Через неделю полиция выдала тело мадемуазель Софи Конору и Эгану. Исследование показало, что смерть наступила из-за перелома шеи в результате падения из окна, а возможно, из-за удара. Похороны состоялись при церкви в Белане. Кроме Конора, Эгана, Марии и меня, Камиллы и Берты, нашлось не много людей, которые помнили Софи и сочли необходимым присутствовать на церковной службе. Только мы шестеро составляли траурную процессию, направляясь на кладбище.

Когда мы приехали обратно, то первые гости уже прибыли и Жанна, девушка, нанятая в помощь Камилле, показывала им комнаты. Это было как доброе предзнаменование, обозначающее начало нового периода для «Фермы».

Может быть, дело было только в том, что шел август, начало отпускного сезона для большей части Франции, когда заполнены даже такие второстепенные дороги, как та, что шла через Белан-ле-От; но так или иначе, по меньшей мере половина комнат в «Ферме» всегда были заняты.

Смерть мадемуазель Софи, казалось, сняла черную вуаль с отеля. Теперь здесь весело порхали Камилла и Жанна в своих белых фартуках, расстилая скатерти и расставляя цветы. Конор оборудовал еще несколько ванных. Он пригласил себе в помощь человека из Белана, и все было подготовлено к тому, чтобы начать выкладывать плиткой пол.

Но хотя черная завеса, казалось, приподнялась над «Фермой», ни один из нас не освободился от нее. Эган, самый беспечный из всех нас, часто выглядел озабоченным, и то нежное выражение в его глазах, которое так очаровало меня, появлялось все реже и реже. Мария была больше всех обеспокоена этой переменой, происшедшей с ним после смерти Софи. Конор мог, по крайней мере, занять себя работой, укладывая трубы и сооружая приспособления для ванных комнат, — это помогало ему забыться. А когда Лаура прибыла к нам со своим еженедельным визитом, мне показалось, что и она переменилась: стала вести себя тише и меньше работала на публику.

Я знала, что это не просто мои домыслы. Как могла смерть не повлиять на всех нас? Я все чаще делала перерывы в занятиях рисованием и не могла забыть эти седые жидкие волосы, разметавшиеся по булыжнику. Может быть, мешала какая-то неопределенность: мы ведь не знали, почему и как она умерла; а может быть, это было неосознанное чувство вины за чью-то разбитую жизнь.

Как-то утром Конор остановил меня, когда я собиралась уйти на целый день.

— Мне надо поехать в Ниццу выбрать плитку для ванных комнат, — сказал он. — Я подумал, что вы хорошо разбираетесь в таких вещах. Вы бы мне очень помогли, если бы поехали со мной.

Я согласилась отправиться с ним.

Это был еще один в цепочке чудесных дней. Дорога вилась по откосам гор, то опускаясь, то поднимаясь, и, когда показалось, что горам не будет конца, перед нами вдруг раскинулось Средиземное море — как голубой мираж, оно плыло в жаркой дымке. У меня невольно вырвался возглас восхищения и удивления, и Конор съехал на обочину, чтобы я могла полюбоваться этой картиной подольше.

До этого момента мы разговаривали мало, но нисколько не тяготились молчанием. Зачастую молчание между людьми, которые мало знакомы, как Конор и я, порождает напряженность, и я обычно лихорадочно ищу, чем бы заполнить эту пустоту. А сегодня ни я, ни он, очевидно, не нуждались в этом. Мы мирно сидели рядышком и смотрели на море.

— Я так доволен, что мы вырвались оттуда, — начал он. — Я временами чувствую себя там словно в клетке. В какую сторону ни сунусь, всюду натыкаюсь на железные прутья.

— Как жаль, что тамошняя жизнь вам не в радость, — ответила я. — «Ферма» может быть так красива! Тем более теперь, когда она возрождается из руин и приобретает новый облик.

— Благодаря вам.

— О нет! Я только скольжу по поверхности. Это все ваша работа.

— Я не боюсь любой работы, но есть еще много разных вещей…

Я была уверена, что он имел в виду свои отношения с Лаурой, полные неопределенности, но не могла же я обсуждать с ним Лауру! А ведь был еще и Эган.

— Вы чувствуете себя слишком виноватым перед Эганом, — сказала я. — Но люди, подобные Эгану, обычно неплохо устраиваются в жизни.

— Вы действительно так думаете?

Я кивнула:

— Вы же сами рассказали мне о вашем отчиме. У него не было денег, когда он женился на вашей матери, но они были, говорят, очень счастливы.

— Отчим был совсем такой же, как Эган, — согласился он. — Море обаяния.

— Вы все обвиняете себя, что плохо на него влияете, но он ведь вырос в доме у отчима — в доме, где мужчина не ощущал никакого дискомфорта, живя беззаботно за счет женщины.

Он внимательно слушал, но, наверное, я напоминала ему благонамеренную школьную учительницу. А потом улыбнулся мне, что случалось не так уж часто.

— Вы так поддерживаете «Ферму», что я подумал: уж не пытаетесь ли вы таким образом поддержать меня?

— Я очень хотела бы.

Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. Мне показалось, что он собирается поцеловать меня, и в горле у меня перехватило. Но он снова твердо сжал губы, отвернулся и запустил мотор.

— Лучше поедем.

Я почувствовала себя обманутой. Это все Лаура, сказала я себе, глядя в боковое окно, чтобы скрыть выражение своего лица; мне стало ясно: он не такой человек, которому легко пойти на обман.

И вот перед нами открылась Ницца, сверкающая белой штукатуркой под солнцем, с непривычными звуками уличного движения, пахнущая горячей смолой, бензином и соленой водой. Мы свернули в узкие улочки старого города, и я с удовольствием почувствовала себя снова во Франции. Мы оставили машину напротив фабрики, выпускавшей плитку, и вошли внутрь.

Мы очень быстро отобрали образцы. Конор склонялся к темно-красной плитке, которой уже были покрыты полы спален на «Ферме». Но мне понравилась итальянская плитка с цветами. Конор немедленно согласился.

— Вы хотите превратить эту старую развалину в дом роз, — сказал он. Снова его взгляд задержался на мне; я отвела глаза. — Представляю себе, как выглядит ваша квартира в Нью-Йорке!

А как должна выглядеть моя квартира в Нью-Йорке? Совсем не как цветок. Чистая и холодная, как и я сама, до того как приехала сюда. И как только я теперь вернусь туда?

Мы отыскали ресторан у старого порта и заказали рыбу и вино. Солнце и вино подействовали на нас обоих. Мы много смеялись. Один раз он даже наклонился и потрогал мои волосы. Зачем он сделал это?

Мы покинули ресторан и направились к машине, держась за руки. От прикосновения его огрубелых от работы рук у меня перехватывало дыхание. Мы задержались, разглядывая витрины магазинов. Я смотрела на наше отражение в стекле, на наши сомкнутые руки, словно хотела запечатлеть все это в своем сознании.

К автомобилю мы вернулись с неохотой, будто зная, что празднику конец. Проехали через город и свернули в горы. Чем выше мы поднимались, тем свежее и прохладнее становился воздух. Когда мы поднялись на вершину одного из холмов, Конор остановил машину. Я с удивлением посмотрела на него. Он сказал:

— Я подумал, что вы захотите взглянуть назад, туда, где мы были.

Мы вышли из машины на пыльную обочину, у которой росли маленькие красные цветы. И он обнял меня с такой легкостью, будто делал это много раз прежде. Я обхватила его так же крепко, как и он меня. Я подумала об Эгане и Марии, как они жадно целовались в ту ночь, когда мы приехали сюда. Вот сейчас и с нами происходило то же самое; в горле у меня першило, глаза слезились.

Он отпустил меня и хрипло сказал:

— Будь проклято то место. Как бы я хотел, чтобы нам не надо было возвращаться туда! Простите, но я напрасно поддался порыву!

— Почему?

Но я знала почему. Лаура.

Его рот так сжался, что мне даже стало страшно.

— А вот этого я не могу сказать.

Он открыл для меня дверцу, и я скользнула в машину.

Он не заводил мотор; нахмурившись, сидел неподвижно и смотрел вперед.

— Керри, я хотел бы, чтобы вы уехали домой. Забирайте Марию и уезжайте.

Я ожидала от него всего, только не этого.

— Но почему? Вы не хотите больше меня видеть?

— Нет. Вы же знаете, что это не так. Я хочу быть с вами, но не теперь. Я просто не знаю, что здесь может произойти. Уезжайте немедленно.

Мне пришлось немного подождать с ответом, потому что я не была уверена в своем голосе:

— Хорошо, я поговорю с Марией.