Утро началось для Лени с истошных криков на первом этаже отеля. Он открыл глаза, почувствовал, что Вики рядом нет, а потом понял, что скандал внизу – вовсе и не скандал, а обычная утренняя разминка перед началом рабочего дня. Впрочем, как оказалось, уже около десяти утра местного времени.

Поначалу он подумал, что Вика убежала к морю или плещется в душе, но потом обнаружил, что нет ни её плоской сумки, ни платья и туфлей. Получалось, вздернутая из постели своим нетерпением в гонке за наследством – она уже умчалась в банк.

В двери номера постучали и грузная женщина, гладко до блеска причесанная, что-то бормотнула, поставила на столик две чашки кофе и удалилась. Более на завтрак ничего не полагалось, как понял Леня, в лучшие времена принимавший с утра добрую тарелку борща.

Леня выпил обе чашки кофе и решил дожидатся Вики в номере, чтоб разом узнать о её успехах в банке. Он нашел под телевизором рекламный проспект «КРИТ» – на русском языке и через полчаса оказалось, что быт острова несет на себе могучий отпечаток крито-микенской культуры, более известной под названием эгейского искусства и начало тому положено за две тысячи лет до нашей эры. То есть, прикинул Леня, когда здесь была Культура, по дремучим лесам Подмосковья бродили люди, укутанные в звериные шкуры, грелись у костров, а может быть, предков Лени и вообще там ещё не было.

Около полудня стало жарко, сидеть в номере показалось глупым, Леня оставил на столе записку и вышел в город.

Ориентируясь на сведения почерпнутые в рекламном буклете, Леня попытался найти следы означенной эгейской культуры и только лишний раз убедился в своем глубоком невежестве. Более существенным оказалось ощущение голода и Леня принялся искать, где бы перекусить, а вместо того увидел вывеску банка «SOLLO». Банк не производил впечатление процветающего, хотя и располагался на первом этаже здания со всеми признаками голой, современной архитектуры – бетон, сталь и тонированное стекло. Двери перед Лене распахнул фото-элемент, а невидимые калориферы значительно понижали температру наружного воздуха.

Тем не менее, в банке у стоек оказалось всего несколько человек, Виктории среди них видно не было и мелькула мысль, что она, по своему обыкновению, сделал все свои дела да и покинула Леню, как уже ненужный и даже мешающий в её жизни элемент.

Он вышел из банка, добрался до площади, которую определил в качестве центральной, поскольку на краю её стояла церковь, сложенная из грубых камней – видимо представительница той самой микенской культуры. Чуть в стороне виднелись яркие зонтики над столиками кафе, откуда доносился резкий чад пережаренной рыбы.

Вика сидела за крайним столиком. Солнце, пронзая зонтик, отложило на её лице сине-красные полосы. Но она и без этой раскраски выглядела мертвой. Леня даже подумал, что встретил другую девушку, чем-то на Вику похожую, но не её. Всегда со вскинутой головой, прямой спиной и развернутыми плечами она сидела сейчас сгорбленная, как старуха, и бессмысленно смотрела в стакан на столе. Рядом стояла высокая бутылка темного стекла и без наклейки.

Леня молча сел рядом, Вика подняла голову и посмотрела сквозь него помутневшими глазами.

– Неудачно? – помолчав, спросил Леня.

Она помедлила с ответом.

– Через полтора часа я уплываю. Отходит какой-то теплоход. Я взяла билет, а ты оставайся. Здесь полно русских девок и все скучают.

– Мне не нужны девки. – тем же безликим тоном ответил Леня. – А тебе, как я понимаю, торопиться тоже некуда.

– Да. – кивнула она и взялась за бутылку. – Некуда.

Она попыталась налить вино из бутылки в стакан, промахнулась и сделала несколько глотков прямо из горлышка, после чего резко засмеялась.

– Права была жирная старуха в Русском музее! Промотали, проели все семейные сокровща мои родственники за это время! А остатки добила тетка Ольга со своими вшивыми любовниками.

– Ты видела, что было в сейфе Лимоновой?

– Да. Эти бараны все мои документы обнюхали, вызвали парня с русским языком, перерыли все.... Мне только показали те две бумажки, которые оказались в ящичке. И сняли с них копии. Бумажки и для туалета не годятся, слишком жесткие.

– А что на этих бумажках? – острожно спросил Леня.

– Ерунда. Одна – завещание. Без подписи и печати нотариуса, без всего. Просто сообщает на всякий случай, что квартира её остается Станиславу Сопунову и гараж тоже. А мне, на добрую память, – фамильная люстра из гостиной.

– Я её видел. На цепях. Красивая.

– Дурак. – вяло сказала Вика. – Не понимаешь что ли, что больше у неё уже ничего не было. Ничего. Вот так, дорогуша. Накрылся твой автомобиль медным тазом.

– Переживу. А что на второй бумажке?

Вика открыла замок сумочки, покопалась было в ней, но потом оставила это занятие, бросив раздраженно.

– Абракадабра, не имеющая никакого значения. – она посмотрела ему в лицо и спросила с пьяным ехидством. – Что, Ленечка, и твое счастье не выгорело?

– Да нет, отчего же... На Крит выбрался, крито-микенское искусство увидел. Море было, ты была....

– И это все, что тебе, нищему босяку, надо?

– С меня достаточно. – спокойно кивнул Леня. – Останься хоть на пару дней. Потом улетим вместе.

Она ответила, едва разжимая губы.

– Мне тут на твое крито-микенское дерьмо смотреть тошно. Видела я все это сто раз! В Париже, Лондоне, Америке! Видела – ну, и что?! Когда все это не ТВОЕ, а лишь витрина товаров, которые не купишь, так лучше проходи мимо и не пускай завистливые слюни! Пойдем, я соберу свое щмотье, да отправлюсь.

Она встала, взяла его под руку и сказала чуть помягче.

– А ты, Ленька, поторчи здесь. Тебе все внове. Я в обратной дороге плохой получусь спутник. Пить буду всю дорогу и ругаться. Зачем тебе это?

– Да. А что потом, в Москве? – вяло спросил Леня.

– Ничего. Быть может, к мужу вернусь, или в проститутки кадровые пойду. Не знаю.

Планы на будущее были заявлены с таким равнодушием, а личность Лени настолько была в этих планах отстраненной и вовсе неупоминаемой, что он и не стал спрашивать, какое место может занять в её будущем – да никакого! То бишь, то самое, которое и до сих пор занимал – никакое. И приводить какие-то резоны было делом бессмысленным.

Леня ещё надеялся, что настроение её смениться в отеле, но она с такой уверенностью покидала в сумку вещи, и с таким равнодушем относилась как к оставляемому острову, так и к нему – Лене Волохову, что ясно было: её уже вообще здесь нет.

Собравшись, она перкинула сумку через плечо и сказала с грустной улыбкой.

– Не провожай меня, дельфин. Мне будет тяжело.

– Почему?

– Да так. Я ведь тебя обманула. И в делах обманула, и в постели тоже. Везде обманула. Всего ты ещё не понимаешь, да и не надо.

– Я ни о чем не жалею. – туповато сказал Леня.

– Тем лучше. Бывай.

– Я тебя найду в Москве. – успел сказать он до того, как дверь за ней закрылась.

Он не стал подходить к окну, хотя знал, что мог увидеть её, пока она будет уходить к перекрестку.

В номер вошла все та же гладко причесанная горничная с громадным пылесосом в руках, что-то прокаркала, Леня сказал, что номер убирать не надо и добавил: «Катись по своим делам»

Мадам обрадованно покивала головой и уволокла пылесос.

Он включил телевизор и полчаса щелкал по дюжине программ, не понимая ни одной из них. Потом прибрал постель, собрал свои разбросанные по номеру вещи, обнаружил, что купленная вчера рыба уже начала тухнуть и вынес её в туалет, чтобы выкинуть в мусорное ведро. Но в ведре обнаружил разорванные пополам два листа бумаги, и вспомнил, что Вика – собираясь – вытащила эти листочки из своей сумки, разорвала и выбросила в туалете. Он вытащил листки, уложил в ведро завернутую в бумагу рыбу и вернулся в номер.

Сложить листы желтой дешовой бумаге в правильной комбинации оказалось несложным делом. Один листок с пятнадцатью строками и подписью Лимоновой было, как и говорилось – её незарегистрированное завещанием. Без печатей, без числа – черновик, следовало понимать. Там значились указания касательно квартиры, гаража и люстры. То чего не договорила Вика умешалось в одну строку : «Более у меня ничего нет и оставлять нечего. Живите счастливо.» Надо было понимать, что именно эти слова добили Вику.

Второй разорванный листок оказался и того менее понятный, поскольку был написан на категорически неизвестном Лене иностранном языке. Тем не менее он попытался вчитаться в текст.

– 2

dthjznyfz xfcnm uheggs exfcnybvrjd faths/

9) Ctrhtnfhjdd – D/Y/ – afhvfwtdn? bycnbnen Ububtys/

10) Ihjlth l/ – Fvthbrf? <jcnjy? abhvvf @Ctq,[email protected]

11) Rehfdtkm C/C/ – ghtpbltyn abhvs @[email protected]/

12) Gkf[jdf K/V/ – frfltvbr/

J,obq cgbcjr kbw ghtlcnfdkztn bp ct,z xfcnm vt;leyfhjlyjq cbcntvs? herjdjlbvjq? rfr z levf.? bp-pf he,t;f/ Jlyfrj yt bcrk.xtyj? xnj herjdjlcndj vfabtq yf[jlbncz d herf[ nt[? rnj? xmb bvtyf erfpfof dsit? yjvthf ! – % Cjklfns-bcgjkybntkb cjnhelybrb abhjv^F/ Frvfkjd? K/ Djkj[jd? Y/ Vfhnsyjd? rfccbh Htreyrjdf :/ Gjchtlybr vfabb – fldjrfn Gjvzkjdcrbq R/Z/

Z ghjljk;f. cfvjcnjzntkmye. hfphf,jnre/ Jcnf.cm dthyjq cdjtve ljkue/ Hfgjhn cjcnfdkty yf ckexfq vjtq ub,tkb/ <sdibq xcjnhelybr jhufyjd cth;fyn Kbvjyjdf J/A/

Ни на глаз, ни вслух прочесть эту филькину грамоту было невозможно. Поначалу Леня подумал, что запись сделана на совершенно неизвестном ему языке, потом прикинул, что он имеет дело с каким-то шифром – но и от этого предположения ясней ничего не стало. Было лишь понятно, что это вторая страница какого-то документа, неизвестно кем написанного – быть может Лимоновой, а может и не ей.

Леня спустился в холл, выпросил у портье ролик скотча, склеил порванные бумажки и аккуратно упрятал их в свою сумку. Может пригодится, а может и нет. Во всяком случае, по моменту его возвращения домой – все это стоило показать Свиридову, свидание с которым неизбежно. И тут же возникла вовсе неприятная мысль – не только свидание со Свиридовым неизбежно, но и камера в тюрьме никуда от него Лени не уйдет: будет сидеть в ней неизвестное количество дней.

От этой мысли не развеселишся, а за окном сияло солнце, голубело море и Леня, как всякий молодой мужчина тут же пришел к выводу – хоть пара радостных дней, да мои! И прожить их надо так, чтоб за ушами трещало!

Он пересчитал свою наличность, собрал вещи и к полудню отыскал отель с самыми низкими ценами во всем Гераклионе. Номер оказался российского манера, сродни Дому Колхозника – восемь коек, восемь незнакомых другу другу постояльцев.

Впрочем, Леня за неделю своего пребывания на Крите никого из своих соседей толком и не видел. С утра уходил на море, там же ел в кафе, там же спал, где-нибудь в тенечке между скалами, брал на прокат авкваланг, до позднего вечера сидел в кофейнях и вскоре даже научился подпевать – если греки заводили свои несколько унылые песни. Танцевать сиртаки он обучился на третий день. На четвертый – подвернулась какая-то грудастая полька из Кракова, девушка лет на тридцать, сговорчивая, но не безкорыстная. Красавица была настолько уродлива, что при встрече с ней на перекресте трамвай бы с рельс соскочил, но Лене это было без разницы – Вика не выходила у него из головы, а кто был в данный момент рядом оставалось безразличным.

При наличии дамы, деньги Лени ускорили свое ускользание из карманов, жительница Кракова переселила его в свой отдельный номер, а однажды поутру исчезла, прихватив на память его часы.

Спасибо, ясновельможная пани, в догонку ей сказал Леня, но нежная пани услышать его уже не могла.

Однако, справедливости ради, следует отметить, что все эти мероприятия свою задачу выполнили – Леня заставил-таки себя ни о чем не думать, не пугаться будущего и никого не вспоминать – кроме Виктории.

Перед самым отьездом на мгновение мелькнула мысль – а не остаться ли здесь если не навсегда, то на очень продолжительное время? Леня уже знал, что подобный фокус не так уж сложен: остаться на островах, или застрять здесь на долгое время практически было возможно. Пока у тебя есть деньги не погонят из любой точки земного шара. Но идея эта как пришла на ум, так и исчезла. Хоть она и паршивая жизнь, там, в Москве – но все же это была жизнь, а не сплошной отдых и море. Да и то сказать – для души не хватало Васьки Блинова, кафе «У Тимофея», трибуны стадиона в Лужниках, праздного шатания по Тверской или Арбату, длинной и малоосмысленной трепотни по телефону с «френдами», то бишь не хватало всей своей московской жизни. А если выражаться выспренне – не хватало родины-уродины, русской кухни и могил родителей на Немецком кладбище. Или в тебе это чувство Отечества есть, или его нет – как кому повезет. Нет – оставайся под солнцем Юга и ни о чем не жалей. В прочих вариантах – торчи в России и дели-жри с ней вместе всю дрянь, что ей на роду написано: хлеб, водку, дураков, бездорожье и тотальное воровство.

Отплытие Лени с Крита прошло на том же грязном пароме, который привез его сюда. Тот же вислоусый капитан не столько заботился держать свою лоханку точно по курсу, сколько придумывал, как бы выжать из пассажиров дополнительную опату несуществующих услуг.

Но до Афин добрались.

И до Москвы долетели.

Миновав все таможенные барьеры, Леня подивился, что его тут же не повязали, однако ждать этого приятного события он не хотел – разом бросился навстречу своим бедам, поскольку чувствовал себя отдохнувшим и бодрым, а потому решил рубить с плеча. В здании аэропорта он нашел таксофон и на память набрал телефон Свиридова. Тот оказался на месте, жестко представив себя:

– Свиридов слушает.

– Это Волохов Леонид. Я вернулся! – бодро сказал Леня.

– Кто? Ах, Волохов! Ну, и долго ты ещё будешь в бегах?

Леня такого вступления ожидал.

– А я вам очень нужен? Срочно?

– Каждый день твоего уклонения судья не зачислит в положительное деяние. Чем раньше явишся, тем лучше, сам понимаешь.

– А парочку дней подождать сможете?

– Ты, Волохов, не торгуйся. – рассердился Свиридов. – Теплая камера и арестанская баланда тебе приготовлены. В Греции отдыхал?

– Рядышком, на Кипре. – не удивился осведомленности Свиридова Леня.

– Купался небось, с аквалангом нырял? – Свиридов и не гасил завистливых ноток в голосе.

– Ага.

– Во зараза! Живут же, прохиндеи! Ну, Волохов, ещё пару дней отсутствия я тебе дозволяю. Пройди аклиматизацию, простись с родными и близкими. Но если в среду не обьявишся, то тебя уже возьмут в системе федерального розыска. Ясно тебе, что это означает?

– Ясно. – ответил Леня, хотя никакой ясности ситуации не видел.

Однако несколько дней свободы ему даровали и Леня бестрепетно направился домой. Тем не менее, сговорчивость Свиридова его поразила причин её Леня понять не мог.

Болтанка в Средиземном море, бессонная ночь в аэропорту Афин, нервный перелет до Москвы настолько измотали Леню, что он даже Васе не позвонил, даже не перекусил на сон грядущий, а сполоснулся в душе и повалился в постель.