Было трудно мне первое время Пережить свой позор и испуг, Став евреем среди неевреев, Не таким, как другие вокруг, Отлучённым капризом природы От ровесников шумной среды. Помню, в Омске в военные годы Воробьёв называли «жиды»… Позабыты великие битвы, Голодающих беженцев быт, — Ничего до сих пор не забыто Из мальчишеских первых обид. И когда вспоминаю со страхом Невесёлое это житьё, С бесприютною рыжею птахой Я родство ощущаю своё, Под чужую забившийся кровлю, В ожидании новых угроз. Не орёл, что питается кровью, Не владыка морей альбатрос, Не павлин, что устал от ужимок, И не филин, полуночный тать, Не гусак, заплывающий жиром, Потерявший способность летать. Только он мне единственный дорог, Представитель пернатых жидов, Что, чирикая, пляшет «семь сорок» На асфальте чужих городов.