующее утро команда собралась на зарядку. Валентин Козьмич обнародовал на построении распорядок на ближайшие часы: «Значит, так. Сейчас – зарядка, потом завтрак, а после завтрака собрание – будем обсуждать поведение Д.».

Игроки разбрелись по полю, стали делать привычные упражнения. Кто в одиночку, кто в паре, кто в группе. В центре одной из групп наравне со всеми занимался Д. Лежа на травке и качая пресс, он обратился к Вадиму Никонову: «Поведение… Вадик, такое ощущение, что в команде кто-то стучит!»

 

Скидка на ориентацию

Во время трансляции матчей турнира Australian Open – открытого чемпионата Австралии – украинские комментаторы поведали историю с теннисистом Александром Долгополовым. Несколько лет назад ему вместе с тренером нужно было лететь из Ниццы в Мельбурн. А там, на Лазурном побережье Франции, все намного дороже, чем в остальном мире. В том числе и билеты на самолет.

В ту пору Долгополов игроком был уже не начинающим, но и не таким, чтобы можно было хвастаться солидными гонорарами. И ему, и тем, кто ему помогал тренироваться и играть, приходилось быть очень и очень осмотрительными в расходах. И вдруг – возвращаясь в Ниццу – оказалось, что у одной из компаний-перевозчиков действовала весьма заманчивая система скидок. Пользоваться, правда, ею могли лишь гей-пары. Вот ребята и решили было оседлать «голубую волну». Только и нужно было у кассы произнести вслух: «Мы… пара». И все бы хорошо, но Долгополов этого вымолвить так и не смог, о чем позже сам и поведал в интервью.

 

Два Гесса

В 70-е годы в стране регулярно устраивались какие-то предсезонные турниры. То «Подснежник» разыгрывали в южных городах, то какой-то турнир за чьи-то призы устраивали, то еженедельник «Неделя» организовал соревнования команд высшей лиги в залах разных городов, по группам, – в Германии в свое время такие постоянно проводили.

В Москве матчи проходили в лужниковском Дворце спорта. Интерес публики огромный. Помимо московских команд, в группе играли несколько клубов из других городов страны, в частности, душанбинский «Памир». В составе «Памира», игроков и тренеров которого я неплохо знал, поскольку много лет жил в этом городе, блистал Эдгар Гесс.

Он – немец. Однофамилец нацистского преступника – Рудольфа Гесса, приговоренного Нюрнбергским трибуналом к пожизненному заключению. Родные Эдгара Гесса были высланы в свое время в Среднюю Азию. В Таджикистане он родился, вырос, заиграл там в футбол. На него «облизывались» все московские команды и киевское «Динамо».

Хотело Гесса видеть у себя московское «Торпедо», куда его уговаривал перейти начальник управления футбола советского Спорткомитета Анатолий Еремин. Близок он был к переходу в Киев, но украинские партийные руководители, узнав о том, кого хотят брать в динамовскую команду, воспротивились: человек с такой фамилией в киевском «Динамо» играть не будет. По такому же примерно «сценарию» развивался переход Гесса в «Динамо» московское. Тогдашний тренер москвичей Александр Севидов рассказывал моему коллеге и приятелю Сергею Микулику: «В 79-м такая команда у нас в „Динамо“ подобралась! А знаешь, каково собирать ее было? Договорился, например, с Гессом – был в „Памире“ такой совершенно классный полузащитник. А раз договорился – надо его на офицера аттестовывать. И я все документы – представляешь, чем тренер должен был заниматься! – подготовил. Но в самый последний момент генерал Богданов, тогдашний председатель Центрального совета, мне и говорит: „Сан Саныч, что вы здесь за провокации устраиваете?!“ Я не понял сначала, в чем дело, а он мне растолковывает: „Ну как я пойду к министру с документами на человека с такой фамилией? Вы бы еще Гитлера в Москву привезли“. Нет, ты можешь представить себе этот уровень? А Гесс потом в „Спартаке“ оказался. Они его, наверное, за еврея провели…»

Но тогда, на московском турнире, он, повторю, выступал в составе «Памира», и коллеги, зная о моих взаимоотношениях с этой командой, постоянно спрашивали меня: когда Эдгар «Памир» покинет и куда он перейдет. Вопрос этот, признаться, изрядно надоел, и однажды я устроил мини пресс-конференцию, на которой поделился эксклюзивной, как принято сейчас говорить, информацией: «Сегодня утром я общался с Эдгаром, и он сказал мне, что в московский клуб перейдет только тогда, когда того Гесса выпустят из тюрьмы Шпандау».

 

«Оскар» и Фареры

Однажды довелось побывать со сборной России на Фарерских островах. Команда разместилась в одном отеле, а небольшая группа сопровождения отправилась в другой. За конторкой портье сидела довольно крупная девушка, красивая, с естественным румянцем на щеках, «кровь с молоком», как называют таких. Улыбаясь, она сообщила нам, что номера вот-вот будут готовы, их убирают после того, как выехали предыдущие постояльцы, и извинилась за непредвиденную задержку.

Сетовать мы, впрочем, могли лишь на обстоятельства – приехали раньше, чем ожидалось, – и приготовились спокойно ждать, когда нам выдадут ключи.

В группе, однако, оказался – так бывает – профессиональный скандалист, считающий себя, разумеется, не скандалистом, а борцом за справедливость. Уже забыл, но, по-моему, это был кто-то из транспортной компании. Подойдя к конторке, он стал громко, показалось, что все Фареры – тишайшее на земле место, – его слышали, на хорошем, надо сказать, английском объяснять бедной девушке, насколько весь этот небольшой отель вообще и она в частности провинились перед «российской делегацией».

Апофеозом гневной речи стала фраза о том, что в составе делегации этой есть ВИП-персона – лауреат премии «Оскар». Устав с дороги, мы, признаться, подумали, что транспортник сбрендил, решив повысить статус приехавших в глазах изумленной его криком притихшей девушки. И только оглядев друг друга – а было нас человек восемь, – поняли, о ком идет речь, – об артисте Саше Фатюшине, приглашенном в поездку тогдашним тренером сборной, его другом Олегом Романцевым. Один из персонажей фильма «Москва слезам не верит», получившего, как все знают, «Оскара», скромно стоял в сторонке, ему было неудобно за оратора, он пытался жестами его остановить и огорченно пожимал плечами. Самому Фатюшину – все, кто его знал, согласятся с этим – и в голову бы никогда не пришло «качать права» и, тем более, кричать на ни в чем не виноватую девушку.

Фатюшин с футболом и футболистами всегда был дружен. Как-то раз он, будучи свидетелем на свадьбе одного из спартаковских игроков, отпросился у Андрея Александровича Гончарова, главного режиссера театра Маяковского. Предлог был придуман какой-то значимый – на свадьбу Гончаров никогда бы не отпустил. Бракосочетание отмечали на спартаковской базе в Тарасовке. Через день – мир не без «добрых» людей – Гончарову принесли газету с небольшим отчетом о свадебном мероприятии. Не упомянуть о том, кто был свидетелем со стороны жениха, репортер, разумеется, не мог. Разнос Гончаров, в постановках которого Фатюшин сыграл свои лучшие роли, устроил знатный, но справедливый. Андрея Александровича артист, стоит заметить, боготворил и бесконечно ему, по свидетельству Елены Фатюшиной, доверял, учился у него.

 

Покрывала из отеля

Сборная СССР во времена крепкой советско-китайской дружбы, в конце 50-х годов, регулярно ездила, причем на длительный период, в Поднебесную, проводила там тренировочные сборы, играла товарищеские матчи.

Как-то раз в Пекине желанных гостей перед матчем двух сборных – в октябре 1959 года – разместили в шикарной гостинице, когда-то построенной англичанами и при коммунистическом режиме сохраненной в полном порядке. Огромные номера, внутри – красотища, от кроватных покрывал, расшитых цветами, зверушками, птичками, глаз не оторвать. «Мы, – рассказывал Владимир Кесарев, – с Валькой Бубукиным сразу, пощупав, конечно, оценили и попросили переводчика сходить вместе с нами в магазин и купить либо такие же, либо похожие. Сходили, нашли, купили, недорого, кстати, нам покупки упаковали в прозрачные пакеты. Обыграли мы китайцев 1:0, на первых же минутах Толька Ильин забил, и на следующее утро был назначен отъезд. Автобус у гостиницы, позавтракали и – вперед. Ездил с нами локомотивский массажист Паша Мысин. Мы с Бубукиным выходим из гостиницы, пакеты при нас, красота покрывальная видна. Мысин увидел пакеты: „А вы что, покрывала взяли?“ – „Нам сказали, что можно брать – подарок отеля“. Садимся с Бубукиным в автобус, и через несколько минут вся команда видит картину: бежит Мысин с покрывалом, неупакованным, конечно, как смёл с кровати, так и несет, а за ним – китайцы вместе с переводчиком. Отняли „подарок“ с трудом. Помог возглавлявший делегацию Андрей Петрович Старостин. Он нам с Бубукиным потом с укором: „Ну что же вы с ним творите?! – И – Мысину: – Паша, ты же взрослый человек, неужели сообразить не можешь, что дурят тебя?“»

 

Голы левые и правые

В 1985 году ситуация в чемпионате страны сложилась таким образом, что нападающий днепропетровского «Днепра» Олег Протасов пошел на побитие бомбардирского рекорда Никиты Симоняна. Симонян в 1950 году наколотил 34 гола. Протасов в первом круге забил всего 10, и ничто не предвещало скорострельности форварда во второй половине турнира.

Как-то раз, когда «Днепр» приехал играть в Москву, в тренерскую комнату в Управлении футбола заглянул тренер «Днепра» Владимир Емец. «Владимир Александрович, – обратился к нему администратор сборной СССР Борис Кулачко. – Неужто вы сделаете все, чтобы побить рекорд Никиты Палыча? Ведь он все голы забил честно, а вы тащите Олега к рекорду всеми правдами и неправдами». Емец, хитро прищурившись, полушутя-полусерьезно сказал: «А Стаханов?» И всем стало ясно, что рекорду жить осталось недолго.

Так и вышло. В семнадцати матчах второго круга «стахановец» Протасов забил 25 (!) мячей, на гол обошел Симоняна и получил европейскую «Серебряную бутсу».

По завершении сезона 1985 года на устном выпуске журнала «Спортивные игры», в котором я тогда работал, меня спросили о разнице между «Золотой» и «Серебряной» бутсами. Я ответил: «„Золотой бутсой“ забивали голы правые, а „Серебряной“ – левые».

 

Находка «профессора»

Евгения Лядина, лучшего, наверное, тренера Советского Союза, успешно работавшего с юношескими сборными и приводившего их к европейским победам, звали «профессором». Его отличала титаническая работоспособность. Он тщательно штудировал протоколы всех матчей чемпионата страны – основных составов, дублеров, команд первой лиги. У него были информаторы во многих регионах СССР. Черпал Лядин сведения из прессы. И, конечно же, сам регулярно выезжал на календарные игры.

Однажды он обратил внимание на нападающего дублирующего состава донецкого «Шахтера» Ч. Согласно протоколам, он забивал в каждом матче. Гол, а то и два. Лядин заглянул в заявочный список донецкой команды: возраст Ч. был подходящим для юношеской сборной. У Евгения Ивановича накопилось в Москве много дел перед очередным тренировочным сбором, он никак не мог поехать в Донецк, чтобы взглянуть на форварда, и по каналам Федерации футбола отправил в «Шахтер» телеграмму, которой вызывал Ч. в сборную. Парень не приехал. Лядин звонит в Донецк – ссылаются на травму футболиста. Приглашает на второй сбор – опять травма, хотя до этого вновь забивал в матчах на своем поле.

Наконец «Шахтер» приезжает играть в Москву. Евгений Иванович отправляется на матч резервистов. Ч. в составе нет. Говорят, приболел. Лядин встречается с тогдашним главным тренером донецкой команды Олегом Базилевичем – ему исполнилось тогда тридцать четыре года, начинает наводить справки о забивном нападающем дубля. Базилевич говорит, что Ч. для юношеской сборной не годится, а на вопрос «Почему?» признается, что Ч. – это он сам. Его постоянно тянет на поле, вот он и нашел для себя отдушину на домашних матчах, причем выходы свои на поля всегда согласовывал с соперниками, которые не возражали против того, чтобы бывший нападающий киевского «Динамо» играл против них.

 

«Чайка» Йожефа Сабо

В середине 60-х годов прошлого века венгерское консульство в Киеве, обновляя автопарк, решило продать старенькую «Чайку». У полузащитника киевского «Динамо» Йожефа Сабо, венгра по происхождению, прекрасно знающего язык, с консульскими работниками были налажены прочные связи. Машину они предложили ему.

Автомобиль был не на ходу. Отсутствовала задняя полуось, не работал «автомат». Сабо пообещали все отремонтировать в гараже КГБ. Там на некоторые «Волги» ставили двигатели от «Чайки». Ночью на буксире машину дотянули до гаража футболиста. Тогда он сидел за рулем огромного престижного автомобиля первый и последний раз.

Когда Сабо зарегистрировал машину в ГАИ, слух о его «Чайке» моментально разнесся по всему Киеву. В это время проходил республиканский партийный съезд. В перерыве в курилке зашел, как водится, разговор о футболе. И кто-то ляпнул: «Футболисты совсем оборзели! Сабо на „Чайке“ ездит! Скоро вертолеты начнут покупать». Доложили Петру Шелесту, первому в ту пору секретарю украинского ЦК. Он распорядился: «Отобрать у него „Чайку“!»

На рассвете следующего после распоряжения дня к Сабо нагрянули начальники городского и республиканского ГАИ, выдававшие на «Чайку» номера. Чуть ли не на колени упали: «Отдай машину. Иначе с нас погоны снимут». Сабо махнул рукой: черт с вами, вот номера, техпаспорт. Делайте с ней что хотите. Но куда девать автомобиль, который стоит на приколе? Гаишники долго ломали голову. Полтора месяца еще «Чайка» пылилась у игрока в гараже. Потом позвонил Константин Продан, правая рука Щербицкого: «Йожеф, ты же сумеешь договориться с венграми. Пусть „Чайку“ заберут назад. А мы тебе „Волгу“ взамен дадим».

«Чайку» венгры перепродали народной артистке Армении. На трейлере отогнали в Ереван. Машину она отремонтировала и еще много лет на ней ездила.

 

Премиальный поцелуй

В свое время существовала традиция: почти сразу по завершении чемпионата страны в Тбилиси проводился турнир четырех динамовских команд – Москвы, Киева, Минска и, естественно, Тбилиси. Матчи товарищеские, бонусы в случае победы не полагались, играли в свое удовольствие в предвкушении отпуска.

Руководитель грузинского республиканского совета общества «Динамо» Григорий Пачулия очень хотел, чтобы победу в турнире одержала его команда. Он решил мотивировать футболистов – сообщил им, что за выигрыш непременно их премирует, назвав при этом какую-то солидную сумму. Сыграло это свою роль или нет, неизвестно, но тбилисские динамовцы всех своих одноклубников обыграли. В раздевалке Пачулия всех поздравил, всех обнял и всех поцеловал.

Недели через три вратарь Вальтер Саная, встретив Пачулия возле стадиона, поинтересовался:

– Григорий Алексеевич, столько времени уже после нашей победы прошло, а премию мы до сих пор не видели. Где она? Вы же обещали!

– Слушай, Вальтер, ты же был в раздевалке после турнира. Я же вас всех поцеловал!

 

Рассеянный или распущенный?

Однажды Николай Егорычев – тогда он был первым секретарем Бауманского райкома КПСС, первым секретарем всей Москвы его назначили позже – вызвал к себе спартаковскую команду поговорить о последних неудачных матчах, а заодно поинтересоваться нуждами игроков и тренеров.

Все пришли вовремя. Не было только Сергея Сальникова. Егорычев поинтересовался, где лидер спартаковского нападения. Николай Петрович Старостин попытался что-то сочинить относительно причин отсутствия Сальникова, но потом остановился на одной:

– Он, Николай Григорьевич, человек рассеянный.

– Не рассеянный он, а распущенный, – резко высказался капитан «Спартака» Игорь Нетто.

Егорычев через секретаря распорядился найти Сальникова и доставить его в райком.

Нашли. Доставили – небритого, непричесанного.

– Сергей, – сказал Егорычев, – вот тут в ваше отсутствие одни говорили, что вы рассеянный, а другие – что распущенный. Кто же прав?

– Знаете, Николай Григорьевич, – с трудом подавляя зевоту, ответил Сальников, – может быть, я рассеянный, а может быть – распущенный. Но я над этим вопросом еще не задумывался.

– Хорошо, хорошо. Садитесь, пожалуйста.

 

Прибавка в весе

Нодари Ахалкаци в бытность главным тренером тбилисского «Динамо» жестко боролся с излишним весом Реваза Челебадзе, склонного к полноте и далеко не всегда при этом собиравшего волю в кулак и отказывавшегося от яств грузинского стола. Резо нашел подход к доктору, и тот после взвешивания всегда исправно писал напротив фамилии игрока «85» – допустимая по отношению к этому игроку норма.

Однажды Ахалкаци побывал на стажировке в Италии, где подглядел одно очень интенсивное занятие со сложными упражнениями, предложил это занятие своей команде, а потом лично контролировал процесс взвешивания – хотел убедиться, сколько игроки сбросили в результате такой работы. Тренер встал у доктора за спиной, и, конечно же, ни о каких зафиксированных перед тренировкой «85» для Челебадзе в сложившейся непредвиденной ситуации и быть не могло. Когда Резо встал на весы, Нодари Парсаданович обнаружил природный феномен: сверхинтенсивное занятие дало Челебадзе прибавку в весе – на три с лишним килограмма.

 

Виски в Копенгагене

Раз в год, а то и чаще, известный в советские времена телекомментатор Владимир Иванович Перетурин пересказывает в интервью одну и ту же историю. О том, как однажды он оказался в Копенгагене в одной гостинице с главным тренером сборной Советского Союза и киевского «Динамо» Валерием Васильевичем Лобановским и обстоятельно беседовал с ним по всем насущным вопросам футбола, в частности, по вопросу о договорных матчах.

Нет смысла приводить суть разговора в трактовке Перетурина, для того чтобы узнать о ней, достаточно поднять любое его интервью последних лет. Любопытен лишь антураж, которым уважаемый телекомментатор обставляет якобы имевшую место встречу. «После матча, – сообщает Перетурин, – Лобановский неожиданно зашел ко мне в номер с бутылкой виски: „Давайте выпьем“. Стали говорить… Мы с ним беседовали до трех ночи. Бутылку виски уговорили».

Лаконизм информации, которую Владимир Иванович никогда не обнародовал при жизни Лобановского (по вполне понятным, стоит заметить, причинам: она высосана из пальца), не мешает поставить в один ряд с откровениями барона Мюнхгаузена. Во-первых, сборная СССР при Лобановском ни разу не играла с датской командой: ни на своем поле, ни в Копенгагене, ни – даже – на нейтральной площадке. Лобановский руководил сборной в 78 матчах. Датчан среди его соперников никогда не было. Во-вторых, любой знавший Лобановского человек под присягой подтвердит, что этому тренеру даже мысль такая – отправиться после матча к кому-то в гостиничный номер, тем более в номер к телекомментатору, к которому он, мягко говоря, не испытывал симпатий, – не могла прийти в голову. После игр, проходивших на выезде, весь тренерский штаб собирался в номере Валерия Васильевича, и за импровизированным ужином, не обходившимся, разумеется, без рюмки-другой, обсуждалась завершившаяся встреча, велись разговоры на нефутбольные темы, но никогда при этом – до трех утра.

И, наконец, – только не виски. Всем в футбольном мире было известно, что предпочтение Лобановский отдавал хорошему выдержанному коньяку.

 

Спартаковец Ловчев

Евгений Ловчев – спартаковец до мозга костей, с красно-белым сердцем в груди, с ромбиком в мыслях, со всегдашней тревогой – переживаниями за происходящее в любимом клубе.

В конце 1988 года, когда «Спартак» расстался с Константином Ивановичем Бесковым, в прессе появились фамилии нескольких кандидатов в его преемники. В том числе – Ловчев. Женя серьезно отнесся к возможному участию в конкурсе. Многие доброжелательно настроенные по отношению к Ловчеву люди говорили ему – со стороны виднее, – что все спартаковским начальством, а именно – Николаем Петровичем Старостиным, предрешено, тренером станет Олег Романцев. Просто Старо – стин, следуя тогдашней моде, в соответствии с которой руководителей – предприятий, почт, автосервисов – почти повсеместно выбирали, решил легонько подыграть проявлениям демократии.

Я не оставался в стороне и тоже говорил Жене об этом. Он, однако, предложил встретиться – и не когда-нибудь, а утром 1-го января, – чтобы обсудить основные положения его программы, которую он собирался представить спартаковскому руководству.

Поскольку Евгений Серафимович – человек не выпивающий, «безупречный по отношению к футболу и спортивному режиму игрок» (характеристика Александра Нилина), и Новый год для него не исключение, то приехал он ко мне в Коньково часов в десять утра. Не спозаранку, конечно, но для первого дня наступившего года все же рановато.

Тем не менее я к встрече был готов. Дочь и внучка (ей не было тогда и четырех лет), навестившие нас на Новый год, собирались ехать домой. Маленькая Света уже стояла в шубке с повязанным шарфиком и в шапке. Я сказал ей, прощаясь: «Представляешь, этот дядя до сих пор не знает, какая команда у нас в стране самая лучшая». Девочка изумленно посмотрела на Евгения Серафимовича снизу вверх и пополнила его знания о футболе: «„Динамо“ Киев!»

«Как это Киев?! – столь же изумленно отреагировал Ловчев и, посмотрев на ребенка сверху вниз, строго сказал: – Лучшая команда в стране – „Спартак“.» Маленькая Света похлопала глазками, сказала всем «до свидания» и ушла, так и не прояснив для себя, почему этот дядя говорит о «Спартаке», хотя дедушка давно ей объяснил, что лучшая команда – «Динамо» Киев.

Мы обсудили с Женей то, что хотели обсудить. Спустя несколько дней было объявлено, что новым тренером «Спартака» стал Романцев. А я при случае рассказал другу Ловчева (и моему другу тоже) журналисту Сергею Шмитько о споре относительно лучшей команды. «Женя, – с укоризной сказал Сергей Ловчеву, – это же ребенок». «Ребенок-то ребенок, – согласился Ловчев, – но почему она Киев лучшей командой называет?»

 

На чужом месте

Лучше всего натуру Анатолия Федоровича Бышовца характеризует, по-моему, анекдот (калька с анекдота голландского, в котором фигурируют Гус Хиддинк, Дик Адвокат и Луи ван Гал – именно в таком порядке). Отправились как-то российские тренеры на микроавтобусе на какую-то конференцию в подмосковный дом отдыха. По пути – несчастье. Угодили в автокатастрофу, причем серьезную. Все – в реанимации. В пограничной между этим светом и тем зоне. Тело пока на этом, душа, тоже пока, – на том.

Проведав о случившемся, Господь решил поговорить с каждым. Первым на собеседование попал Юрий Семин. Господь сказал ему: «Я знаю, кто ты, ты знаешь, кто я. У меня один вопрос. В зависимости от ответа определю дальнейшую твою судьбу. Вопрос такой: что для тебя футбол?» Юрий Палыч, не раз над таким вопросом размышлявший, ответил сразу: «Футбол – это игра, которая доставляет радость сотням миллионов людей. И я рад быть причастным – в какой-то степени – к клану тех, кто эту радость доставляет». «Хорошо, – сказал Господь. – Даю тебе еще четверть века для того, чтобы ты продолжал занятия любимым делом и приносил людям радость».

Следующим перед очами Всевышнего предстал Валерий Газзаев. И он услышал то же вступление и тот же вопрос. Ответил Валерий Геор – гиевич так: «Спорт вообще и футбол в частности – хороший полигон для испытания, проверки своих физических и духовных сил, возможность себя преодолеть. Моя профессия способствует становлению молодых людей, помогает им входить в жизнь смелыми, благородными мужчинами, всегда стремящимися только к победе». «Согласен, – промолвил Господь, – задача достойная того, чтобы ты продолжал заниматься тренерской профессией еще двадцать пять лет».

Настал черед Анатолия Бышовца. «Я, – еще раз сказал Господь, – знаю, кто ты, ты знаешь, кто я. У меня один вопрос…» «Погоди, – перебил Анатолий Федорович, – это у меня один вопрос: почему ты сидишь на моем месте?»

 

Здоровая критика

Игорь Зазулин, большую часть карьеры проведший в «Зените», рассказал о приходе в команду Анатолия Федоровича Бышовца:

«– На сборах он дал нам сумасшедшие нагрузки, а потом – по-моему, в Италии это было – вдруг организовал командное собрание. И говорит: „Я вижу, вы с недоверием воспринимаете мои указания, у нас не получается установить контакт. Пожалуй, для дела будет лучше, если я уйду из „Зенита“. Мы, тренеры, сейчас покинем собрание, а вы, игроки, тоже примите решение на этот счет“. И ушел.

А ребята стали высказываться. В том числе и так: „И очень хорошо, пусть уходит“. Я встал и сказал – клянусь, без всякой задней мысли сказал: „Ребята, да вы что! До чемпионата меньше месяца! Не надо уже ничего менять, пусть Бышовец нас тренирует“. Ну, а потом мы вернулись в Питер, и некоторым „критикам“ пришлось „Зенит“ покинуть. А я остался. Но долго под руководством Бышовца все равно не играл».

 

Звонок Бышовцу

Виктор Пасулько, известный футболист московского «Спартака» и сборной СССР, рассказывал, по какой причине он не поехал в составе олимпийской команды в 1988 году в Сеул.

У Пасулько не всегда безоблачными были отношения со спартаковским тренером Константином Ивановичем Бесковым, которого игрок, впрочем, всегда называет «великолепным специалистом, стратегом, научившим по-настоящему ценить хороший пас». Бесков считал, что Пасулько ему многим обязан. Когда футболист уходил из одесского «Черноморца» в «Спартак», в «Комсомольской правде» появилась статья, в которой Пасулько обвиняли во всех смертных грехах, называли рвачом, эгоистом и аморальным типом. Тогда – не сейчас. Тогда на подобного рода статьи реагировали партийные и комсомольские организации, и итогом вполне могла стать длительная дисквалификация. Бесков все уладил. Футболист отделался легким испугом.

Пасулько всегда, как он сам говорит, был в прекрасных отношениях с Николаем Петровичем Старостиным. Старостин и поведал ему однажды, почему его в последний момент исключили из собиравшейся на Олимпиаду команды. «Оказывается, – говорит Пасулько, – дело было в том, что в одном из телеинтервью я заявил: „Такого замечательного тренера, как Лобановский, не встречал“. Это не понравилось Бескову, который позвонил Бышовцу и попросил его вычеркнуть меня из списка сборной. А ведь вполне мог стать олимпийским чемпионом…»

 

«Вот теперь – другое дело…»

Один из первых моих редакторов в спортивной редакции ТАСС времен 70-х годов прошлого века, Александр Николаевич Ермаков, ветеран агентства, днем, перед обедом, непременно игравший в теннис, никогда не пропускал заметки в печать с первого раза. Словно суровый вузовский преподаватель, взявший за правило гонять студентов, как бы те ни отвечали, на пересдачу зачета или экзамена по два, а то и по три раза. На короткие оперативные заметки Александр Николаевич и реагировал, разумеется, оперативно. Они почти сразу отправлялись на телетайп – высшее достижение тогдашних коммуникационных технологий, – поскольку задержки с информацией для ТАСС, как и для любого, впрочем, агентства, недопустимая роскошь.

Совершенно иначе Ермаков относился к материалам, предназначенным для публикации во всевозможных неоперативных вестниках. Он неторопливо прочитывал заметку и, возвращая, говорил непременное: «Ты знаешь, что-то вяловато. Подумай, как обострить. Завтра жду». Переделывал, обострял, назавтра приносил. До тех пор, пока старожилы редакции не научили меня, молодого репортера, как на самом деле надо поступать.

Очередной материал, почему-то запомнил, что был он о футбольной сборной Польши перед чемпионатом мира 1974 года, получил определение «вяловатый» и возвращен до завтра. Я, не исправив в нем ни одной буквы, принес в назначенный срок редактору текст и услышал через несколько минут: «Ну, вот теперь совсем другое дело».

Вспомнил я об Александре Николаевиче, когда Борис Васильевич Бобров, известный в футбольных кругах составитель расписаний турниров, в том числе для команд высшей лиги и первого дивизиона, и проходивший под прозвищем «календарь сезона», на которое он, к слову, никогда не обижался, рассказал историю, как его с проектом календаря игр гонял Константин Иванович Бесков. Знаменитый динамовский футболист и тренер возглавил тогда вылетевший в первую лигу московский «Спартак» и, по словам Боброва, ужаснулся, когда ему принесли расписание матчей. «Вы что творите? – шумел Бесков на Боброва. – И с таким календарем вы предлагаете мне возвращать „Спартак“ в высшую лигу? Переделать! Срок – неделя». Без визы Бескова, главной на тот момент фигуры в тренерском цехе первой лиги, календарь никто бы не утвердил – «Спартак» курировал первый секретарь МГК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС В. В. Гришин.

Через неделю, ознакомившись с новым вариантом календаря, Константин Иванович только что в лицо Борису Васильевичу несколько принесенных им листочков не швырнул. Еще неделю спустя – та же реакция. Бобров сам, никто, как он говорил, ему не подсказывал, решил вернуться к самому первому варианту. «Ну, вот теперь совсем другое дело. Можешь ведь, когда захочешь!» – похвалил Бесков Боброва.

Схожая история произошла и с текстом в программку к прощальному матчу Льва Яшина в 1971 году. В пересказе Бориса Левина, помогавшего главному организатору встречи, автору ее идеи, знаменитому известницу Борису Федосову, она выглядит так.

Сочиненные для программки тексты ложились на стол главному редактору газеты «Московская спортивная неделя» (ее выпускали Лужники) Николаю Толорайя. Он вносил свою правку. После перепечатки материалы отправляли заместителю директора лужниковского стадиона Гусеву. Новая правка. После Толорайя опытный Федосов предупредил Левина: «Ни в коем случае не выбрасывай первый вариант». Вслед за Гусевым к текстам приложился начальник Управления пропаганды (было и такое подразделение в Спорткомитете СССР) Айдар Валиахметов. Он погулял над заметками на славу: получилось так, что все, чего Лев Иванович в жизни своей добился, – заслуга КПСС, советского правительства и Спорткомитета. Затем в дело вступил начальник Валиахметова – первый заместитель председателя Спорткомитета Виктор Ивонин. Последняя инстанция – начальник Ивонина Сергей Павлов: к нему Федосов и Левин отправились вместе. Павлову произведение, к которому приложились Толорайя, Гусев, Валиахметов и Ивонин, не понравилось: «Другого ничего нет?» И тогда Левин положил на стол председателю предусмотрительно оставленный первый вариант. Павлов внес в него одну «существенную» правку: вместо «пошел слесарить» написал «пошел работать слесарем». И расписался в уголочке на первой странице.

Но это – не конец.

Валиахметов решил пройтись по тексту еще раз. Федосов сказал Левину: «Покажи ему перепечатанный экземпляр, но без подписи Павлова. Только начнет хвост распускать, выложи перед ним с подписью». Так и вышло. «Если Сергей Павлович считает, что так лучше, то пусть будет так», – что еще мог сказать пропагандист, увидев подпись руководителя.

 

Нищий Чичурин

Из одного динамовского поколения в другое передается история о поездке хоккейной команды на серию товарищеских матчей в Швецию в конце 60-х годов. Команду поселили в отеле, где на первом этаже располагалось казино. Каждому проживающему при заселении вместе с ключом и визитной карточкой вручалась фишка достоинством в 20 шведских крон (примерно 4 доллара). Никому из игроков и в голову не пришло ею воспользоваться. А вот Юрий Чичурин быстренько проследовал в фойе первого этажа. И тут же сделал ставку, сыграв в рулетку. Невероятно, но выпало именно поставленное им число. Кто бывал в казино, знает, что играющим бесплатно разносят коктейли (джин с тоником), пиво и так далее. Чичурин, будучи очень азартным человеком, вновь делал ставки и выигрывал!

Гора фишек росла, равно как и заинтригованные гости отеля, которые столпились вокруг стола, чтобы поглазеть на удачливого русского хоккеиста.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы на выручку вовремя не подоспел тренер динамовцев Аркадий Чернышев. Моментально оценив обстановку, он мягко приобнял Чичурина за талию и деликатно подтолкнул его к лифту. Гора фишек – весь выигрыш Юрия – осталась на зеленом сукне. Когда двери лифта открылись, Чичурин, слегка покачиваясь, повернулся к Чернышеву и сказал: «Эх, Аркадий Иванович, вы меня сделали нищим!»

 

Ростропович и хоккей

Эту историю рассказал мне мой друг Николай Вуколов. Он работал тассовским корреспондентом в Стокгольме. В июне 2001 года в Швеции отмечали 25-летие свадьбы, серебряной, короля Карла XVI Густава и королевы Сильвии. Специально по этому случаю в шведскую столицу прибыл Мстислав Леопольдович Ростропович. Ему предстояло сыграть на концерте в летней резиденции шведских королей Дроттнингхольм.

Вуколов, разумеется, такое событие – приезд Ростроповича – пропустить не мог и попытался взять у маэстро интервью. Ростропович, обычно открытый и контактов с прессой не избегавший, неожиданно, к удивлению Николая, вдруг напористо проговорил: «Нет, нет, нет. Я с российской прессой не контачу. Они меня обидели, и я дал слово ни с кем из российских журналистов не общаться». «Ну, Мстислав Леопольдович, – принялся канючить и раскидывать „сети“ Вуколов. – Мы же с вами вместе ужинали, когда вы с Щедриным Родион Константинычем „Лолиту“ в Стокгольме ставили. Помните? А потом, я же тассовец, на всю страну ведь буду материал передавать, а не в одну какую-то газету. В России много людей, которым беседа с вами будет любопытна…»

Уговорил, словом, Николай Ростроповича и помчался в отель «Дипломат», в котором во время стокгольмских визитов только и останавливался Маэстро. Беседа, продолжавшаяся более часа, подходила к концу. Внизу Ростроповича ожидало заказанное для поездки в королевскую резиденцию такси. Вуколов, захвативший с собой свою книгу «Москва – Стокгольм: хоккейные перекрестки», спросил: «Мстислав Леопольдович, а вы хоккей любите?» «Ну, а как же, кто же не любит хоккей!» – моментально откликнулся Ростропович, ничуть не растерявшись от такого неожиданного поворота темы. Поворот, к слову, действительно неожиданный: серьезное интервью корреспонденту ТАСС, впереди – концерт в Дроттингхольме, а тут – хоккей какой-то. «Тогда, – протянул Вуколов Ростроповичу свою книгу, – напишите, пожалуйста, в этой вот книге что-нибудь про хоккей».

«Я, – рассказывал мне Николай, – предвидел, что Ростропович „схохмит“, но не предполагал, что его реакция будет настолько моментальной. Он задумался лишь на секунду, принялся писать с абсолютно сосредоточенным видом, а потом протянул мне книгу с надписью: „От любителя хоккея. Горд знакомством с Пикассо, Шагалом, Сикорским и Фетисовым. М. Ростропович“.»

 

Слезы репортера

На хоккейном чемпионате мира 1976 года в Катовице сборная СССР в стартовом матче сенсационно проиграла хозяевам турнира со счетом 4:6. Вратарь нашей команды Владислав Третьяк рассказывал, как перед тем чемпионатом их напутствовал тогдашний глава Спорткомитета СССР Сергей Павлов. «Вы уж, – сказал он, остановившись на первом матче, – не обижайте хозяев чемпионата, наших товарищей по социалистическому лагерю, не обыгрывайте их в родном для них Катовице со счетом 10:0. Вот мы и не обидели».

В Москве, уже после чемпионата, мне рассказали, как справлялся Николай Николаевич Озеров с неблагозвучной фамилией польского нападающего Веслава Йобчика, забросившего в советские ворота три шайбы. Сначала комментатор просто назвал его по имени, потом сообщил, что Веслав сделал дубль, а после третьего гола виртуозно преподнес: «Опять этот девятый номер!..»

А на следующее после удивительного поражения утро в гостинице, в которой мы с Виктором Кузнецовым – заведующим ТАССовского отделения в Польше – остановились, обратили перед завтраком внимание на пожилого человека, стоявшего неподалеку от газетного киоска и плакавшего. Я этого человека не знал, а Виктор узнал в нем известного польского спортивного журналиста, с которым не раз общался, и мы к нему подошли. Он поведал о причине расстройства:

– Я пишу о спорте вообще и о хоккее в частности с середины 50-х годов. Был на всех турнирах с участием сборной Польши. На всех! На чемпионатах мира и Олимпиадах – тем более. Видел все без исключения матчи СССР – Польша. Все! И во всех без исключения выигрывала советская команда. До вчерашнего вечера. А я вчера не сумел, были на то объективные причины, приехать на игру. И счет узнал только сейчас.

 

«С победой, товарищи!»

1978-й год. Чемпионат мира в Праге. Первый, стоит заметить, чемпионат тренера Виктора Тихонова. Чехословацкому хоккею пятьдесят лет. Конечно же, хозяева турнира собирались отметить праздник золотыми медалями. Основной соперник – команда СССР – был обыгран на первом этапе легко – 5:2. Наступил день решающего матча, можно сказать, – финала: Чехословакия – Советский Союз.

Чехословацких хоккеистов устраивала не только ничья, но и поражение с разницей в одну шайбу. Никто при таком раскладе не сомневался в благополучном для них исходе. Как матча, так и всего чемпионата. Поздравить своих на игру пришли все чехословацкие руководители. В банкетном зале заранее были накрыты столы. Но советская сборная выиграла с устраивающим ее счетом, с разницей в две шайбы, – 3:1, и столы для начальства на банкете пустовали.

Леонид Ильич Брежнев в те дни был с визитом в ФРГ. Представители местной протокольной службы поинтересовались у него через помощников, не хотел бы он посетить вечером театр или сходить в оперу. Брежнев был сумасшедшим поклонником хоккея. Однажды он приехал на спектакль «Так победим» во МХАТ – с Калягиным-Лениным. Все Политбюро приехало. В этот же день проходил какой-то важный хоккейный матч. В разгар спектакля Брежнев поднялся и молча вышел из ложи. Актеры на сцене в трансе. А он досмотрел игру по телевизору – ему организовали просмотр, узнал счет и вернулся. И обращается к Андропову во весь голос: «Что тут было?»

Там, в Германии, Брежнев ответил: «Какой театр? Какая опера? Мы с чехами сегодня играем. Буду смотреть хоккей». На следующий день он вернулся в Москву. Войдя в комнату для заседаний Политбюро, сказал: «С победой, товарищи!» Все переглянулись: с какой, дескать, победой, ни с кем, вроде, не воюем? «Ну как же? У чехов же выиграли!» – удивился Брежнев и распорядился всех причастных к выигрышу в Праге наградить орденами и медалями.

 

«Леонид Ильич, потушите сигарету»

В лужниковском Дворце спорта с курением на территории арены борются с давних времен. Курить разрешено только в специально отведенных зонах на улице. Об этом во время хоккейных матчей постоянно напоминал диктор Дворца Валентин Валентинов – своим поставленным, левитановским голосом. Перед каждым перерывом он объявлял: «Уважаемые зрители, мы обращаемся к вам с убедительной просьбой не курить в здании Дворца».

Леонид Ильич Брежнев приезжал в Лужники почти на каждый матч с участием ЦСКА и курил прямо в правительственном «скворечнике». Дымок из ложи вился сизыми колечками. Однажды какой-то болельщик после очередного объявления Валентина Валентинова закричал с противоположной трибуны: «Леонид Ильич, вы что, не слышите? Здесь не курят. Потушите сигарету». Крикуна искать не стали, а к Валентинову, сидевшему с микрофоном за бортиком рядом с площадкой, подошли два гэбэшника из «девятки», занимавшейся охраной партийно-правительственных начальников, и сказали: «Чтобы больше про курение не объявлял».

 

Жест Эспозито

Фил Эспозито, знаменитый хоккеист, еще во время знаменитой советско-канадской серии 1972 года воевал, как он сам говорил, «против империи зла», пусть и появился термин во времена Рональда Рейгана. В раздевалке, заводя партнеров, Эспозито называл соперников «мерзавцами», которые «нас не обыграют».

Во время представления команд перед первым московским матчем Эспозито, выехав из канадской шеренги, наступил на лежавшую на льду гвоздику, рухнул на лед на пятую точку. Поднимаясь, он послал воздушный поцелуй в сторону правительственной ложи. «Все смеялись, – вспоминал Эспозито во время приезда в Москву в феврале 2012 года на мероприятия по случаю 40-й годовщины серии. – Даже Брежнев смеялся. Его губы не улыбались, но по выражению знаменитых бровей было ясно, что он развеселился… Это была большая политика. Капитализм против коммунизма. Знаете, как мы ненавидели русских? Мы не имели права проиграть. Это сейчас я спокойно завтракаю с Путиным, а тогда.»

Тогда Эспозито сказал Александру Якушеву, которого всегда считал лучшим форвардом хоккейного мира со времен Бобби Халла: «Алекс, давай к нам в „Бостон“! Обещал спартаковскому нападающему устроить контракт на 100 тысяч долларов в год, пошутив, что и сам заработает на комиссии. Немногословный по жизни Якушев мгновенно парировал: „Нет, Фил, давай уж лучше ты к нам. Похлопочем об однокомнатной квартире для тебя“.»

 

Московский «Мерседес»

Борис Левин, известный журналист, работавший в журнале «Физкультура и спорт» и занимавшийся в основном хоккеем, рассказывал:

– В 1974 году на серию игр со сборной СССР в составе канадской команды в Москву приехал знаменитый Бобби Халл. И вот после одной игры, ближе к полуночи, мы с челном исполкома ИИХФ, арбитром Андреем Старовойтовым вышли из служебного подъезда и увидели одинокого, продрогшего на ветру, под дождем Халла. Он, увидев знакомое лицо, бросился к Андрею Васильевичу и поведал, что беседовал с канадскими туристами, раздавал автографы, замешкался и в итоге вынужден бродить вокруг Дворца спорта в поисках случайного попутчика – команда благополучно уехала в отель без него.

На наше счастье, неподалеку от подъезда стоял «Москвич» самого первого выпуска. Вскоре появился его хозяин. Старовойтов все ему объяснил, и парень любезно согласился довезти нас до «Националя», в котором разместилась канадская команда. Пока водитель пытался завести машину, Халл с любопытством разглядывал модель. Мотор долго не заводился. Хозяин открыл капот, подергал какие-то провода, завел, наконец. Примерно через полчаса езды по ночной Москве в тесной кабине шедевра советского автопрома, уже у входа в «Националь», Халл бережно погладил капот «Москвича», приговаривая: «„Мерседес“? „Мерседес“!..»

 

«А где же Бобров?»

Борис Левин рассказывал, как после первой, знаменитой серии матчей СССР-Канада он для журнала «Сельская молодежь» (было такое, весьма, к слову, популярное издание) брал интервью у Всеволода Михайловича Боброва. С Бобровым у Левина были нормальные давние отношения, и Всеволод Михайлович пригласил Борю на дачу. Дачу Бобровы тогда достраивали, многое хозяин делал своими руками, причем качественно.

«Чтобы заработать обед, – вспоминал Левин, – мы с Всеволодом Михайловичем должны были от калитки до крыльца уложить в два ряда полуметровые плиты – каменную тропинку. Я был у Боброва чернорабочим. Подгонял плиты одну к другой он сам – тщательно и аккуратно. Дорожка получилась прочной и красивой. Нас уже звали обедать, но в это время к даче подрулил грузовик. В кабине два солдата: „Это дача полковника Боброва?“ Бобров (он был в майке и трусах) подтвердил. Обед отложили, и мы в четыре лопаты стали сгружать песок.

– Леночка, – крикнул жене Бобров, – обед на пятерых.

– Конечно, – ответила Елена Николаевна, – я умею считать до пяти.

Сели за стол. Всеволод Михайлович достал из холодильника бутылку водки: „Нам с журналистом можно, хозяйке в благодарность за обед рюмку нальем, а вам, ребята, нельзя, не обижайтесь“. Провожая солдат, он поблагодарил их, пожал каждому руку, а водителю положил в карман десятку.

Уже на выходе водитель подошел ко мне и спросил: „А где же сам Бобров?“ Я указал на Всеволода Михайловича, стоявшего на крыльце. Солдаты были поражены: десятки раз они привозили на начальственные участки стройматериалы, но чтобы вот так – за стол, обедать с самим полковником, чтобы еще десятку на сигареты и мороженое…»

 

Скорострельность Харламова

Выдающийся хоккеист Валерий Харламов поступил в институт физкультуры и время от времени играл за институтскую команду в чемпионате Москвы. Как-то перед очередным матчем он подошел к тренеру сборной института Яну Львовичу Каменецкому и обратился к нему с просьбой: «Ян Львович, вы не могли бы отпустить меня сегодня с игры пораньше, мне по делам надо». «Нет никаких проблем, Валера, – ответил тренер. – Четыре штуки забивай, и можешь уходить». Спустя несколько минут после начала Харламов забросил четыре шайбы и после четвертой сразу к Каменецкому: «Ян Львович, так я пойду?..» Тренеру только и оставалось сказать в ответ: «Конечно».

Игорь Добровольский, чтобы успеть на последний самолет и улететь к девушке, поступил примерно так же. Только он ни у кого не отпрашивался. Забив в первом тайме гол, динамовский полузащитник за пять минут до перерыва захромал, в раздевалке попросил замену, а как только команда вновь отправилась на поле, нырнул в микроавтобус, с водителем которого договорился загодя, и был таков. Гол, к слову, в том матче оказался единственным – победным.

 

Воровство продуктов

О чем могли спрашивать репортеры газеты «Советская торговля» спортсменов? Только о том, конечно, что они ели, что покупали и много ли магазинов в тех странах, в которых они побывали.

Один дотошный «совторговец» пристал после зимней Олимпиады-64, проходившей в австрийском Инсбруке, к вратарю хоккейной сборной СССР Виктору Коноваленко. Голкипера этого он, разумеется, не знал, потому что если бы знал, то никогда не стал бы задавать ему вопросы, не имеющие никакого отношения к хоккею. Коноваленко-то и от бесед на хоккейные темы старался ускользнуть, чаще всего отвечая на все попытки вытянуть из него какую-либо информацию одним словом – «нормально». Иногда, правда, он начинал было отвечать на поставленный вопрос вроде бы издалека: «Что характерно…», но потом снова переходил на «нормально».

Так было и на этот раз.

– Как вы питались на Олимпиаде?

– Нормально (еще бы: шведские столы в ресторанах и кафе олимпийской деревни ломились от самой разнообразной еды, подходившей под любой вкус).

– А какие были продукты?

– Нормальные.

– Неужели не было никаких сложностей с питанием в капиталистической Австрии?

– Нет, все было нормально.

– И не было никаких недостатков?

На этом вопросе Коноваленко решил интервью прекратить и выдал такой ответ:

– Были.

– Какие?

– Мне показалось, что работники кухни продукты воровали.

 

«Спасибо! Все свободны!»

Как-то раз Николай Семенович Эпштейн со знакомым журналистом возвращался из Воскресенска в Москву после очередного матча «Химика». Возвращался электричкой – Семеныч спокойно относился к этому виду транспорта и любил электрички за то, что они располагали к беседам, спокойным и неторопливым. И Эпштейн признался репортеру, которого уважал и с которым всегда был откровенным, в следующем: «Представляешь, захожу сегодня в перерыве в раздевалку и говорю ребятам: „Спасибо! Все свободны! Тренировка завтра в одиннадцать“. И собрался уходить, тебя хотел найти, чтобы вместе ехать. А ребята таращатся на меня и, вижу, ничего не понимают. Наконец, один из хоккеистов отважился: „Николай Семенович, нам же еще целый период играть“.»

Тогда в чемпионате проводились спаренные матчи два дня подряд. «Химику» выпало играть в субботу вечером и в воскресенье днем. Вот Николай Семенович и потерял счет периодам, запутался, как он сам сказал, «в шести соснах».

 

«А, вот ты где!..»

Валентин Валентинов, знаменитый диктор, голос которого знаком всем футбольным и хоккейным болельщикам, рассказывал:

– На игру в лужниковский Дворец я приехал, как обычно, за час до начала. ЦСКА играл, кажется, с «Химиком». Иду по коридору мимо армейской раздевалки. Вдруг, чуть не сбив меня с ног, из нее выскакивает Харламов. В армейском свитере, в форменных трусах и в одном ботинке с коньком, надетом явно впопыхах, на пол соплями свисали незатянутые шнурки. Другой конек, поблескивавший лезвием, он сжимал в руке. И яростно озирался кругом, кого-то высматривал. «А, вот ты где!» – переваливаясь необутой ногой, он подошел к двум мирно беседовавшим поблизости мужчинам. Взял за плечо того, который помоложе, рывком развернул его на себя и ненавидяще, припечатывая каждое слово, произнес: «Убью тебя, сука!»

Я привык, что в игре хоккеисты раскаляются порою, как мартеновская печь. Место диктора находится как раз по соседству со скамеечками штрафников. Бывает, такую «симфонию» оттуда услышишь. Бушевал, случалось, и Валера. Но это в игре. На «гражданке» такого Харламова я видел впервые, хоть и знал его довольно близко. Случилось что? В принципе, ничего особенного: просто Валера таким вот образом вступился за друга своего – за Сашу Мальцева, на которого попытались вылить тогда изрядную порцию гадостей, совершенно им не заслуженных. А история такая. Сборная улетала за границу, кажется, на какой-то турнир. Мальцев это дело банально проспал, опоздал на самолет, и команда улетела без него. Да, Мальцев был не прав. Ну, отругайте его, выговор объявите. Оштрафуйте, наконец. Но кому-то показалось этого мало. Скандал решили раздуть. Неделю спустя в «Комсомольской правде» появляется огромная, на полосу почти, статья, где Мальцева, что называется, пропесочили по первое число. Очень зло. И очень, кстати, несправедливо. Журналист, писавший материал, видимо, выполнил чей-то заказ сверху. Наводить чернильную тень на доброе имя заслуженного человека, мешая его с чем ни попадя, – умельцев таких у нас всегда хватало. И Валера попросил, чтобы ему обязательно сказали, когда журналист, автор статьи, появится на стадионе. Хорошо еще, что в эту минуту рядом с ним оказались два каких-то полковника. Они кинулись к Харламову, повисли на нем и увели от мальцевского обидчика.

 

Бабочка на льду

Владислав Третьяк первым из вратарей мирового хоккея освоил стиль, названный «баттерфляй». Почему именно так? Вратарь становился похожим на бабочку: щитки он выкладывал на лед так, что они перекрывали почти весь низ ворот, а по бокам выставлял руки в перчатках. Стиль этот требовал невероятной гибкости и координации. Относительно этих качеств Третьяка ходило много кривотолков.

Однажды выдающийся вратарь летел в Канаде, Третьяка боготворившей и продолжающей боготворить, внутренним рейсом. Подошла стюардесса за автографом – привычное дело. Но она вдруг, получив подпись Мастера, говорит: «Извините, а можно нескромный вопрос?» – «Пожалуйста», – разрешил Третьяк. «Правда ли, – спрашивает стюардесса, – что в свое время советское руководство решило вылепить супервратаря и выбор пал на вашу семью? И вам, совсем маленькому, специально ноги сломали и на обоих коленях сделали операцию, которая позволяет садиться так, чтобы шайба низом не проходила?»

 

Динамовская грамота

В апреле 1983 года – Аркадию Ивановичу Чернышеву было тогда шестьдесят девять лет – на торжественном собрании в Центральном совете общества «Динамо», посвященном 60-летию общества, после официальных речей заслуженные динамовцы получали награды. А Чернышеву, одному из самых заслуженных, если не забывать динамовскую историю, вручили… грамоту. По словам сына Аркадия Ивановича – Бориса, грамота была похожа на те, что получал отец в детстве за отличную учебу.

Кто-то другой, быть может, и посмеялся бы над организаторами праздника и грамоту эту оставил бы прямо там, в зале, но для Аркадия Ивановича такое отношение стало ударом, он и представить не мог, отправляясь на торжество, что с ним так обойдутся.

Не дожидаясь завершения праздника, Чернышев уехал домой, поставил машину в гараж и. сраженный инсультом, рухнул на асфальт в сквере у дома. «Добрые» прохожие полагали, видимо, что это лежит пьяный бомж. Они шли мимо, не останавливаясь. Лишь через несколько часов Борису сообщили об этом.

Девять лет и три дня парализованный Аркадий Иванович, потеряв всякий интерес к жизни, пролежал в постели, иногда перемещаясь в кресло. Лишь изредка сын вывозил отца во двор на прогулки. Выдающийся тренер мирового хоккея, всю жизнь отдавший «Динамо», не смог пережить оскорбления, нанесенного бездушными чиновниками родного общества.

 

Сон под фонарем

Уникальный в истории мирового хоккея случай произошел на чемпионате мира в Швеции в 1970 году. Неожиданно «фонарщиком», то есть судьей, который должен был зажигать за воротами зеленую лампочку в том случае, если гол был забит, и красную, если шайба линию ворот не пересекла, назначили советского арбитра Анатолия Сеглина. Перво – начально наметили кого-то другого, но этот другой по каким-то причинам в реферировании игры Швеция – ФРГ принять участие не сумел, и выбор пал на Сеглина.

Все бы ничего, но большая группа свободных в этот день судей – советских и иностранных – еще в первой половине дня начала отмечать день рождения известного арбитра Юрия Карандина. Отмечали, как и положено в таких случаях: по русскому обычаю – с алкоголем, икрой, рыбными деликатесами. К фонарю Сеглин отправился через полтора часа после того, как прозвучал заключительный в честь именинника тост. Первые два периода он держался, в третьем заснул под лампочкой и гол шведский проспал. Скандал нешуточный. Сеглина с «насеста» удалили, на его место был срочно посажен финн, который, к слову, в праздничном мероприятии тоже участвовал, но оказался бойцом: определить, пил он или не пил, можно было только с помощью алкотестера – ни лицо, ни движения финна не выдавали.

Сам Сеглин отнесся к случившемуся философски: «По возвращении домой меня потащили по высшим инстанциям. Досталось по первое число. Дело мое слушали и в Спорткомитете, и на судейской коллегии. Короче, посчитали зачинщиком пьянки. Предоставили слово и мне. Говорю: так, мол, и так, я же за советский хоккей переживал, я же специально судей угощал, чтобы они к нашим хоккеистам подобрее были. Не поняли меня тогда, отлучили от свистка. Спасибо Сычу, помог он мне, не оставил без работы в хоккее. Ведь я со многими рефери был дружен. Что ж плохого в том, что мы с каким-нибудь судьей после матча пропустим по маленькой?..»

 

Пострадавшая Роднина

На зимних Олимпиадах советские лыжники, конькобежцы, фигуристы, биатлонисты, прыгуны с трамплина могли собрать какое угодно количество медалей, но Игры автоматически считались провальными в том случае, если без «золота» оставался хоккей. Так, в частности, произошло в 1980 году в Лейк-Плэсиде. В решающем матче хоккейного турнира сошлись сборные СССР и США, и только сумасшедший мог поставить на американскую команду. Ее, во-первых, советские хоккеисты в контрольном матче накануне Олимпиады обыграли с разгромным счетом 10:3. И, во-вторых, она была составлена в основном из игроков любительских студенческих клубов. Куда им до профессионалов, доминировавших в то время в хоккейном мире? Оказалось – «куда»!

Многие годы, правда, говорили, что американцы не обошлись тогда без помощи допинговых препаратов. Александр Мальцев, назвавший тот матч «ударом», от которого он лично «долго не мог оправиться», сказал в интервью в начале 90-х годов: «Мы потом вместе со специалистами внимательно рассмотрели фотографии, сделанные на игре. По безумным глазам американских хоккеистов было видно, что это действительно так – без допинговой инъекции не обошлись. И еще одно странное обстоятельство: те два американца, которые по правилам были отобраны после игры для проверки на допинг, на льду вообще не появлялись. Естественно, они оказались „чистыми“.»

Верна версия с допингом или так показалось проигравшим, никто, наверное, никогда не узнает. Но то, что советские хоккеисты соперников по финалу – студентов, под орех разделанных перед Играми, недооценили, – факт, на мой взгляд, бесспорный. Как следствие – 3:4.

Больше других, между прочим, от поражения хоккейной сборной СССР на Олимпиаде-80 пострадала фигуристка Ирина Роднина. Ей, говорят, пообещали после Лейк-Плэсида присвоить звание Героя Социалистического Труда, но потом руководители страны, огорченные проигрышем (кому? где? – «врагам» в их «логове»!), процесс награждения затормозили.

 

Контракт в рамочке

Олег Знарок, бывший неплохим хоккеистом и выросший в очень хорошего тренера, рассказывал, как он впервые оказался в НХЛ. Он полетел туда по звонку знаменитого Гарри Синдена – в «Бостон Брюинз». Поскольку на драфте Знарок не стоял, то поначалу имел право играть только за фарм-клаб. Психологически чувствовал себя некомфортно. Ситуацию усугубляло полное отсутствие знания английского языка.

Знарок жил в отеле на полном обеспечении, но по меню в ресторане надо было заказывать самому. Он выучил только одно слово: «Чикен», и официанты спустя два-три дня стали улыбаться при виде Знарока. «Чикен?» – спрашивали они его. «Чикен», – отвечал Знарок, хотя без тошноты на курицу смотреть уже не мог.

Чрез некоторое время перед хоккеистом положили контракт с «Бостоном». Агенты тогда, во второй половине 90-х, были полупрофессиональными, это направление только развивалось. «Мой агент, – рассказывал Знарок, – привез меня в Бостон и уехал. Некому было контракт перевести». Знарок посмотрел на соглашение, увидел цифру, означавшую зарплату игрока, решил, что эту сумму ему предлагают в год, посчитал ее неприемлемой, сказал «спасибо» и уехал к другу в Нью-Йорк, а потом, дня через три, домой – в Ригу. Контрактное предложение с собой на память прихватил. Дома, в Риге, на чердаке Знарок соорудил нечто типа личного хоккейного музея. Фуфайки, клюшки, шайбы, плакаты, программки на матчи… Повесил Знарок на стену – в рамочке – и неподписанный контракт с «Бостон Брюинз». Кто-то из знакомых в середине нулевых перевел документ по просьбе игрока. Ту сумму ему, оказалось, предлагали в месяц.

 

Телефонный террорист

Не помню уже, признаться, то ли кто-то рассказал мне эту историю, то ли я ее где-то вычитал. Не суть, впрочем, важно. В Киеве проходил матч хоккейного чемпионата СССР «Сокол» – ЦСКА. ЦСКА в те годы (80-е) был сильнейшим в стране клубом, всех обыгрывал. И в этом матче он быстро забросил три шайбы, пропустив лишь одну: перевес гостевой команды был несомненным.

И вдруг…

С трибуны, расположенной за воротами ЦСКА, которые защищал в той встрече Александр Тыжных, раздался прогремевший на весь Дворец спорта голос: «Тыжных, тебя к телефону!» Публика грохнула смехом. Игра продолжалась. Кричавший же не успокоился: «Тыжных, Саратов на связи!», «Сашок, не игнорируй, тебе звонят!», «Тыжных, подойди же к аппарату!» – с интервалом в несколько минут он продолжал атаку на голкипера ЦСКА. И все обратили внимание, что Тыжных стал нервничать. Он стал пить воду, поправлять амуницию, оглядываться – в те моменты, когда игра проходила у ворот «Сокола», – на трибуну. Неугомонный крикун принялся вовлекать в свою забаву других хоккеистов ЦСКА. Вячеславу Фетисову, например, когда тот оказывался с шайбой, он кричал: «Слава, но хоть ты-то вмешайся, объясни Тыжных, что его к телефону зовут». Или – обращаясь к армейскому тренеру: «Тихонов, отпусти Тыжных к телефону!»

Виктор Тихонов, похоже, первым понял, что добром для его команды это не кончится. Когда игра остановилась, тренер подозвал арбитра и что-то ему сказал, показывая рукой на трибуну за армейскими воротами. Судья лишь пожал плечами. А что сделаешь? Человек просто кричит, не матерится, ничего на лед не бросает – имеет право.

А закончилось все для ЦСКА действительно не самым лучшим образом. Разнервничавшийся Тыжных пропустил две шайбы, Тихонов заменил вратаря, ничья – 3:3.

 

Поход в мавзолей

Юлиус Шуплер до того, как стать тренером ЦСКА (долго он, к слову, в этом клубе не продержался), весьма успешно работал с рижским «Динамо». У себя на родине его трижды признавали сначала лучшим тренером Чехословакии, а потом, после политических изменений во многих странах Восточной Европы, лучшим – тоже трижды – тренером Словакии.

Однажды Шуплер рассказал о том, что многие годы мечтал побывать в Мавзолее на Красной площади. Так получалось, что ему не удавалось во время приездов в Москву выкроить время из напряженного графика подготовки к очередному матчу. Наконец, рижское «Динамо» с Шуплером приехало в российскую столицу на несколько дней, и тренер решил мечту осуществить. Он взял с собой двух канадских игроков «Динамо» – Эллисона и Хартигана – и отправился с ними на Красную площадь. Еще на подходе к ней хоккейная тройка увидела длиннющую очередь. Канадцев она удивила, но Шуплер, выросший в социалистическом мире, знал, за счет чего можно миновать очередь и сэкономить время. Тем более что речь шла об осуществлении мечты.

За каждого Шуплер заплатил милиционерам, поддерживавшим порядок и контролировавшим продвижение очередников к Ленину, 600 рублей (по 20 долларов на тот период времени). «Подойдя к Ленину, – вспоминал Шуплер поход в Мавзолей, – я низко поклонился. Попытался объяснить своим игрокам, кто это, но они так и не поняли. Да и понять, наверное, не могли».

Если бы Шуплер владел полноценной информацией о российской жизни, он мог бы дополнительно изумить канадцев, рассказав им, например, о том, что последний раз письмо с адресом «Москва, Красная площадь, Мавзолей, Ленину» было получено в столице – и зарегистрировано – не далее, как в 2003 году. Написали его рабочие из Ханты-Мансийска, пожаловавшиеся Ильичу на незаконное увольнение.

Жалоба, понятно, вернулась обратно. На конверте, наискосок, как резолюция: «Адресат выбыл». Куда это, интересно, он выбыл?..

 

Вынос из «Арагви»

В годы послевоенного противоборства ЦДКА и «Динамо» считалось, что армейский коллектив более сплоченный, нежели динамовский, и в ЦДКА и близко не могла возникнуть ситуация, о которой в свое время поведал известному московскому журналисту Владимиру Пахомову ставший знаменитым после английского турне «тигр» Алексей Хомич.

В один из летних дней 1950-го года в стане неважно игравших динамовцев состоялось собрание, на котором попытались разобраться в том, что происходит. Один из нападающих, которого в команде, мягко говоря, недолюбливали, считали пижоном, оскорблявшим партнеров, выступил с резкой критикой тех, рядом с кем он играл. «Мы, – рассказывал Хомич, – чувствовали неискренность и фальшь в его выступлениях на разборах игр. Особенно это проявлялось, если на собрании у нас, как в тот день, присутствовали проверяющие из руководящих органов». На одном из задних рядов на собрании сидел скромно одетый Сергей Соловьев, тоже известный нападающий, склонный, не в пример выступавшему с критикой, к несоблюдению спортивного режима. Последнее несоблюдение у него, по всей вероятности, состоялось накануне, и он ждал и не мог дождаться, когда собрание закончится и можно будет в этот жаркий день выпить, наконец-то, кружку холодного пива.

Но критик не унимался, собрание затягивалось, и тогда Сергей Соловьев не выдержал и перебил выступавшего: «Ладно, мы пьем, всем это известно. Но скажи честно, кого вчера в половине третьего из ресторана „Арагви“ вынесли и в машину укладывали? А?..»

По словам Хомича, выступавший моментально сник, сел на свое место и собрание быстро свернули.

В футбольной среде в послевоенные годы называли такую существенную разницу между ЦДКА, постоянно побеждавшим в чемпионатах, и «Динамо»: в ЦДКА, если и выпивают, то – все вместе, а в «Динамо» – порознь.

 

«Кока-кола, Костя, Кока-кола…»

Лев Евдокимович Дерюгин, многолетний председатель московского городского совета общества «Динамо», в памяти всех, кто с ним сталкивался, остался бескорыстным человеком, для которого на первом плане всегда было дело. Он любил людей. Большинство отвечало ему взаимностью. Льва Евдокимовича безмерно чтил Лев Яшин.

В августе 1972 года динамовцы совершили турне по США и Канаде. Его устраивал известный импресарио Борье Ланц. Он регулярно организовывал советским командам выгодные для них коммерческие поездки за границу. Все знали и о прижимистости Ланца. Однажды за ужином он включил в меню по бокалу пива для тренеров и руководителей сборной СССР. Юрий Андреевич Морозов заказал еще бокал, потом – еще один… Ланц протестовал, но вяло. «Юрий Андреевич, – говорил он, – автомобили ездят на бензине, а вы, похоже, передвигаетесь на пиве».

Ланц собирал утюги – разных стран и народов. Дерюгин, возглавивший динамовскую делегацию, привез ему в подарок старинный утюг. Купил его у какой-то бабушки неподалеку от новогорской динамовской базы. Для нагрева в утюг надо было насыпать уголь. Счастью Ланца не было предела. Когда на каком-то отрезке турне понадобилось – для визы – взять у всех членов динамовской делегации отпечатки пальцев, Лев Евдокимович пришел в ужас: за это можно вылететь с работы! Ланц не забыл про редчайший экземпляр утюга и щедро отблагодарил за подарок. Он уговорил принимавшую сторону: на всех двадцати четырех необходимых анкетах были зафиксированы отпечатки пальцев Ланца.

В динамовские времена Дерюгина шесть сезонов с «Динамо» работал Константин Иванович Бесков. В турне командой руководил он. Выступили успешно: три выигрыша, в том числе у нью-йоркского «Космоса», и две ничьи.

При вылете домой у футболистов образовалось в аэропорту много свободного времени, и некоторые из них решили втихаря выпить. Заказали водку. Чтобы Бесков ничего не заметил, попросили бармена налить ее в бокалы с кока-колой. Но Бескова не обмануть. Подобные фокусы он чуял за версту. «Смотри, – обернулся он к Дерюгину, возглавлявшему делегацию, – пьют твои любимцы». «Сейчас проверим», – откликнулся Дерюгин. Он подошел к столику, взял бокал, выпил. И после короткой, совершенно незаметной паузы сказал: «Кока-кола, Костя, кока-кола.»

 

Бутылочка для князя

Во времена президентства Николая Александровича Толстых в «Динамо» на каждый зарубежный выезд с командой отправлялись, за счет клуба, разумеется, почти все, кто в «Динамо» работал – от водителей и обслуживающего персонала тренировочной базы до заместителей президента.

Как-то раз представительная делегация сопровождала команду на еврокубковый матч во Францию. Приехали загодя, время было, и желающих повезли на автобусе на экскурсию в Монако. Желающих оказалось немало, почти полный автобус. Сзади расположились динамовские водители во главе с легендарным Васильичем, которого, такое ощущение, знал весь футбольный люд страны.

В пути, как водится, немного выпили. В Монако группу ждал гид – девушка, прекрасно говорившая по-русски и превосходно знавшая предмет. Экскурсанты степенно передвигались по Монако. Девушка-гид показала рукой в сторону княжеского дворца: «Видите, флаг над дворцом поднят. Это означает, что к князю-сыну приехал отец». Пошли дальше. «Видите…» Экскурсия, одним словом.

Примерно через час Васильич душевно сказал гиду:

– Хорошо им сейчас.

– Кому? – поинтересовалась девушка.

– Князю с сыном, – уточнил Васильич.

– Почему? – удивилась девушка.

– Ну а как же? Ведь сидят, выпивают! – порадовался за князя с сыном Васильич.

– С чего вы взяли, что они выпивают? – изумилась девушка.

– Так вы же сами сказали! – еще больше изумился Васильич.

– Я? Сказала?? Когда??? – градус изумления гида поднялся до предела.

– Ну а кто же? Вы говорили, что князь к сыну приехал? – вернул Васильич гида к реалиям.

– Говорила, – призналась девушка.

– И что же, по-вашему, сын к приезду отца бутылочку не открыл? – предъявил, улыбнувшись, Васильич неотразимый аргумент.

 

Спокойное местечко

Виктор Александрович Маслов, куда бы ни приезжали команды, с которыми он работал, любил выходить на улицу, пройтись немножко, подышать воздухом. Но далеко от гостиниц он никогда не отходил: отель всегда должен был находиться в зоне его видимости. В том случае, если он собирался уйти подальше, непременно брал с собой смышленого провожатого. Больше других доверял – в киевском «Динамо», во всяком случае, – Виктору Серебряникову.

Серебряников рассказывал мне, как они однажды прогулялись по Риму. В Рим команда приехала после товарищеского матча с «Фиорентиной» из Флоренции, города-побратима Киева. Самолет в Москву – поздно вечером. Времени свободного полно. Футболисты разбежались кто куда: за сувенирами, пластинками, просто пошататься по вечному городу.

«Меня, – вспоминал Серебряников, – Дед попридержал. Подожди, говорит, поближе к обеденному времени пойдем, по граммульке где-нибудь выпьем и перекусим… Наступил „час Х“. Отправились втроем – Виктор Александрович, переводчица Татьяна и я. У меня с собой темный, непрозрачный пакет. В нем – бутылочка беленькой из последних запасов. Денег на то, чтобы заказать выпивку в кафе, не говоря уже о ресторанах, после Флоренции не осталось. Идем не спеша. Все заведения, в которых можно было присесть, переполнены. Такое ощущение, что весь Рим, оголодав, переместился в кафе и рестораны. Все вокруг забито. Не меньше часа бродили, пока не наткнулись на совершенно пустое кафе. Кроме трех-четырех женщин, расположившихся у барной стойки, в нем никого не было. Спокойное местечко. Сели за столик. С помощью Татьяны заказали еду. Когда ее принесли, я аккуратно разлил нам с Дедом беленькую. Выпили, закусили. Потом еще по одной. Замечательно посидели, пообедали, отдохнули. Когда расплатились по счету, Дед поинтересовался у Татьяны: „А что это так? Везде все заведения забиты, не попасть, а здесь – свободно, пока мы обедали, никто больше и не появился?“ „Здесь обычно, – объяснила Татьяна, – собираются вечером. Это – кафе для лесбиянок“. Надо было видеть скорость, с какой Виктор Саныч снялся с места и выскочил на улицу».

 

Гостинец от Платонова

Вячеслав Платонов, выдающийся волейбольный тренер, жил в Ленинграде неподалеку от Смольного. Платонов дружил с журналистом и писателем Алексеем Самойловым, помогавшим, к слову, Вячеславу Алексеевичу в создании его книг, много о нем написавшим и никогда друга не бросавшим – даже в самые трудные для Платонова времена.

Однажды Самойлов, писатель Андрей Битов и поэт Александр Кушнер, побывав на каком-то литературном вечере, решили встречу продолжить, и она плавно перетекла в квартиру Кушнера, проживавшего, стоит заметить, в одном подъезде с Платоновым и в гостях у волейбольного мэтра бывавшего.

Баров тогда в квартирах нормальных людей не было. Напитки можно было обнаружить где угодно – на кухонных полках, в холодильниках и в книжных шкафах. Все, что в тот вечер у Кушнера обнаружили, было за разговорами, вовсе не праздными, а о судьбах литературы – о чем же еще могут спорить три собравшихся писателя, – постепенно выпито. Добыть еще из-за позднего часа было негде. Оставалось два варианта – выйти на улицу, ловить таксиста в надежде на имеющиеся у него запасы или же разойтись. Не хотелось ни того, ни другого. Оба означали конец славного вечера.

– Я бы сейчас, – задумчиво произнес Битов, – все отдал бы за бутылку водки, даже свою дубленку.

– Да где же ее сейчас возьмешь, – ответил Кушнер.

– Дубленка не понадобится. Сейчас принесу, – не без гордости сообщил Самойлов.

С шестого этажа он спустился на второй, позвонил в квартиру Платонова и через пять минут вернулся обратно и передал булькающий привет тренера, посожалевшего, что не может присоединиться к замечательной компании: «От нашего стола – вашему!»

 

Трансфер по знакомству

Федор Сергеевич Новиков – известный специалист по обнаружению классных вратарей. Всем известно, что с его подачи в «Спартаке» в свое время появился Ринат Дасаев. Именно Новиков нашел для большого футбола в Йошкар-Оле Александра Филимонова.

Произошло это, со слов Федора Сергеевича, следующим образом:

– Когда я в 69-м в Йошкар-Оле работал, у меня в команде играл Филимонов – Сашкин отец. Неплохо играл. Высокий уровень надежности. Ответственный парень. На поле убивался. Режимный был футболист.

И вот я с «Факелом» воронежским приехал на сборы на юг. Встретил Филимонова. Обрадовались друг другу. Как дела, что нового? Володя и говорит мне: «Есть, Сергеич, в голу у „Дружбы“ йошкар-олинской дурачок один. Не посмотришь?» И договорились, что после тренировки нашей в Хосте побываю на их игре в Адлере. Побывал. Посмотрел. Ничего воротчик: рост подходящий, прыгучий, техника просматривается. У меня на вратарей глаз наметан. «Имя, фамилия?» – спрашиваю у Володи Филимонова. «Сашка, – отвечает, – Филимонов, сын мой».

Взяли мы с Филимоновым-старшим бутылочку, заехали в «Дружбу», посидели с тренером, и Сашка Филимонов там же перебрался ко мне, в «Факел».

 

Победа Чемберлена

Где – то прочитал выдержку из книги знаменитого американского баскетболиста Уилта Чемберлена «Уилт» (спасибо безвестному переводчику!) Подвижный гигант Чемберлен, рост 216 сантиметров, в составе «бродячего баскетбольного цирка» «Гарлем глобтроттерс» приезжал в 60-е годы в СССР, феноменальная команда выступала в Москве и Ленинграде в рамках «баскетбольной дипломатии», все, кто видел ее на площадке, запомнили фантастические трюки в исполнении звезд на всю жизнь. После гастролей в честь американских баскетболистов был устроен банкет, о котором и пишет Уилт в своей книге: «Когда начались прощальные речи, трое русских, сидевшие за столом напротив меня, предложили тост. Я и сейчас лишь изредка позволяю себе бокал вина, а в те годы вообще выпивал крайне редко. Но отказаться от предложения посчитал невежливым. Мою рюмку наполнили водкой. Я слышал, что это крепкая штука, поэтому вопросительно посмотрел на сидевшего рядом приятеля Боба Холла. Тот невозмутимо ответил: „Давай, богатырь, попробуй русской водки“. Я поднял рюмку, провозгласил тост, чокнулся и выпил. В горле вспыхнул пожар, глаза полезли на лоб, а голова у меня затряслась, как язычок колокольчика. Мне показалось, что от моего роста ничего не осталось и я стал ниже почти на метр. Русские хохотали от души. Боб посмотрел на меня внимательно и изрек: „Удар держишь неплохо, Уилт, – продолжай“. Когда я поднял голову, то увидел своих визави, провозглашавших очередной тост. „Тост? – спросил я. – Они с ума сошли“. Но окружавшие меня „бродяги“ уже поняли, в чем дело. Началось состязание, а нас ведь хлебом не корми – дай только посоревноваться: кто – кого. Мои „болельщики“ включились в игру и стали меня подбадривать: „Давай, богатырь, давай!“ Я опустошил еще рюмку и почувствовал себя плохо – словно ядерный удар перенес. Еще тост? Ну что же, не теряя времени даром, я мгновенно наполняю рюмку. Я чокаюсь со всей силой в надежде, что рюмки разобьются, но нет – придется выпить. Чем больше мы пили, тем сильнее во мне разгорался соревновательный инстинкт. Меня толкают со всех сторон: „Давай, ты почти победил, они скоро свалятся“. Они свалятся? Мне кажется, что я сам уже давно свалился. Еще один раунд. Но русские уже отказываются, они закрывают рюмки ладонью. „Еще, – говорю я. – Еще одну“. Нет. Я встаю и говорю по-русски: „Спа-си-бо“. Болельщики хлопают меня по плечу и поздравляют, словно я только что выиграл чемпионат мира. Я собрался с духом, встал и торжественно отправился к себе в номер. Так, по крайней мере, мне показалось. Стоит ли говорить, что я вернулся в США в полной готовности снова играть в НБА. Билл Рассел, Боб Петит и Уилли Наулс вместе взятые – что они значили для меня после русской водки!..»

 

Профессионалы и любители

В прежние времена широко практиковались встречи представителей редакций с читателями. Проходили они не только в Москве или Ленинграде, в других городах, присылавших заявки, – тоже.

Однажды небольшая бригада из «Советского спорта» отправилась в Ростов на устный выпуск газеты. В состав бригады вошли заведующий отделом футбола Виктор Понедельник – он ехал в родной город, в котором начинал когда-то карьеру футболиста, ведущий шахматный обозреватель Александр Рошаль – интерес к шахматам, точнее, к около – шахматным делам наблюдался в Советском Союзе огромный, и постоянно сотрудничавший с газетой Андрей Петрович Старостин.

Каждый из них о чем-то рассказывал, потом по очереди отвечали на вопросы – записок было много. В одной из записок был вопрос, для тех лет неудобный: «Чем советский спортсмен-любитель отличается от профессионала?» В те времена у нас в спорте были одни «любители», числившиеся работниками чего угодно, но только – не профессионалы. Не было такой профессии – спортсмен (футболист, хоккеист, баскетболист…) Понедельник и Рошаль поглядывают друг на друга, отвечать не берутся. Выручил Андрей Петрович, предложивший блестящую формулировку, четко объясняющую разницу: «Советский профессионал тот, кто заработанные деньги кладет на сберкнижку, а любитель – тот, кто их пропивает».

 

Пивко с Шестерневым

Как-то в 1974 году ЦСКА прилетел из Ташкента после матча с «Пахтакором» в аэропорт Домодедово. За командой, как положено, прислали клубный автобус, и он покатил в сторону города. Вратарь Владимир Астаповский попросил водителя остановить у станции метро «Коломенская» – он неподалеку жил. С ним вместе решил выйти и форвард Борис Копейкин, решивший до дома добраться на рейсовом автобусе, остановка которого была рядом со станцией метро. Третьим с ними вышел Альберт Алексеевич Шестернев, уже не игравший, а работавший вторым тренером: «Я с вами. Наверняка пиво идете пить!»

На втором этаже неприметного здания возле «Коломенской» действительно был неплохой пивбар, но Астаповский с Копейкиным не собирались, как вспоминает Копейкин, в него заходить. В итоге – пошли. Самого молодого – Астаповского – отправили в гастроном на первый этаж, за бутылочкой. Славно посидели с креветками. Недолго. Без продолжения.

На следующий день – тренировка. Астаповский с Копейкиным отработали занятие вместе со всеми и только собрались идти в душ, как Шестернев им говорит: «Копейкину и Астаповскому – пять дополнительных кругов бега». Оба – к нему: «Алексеич, что случилось?» «Вы вчера, – говорит, – нарушили режим».

Делать нечего, пробежали, одеваются после душа, в раздевалке никого, все давно ушли. Заходит Шестернев: «Ну что, помылись? Пойдем пивка попьем?..»

 

Терапия от Евтушенко

Известный в мире гандбольный тренер Анатолий Николаевич Евтушенко обладал качествами хорошего психолога. Он всегда считал, что при случае в команде следовало создать конфликтную ситуацию, способную подстегнуть гандболистов. Тишь да гладь в коллективе Евтушенко не признавал. Были в его арсенале и другие, помимо искусственных конфликтов, методы управления командой. Скажем, такой, о котором он в ходе совместной работы с прекрасным спортивным журналистом Андреем Баташевым над книгой «С мячом в руке» рассказывать не стал, а спустя год поведал.

Команда Московского авиационного института (МАИ) под тренерским началом Евтушенко была в Европе хорошо известна. В 1973 году она выиграла Кубок европейских чемпионов. На следующий год заняла в Дортмунде второе место, проиграв в финале тяжелейший матч немецкому «Гуммерсбаху», в дополнительной пятиминутке.

Ситуация аховая. Через несколько дней после проигранного финала в Тбилиси начинался очередной тур чемпионата СССР, и Евтушенко не видел, как в условиях неизбежного спада его игроки, травмированные и до предела вымотанные, могут обыграть главного в те времена соперника – «Кунцево».

И тренер перед матчем с «Кунцево» решил прибегнуть к крайнему средству. Вечером накануне игрового дня он вызвал к себе одного из лидеров МАИ Виктора Махорина. «Драться, Николаич, нечем. Отлупят они нас», – подтвердил Махорин наблюдения Евтушенко. «Да, Витя, ты прав, – сказал Евтушенко. – Если проиграем „Кунцево“, а значит и чемпионат, мне не выжить. Уйду в инженеры. В конце концов, все это – мои просчеты – и ваше плохое настроение, и травмы, и усталость». После этих слов Евтушенко сходил в другую комнату, принес бутылку водки, тарелку с шашлыком и поставил на стол. Глаза Махорина расширились до предела: «Зачем ты так? Мы же завтра играем!» – «Ну и что? – ответил тренер. – Я вот с тобой ни разу в жизни не выпивал, давай-ка дернем по рюмашечке…»

Следующими посетителями номера Евтушенко стали Альберт Оганезов (попросил вина, поговорили о жизни, семьях, после третьего стакана Або, как его звали в команде, сказал: «Завтра подеремся, побегаем…» и ушел) и Сергей Журавлев (от выпивки отказался, съел шашлык, запил боржоми и выторговал место в стартовой семерке).

Тренер не сомневался, что в продолжении «банкета» поучаствуют и другие гандболисты.

Потом Евтушенко отправился к лидерам – Юрию Климову и Александру Кожухову, профессионалам, режимщикам и людям ответственным. «Только что, – рассказал им Евтушенко, – применил народное средство. Так что не обращайте внимания, если утром от кого-нибудь из ребят будет пахнуть. У меня не было других вариантов: надо же как-то вытаскивать завтрашнюю игру. Минут на сорок их хватит. К этому моменту мы будем вести, а вот дальше – вы должны будете дотянуть игру. А там у нас – полтора месяца в запасе. И за это время я сделаю команду».

На установке Евтушенко был краток: «Вытащить сегодняшнюю встречу будет трудно. Но если проиграем – все. Сожгу свою форму и буду проситься в отставку». Когда гандболисты МАИ вышли на площадку, они были веселыми и самоуверенными и, как и в прежние времена, подшучивали над соперниками. Минут за двадцать до конца команда МАИ вела семь мячей, но организм не обманешь: силы постепенно стали покидать выпивавших вчера, и тогда во всю мощь заиграли Климов, Кожухов и Владимир Максимов и победу отстояли.

В аэропорт отправлялись сразу после матча. Евтушенко зашел за ребятами. Журавлев достал бутылку водки и предложил выпить. «Почему у вас водка?» – строго спросил Евтушенко. «Как почему? Вчера-то мы поддали. И у вас, Николаич, была бутылка». – «Бутылка? Какая? Ничего не было. И я не понимаю, почему в команде МАИ появилась водка».

 

Кефир с тренером

Во все времена в спорте вообще и в футболе в частности выпивали. Клубы пропитаны легендами об алкогольных ситуациях. Не только российские, украинские, скажем, грузинские, но и западноевропейские. Итальянец Джанфранко Дзола, например, в зрелом возрасте появившись в «Челси» (в доабрамовические еще времена), пришел в ужас, когда увидел, когда и сколько выпивают английские футболисты. Применив весь имевшийся у него запас английских слов, Дзола на одном из выпивательных мероприятий попытался объяснить коллегам, насколько плохо то, что они делают. Выслушав итальянца, англичане подумали, что он просит налить и ему и наперебой бросились угощать легионера виски.

В Италии Дзола, понятно, не отказывал себе в вине, в том числе и в предобеденном стаканчике в день матча. Знаменитый шеф-редактор популярного немецкого еженедельника «Киккер» Карл-Хайнц Хайманн (во время войны он оказался в плену, находился под Тулой, прекрасно говорил по-русски и был знаком со многими советскими футболистами и тренерами) рассказывал такую историю. Он отправился в 1970 году со сборной ФРГ на чемпионат мира в Мексику. В составе команды был защитник Шнеллингер, первый, пожалуй, немецкий футболист, выступавший за итальянские клубы «Рома» и «Милан». За обедом в ресторане резиденции сборной ФРГ Шнеллингер попросил официанта принести ему бокал красного вина. После обеда немецкий тренер Гельмут Шён отправился в номер Хайманна и попросил его об одолжении. «Твой тезка, – сказал тренер журналисту, – привык в Италии к вину, и я с ужасом наблюдал сегодня за реакцией других игроков. Я не могу ему позволить бокал-другой вина в присутствии команды. Кто-то может сказать: „А почему бы и мне не выпить?“ Но не могу и запретить. Мы можем договориться с тобой, чтобы перед обедом Шнеллингер заходил к тебе, выпивал вино, а потом отправлялся в ресторан?»

Так, как футболисты относились к алкоголю на территории бывшего Советского Союза, неважно, шла ли речь о командах профессионалов, зарабатывавших игрой деньги, или о любительских коллективах, вряд ли относились где-либо еще. Андрей Петрович Старостин, пострадавший, как и его знаменитые братья в годы сталинских репрессий, после лагерного срока, не имея права вернуться в Москву, тренировал в Норильске местную команду. Он рассказывал, что не все было ладно с дисциплиной: «Имела хождение „теория“ о том, что в Заполярье спирт – обязательное лекарство от всех болезней. Витаминов в нем до черта! Заменяет все микстуры и обеспечивает хорошее настроение. Любители этого лекарства рассуждали: „Чистый нехорошо, а пополам с водой – огромная сила“. Я категорически предупреждал ребят, что буду жестоко расправляться с любителями „лекарства“. Однажды в день товарищеского матча я вошел в раздевалку и по запаху почувствовал, что заполярное лекарство в действии. „Кто нарушил режим?“ Ребята на меня смотрели в недоумении. По выражению их лиц я видел, что они не понимают вопроса. „Кто пил спирт?“ – резко спросил я. „Я принял“, – недоумевая, ответил один. „И я“, „и я“, „и я“, – раздалось несколько голосов. „Ребята, как же вам не стыдно? Ведь я же вас предупреждал“. „Да ведь мы по сто граммов всего, Андрей Петрович! Это как слону дробина. Мы не пили, только прикоснулись. Для бодрости духа. Профилактика“.»

Мало кому известно, что Игорь Численко, герой товарищеского матча Англия – СССР, состоявшегося на «Уэмбли» осенью 1967 года, мог и не выйти на поле. Накануне игры он со своим приятелем Валерием Ворониным заглянули сначала в один паб, потом в другой, в третий… Тренер Михаил Иосифович Якушин, дежуривший по привычке в холле отеля, обомлел, увидев за полночь вернувшихся друзей: «Да как же вы завтра играть будете?» Но завтра они сыграли, к огорчению англичан, 2:2, и Численко забил оба гола. По пути в раздевалку Якушин, чувства юмора которому было не занимать, сказал Численко: «Игорь, может, тебе каждый раз перед матчем столько же принимать?»

Герман Семенович Зонин, приводивший луганскую «Зарю» к чемпионскому титулу в СССР и работавший с ростовским СКА, вспоминает, как однажды на сборе ростовского клуба в Кудепсте он, лично следя за порядком и совершая ежевечерние обходы, не обнаружил в комнате Игоря Гамулу и Александра Заварова. Двери на базу давно были закрыты, и Зонин, зайдя в номер друзей и не включая свет, сел на диванчик и стал ждать. Спустя часа три услышал за окном шорох, приглушенные голоса. На второй этаж Гамула и Заваров взобрались по дереву. Комната наполнилась запахом спиртного. «Зонин дрыхнет без задних ног, – произнес Заваров. – Знаешь, что ему сейчас снится?» «Как мы пьем с ним кефир, – засмеялся Гамула. – Да, Семеныч, сокол ты наш, не уследил…» «И тут, – эффектно завершает рассказ Зонин, – я включаю свет: Семеныч как раз уследил. Здравствуйте, братцы».

 

Дисциплина или потенция?

Тренер Борис Андреевич Аркадьев интеллигентнейшим был человеком, всегда старавшимся сглаживать острые углы. Почти на все выезды «Локомотив» ездил на поезде, у команды был свой вагон, его прицепляли к скорым, и она с удобствами прибывала на место. Естественно, что игроки чувствовали себя в вагоне, как дома.

И вот в одной из поездок второй тренер Виктор Ворошилов прибегает к Аркадьеву:

– Борис Андреевич, надо принимать какие-то меры к Ковалеву?

– А что такое?

– Так опять же нажрался!

– Да не может такого быть!

– Точно вам говорю! Мало того, что нажрался, так еще заперся в купе с какой-то девицей и не открывает!

– Голубчик! С девицей – это ведь хорошо. Это же свидетельствует о здоровой потенции!

 

«Ласточка» на совещании

Сергея Павлова, «румяного комсомольского вождя», как назвал его Евгений Евтушенко, волею партийного руководства превратившегося в главного начальника всех советских физкультурников и спортсменов, хлебом было не корми, но дай провести три-четыре совещания за день.

Павлов тщательно следил за тем, чтобы никто не опаздывал, опоздавшим непременно устраивал взбучку.

Однажды в кабинет к Павлову опоздал выдающийся тренер по фигурному катанию Станислав Жук. Извинившись, он присел на ближайший оказавшийся свободным стул. Вид у него был слегка помятый, не исключено, что накануне он что-то отмечал – почему бы нет? – и не исключено также, что позволил себе вечерком немного лишнего. У Павлова глаз на подобное был наметанный. «Вы что это себе позволяете? – повысил он голос на Жука. – Мало того, что опаздываете на важное совещание, так еще появляетесь на нем почти что выпивши». Участники совещания, пришедшие вовремя, замерли в ожидании реакции Жука.

Станислав Алексеевич, ученики которого на чемпионатах мира, Европы и олимпийских турнирах выиграли в общей сложности 140 медалей, причем 70 из них – золотые, спокойно встал, вышел на середину кабинета, сделал «ласточку», простоял, четко зафиксировав фигуру, секунд пятнадцать, вернулся в исходное положение, сказал: «Я и пьяный такое бы сделал, а ты даже трезвым – никогда» и неторопливо покинул кабинет.

 

Переднее сальто

Мифология она мифология и есть. Станиславу Жуку приписывают еще один номер, будто бы продемонстрированный им в кабинете Сергея Павлова. Жук незадолго до Олимпиады 1976 года в Инсбруке был вызван к спортивному руководителю для обсуждения перспектив советских фигуристов на олимпийском турнире. Как только Станислав Алексеевич вошел, Сергей Павлович, мгновенно распознав в посетителе вчерашнего нарушителя режима, поднялся из-за стола и, по свидетельству очевидца события Игоря Тузика, известного нынче хоккейного функционера, волею случая оказавшегося тогда в высоком кабинете, произнес: «Как же так, Станислав Алексеевич, мы готовимся к Олимпиаде, а у тебя что-то не в порядке вроде бы и со здоровьем. „Сергей Павлович, в чем проблема? – спросил Жук. – Вас беспокоит подготовка и в какой я форме?“ И тут тренер с места, в брюках и куртке, вдруг сделал переднее сальто. Если бы он сделал заднее, то это было бы так, ничего особенного. Но переднее сальто, даже будучи в хорошей форме, без „пике“ в пол немногие могут исполнить. А Жук еще и притопнул, и руками изобразил какой-то элемент из цыганочки.

Павлов смотрел на это ошеломленно и ничего не смог сказать. Только рукой махнул… „Не беспокойтесь, Сергей Павлович, будут у нас медали“, – сказал Жук и был отпущен без нотаций».

 

Архангельский умелец

В СССР ежегодно проводились международные турниры по хоккею с мячом на призы газеты «Советская Россия». Зимой 1974 года я побывал на таком турнире в Архангельске. Матчи пришлись на крепкие морозы – до 25 градусов. Играли потому по три тайма. Трибуны стадиона, несмотря на такую погоду, забиты до отказа. Ясно, что без дополнительных процедур согревания выстоять на таком морозе невозможно. Мне показали местную достопримечательность – человека в темнокоричневом полушубке, огромных серых валенках и с сооружением на голове, напоминавшим одновременно небольшой стог сена и шлемофон космонавта. Меховая шапка. Уши спущены и под подбородком завязаны. По обе стороны головы – какие-то уплотнения. От них ведут к губам трубки, похожие на встроенные микрофоны. Время от времени мужичок прикладывался сначала к правой трубке, а потом сразу к левой. Это, пояснили мне, его собственное изобретение. Фляжки аккуратно вшиты прямо в шапку. В правой спирт, в левой – запивон, рецепт которого (надо ведь, чтобы не замерзал!) разработан самим умельцем.

 

Спор на коньяк

Евгений Серафимович Ловчев рассказывал о том, как однажды «Спартак» поехал на матч в Ереван и среди опытных игроков распределили, как он их назвал, «практикантов» – молодых футболистов, игравших за дублирующий состав. Ловчеву достался полузащитник Александр Кодылев.

– Ложусь, – рассказывал Ловчев, – проваливаюсь в сон. Просыпаюсь: кто-то громко открыл дверь, включил свет. В комнате стоит Кодылев – вижу, вроде трезвый. С ним пара озадаченных, расстроенных даже, армян.

– Вот он! – говорит Кодылев, указывая армянам на меня. – Жень, ты не спишь?

– Уже не сплю. Ты что, молодой? Что случилось-то?

– Да вот с этими, – говорит, кивая в сторону армян, – поспорил. Они не верят, что я с Ловчевым в одном номере поселился.

– На что хоть спорили? – спрашиваю я, понимая, что сон все равно пропал, – надо же интригу до конца раскрыть.

– Как на что? На бутылку коньяка.

И троица, не прощаясь, снова ушла в ночь. За коньяком.

 

Чаек с Киевским тортом

В октябре 1988 года хоккейный ЦСКА приехал в Киев играть матч чемпионата страны с местным «Соколом». Слава Фетисов вместе с Алексеем Касатоновым побывали в гостях у друзей из киевского «Динамо», в положенное время вернулись в гостиницу «Москва», но потом Фетисову позвонили, и он из отеля – в тренировочном костюме, рассчитывая пробыть на улице не больше пяти минут, – вышел. Позвонил старый знакомый, приготовивший посылку для Харламовых – он всегда что-то посылал детям погибшего хоккеиста.

Капитан ЦСКА встал в сторонке, стал ждать. Что-то, видимо, случилось, знакомый запаздывал, и Фетисов решил позвонить ему из будки охранника автостоянки – не идти же в гостиницу к телефону, а вдруг в это время товарищ приедет. Попытка позвонить, а Фетисов вежливо поинтересовался, не мог бы он воспользоваться телефоном стоянки – буквально на минутку, закончилась тем, что из будки вылез мужичок, подошел к стоявшим рядом «Жигулям», вытащил из багажника тесак и стал хоккеисту угрожать. Подошел милиционер. Фетисов обратил его внимание на нож. Милиционер, мужичка, конечно, знавший (потом выяснилось, что мужичок этот прежде был начальником «зоны»), сказал, что никакого ножа не видит. И когда он повторил это несколько раз, Фетисов не выдержал: «Так у вас здесь мафия!» Тут же подъехал автозак, хоккеиста затолкали в него, привезли в милицию, поколотили изрядно, сорвали золотую цепочку, украли деньги. Фетисова, который позже сказал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким униженным и растоптанным, из околотка забрал тренер ЦСКА Виктор Васильевич Тихонов.

Историей занялась программа «Человек и закон», ее сотрудники побывали в Киеве. Передачу показали по центральному ТВ. В ней, в числе прочих, выступили и киевские динамовцы, у которых Фетисов и Касатонов были в гостях, – Владимир Бессонов и Анатолий Демьяненко. Они рассказали о давних отношениях с коллегами по спорту, поведали о том, как спокойно посидели дома с московскими друзьями, попили чайку с киевским тортом. На следующий день на динамовской базе перед установкой на тренировку Валерий Васильевич Лобановский, обращаясь к Бессонову и Демьяненко, сказал: «Видел вчера передачу с вашим участием. Интересно. Но чаек с тортом… По-моему, не очень убедительно».

 

Большая икра

Раз в год, в декабре, под свой профессиональный праздник сотрудники КГБ, выезжавшие с командами за границу, подводили итоги и на основе увиденного и услышанного составляли специальный секретный доклад. Документ за подписью заместителя председателя КГБ отправляли в ЦК КПСС. 1967-й год исключением не стал. Доклад подписал заместитель Юрия Андропова Семен Цвигун.

«Большая группа спортсменов, выезжавшая на соревнования во Францию, – говорились, в частности, в докладе, – вывезла из страны около 350 кг черной икры. В том числе легкоатлеты В. Кудинский и Н. Карасев имели при себе по 10 банок икры весом 2 кг 900 г каждая. Вся эта икра была продана в Париже известному всем спортсменам пану Стасеку, владельцу лавки „Тэкса“. На вырученную валюту спортсмены скупили плащи болонья, шерстяные и нейлоновые женские кофты. В частности, спортсмен Туяков Амин привез около 300 плащей, которые реализовал в Москве оптом по 70 рублей за плащ…»

Икорных историй в советском спорте – пруд пруди. Как-то раз несколько человек из футбольной команды решили сдать привезенную икру официанту ресторана. Никто из сдававших не знал ни одного слова на другом языке. Объяснялись с халдеем жестами. Он и улыбался и кивал, но при этом говорил по-английски, что ничего не понимает. Что-то, наконец, сверкнуло у него в голове, он закивал интенсивнее, приговаривая «yes, yes, yes!», собрал все принесенные футболистом баночки и спустя минут пятнадцать торжествующе поставил перед ошеломленными игроками большое блюдо, наполненное освобожденной из банок черной икрой.

Самые, пожалуй, смешные истории на икорную тему рассказал в своей откровенной книге «Движение вверх» выдающийся баскетболист Сергей Белов.

Первая. В 1971 году на предолимпийском турнире в Германии два сборника, два Александра – Сидякин и Болошев, обнаружив, что в номере нет холодильника, загрузили привезенную икру в ванну и решили залить ее холодной водой. По всей вероятности, сказались какие-то неполадки. Так или иначе, но емкость, дырочка на дне которой была предусмотрительно заткнута пробкой, оказалась заполненной не холодной водой, а кипятком. Утром парни увидели такую картину: все банки раскупорились и двадцать килограммов икры превратили поверхность воды в черное месиво.

Вторая. На мюнхенскую Олимпиаду, советской командой, как всем известно, выигранную (за грандиозную победу была назначена «фантастическая» премия – по 150 долларов каждому олимпийскому чемпиону на месте и по 3 тысячи рублей дома), он и его партнер Модестас Паулаускас привезли по десять двухкилограммовых банок. При выезде олимпийских команд из страны таможня серьезные досмотры обычно не проводила, все границы баскетболисты преодолели без проблем и, вздохнув с облегчением, заселились в олимпийскую деревню. Немножко запаниковали, когда выяснилось, что поселили их в один номер с прикрепленным к сборной сотрудником КГБ, но потом, разработав детальный план, с икрой уверенно расстались: Паулаускас, продемонстрировав, по словам Белова, чудеса изворотливости, сумел протащить на территорию деревни своего знакомого литовца на стареньком «Фольксвагене».

Дальнейшее Сергей Белов запомнил надолго: «Улучив момент, мы вынесли икру из комнаты и, словно две крупные нагруженные припасами мыши, метнулись на „черную“ лестницу – везти наше достояние на лифте было слишком рискованно. Спуск пешком с 20 кг игры с 16-го этажа, с замиранием сердца при каждом хлопке двери, движение перебежками к „Фольксвагену“… Так начиналась наша решающая стадия подготовки к триумфальной Олимпиаде».

 

Фельдмаршальский облик

Алексей Поликовский, блестящий публицист, один из лучших, на мой взгляд, журналистов нынешних времен, пишущих не о спорте или музыке, не о литературе или Москве, – о жизни, так рассказал о Бескове: «Глядя на суровое лицо Бескова и на его грузную медвежью фигуру, я всегда думал о том, что он крутой, властный человек. Но улыбка, таившаяся в углах его губ, намекала на то, что весь этот фельдмаршальский облик немножко игра и маска. В 1988 году, незадолго до его ухода из „Спартака“, я, полдня проведя в Тарасовке, спартаковским автобусом возвращался в Москву. В огромном автобусе нас было трое: шофер, Бесков и я. Бесков сидел на переднем сиденье величественно, как на троне. Я робко подошел к нему и попросил разрешения задать три вопроса. Он смерил меня взглядом и кивнул. Он отвечал мне решительно и четко, как человек, уверенный в том, что все ответы ему известны. Мне казалось, что лед растаял, что я „разговорил“ его. Я задал еще один вопрос. „Вы свою норму исчерпали. Это уже четвертый!“ – оборвал он меня. Он был пугающе суров, но, взглянув ему в глаза, я обнаружил, что они смеются».

 

Приказ командира

Футбольная команда московского «Динамо» ехала на автобусе по Москве на очередной матч. Автобус – было это в конце 60-х годов – старенький, с большим окном сзади. Один из динамовских игроков, назову его П., большой весельчак, оглянулся и увидел, что за автобусом следует машина ГАИ. Не сопровождающая автобус, а просто так едет, по своим делам. П. забрался с ногами на сиденье, приспустил тренировочные штаны, показал ГАИшникам голый зад и быстренько перебрался поближе к середине салона. Ошалевшие от такой наглости милиционеры обогнали автобус, подсекли его, заставили прижаться к обочине и остановиться. ГАИшники вышли из машины, подошли к передней дверце автобуса и жестом велели водителю открыть ее. Водитель подчинился. Милиционер поднялся на ступеньку, оглядел салон и сказал: «Значит, так. Все выходят по одному и становятся вдоль борта автобуса. А ты (это – водителю) давай права, разрешение на перевозку пассажиров и путевой лист, будем разбираться, куда ваша шайка направляется».

Впереди, как и полагается тренеру, сидел Константин Иванович Бесков и мысленно находился уже, конечно, на стадионе. Услышав сказанное лейтенантом ГАИ, Бесков побагровел, привстал и рявкнул: «Я – полковник Бесков! Мы едем на важный матч. Вы задержали команду. Приказываю: поезжайте впереди, включайте сигнал и обеспечьте нам „зеленый коридор“! Вон отсюда немедленно!»

До стадиона автобус домчался с ветерком.

 

Серединка для истины

Самый, наверное, загадочный матч в истории советского футбола – переигровка в 1970 году в Ташкенте, в которой ЦСКА и «Динамо» боролись за чемпионское звание. Сначала они сыграли вничью, потом встретились еще раз: два «золотых» матча подряд.

Динамовцы в первом тайме повторной встречи выигрывали с преимуществом в два гола (3:1). Во втором ЦСКА забил три гола и стал чемпионом.

После матча динамовский тренер Константин Иванович Бесков обвинил ряд игроков, в том числе Валерия Маслова и Виктора Аничкина, в том, что они сдали игру. Маслов, естественно, с обвинением не соглашается.

Две правды.

Бесков: «В перерыве между таймами прихожу в раздевалку. Вдруг ко мне обращаются сразу трое – Маслов, Еврюжихин и Аничкин: „Константин Иванович, давайте не будем производить замены“. В моей тренерской практике это был первый случай, чтобы игроки подошли с такой просьбой. Впрочем, положа руку на сердце, мне и выпускать-то на замену было, в сущности, некого. „И позвольте мне лично сыграть против Володи Федотова“, – просит Маслов. А до этого против Федотова играл двадцатилетний старательный и инициативный Евгений Жуков. Претензий к нему у меня не было. Но, подумал я, Маслов двужильный и к тому же гораздо опытнее Жукова: разрешаю поменяться. Еврюжихина же прошу при срыве атаки непременно возвращаться на свой фланг и мешать атакующим действиям Истомина.

Начинается второй тайм, и невооруженным глазом вижу: Федотову открыли „зеленую улицу“, а по флангу систематически проходит далеко вперед Истомин, которому также никто не мешает… Маслов не участвует ни в наступательных действиях, ни в оборонительных, движется вяло, как-то формально присутствует и только. Заменить некем! В последние двадцать минут элементарной логики в поступках некоторых динамовских футболистов не было и в помине. Не было среди них ни явно травмированных, ни падавших от усталости, но они необъяснимо прекратили борьбу. Федотов забил один гол, потом за его снос назначили пенальти, реализованный Поликарповым, и, наконец, Федотов провел еще один мяч, оказавшийся для ЦСКА победным.

Войдя в нашу раздевалку, я громко сказал: „Вы игру сознательно отдали!“ И больше ничего говорить не мог. Вышел. Администратор команды „Пахтакор“ после матча говорил мне, будто бы какие-то приезжие дельцы, московские картежники, забавы ради (но и ради прибыли) затеяли многотысячные пари со своими ташкентскими „коллегами“. Администратор сказал, что поставившие на ЦСКА, проявили больше стараний».

Маслов: «Плод воспаленного воображения! Придумал, что мы „подыграли“ московским картежникам, сделавшим крупные ставки на ЦСКА в подпольном тотализаторе. Зачем нам тогда было из кожи вон лезть, два дня подряд мучиться? Бесков ведь и дальше пошел. Через два месяца после Ташкента „Динамо“ на своем поле проиграло в хоккей с мячом свердловскому СКА – 3:4. Мы вели 3:1 – я как раз третий гол забил, но при счете 3:2 на последних минутах пропустили два мяча. Досадно было – словами не передать! Так он своему другу Трофимову после игры ту же песню запел: „Они, Вася, не просто так проиграли.“ Лучше бы Константин Иванович в себе покопался, свои ошибки вспомнил. Во время повторного матча его так трясло, что, приняв в перерыве изрядную долю коньяка, сначала сигару курил на скамейке, а потом куда-то в сторону подался, оставив Голодца игрой руководить. Тот, естественно, замены сделать побоялся. Хотя, помню, еще в раздевалке у меня интересовался, не нужно ли кого-то менять. В перерыве не нужно было, а когда в середине второго тайма Юра Авруцкий выдохся, стоило. Можно было и Еврюжихина заменить, он тоже активность снизил.

На установке мы договорились, что если „Динамо“ будет проигрывать, то опекой Федотова займется молодой Женя Жуков, а я выдвинусь вперед, в помощь нападающим. После того как Дударенко открыл счет, так и было сделано. Ход игры удалось переломить. В течение шести минут счет стал 3:1 в нашу пользу. Если игра идет, стоит ли что-то менять? После перерыва Жуков остался при Федотове, а я по-прежнему играл под нападающими.

Обвинение в сдаче игры Бесков бросил, едва переступив порог. После его слов меня начало колотить. Если бы не наш легендарный „дедуля“ – Сергей Сергеевич Ильин, поднесший мне стакан водки прямо в душе, не знаю, чем бы все закончилось.

Меня он заподозрил, потому что сестра моей жены была замужем за лучшим картежником в той компании, Левой Кавказским».

 

Радость министра

С повторным ташкентским матчем связана и такая история. В день игры министр обороны СССР Андрей Гречко возвращался из Швеции, где пребывал с довольно сложным по содержанию визитом. Летчики по его просьбе сумели найти радиоволну с репортажем о встрече и запустили его по громкой связи. Таким черным, каким он стал при счете 3:1 в пользу «Динамо», прежде министра никто не видел. Он распорядился выключить репортаж, ушел в себя, ни с кем до самого прилета в Москву не разговаривал и приехал домой в ужасном настроении. А дома его встретили весело щебечущие внучки: «Деда! Наши сегодня у „Динамо“ выиграли!» И когда Гречко рассказали в деталях о том, что происходило в Ташкенте, он стал прыгать в хороводе вместе с девочками и петь: «На-а-ши вы-и-и-грали! На-а-ши вы-и-и-грали!»

 

Уровень моря

Федор Сергеевич Новиков, футбольный труженик, каких поискать. Он без устали, оставаясь при этом для широкой публики фигурой неизвестной, трудился на благо игры сутками. На стыке сезонов 1977 и 1978 Новиков неожиданно остался без работы и весной 78-го поехал за свой счет на юг, где многие советские команды всех лиг проводили тренировочные сборы.

Тренеры и руководители клубов Новикова хорошо знали, и Константин Иванович Бесков, возглавлявший в те годы «Спартак», как-то после контрольного матча в Сочи поинтересовался:

– Федор, ты где сейчас?

– Нигде, Константин Иванович, свободен.

Федор Сергеевич был младше Бескова на семь лет, для футбольного закулисья это ничто, но на «ты» с маститым тренером он, разумеется, не переходил.

– А не хочешь ли ты, Федор, со мной в «Спартаке» поработать? – и вопрос Бескова в той ситуации, конечно же, подразумевал положительный ответ, Новиковым моментально данный.

Однажды после очередной дневной тренировки «Спартака» они вернулись в гостиницу «Жемчужина». Время до обеда еще было. Игроки разбрелись по номерам, а Константин Иванович и Федор Сергеевич отправились к морю. Солнце, ясное небо, тепло (но не так еще, чтобы можно было купаться)… Бесков и Новиков разулись, оставили спортивную обувь на берегу, закатали штанины тренировочных брюк до колена и вошли в море. Благодать!

Федор Сергеевич, Бескову за приглашение поработать вместе, случившееся в сложный период его тренерской жизни, безмерно благо – дарный, решил сказать Константину Ивановичу что-нибудь такое, что было бы приятно слышать мэтру. Или задать вопрос, на который ему было бы приятно отвечать. И Новиков, размягченный атмосферой, этот вопрос задал:

– Интересно, Константин Иванович, на какой высоте над уровнем моря мы находимся?

Бесков внимательно посмотрел на безбрежное море впереди, на горы за спиной, на небо, опустил глаза на отмокающие в соленой воде натруженные футболом ноги, потом пристально взглянул на Новикова и сказал:

– Федор, если ты думаешь, что я взял тебя к себе для того, чтобы ты меня подъелдыкивал, то ты ошибаешься.

На дальнейшей совместной работе Бескова и Новикова этот диалог, впрочем, не сказался. Федор Сергеевич проработал почти весь бесковский срок в «Спартаке», лишь однажды на год он уходил в «Красную Пресню».

 

«Это не наш врач!»

Как-то «Спартак» искал нового врача. Константину Ивановичу Бескову помогал тогда Федор Сергеевич Новиков. Он и сказал главному, что у него есть на примете человек – умелый врач и хороший массажист. «Надо его проверить, – ответил Бесков. – Как его ребята воспримут». Поскольку врач был креатурой Новикова, тот и сказал претенденту: «Ты смотри! Ребятам надо понравиться, Константин Иванович у них потом будет спрашивать».

Надо – значит надо. После тренировки, одной из первых для кандидата, новичок активно принялся массировать футболистов, напевая при этом песенки. Хидиятуллин возьми да спроси: «А на гитаре ты можешь играть?» Тот: «Конечно!» – «Тогда захвати в следующий раз».

«Спартак» на базу в Тарасовку отъезжал на автобусе от станции метро «Сокольники». Константин Иванович обычно добирался сам. А тут его к Сокольникам подвезла супруга – Валерия Николаевна, и Бесков – редчайший случай – оказался в автобусе. По каким-то причинам он пребывал в скверном настроении. Все уже собрались, до отъезда 3–4 минуты. Бескову поскорее хочется уехать в Тарасовку, и он спрашивает у Новикова: «Кого ждем?» – «Врача». – «Врача, врача…» – пробурчал Бесков.

И в это время – явление врача. В сандалиях, шортах, в ковбойской шляпе, с сумкой в руке и с гитарой за спиной. Вошел в первую дверь салона. Сделал ручкой: «Всем привет!» И прошел между Бесковым и Новиковым.

«Федя, – громко спросил Бесков, – а это что за Дин Рид?» «Это наш врач», – ответил Новиков. «Нет, – жестко приговорил Бесков, – это не наш врач».

 

Эксперимент на Гаврилове

Тихий час для всей команды после обеда на тренировочной базе был у Константина Ивановича Бескова мероприятием святым. Не могли заснуть, но старались лежать тихо, чтобы, не приведи Господи, не вызвать гнев тренера. Не спалось однажды Юрию Гаврилову. Он лежал на кровати и, установив на магнитофоне звуковой минимум (так ему, во всяком случае, казалось), слушал песни Высоцкого. Но Бесков, проходя по коридору базы, звук уловил, а когда узнал, что слушает Гаврилов, страшно рассердился и стал в гневе называть Высоцкого законченным пьяницей и наркоманом, от которого недалеко ушли те, кто его слушает. Гаврилов, как мог, принялся Высоцкого защищать. Словесная перепалка между игроком и тренером закончилась тем, что Бесков Гаврилова с базы выгнал, сказав, что на тренировки полузащитник может приезжать из дома.

Юрий Васильевич Гаврилов поначалу, по его словам, обрадовался, но потом заскучал. Получалось так, что пока все отдыхали на базе, футболисту дважды в день (тренировки были двухразовые) приходилось ездить по маршруту Москва – Тарасовка – Москва. Плюсов, впрочем, было немало. Когда партнеры Гаврилова тоже пожелали часть дня проводить дома, Бесков сказал им: пока это эксперимент, на Западе давно так работают, вот мы и проверим – на Гаврилове.

Проверка закончилась быстро. Гаврилов, живя в свободном режиме, забил два гола английской «Астон Вилле», и Бескову предстояло принять решение. Всех теперь постоянно отпускать с базы? Никогда! И тренер вернул в привычный ритм Гаврилова, уже начинавшего привыкать жить на западный манер.

 

Замена «Запорожца»

Один из любимых рассказов знаменитого спартаковского футболиста Юрия Гаврилова, одного из самых никогда не унывающих игроков, с которыми доводилось общаться, о том, как ему в начале 80-х годов удалось получить (то есть, приобрести за свои деньги) модную в то время советскую автомашину – шестую модель «Жигулей».

Получилось так, что Гаврилов отправился на спартаковскую тренировочную базу в Тарасовку на сбор перед очередным матчем на машине своего отца-инвалида – «Запорожце» с ручным управлением (злые языки утверждают, что поехал он на «запоре» специально). Появление игроков на территории базы на собственных автомобилях было категорически запрещено. Гаврилова все любили и уважали, и охрана его пропустила. Недолго раздумывая, Юра выбрал на стоянке место рядом с «Мерседесом» Константина Ивановича Бескова, лихо припарковался и отправился в свой номер готовиться к тренировке.

Через полчаса раздался крик Бескова, с балкона увидевшего соседа своего «мерса», пусть и не последней модели, но все же – «мерса»: «Кого это охрана пропустила на инвалидке? Кто приехал?» «Гаврилов», – тут же доложили Бескову. Главный тренер пригласил начальника команды Николая Петровича Старостина и попросил: «Николай Петрович, очень вас прошу организовать для Гаврилова новую машину. Ну что же это он на инвалидной коляске ездит – только „Спартак“ позорит». Буквально через несколько дней Гаврилов разъезжал на новенькой «шестерке».

 

Sauna – та же баня

Баня, выйдя из-под присмотра тех, от кого она, собственно, и пошла с древних времен – финнов, стала обрастать в ряде других стран набором удивительных ограничений, особенно заметных для тех, кто с раннего детства воспитывается в «банном духе». Финны смеются над тем, как посещают баню – помещение с вывеской SAUNA – немцы, швейцарцы и, положим, австрийцы. Посмеяться есть над чем.

Европейская имитация

Сам наблюдал в Австрии, как поселившаяся в отеле в Капруне немецкая пара устанавливала в гостиничной бане порядок, казавшийся ей единственно верным, как всесильное учение Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Немцы упрямо объясняли остальным посетителям бани, что поливать водичкой – не бросать ее из ковшика, а – поливать! – камни электрической печки можно лишь один раз в десять минут, причем в каждом случае желательно наливать в ковшик не более тридцати граммов воды. Потом, в соответствии с немецко-австрийскими рекомендациями, следовало молча наблюдать, как очередные десять минут исчезают в песочных часах, сразу после брызгания на печку перевернутых.

Примерно с таким же посещением бани, наполненным идиотизмом, базирующимся на вывешенной под стеклом инструкции, приходилось встречаться в Швейцарии, Германии и Швеции. Финны (в большинстве случаев и русские) ведут себя в ситуациях, в которых сауны имитируются, примерно одинаково. Сначала пытаются объяснить устанавливающим ordnung (по-немецки – порядок) жителям Центральной Европы смысл бани вообще и конкретной бани в частности, а потом, дождавшись, когда песочные часы зовут блюстителей порядка в душ и на лежак возле бассейна, отводят душу, подбрасывая воду на камни, но так, конечно, чтобы не залить печку – они в установленных в гостиницах саунах не самые, к сожалению, мощные.

Немцы в Капруне администрации отеля на нас все же «настучали».

Не потому, что мы бросали воду, да не по тридцать граммов, а больше, раньше контрольного времени – этого они видеть не могли, а когда появлялись в парилке, то ведерко и ковшик мы им торжественно передавали. И не потому даже, что кто-то из наших, завернувшись в полотенце и пристроившись на лавочке, по привычке потягивал пивко, заедая «Карлсберг» солеными орешками и чипсами. А потому только, что, решив еще разок побывать в парилке, они обнаружили в ней непонятный запах, показавшийся им, наверное, неприятным. На самом же деле это был хлебный запах – от пива, в разумной пропорции добавленного в воду, которую бросали на камни: тот, кто знает, подтвердит – запах замечательный.

…В древние времена на территории нынешней Западной Сибири, центральной и северной России, то есть там, где существует определенная банная культура, обитали финно-угорские племена, от которых, собственно, баня и пошла, войдя постепенно в быт последующих обитателей этих территорий. Все началось в землянках древних поселений финнов. Продрогшие и усталые мужчины возвращались с охоты и однажды то ли они, то ли их подруги пролили воду на горячие камни, окружавшие в землянке очаг. Пошел пар, стало тепло и приятно. Плеснули водички еще. Совсем стало хорошо, прошла усталость. С той поры и пошла баня, постоянно совершенствуясь, но сохраняя при этом основополагающий принцип: пар открывает поры на теле, вместе с потом выделяются шлаки, организм очищается, «сбрасывает» с себя усталость, тело отдыхает.

Когда финно-угорские племена «попросили» с насиженных мест – дальше, на Запад и на Север, доставшееся в награду заменившим их племенам банное изобретение понравилось, и они стали постепенно культивировать его у себя. Так что баня – то же самое, что и sauna, но только у нас. «Sauna» в переводе с финского значит «баня». Возможно, именно поэтому финнов удивляют не столько центрально-европейские страны, пытающиеся выдать «суррогат» за баню, а Россия, иногда делающая то же самое.

Удивленный Кекконен

Однажды, в середине 80-х, известный спортивный журналист и писатель Слава Токарев пригласил меня попариться в сауне на велотреке в Крылатском, где у него в знакомцах были руководители этого спортсооружения, построенного к московской Олимпиаде. Я только-только приехал из Финляндии и с удовольствием согласился «погреться».

Железная дверь, наглухо закрытая – ни щелочки (помню, в один из первых приездов в Финляндию меня удивила довольно широкая щель под дверью в парную; мне потом объяснили, что это не от нехватки дерева, а для дополнительной вентиляции). На стене термометр, но и без него ясно – градусов 120, не меньше: уши моментально начинают гореть, слово вымолвить невозможно. Да что там слово – вздохнуть-выдохнуть нельзя. Скатился вниз и, сидя на полу, жестами показал на раскаленные камни – водички бы туда плеснуть. «Ты что, – шепотом объяснили мне, – нельзя, это же сауна. Финская».

Мой друг Александр Ранних, известный российский дипломат, возглавлявший наши посольства в Риге, Рейкьявике и Дар-эс-Саламе, долгие годы работал в дипломатическом представительстве СССР в Хельсинки. Блестящий знаток финского языка, он был переводчиком во время встреч президента Финляндии Урхо Калева Кекконена с советскими руководителями. Однажды Кекконен приехал с очередным визитом в Советский Союз и после официальной московской части отправился на несколько дней в Сочи, отдохнуть. Ранних его сопровождал. Как-то утром, после завтрака, Кекконен сказал: «Саша, а нельзя вечером организовать баню?» – «Нет проблем, господин президент». Ранних передал принимавшей их стороне просьбу президента. Вечером они пошли париться. В парилке, как и в Крылатском, наглухо закрытая железная дверь, 120 градусов и никакой, понятное дело, воды для того, чтобы поливать камни. Кекконен выдержал полминуты. Когда вышли на свободу, финский президент поинтересовался через Александра у человека, готовившего баню, почему в ней так душно, жарко и почему нет воды. «Потому что, господин президент Финляндской республики, это финская сауна». «А как вы думаете, – попытался уточнить Кекконен, – я понимаю что-нибудь в финских банях?»