Судовые комитеты. «Центробалт». Натравливание команд на офицеров. Снятие погон. Уничтожение званий кондукторов и сверхсрочнослужащих. Переименование кораблей. Образование союзов. Делегация офицеров у Керенского. Смещение Максимова и назначение контр–адмирала Д. Н. Вердеревского. Его конфликт с Временным правительством. Назначение А. В. Развозова. Корниловское выступление. Убийство четырёх офицеров «Петропавловска». Взгляд Керенского на это злодеяние. «Углубление революции» на флоте. Выборы в Учредительное собрание. Большевистский переворот. Гибель «Гепарда» и «Бдительного». «Морская коллегия». Модест Иванов. Упразднение должности командующего флотом. Уход Развозова, Бахирева, Беренса и других офицеров. Декрет о «красном флоте». Беспокойство команд в связи со слухами о германском десанте. Избрание вице–адмирала Развозова и его арест. Германская эскадра в Гангэ. Уничтожение «АГ-11», «АГ-12», «АГ-15», «АГ-16», «Оланда» и «Ястреба». Ультиматум об уходе из Гельсингфорса. Уничтожение английских подлодок. Переход флота в Кронштадт. Суд и казнь А. М. Щастного Первой большой реформой после переворота в организации флота явилось образование судовых комитетов. Возникли они самочинно, но почти немедленно были узаконены Временным правительством, которое приказало, чтобы выборы были произведены на всех кораблях.

Этот выборный орган встал между командным составом и матросами. По идее он должен был ведать только вопросами внутренней жизни команды: распределением на работы, кормлением, съездом на берег и наказаниями. Однако вскоре комитеты стали вмешиваться во все решительно распоряжения по кораблю. Несмотря на военное время, они созывали общее собрание команды для обсуждения приказа о выходе в море, выносили порицания и выговоры всем офицерам, не исключая и командира, и так далее; попутно решался и какой- либо политический вопрос государственного значения. Резолюции публиковались обыкновенно в одном из демократических органов. Бывало, например, что судовой комитет от имени команды какого‑нибудь сторожевого судна «Куница», состоявшей всего из двадцати человек, требовал немедленного заключения мира «без аннексий и контрибуций», передачи всей власти советам или ещё что‑нибудь в том же роде, причём заявлял, что готов с оружием в руках поддержать эти требования.

Чем дальше шло углубление революции, тем больше комитеты забирали в свои руки власть. Главным образом они старались «показать свои права» командному составу, авторитет которого благодаря этому падал с каждым днём. Среди матросов комитеты, за редким исключением, пользовались большим влиянием. Но и тут всё шло гладко только до тех пор, пока их распоряжения не шли вразрез с желаниями команды. Едва лишь выносились неприятные постановления, вроде ограничения съезда на берег или увольнения в отпуск, требования исполнения некоторых обязанностей, наложения наказаний и так далее, как сейчас же шёл ропот и начинались требования о переизбрании комитета.

В первое время в комитеты выбирались наибольшие крикуны, особенно проявившие себя во время переворота. Вскоре, однако, ввиду возникновения всевозможных революционных организаций — комиссий, съездов и тому подобных, требовавших ежедневно всё новых и новых представителей от кораблей, все они разъехались. На кораблях остался хотя и более спокойный элемент, но совсем серый, который не мог сам разобраться в возникающих вопросах. Он слепо действовал по указаниям центральной инстанции, которая сосредоточивалась сначала в местных советах депутатов, а потом в Центральном комитете Балтийского флота, или же следовал нашёптываниям негласных агентов большевиков.

Бывали случаи, что в состав комитета выбирались и офицеры, которые пользовались любовью команды; тогда, если они были энергичны, им легко удавалось руководить комитетом и проводить в нем любое решение. Впрочем, они держались там недолго и забаллотировывались при следующих же выборах. Упорная агитация достигала своей цели.

Чем дальше шло время, тем реже становились случаи выбора офицеров; комитеты уже состояли исключительно из матросов.

Центральный комитет Балтийского моря, или сокращённо — «Центробалт», возник несколько позднее и состоял из уполномоченных от отдельных частей флота и портов, например: бригад линейных кораблей и крейсеров, Минной дивизии, Кронштадтского порта и так далее. Устав его был выработан на первом съезде представителей Балтийского флота в Гельсингфорсе. Центробалт сразу же стал домогаться полноты власти и вёл непрерывную борьбу со штабом флота и самим командующим. Имея энергичную поддержку в центральных революционных инстанциях, он понемногу стал захватывать административную часть, а впоследствии даже добился того, что должность командующего флотом была вообще уничтожена и вся власть передана ему . Соответственно с ростом значения Центробалта увеличивался и его состав, почти исключительно состоявший из матросов (только вначале там был один офицер). Раньше скромно ютившийся на пароходике «Виола», он забрал теперь в своё распоряжение императорскую яхту «Полярная Звезда», а потом — и «Штандарт».

Члены Центробалта по своему умственному развитию были несколько выше комитетов, но настроены значительно резче в революционном духе. В специальных вопросах техники морского дела они ровным счётом ничего не смыслили. На этот комитет возлагались все отрасли управления флотом, кроме одной — оперативной; главным образом, конечно, политические дела.

Вопросы разбирались секциями; незначительные — ими же и решались, а более важные обсуждались на «пленарном» заседании всего комитета. Если вопрос был чрезвычайной важности, когда комитет не хотел брать на себя всей ответственности, то назначалось общее собрание вместе с судовыми комитетами или представителями от различных кораблей.

Мне пришлось быть на одном «пленарном» заседании Центробалта на «Штандарте». В столовой яхты, ещё совсем недавно роскошной, а теперь уже сильно загрязнённой, сидело около тридцати человек, весьма мало похожих на матросов. Это были какие‑то дегенераты, с невероятными причёсками, одетые, как придётся: кто — просто в тельниках, кто — в синих фланелевых рубахах «навыпуск» и так далее. Часть из них сидела, развалясь, вокруг стола и нещадно дымила папиросами; другие же полулежали на диванах вдоль стен. Председатель, читая рассматриваемые вопросы, часто путал содержание и немилосердно коверкал сложные слова; произношение их, видимо, доставляло ему огромное удовольствие. Когда дело шло о каком‑нибудь сложном техническом вопросе, члены «собрания» слушали его очень рассеянно; такой вопрос проходил быстро, без всяких прений и споров, хотя бы и был чрезвычайно важен для флота. Но стоило только зайти речи о понятной сфере, как — о жалованьи, обмундировании, отпусках, кормлении и в особенности о политике, моментально из‑за каждого пустяка поднимался настоящий «сыр–бор»: прения, споры и в конце концов — личная перебранка отдельных членов комитета. Страсти то разгорались, то остывали. Нередко в таком сумбуре слов и понятий предлагались самые курьёзные постановления и с серьёзным видом обсуждались в течение долгих часов. Это было заседание детей, старавшихся походить на взрослых.

Так началось коллективное управление — сначала отдельными кораблями, а потом и всем флотом. История всех стран и веков осудила и доказала полную абсурдность такой системы управления военной силой. Но революционные деятели упорно проводили этот принцип и старались на разных собраниях и митингах доказать его жизненность, ссылаясь на недоверие масс к единоличному управлению. Этим они достигли того, что флот стал разлагаться и терять боеспособность. Впрочем, так как их цель заключалась именно в этом, то они только избрали более верный и скорый способ действий.

Следствием процветания комитетов явилось обсуждение вопросов о выходах в море и на стрельбу, о зимовке, относительно выполнения приказаний о постановке мин или какой- либо другой боевой операции и тому подобное. Часто команды отказывались исполнять приказания, полученные и от самого командующего флотом. Например, «Слава» пошла в Моонзунд только после целого ряда уговоров; заградитель «Припять» в самый решительный момент защиты Кассарского плёса отказался идти ставить заграждение, а тральщики отказывались работать. Можно много ещё насчитать подобных случаев, явившихся следствием коллективного управления.

В то время как одна часть флота находилась на передовых позициях и готовилась оказать сопротивление врагу, другая — «митинговала» в тылу.

Главное старание агитации было направлено на то, чтобы ни в коем случае не допустить единения офицеров с матросами, дабы последние не могли подпасть под их влияние.

Когда после переворота стало ясно, что в Гельсингфорсе и Кронштадте офицерство больше не опасно, то есть не пользуется никаким влиянием, сейчас же должное внимание было обращено и на Ревель. Как выше упоминалось, переворот носил там совершенно мирный характер, и офицерство пока не утратило влияния на команды.

В конце марта и в начале апреля там уже началась усиленная агитация, очень умно рассчитанная на более или менее воинственное настроение части команд. В городе и на кораблях стали циркулировать упорные слухи, что среди офицеров есть много германских агентов, причём указывалось на всех офицеров с иностранными фамилиями. Это возымело действие. Были арестованы: начальник 4–го дивизиона миноносцев, командир миноносца «Пограничник», начальник 2–й партии траления, заведующий обучением отряда подводного плавания и один лётчик. К целому ряду других офицеров с иностранными фамилиями были предъявлены обвинения в «шпионаже».

Этого было мало. Вскоре всюду стали распространяться и другие слухи, слухи о злоупотреблениях при кормлении команд и ремонте кораблей. Команды с жадностью ухватились за них, рассчитывая получить деньги, которые можно было бы поделить между собою. Без всякого основания подверглись аресту бывшие ревизоры «Рюрика», «Баяна», «Двины» и многих других кораблей, а несколько командиров оказалось под подозрением.

Хорошие отношения сразу начали портиться; возникло недоверие. Видя опасность такой агитации, офицеры стали было энергично бороться против неё, но из этого ничего не вышло.

Одновременно с арестами на кораблях произошёл и ещё один инцидент, но уже в городе, с адъютантом коменданта крепости. Его команды не любили за строгость. Во время переворота он, предугадывая месть, хотел скрыться из Ревеля, но был задержан и привезён обратно. Сперва его посадили в командный карцер, но потом решили перевести в береговое арестное помещение и среди белого дня повели туда под конвоем четырёх матросов. Собравшаяся вокруг толпа переобула его в лапти, повесила другую пару на шею, а в руки заставила взять метлу. В таком виде она провожала его, награждая побоями, до самого арестного помещения. Ни конвой, ни члены «советов» нисколько не пытались прекратить это бесчинство.

Этот инцидент дискредитировал офицерство и, пройдя совершенно безнаказанно, позволял поднять голову его врагам. Одним словом, Ревель стал догонять Гельсингфорс и Кронштадт.

Следующими причинами обострения отношений между офицерами и командами на флоте послужили вопросы о снятии погон и уничтожении званий кондукторов и сверхсрочнослужащих.

Офицерство очень дорожило своей исторической формой, которая уже больше века держалась на флоте, но, понимая момент, готово было подчиниться требованию об её изменении. Этот вопрос был особенно взвинчен на 2–й бригаде линейных кораблей, «каторжной бригаде», где едва не произошли новые эксцессы.

Для срочной ликвидации этого вопроса в Гельсингфорсе было собрано общее собрание морских и сухопутных офицеров.

Собрание вышло очень многолюдным и бурным. Офицерам воочию пришлось убедиться, что ив их среде далеко не всё обстоит благополучно.

Так, генерал–майор Алексеевский, говоря с эстрады, сорвал с себя погоны и бросил их на пол со словами: «Довольно!.. я не могу больше носить царских погон: они давят мне плечи. Если вы думаете, что они для меня что‑нибудь значат, то жестоко ошибаетесь.» Офицеры были прямо ошеломлены диким поступком седого генерала, который так легко отрёкся от всего того, чему служил всю свою жизнь.

Не менее позорное выступление было и со стороны подполковника корпуса гидрографов А. Ножина. Он тоже сорвал свои погоны, тоже бросил их на пол, но пошёл ещё дальше: стал топтать ногами. «Эта проклятая эмблема царской власти жжёт меня, — истерически выкрикивал он, ударяя себя в грудь. — Я всегда стыдился этой ливреи и краснел за неё, встречая товарищей — борцов за свободу.»

Было ясно, что своим поведением и Алексеевский, и Ножин рассчитывали обратить на себя внимание присутствовавших тут же представителей совета рабочих, солдатских и матросских депутатов. На протесты возмущения некоторых офицеров Ножин, потрясая кулаками, начал уже выкрикивать угрозы о «расправе». Тогда председатель собрания категорически потребовал от него прекратить подобное выступление.

В силу создавшегося положения, собрание решило послать своих представителей к командующему флотом с просьбой разъяснить им его отношение к вопросу. В ответ на это Максимов сорвал с себя погоны и сказал, что он издаёт приказ об их уничтожении. Тогда собрание, во избежание новых эксцессов, приняло резолюцию — немедленно снять погоны и надеть нарукавные нашивки. Однако в последующие дни было много случаев, когда на улицах Ревеля и Гельсингфорса толпы солдат и матросов нападали на офицеров, не снявших ещё погоны.

Так обстояло дело с погонами. Второй вопрос — о кондукторах и сверхсрочнослужащих — был гораздо серьёзнее. С их уходом флот лишался своей главной технической силы, а они между тем выбрасывались на улицу, без всяких средств к жизни; в большинстве же случаев это были многосемейные люди. Все они долголетней практикой приобретали огромный опыт и являлись лучшими помощниками офицеров по всем отраслям техники. Упразднением этих корпораций был нанесён непоправимый вред боеспособности флота: он оказался без главных специалистов.

Агитация против кондукторов и сверхсрочнослужащих велась очень упорно. Она была основана на том обвинении, что при прежнем режиме они играли роль «жандармских и полицейских агентов», так как обо всем доносили по начальству. Подобная агитация имела огромный успех, и жизнь этих бедных людей на кораблях, в особенности на больших, прямо висела на волоске. Никто, кроме офицеров, за них не заступался; меньше же всего в этом отношении сделал командующий флотом, хотя, казалось, кому, как не ему, было важно не допустить проведения такой меры. Заступничество офицеров имело, конечно, скорее отрицательный, чем положительный, результат. Командующий флотом, с такой же лёгкостью, как снял погоны, издал приказ и об уничтожении этих корпораций.

В числе других революционных реформ Временного правительства нельзя не отметить ещё признания им переименования командами своих кораблей.

От самого зарождения нашего флота с наречением имён кораблям была связана особая традиция. Имена давались обыкновенно в честь верховных вождей флота, в честь его героев, в память былых побед и Святых, в дни которых были одержаны эти победы. Когда корабль за старостью кончал свою службу, погибал в бою или при крушении, то его именем назывался какой‑либо из вновь строившихся кораблей.

Таким образом, славные имена не терялись, а переходили из поколения в поколение, и каждый корабль имел своё прошлое, свою историю. Со старым именем в молодой корабль как бы вселялась душа его предшественника; к нему переходили его былые заветы и традиции. Его экипаж гордился делами своих предков и старался в свою очередь поддержать их славу, вплести новые лавры в их венок.

Имя корабля всегда было дорого для личного состава. С военно–воспитательной точки зрения это имело огромное значение.

Когда вспыхнула революция, команды под влиянием всеобщего угара принялись переименовывать свои корабли на революционно–демократический лад. В большинстве это коснулось тех кораблей, которые носили имена императоров или императорские титулы.

Так, линейный корабль «Император Павел I» был переименован в «Республику» и маститый «Цесаревич» — в «Гражданина».

В этом отношении особенно старался «красный» Кронштадт. Старый линейный корабль «Император Александр II», некогда — гордость России, принимавший участие в подавлении мятежа на острове Крит, получил название «Заря Свободы»; учебное судно «Рында», представитель ещё парусного флота, совершившее не одно кругосветное плавание, превратилось в «Освободителя».

Немного позже совершенно новый эскадренный миноносец «Владимир» был назван «Свободой», а учебное судно «Двина» стало опять «Памятью Азова»: это имя было отнято у него за бунт в 1906 году, во время которого команда перебила офицеров.

Не миновал той же участи и Черноморский флот. Новым линейным кораблям были даны следующие названия: «Императору Николаю I» — «Демократия», «Императрице Екатерине Великой» — «Свободная Россия» и «Императору Александру III» — «Воля». Мне лично пришлось наблюдать в Цусимском бою гибель предшественника последнего из этих кораблей. Весь разбитый японскими снарядами, без труб и в дыму непрерывного пожара, он шёл во главе эскадры вместо выбывшего из строя флагманского броненосца «Суворов». Его минуты были сочтены; он кренился всё больше и больше. Но перед тем как совсем уже перевернуться, «Император Александр III» послал противнику ещё один, последний залп. С него не спасся ни один человек.

Линейный корабль «Пантелеймон» и крейсер «Кагул» получили прежние названия — «Князь Потёмкин Таврический» и «Очаков», которых они лишились за бунт в 1905 году. Однако вскоре первый был опять переименован, на этот раз уже в «Борца за свободу». Имя «великолепного князя Тавриды» было сочтено недемократичным.

Только случайно старик «Ростислав», самый образцовый корабль Черноморского флота, всегда высоко державший знамя верности, избег той же участи и не был переименован в «Единение». Сначала ему ничего не угрожало, но потом вдруг нависла опасность. В Севастополь приехал сын известного предводителя бунта на «Очакове» в 1905 году лейтенанта П. Шмидта. Ему устроили торжественную встречу. Увидев на ленточках у некоторых матросов надпись «Ростислав», Шмидт сказал: ««Ростислав» — да? Ваш корабль это грязное пятно на всем Черноморском флоте: он усмирил «Очакова», а его команда расстреливала моего отца.» Поднялся страшный галдёж. В тот же день на «Ростиславе» экстренно собрался судовой комитет. Долго спорили, кричали, и дело доходило чуть ли не до драки, но ни на чем не порешили и по случаю ужина отложили заседание до следующего дня. На следующий же день вопрос утратил остроту и как‑то больше уже не поднимался.

Все эти новые официальные названия прививались плохо. Они мало что говорили флоту и совершенно не выражали лица корабля; даже сугубо революционные матросы часто называли свои корабли старыми именами.

Одним из характерных явлений революции было возникновение на флоте бесчисленных союзов политического и профессионального характера. Объединялись решительно все «товарищи»: музыканты, шофёры, доктора, фельдшера, санитары, чиновники и так далее. При объединении они прежде всего должны были выяснить своё отношение к революции, показать своё «политическое лицо», или иначе — «платформу».

Эти союзы сейчас же принимались вырабатывать для своих членов новые права; повышать ставки заработной платы или жалование, уменьшать число рабочих часов и вести непримиримую борьбу с какой‑нибудь организацией «буржуев». Это называлось защищать интересы своей корпорации. Чем демократичнее был союз, то есть чем из более низших служащих он состоял, тем имел больший успех в своих домогательствах. Например, «союз санитаров» забрал главную роль в госпиталях; «союз фельдшеров» оттеснил докторов; «союз вольнонаёмных служащих портовой конторы» вмешивался в управление портом и так до бесконечности.

Офицерство было меньше всех подготовлено к борьбе за свои права и прерогативы.

Кроме того, насколько приветствовались всякие профессиональные союзы, настолько косо смотрели на «объединение» офицеров. Революционные власти видели в этом опасность для «завоеваний революции» и зорко следили за офицерами, ограничивая все их попытки возвысить голос в свою защиту. Если же кто и нуждался в защите, так это именно офицерство, которое безнаказанно подвергалось оскорблениям, арестам и всевозможным притеснениям.

В Гельсингфорсе, где положение офицеров было особенно тяжёлым, среди них возникла идея организовать тоже союз, но без всякой политической окраски. Однажды они собрались на учредительное собрание. Про это сразу стало известно Совету рабочих, солдатских и матросских депутатов, который сейчас же прислал своих представителей. Они стали доказывать, что раньше чем составить союз, офицеры должны установить «платформу», чтобы демократия убедилась в их искренности. Как ни старались офицеры доказать, что они стоят вне политики и беспрекословно исполняют распоряжения Временного правительства, члены совета упорно стояли на своём и стали угрожать, что не допустят образования союза. Пришлось изобретать «платформу». Какой же могла быть платформа офицеров? Воспитанные в понятиях старых традиций и старого духа, они тем не менее не могли не считаться с обстановкой момента. Поэтому им оставалось только принять платформу законности, права и порядка.

Платформа вышла несложной. В ней не говорилось ни про «завоевания революции», ни о всемирном пролетариате и власти советов, но только о подчинении Временному правительству. Местным демагогам она не понравилась: они остались при убеждении, что офицерство — ненадёжно и что за ним надо посматривать.

В то время политика настолько вскружила всем головы, что нельзя было подойти даже к самому простому вопросу, чтобы не потратить бесконечные часы на споры о политической платформе.

Характерным примером в этом отношении явился 1–й Всероссийский съезд офицеров армии и флота в Петрограде. Созвал его Петроградский союз офицеров, кстати настроенный очень «революционно». Офицеры съехались со всех концов России, но, конечно, офицеров тыла было больше, чем с фронта. Приехали и морские офицеры от флотов всех морей.

Кадровые офицеры фронта и морские просто понимали задачу, а именно — что они должны выяснить общее состояние армии и флота, своё положение после переворота и выработать то направление, которого следует держаться. Другие же офицеры, главным образом из недоучившихся студентов, ещё с университетской скамьи заражённых социализмом и политиканством, требовали прежде всего выяснить отношение офицерства к революции. Полились нескончаемые прения. Каждый старался блеснуть красноречием и преданностью «завоеваниям революции». Заседания тянулись по десять — двенадцать часов в сутки и привели только к тому, что все разделились на три группы: первая стояла на платформе Временного правительства, вторая — на платформе Совета рабочих и солдатских депутатов и третья — вне политики, то есть «дикие».

Когда же наконец через неделю обсуждение платформы закончилось, то на остальную программу осталось всего три дня. Её, конечно, пришлось скомкать, благо к тому времени многие уже разъехались. Съезд кончился ничем. Он только внёс в души многих офицеров горькое разочарование в возможности единения офицерства.

Несмотря на все препятствия, всё же на Балтийском флоте возникли два офицерских союза: один в Ревеле, а другой, позже, в Гельсингфорсе. Впоследствии они слились вместе и просуществовали до перехода флота в Кронштадт.

Роль этих организаций была очень незначительной, так как офицерам нельзя было даже громко заявлять своё мнение; иначе союз разогнали бы сейчас же. Да и само офицерство как‑то мало приспособлялось к политике и к подобным организациям относилось весьма скептически, прибегая к ним только в случаях большой опасности.

Вышеописанный период охватывал конец марта, апрель и начало мая и, таким образом, совпал с приготовлением к летней кампании. Пока что флот ещё держался, и те корабли, которым надлежало быть в Рижском заливе, вышли туда своевременно. Другие работы по восстановлению позиций были тоже выполнены, и, таким образом, в техническом отношении обороноспособность Балтийского театра оставалась нормальной.

Конец мая и июнь ничего нового не принесли; положение было по–прежнему неопределённым и служило отражением событий в Петрограде. Во всяком случае, настроение было далеко не спокойным. Работа по «углублению революции» шла полным ходом, и команды левели с каждым днём. По адресу Временного правительства всё громче и громче стали раздаваться брань и угрозы.

Тогда среди офицеров на флоте преобладал ещё взгляд, что Керенский, бывший одновременно и главой правительства и военно–морским министром, является исключением из общереволюционного синклита. У нас на него смотрели как на «русского Монка». Впрочем, не одни только морские офицеры ошибались в оценке Керенского: о его «удивительной порядочности и честности» почему‑то твердила вся Россия.

Поэтому, когда на флоте стали усиливаться большевистские течения, то, чтобы в Петрограде не заблуждались относительно истинного положения на нем, офицерский союз послал к Керенскому делегацию из двух лиц.

Приехав в Петроград, эти офицеры явились на квартиру морского министра, где в то время жил Керенский, и объяснили цель своего приезда. Им было предложено несколько обождать в приёмной, так как «министр завтракает». Прождав час, офицеры спросили, долго ли им придётся ещё ждать. Оказалось, что «министр лёг немного отдохнуть». Прошёл ещё час. Опять напоминание о своём существовании. Ответ гласил: «Министр уже встал, но спешно вызван на митинг. Он сказал, что скоро вернётся». Только через полтора часа в приёмную вошёл дежурный офицер, который наконец сообщил, что Керенский просит пройти в кабинет, куда сейчас придёт.

Керенский вошёл туда, окружённый целой свитой, со снисходительно–величественной улыбкой на лице. Поздоровавшись с делегатами и пригласив всех сесть, лёгким наклоном головы он дал понять, что готов слушать.

Один из делегатов начал подробно излагать положение вещей, которое и тогда имело уже катастрофические симптомы. Казалось бы, эти сведения не могли не интересовать морского министра и главу государства. Ведь ему говорили офицеры, только что прибывшие с места и отлично знакомые с состоянием флота. Кроме того, это была не случайная беседа, а специальное сообщение уполномоченных от офицеров Балтийского флота; таким образом, их устами как бы говорили все наши офицеры.

Проговорив несколько минут, делегат взглянул на «министра» и. осёкся. На бледном, бесцветном, с маленькими глазками лице «народного вождя» он прочитал не только безразличие, но и смертельную скуку: скоро ли, мол, меня оставят в покое. Было ясно видно, что ему решительно всё равно и до делегатов, и до пославших их офицеров, и до самого флота.

Несколько минут длилось глубокое молчание. Офицеры ждали со стороны Керенского хоть малейшей реплики, чтобы знать, продолжать ли говорить дальше. Однако Керенский был точно в забытьи. Тогда кто‑то из лиц его свиты почтительно напомнил ему, что «доклад уже кончен». Очнувшись, тот пробормотал несколько слов благодарности за «столь ценную информацию» и стал прощаться.

Офицеры вышли в полном недоумении и молча переглянулись. Они поняли, что если во главе армии и флота останется присяжный поверенный, то добра ждать нечего. Пожалуй, любая делегация от «товарищей–матросов» с требованием об увеличении жалования или пайка встретила бы другое отношение, но что за смысл «возиться» с офицерами!

Увы! У власти стоял не «Монк», а просто. Керенский.

Июль ознаменовался тем, что Временное правительство наконец отстранило от командования флотом Максимова и назначило на его место контр–адмирала Д. Н. Вердеревского. Смена не обошлась без инцидента. Максимов сначала категорически воспротивился этому. Он был поддержан сильно обольшевистившимся дредноутом «Петропавловск», который даже ультимативно заявил, что откроет огонь по «Кречету», если только в должность вступит новый командующий флотом. При этом «Петропавловск» демонстративно поднял второй флаг командующего флотом.

Адмиралу Вердеревскому пришлось долго уговаривать Максимова. В конце концов, тот согласился и послал телеграмму на «Петропавловск», которой «умолял» спустить флаг и подчиниться новому командующему. Инцидент был исчерпан, и адмирал Вердеревский вступил в командование.

Новый командующий хорошо понимал положение, в котором находился флот. С первых же шагов ему стало ясно, что едва ли теперь, после хозяйничанья Максимова, можно что- либо изменить к лучшему. Дни проходили в непрерывных переговорах и уговорах: на разных кораблях то и дело возникали самые невероятные конфликты и недоразумения. Только и приходилось что‑нибудь улаживать, объяснять, разъяснять и доказывать.

В это время в Гельсингфорсе собрался 1–й съезд представителей всех портов и частей Балтийского флота. Приехали и кронштадтские представители, из‑за которых начались новые недоразумения. Они требовали введения мер демократизации, самочинно проведённых ими в Кронштадте: уничтожения кают–компаний и передачи их в пользование матросов, уничтожения чинов, и, наконец уничтожения должности командующего флотом. Только благодаря представителям Минной дивизии, бригады крейсеров и влиянию самого командующего флотом удалось отклонить эти пожелания.

В начале июля в Петрограде вспыхнуло первое восстание большевиков. Временное правительство очутилось в очень критическом положении и в момент паники потребовало от командующего флотом немедленной присылки нескольких миноносцев. Центробалт энергично восстал против поддержки правительства, и команды не пожелали идти. Тем временем правительство одержало верх. Почувствовав под собою почву, оно потребовало от адмирала Вердеревского отчёта и приказало ему явиться в Петроград.

Адмирал немедленно отправился туда на миноносце и по приходе сейчас же поехал на квартиру морского министра. Там его встретил только дежурный офицер, хотя всем заранее уже было известно о его прибытии. Дежурный офицер ничего не мог объяснить толком и имел растерянный вид. Вдруг через несколько минут в комнату во главе солдат вошёл караульный офицер, который объявил адмиралу, что он арестован именем Временного правительства. Вердеревский был отведён в одну из пустых квартир в доме Морского министерства.

Этот арест страшно возмутил не только офицеров, но и команды. Немедленно был потребован отчёт уже от самого Керенского. После нескольких настойчивых запросов наконец пришёл ответ, что адмирал обвиняется в государственной измене и что для разбора дела назначено чрезвычайное следствие. Первые дни казалось, что ему угрожает серьёзная опасность, но потом как‑то вышло, что следствие ни к чему не привело, и адмирал был выпущен на свободу, а позже даже сделан морским министром.

Вместо адмирала Вердеревского на должность командующего флотом был назначен самый популярный в то время адмирал — начальник Минной дивизии Л. В. Развозов.

Его назначению радовались все офицеры и команды, ибо он как нельзя лучше подходил для роли командующего флотом в такое тревожное время.

Стали надеяться, что ему авось что‑нибудь удастся сделать для флота.

Действительно, первое время как будто начался просвет. Адмирал умел влиять не только на команды, но даже и на демагогов из различных комитетов и советов. Он как бы забрал комитеты в руки, тем более что им очень сильно импонировала та поддержка, которую находил Развозов в командах миноносцев.

26 августа в Петрограде опять вспыхнуло восстание. Сперва даже нельзя было разобраться, кто против кого восстал, но понемногу стало всё выясняться. Оказалось, что Керенский, предварительно сговорившись с генералом Корниловым, когда дело дошло до действий, жестоко спровоцировал и предал генерала. В своё оправдание он разослал по всем армиям и флоту юзограмму, в которой говорилось, что Корнилов потребовал от него передачи всей полноты власти с тем, чтобы по своему усмотрению составить новое правительство. «Усмотрев в этом предъявлении требований угрозу завоеваниям революции, — писал Керенский, — я, для спасения Родины, Свободы и Республиканского строя, по уполномочию Временного Правительства решил принять энергичные меры».

В чем же заключались эти энергичные меры? В провокации и предательстве.

При посредстве пропаганды между нижними чинами ему удалось расшатать шедший на Петроград конный корпус генерала Крымова и остановить его продвижение. После этого он вызвал Крымова для объяснений. Во время них награждённый генералом пощёчиной Керенский, как говорят, поспешил «укрыться» под стол. В этот момент сзади, с револьвером в руках, бесшумно прокрался Б. Савинков. Раздалось несколько выстрелов, и Крымов, поражённый в спину, упал замертво. На выстрелы в комнату вбежали юнкера Николаевского кавалерийского училища, которые как раз несли там караул, а с другой стороны — солдаты. Савинков сейчас же вышел, а Керенский, придерживая распухшую щеку, объяснил, что генерал только что покончил с собой. Вслед за тем были арестованы в Ставке сам Корнилов и ряд других генералов. После Алексеева, временно принявшего должность главнокомандующего, на это место был назначен известный своими большевистскими тенденциями генерал Клембовский.

Корниловское выступление имело для нас, морских офицеров, самые печальные последствия. Таким удобным случаем, как «контрреволюционный заговор генералов», сейчас же не преминули воспользоваться большевистские агенты. От всех офицеров была отобрана подписка о признании Временного правительства и непричастности их к корниловскому выступлению. Очевидно, было рассчитано на то, что часть офицеров откажется выполнить требование, а тогда можно будет использовать это в целях агитации.

Фактически морские офицеры никак не могли участвовать в этом выступлении и даже ничего заранее не знали, но вполне понятно, что когда оно произошло, то все в душе ему сочувствовали.

Было очень тяжело отказаться от него и лишний раз подтвердить своё подчинение Временному правительству, которое все презирали. Однако этот вопрос надо было решить немедленно, так как уже вставали грозные признаки новой расправы с офицерами.

Командующий флотом, находившийся тогда в Ревеле, учитывая такой момент, поспешил издать приказ, в котором напоминал, что во время войны офицеры должны быть в стороне от всякой политики и только исполнять своё прямое дело. Этим он как бы отстранял всех морских офицеров от участия в событиях. Мы подписали подчинение Временному правительству.

Тем не менее без эксцессов не обошлось. В Або, по подозрению в сочувствии корниловскому выступлению, был расстрелян лейтенант А. И. Макаревич, а на «Петропавловске», якобы за отказ дать подписку, арестованы и тоже расстреляны лейтенант Б. П. Тизенко и мичманы Д. Кандыба, К. Михайлов и М. Кондратьев.

Арест и убийство этих офицеров командой «Петропавловска» произошли при следующих обстоятельствах.

30 августа, когда, в сущности, корниловское выступление было уже ликвидировано, судовой комитет «Петропавловска» созвал общее собрание команды. Председатель его объявил, что революционный комитет в Гельсингфорсе постановил взять у всех офицеров подписку в том, что они не подчинятся генералу Корнилову, а будут исполнять только распоряжения советов. Команда, как всегда в таких случаях, вынесла громкую резолюцию с требованием немедленной смертной казни Корнилову и передачи всей власти советам.

После собрания члены судового комитета обратились к старшему офицеру с вопросом, когда офицеры подпишут эту резолюцию. Им было сказано, что они вынесут и огласят свою собственную, а не предъявленную. Немного спустя в кают–компании собрались все офицеры и вынесли следующую резолюцию: «Отнесясь отрицательно к выступлению генерала Корнилова, вызывающему гражданскую войну, офицеры не подчинятся его распоряжениям, а будут исполнять приказания Правительства, действующего в согласии со Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов».

Её подписали все офицеры, кроме мичманов Кандыбы и Кондратьева. В конце концов удалось уговорить и их; таким образом, она была подписана всеми.

После завтрака, около часу дня, судовой комитет пригласил офицеров к себе и там ему была передана их резолюция. Она не удовлетворила ни комитет, ни присутствовавшую команду: они требовали, чтобы офицеры подписали именно их резолюцию.

Прения длились полтора часа и привели к тому, что офицеры согласились добавить к своей резолюции ещё фразу: «.и приказания Центрального Исполнительного Комитета, в согласии с местными организациями и выбранными ими органами».

Во время прений, в присутствии комитета и большого количества команды, конечно, не могло быть и речи о каких‑либо переговорах офицеров между собою. На перенесение же этого вопроса опять в кают–компанию не соглашался комитет. Офицерам приходилось решать и действовать самостоятельно.

В результате новую резолюцию, уже с добавлением, не пожелали опять подписать мичманы Кандыба и Кондратьев, а также лейтенант Тизенко, который только что приехал из отпуска и прямо с вокзала попал на собрание; в подписании первой резолюции он не участвовал.

Эти три офицера подали особое заявление: «1. Мы, нижеподписавшиеся, обязуемся беспрекословно подчиняться всем боевым, направленным против внешнего врага России, приказаниям Командующего флотом, назначенного Временным правительством, опирающимся на центрально–демократический орган; 2. Не желая проливать кровь русских граждан, совершенно отказываемся от всякого активного участия во внутренней политике страны; 3. Решительно протестуем против обвинения нас в каких–либо контрреволюционных взглядах и просим нам дать возможность доказать нашу преданность России посылкою нас на Церельский фронт, в самое непосредственное соприкосновение с внешним врагом нашей родины».

Мичман Михайлов, который всё это время стоял на вахте, по каким‑то соображениям тоже подписал не общеофицерскую резолюцию, а отдельное заявление.

Тогда было созвано общее собрание команды, на котором председатель огласил как общую резолюцию офицеров, так и отдельное заявление. Выслушав их, матросы отнеслись к ним совершенно спокойно, а потому офицеры считали, что вопрос уже исчерпан.

Вечером началась агитация. 4–я рота заявила, что она не желает иметь в своём составе лейтенанта Тизенко и мичмана Кандыбу и требует назначения нового ротного командира. Одновременно команда запретила Тизенко и Кандыбе съезжать на берег.

На следующее утро старший офицер позвал председателя судового комитета матроса- электрика Дючкова, чтобы как‑нибудь уладить инцидент. Тот посоветовал переговорить с ротами всем офицерам, подавшим отдельное заявление.

Так и было сделано. Вскоре мичман Кондратьев доложил старшему офицеру, что ему не удалось прийти к какому‑либо соглашению с ротой. Остальные три офицера должны были говорить позже.

Около 11 часов 30 минут к командиру корабля капитану 1–го ранга Д. Д. Тыртову пришёл Дючков и заявил, что он боится самосуда и считает, что будет лучше, если все четыре офицера будут арестованы и отправлены на берег, в распоряжение революционного комитета. Он добавил ещё, что революционный комитет предоставил решить самой команде, удовлетворительна ли такая подписка или нет.

После обеда комитет пригласил к себе старшего офицера; с ним пошёл и командир. Придя туда, они увидели там всех этих офицеров. Очевидно было, что шёл допрос.

Им задавались чисто провокационные вопросы, например: «Если командующий флотом перейдёт на сторону Корнилова, то будете ли Вы исполнять его приказания?» или: «Если Центральный комитет прикажет Вам идти в Петроград, занятый войсками Корнилова, исполните ли Вы такое приказание?» Три офицера лаконично отвечали: «Нет, не исполним», а четвёртый, Кондратьев, сказал, что считает подобные вопросы совершенно праздными и, во всяком случае, исполнит только приказания командующего флотом.

Против постановки таких вопросов заявили протест командир, старший офицер и один из членов судового комитета — офицер. Конечно, это не помогло.

Когда опрос был закончен и составлен протокол, то Кандыба и Кондратьев обратились к командиру с просьбой перевести их туда, где можно воевать, а не заниматься только политикой. Слышавший это председатель Дючков сказал, как бы про себя: «Ну, что касается Кондратьева, то это можно».

Судовой комитет решил их окончательно арестовать, но, во избежание самосуда, отправить на берег, в революционный комитет.

Когда для зачтения протокола собралась вся команда, среди неё стали раздаваться голоса, требовавшие немедленного самосуда. Председательствовавший Дючков предложил голосовать. Более умеренные элементы стали возражать, но Дючков, не обращая на них внимания, все‑таки поставил на голосование вопрос — «отправлять ли их в революционный комитет или немедленно убить». За второе предложение было всего около 30 человек, а присутствовало — 800.

В это время на корабль приехали два представителя Центробалта, до которого дошёл слух о готовящемся самосуде. Они потребовали, чтобы им были выданы офицеры, но судовой комитет отказал, говоря, что нет никакого основания опасаться самосуда и что всё равно вечером их отправят в распоряжение революционного комитета. Комитет особенно настаивал на отправлении вечером, так как говорил, что иначе боится эксцессов.

Вскоре затем к старшему офицеру явился дежурный по комитету и доложил, что арестованные хотят с ним говорить. Когда он пришёл, они попросили его устроить им возможность переодеться во всё чистое, собрать умывальные принадлежности и проститься с кают–компанией. Первые две их просьбы были удовлетворены комитетом, а на третью — сказано, «что они ещё увидятся».

У каюты мичмана Кандыбы, где находились арестованные офицеры, всё время толпились матросы. Они вели себя крайне вызывающе. Слышались угрозы, брань и насмешки. Старшему офицеру приходилось несколько раз требовать от членов комитета, чтобы они их отгоняли.

Вечером, перед отправкой офицеров на берег, состоялся митинг, но не на верхней палубе, как обыкновенно, а в нижнем помещении. Как потом выяснилось, на нем было постановлено расстрелять этих офицеров. О постановлении команды судовой комитет ничего не сказал офицерам и даже скрыл, что был митинг.

Наконец, в 8 часов 45 минут, был подан катер и туда посажены арестованные под конвоем шестнадцати матросов, выбранных комитетом. Часть из них была вооружена винтовками, а другая — револьверами. Председатель Дючков заявил для успокоения, что кроме того поедут члены комитета — гальванёр Климентьев и комендор Кокин. В конвой, между прочим, входили гальванёр Мамонов (бывший сельский учитель) и матрос Гилев. Арестованных следовало доставить на Эспланадную пристань, против Мариинского дворца, где их должны были уже ожидать представители Центробалта.

Однако вместо того, чтобы идти туда, катер направился на Елизаветинскую пристань, в стороне от центра города. Увидев это, офицеры стали требовать, чтобы их везли именно на Эспланадную пристань, но конвой объявил им, что они приговорены к смерти и сейчас будут расстреляны!

На подходе к пристани мичман Кондратьев, обладавший большой физической силой, прыгнул с чемоданчиком через головы матросов в воду и стал кричать о помощи, в надежде обратить внимание рядом стоящих частных судов. Действительно, его крик был услышан, но, боясь вооружённых матросов, никто не решился оказать помощи.

Матросы на катере стали ловить Кондратьева. Он был отличный пловец, и им было очень трудно его поймать; тогда они ударили его веслом или прикладом и сломали левую руку, между локтем и плечом. Затем Кондратьев был вытащен на катер, где матросы принялись бить его прикладами и ногами.

Когда офицеры были высажены, их выстроили спиной к морю, в двадцати шагах от углового дома; один из матросов отправился за автомобилем.

Им предложили проститься. Они только молча пожали друг другу руки. Раздался залп, и мичманы Кандыба и Кондратьев упали, а лейтенант Тизенко и мичман Михайлов остались ещё стоять. Они были все в крови.

Лейтенант Тизенко вскрикнул: «Что вы, негодяи, делаете?!», ау Михайлова вырвался возглас: «Добивайте, мерзавцы, меня до конца.»

Матросы, как дикие звери, бросились на офицеров, стали их расстреливать в упор из револьверов, колоть штыками и бить прикладами. В результате вся грудь у них была изрешечена пулями, каждый имел не менее шестнадцати ран. Удары наносились в головы, от чего оказались пробиты черепа и выбиты зубы. Лейтенант Тизенко долго не умирал и просил его скорее добить. Несколько матросов прикладами выбили ему зубы, сломали нос и исковеркали всё лицо.

Потом их тела были посажены в автомобиль и отвезены в покойницкую, где и брошены на пол.

Вид убитых был ужасен: платье изодрано в клочья, некоторые были без сапог, все грязные и так изуродованы, что страшно было смотреть.

Приблизительно четверть часа спустя после того, как катер с арестованными офицерами отвалил от борта «Петропавловска», командиру и старшему офицеру, находившимся как раз вместе, было доложено, что в районе порта слышна стрельба. Это их сильно встревожило.

Вскоре на корабль приехали два члена революционного комитета: солдат и матрос, оба — в штатском.

Они держали себя как‑то странно: сначала говорили о дурных слухах относительно «Петропавловска», а потом благодарили команду за её единодушие и организованность.

После их приезда среди команды стал передаваться слух, что все четыре офицера расстреляны. Старший офицер немедленно потребовал к себе Дючкова и спросил, что это значит. Тот, не моргнув глазом, ответил, что решительно ничего не знает и что конвою передал только пакет, который должен быть доставлен вместе с арестованными в революционный комитет.

Тогда старший офицер приказал ему, как только вернётся конвой, узнать всё как следует и сейчас же доложить.

Конвой наконец вернулся, но раньше, чем явился Дючков, за ним пришлось посылать три раза. Придя, он лаконично заявил: «Пакет‑то доставили, а вот офицеров убили»; где находятся тела убитых, он говорить не хотел.

Для отыскания тел и посылки телеграмм командующему флотом и отцу Кондратьева, адрес которого оказался известен, немедленно на берег были отправлены два офицера. Сначала комитет не хотел было их пускать и уступил только после долгих пререканий.

Было уже за полночь, и потому им не удалось разыскать убитых.

На следующее утро, 1 сентября, на розыски был послан уже флаг–офицер. Он отправился в революционный комитет, где ему и удалось получить копию того письма, которое дал конвою Дючков. Оно гласило так: «При сём препровождаются тела четырёх офицеров, растрелянных по приговору команды».

Таким образом, и Дючков, и комитет, уверяя, что все их действия ведут к спасению офицеров, нагло обманывали как командира, так и старшего офицера. В действительности же они сами их приговорили к смерти и сами организовали расстрел и только выполнение его поручили уже доверенным палачам из команды.

Тому же флаг–офицеру удалось получить и разрешение на их погребение.

Сторож покойницкой, после того как ему посулили денег, согласился обмыть и одеть тела. При помощи приехавших офицеров корабля они были положены в гробы и в тот же вечер, на грузовиках, перевезены в часовню на кладбище.

3 сентября при огромном стечении народа состоялись их похороны. Это убийство глубоко возмутило в Гельсингфорсе не только русских, но и местных жителей. Отдать последний долг погибшим явилось много совершенно посторонних флоту лиц. Могилы были сплошь усыпаны цветами.

Убитые офицеры были ещё совсем мальчики: всего 18–19 лет. В политике они не принимали никакого участия, так что не было ни малейшего основания подозревать их в участии в каких‑либо заговорах. Это были жертвы зверских инстинктов шайки преступников, свивших себе прочное гнездо на «Петропавловске».

Несмотря на все усилия офицеров, убийцы остались совершенно безнаказанными, ибо убийства офицеров правительство Керенского считало в полном порядке вещей.

В Казанском соборе на панихиде по этим офицерам, кроме родных и друзей убитых, собралось так много молящихся, что их едва мог вместить в себя обширный храм. В числе духовенства, служившего панихиду, был и отец одной из жертв совершившегося злодеяния — старый, убелённый сединами протоиерей. Невыразимо больно было глядеть на его носившее отпечаток глубокой скорби лицо, на слезы, порою скатывавшиеся из глаз по измождённым старческим щекам, и слышать его голос.

Многие плакали в соборе. По временам то здесь, то там передавались слова «революционного вождя армии и флота» Керенского, который ничего лучшего не мог найти, как сказать: «Эти жертвы неизбежны. Необходимо было таким образом прорваться буре народного негодования. »

Помнит ли сейчас господин Керенский эти слова или, может быть, у него хватит наглости отрицать, что он их произнёс?

Кончился инцидент с Корниловым, и всё пошло ещё хуже; несмотря на все усилия адмирала Развозова, флот продолжал катиться по наклонной плоскости.

В сентябре последовало наступление неприятеля на Рижский залив. После печальной эпопеи защиты Моонзунда флот отступил в Лапвик, вскоре был сдан и Ревель, а те корабли, которые на него базировались, перешли в Гельсингфорс.

Тем временем большевистская пропаганда шла полным ходом. Корабли, всё время находившиеся в Моонзунде, считались далеко не надёжными в революционном отношении, а потому, для приведения их в должный вид, туда была послана известная «Маруся» Спиридонова. Опять на палубах послышались речи: «Товарищи, не верьте вашим офицерам, следите за ними и, если заметите что‑нибудь, уничтожайте их».

Немного спустя начались выборы в Учредительное собрание. Организованы они были самым циничным образом и происходили под давлением и вмешательством судовых комитетов. Матросы могли выбирать только большевистских кандидатов.

Что касается офицеров, то их было так мало, что эти голоса не имели никакого значения. Они имели своих кандидатов — офицеров же, которых и выбирали, хоть заранее уже знали, что из этого ничего не выйдет. Не выбирать же каких‑нибудь Милюковых, Керенских, Черновых, Троцких, Дыбенок, Прошьянов и так далее.

24 октября вспыхнуло большевистское восстание. На этот раз Центробалт уже сам потребовал посылки миноносцев в Петроград, но не для поддержки, а против Временного правительства, для содействия большевикам. Миноносцы пошли по выбору общего собрания Центробалта и представителей всех судов. С тяжёлым сердцем офицерам пришлось вести свои корабли в Петроград, но другого исхода не было. Все старания командующего флотом убедить собрание отказаться от этой посылки ни к чему не привели.

Однако офицеры этих миноносцев категорически заявили командам, что непосредственного участия в выступлении они не примут. Это не везде прошло даром. Так, на миноносце «Деятельный» были арестованы все офицеры, кроме командира, которому удалось скрыться. Их отправили в Кронштадт, где собирались судить как «врагов народа».

Стараниями командующего флотом эти офицеры, к счастью, были спасены и отделались только двухнедельным арестом.

Придя в Петроград, миноносцы ошвартовались к различным пристаням. Стоявшая у Франко–Русского завода «Аврора» переменила своё место и стала на якорь посреди Невы, у Николаевского моста. Глазам обывателей представилась необычная картина превращения Петрограда в военный порт. Среди них с ужасом передавалось, что корабли обстреляют город в момент выступления большевиков. Прохожие вдоль набережных и мостов боязливо косились на орудия «красной Авроры» и миноносцев, как на чудовища, готовые каждую минуту отправить их в тот мир, где «нет ни свобод, ни революции, ни воздыхания» .

Страхи, как всегда, оказались преувеличенными. За все дни переворота, кроме «Авроры», ни один корабль не дал ни одного выстрела. «Аврора» же, действительно, для острастки сделала несколько выстрелов, но только холостыми патронами.

Участь Временного правительства была уже решена. Так энергично клявшийся умереть за революцию Керенский, переодевшись не то матросом, не то женщиной, спешно удирал на автомобиле по направлению Гатчины. Заседавший в Зимнем дворце, под защитой женского батальона, Совет министров был в полном составе арестован большевиками и препровождён в Петропавловскую крепость. Власть — пала.

Взвешивая обстоятельства переворота, нельзя не признать, что решающая роль в нем принадлежала флоту. Не кончись так успешно восстание, безусловно, и «Аврора», и миноносцы не задумались бы бомбардировать Петроград, который не мог оказать им никакого сопротивления. Так или иначе, но большевики, имея в своём распоряжении флот, обеспечивали себе хотя бы временный захват столицы.

В связи с переворотом рассказывали очень интересный эпизод, имевший место в Петрограде, в котором видную роль должна была сыграть подлодка «Ёрш». Она как раз заканчивала свою постройку и стояла среди других военных кораблей на Неве. В это время на «Аврору», команда которой состояла исключительно из большевиков, переехали все большевистские главари, как Ленин, Троцкий и другие. Они собирались бежать на ней в случае неудачи. Туда же было перевезено и «социализированное» золото, процентные бумаги и другие драгоценности. Троцкий говорил команде, что если она спасёт их жизни, то имя «Авроры» останется бессмертным в истории революции. Матросы обещали «камня на камне не оставить» от Петрограда, если только одержит верх Временное правительство .

Узнав такое намерение «Авроры», а также, что на ней находятся Ленин и Троцкий, небольшая группа смельчаков решила обезоружить команду «Ерша», захватить подлодку и потопить «Аврору». Их план случайно был открыт. Когда об этом узнали «аврорские затворники», то первым же вопросом их было: «А как другие суда, все ли надёжны?» Несмотря на утвердительный ответ, они все‑таки предпочли съехать с крейсера и впопыхах чуть было не забыли всё своё добро, что вызвало дружный смех даже среди ультрареволюционной команды.

Всех офицеров в Гельсингфорсе опять хотели заставить дать подписку, но на этот раз уже в неподчинении правительству. Однако её удалось оттянуть, а после этот вопрос потерял свою остроту. Новый переворот прошёл для офицеров бескровно. К этому периоду офицерство впало в полную апатию, так как рассчитывать было больше не на что, и всюду казалось непроглядно темно. С водворением большевиков стало ясно, что война скоро окончится, а следовательно, смысл пребывания офицеров на флоте совершенно изменится.

Всё шло уже совсем плохо. Результаты операций, которые всегда служат ярким показателем состояния боевой силы, ясно говорили об её упадке. Не говоря уже про сдачу Рижского залива и Моонзунда и потерю там линейного корабля «Слава» и эскадренного миноносца «Гром», мы за эту кампанию потеряли ещё восемь боевых кораблей. В сумме, если не считать тральщиков, это равнялось нашим потерям за все три года войны.

В октябре погибла ещё одна новейшая подлодка «Гепард». Она только что закончила ремонт на заводе и делала первый переход. Главные работы производились уже во время революции, а потому велись очень небрежно. На первой же пробе выяснилось много недочётов; так например, в одном из цилиндров мотора была найдена забытая гайка. Обыкновенно, чтобы избежать таких случаев, раньше сам экипаж строго наблюдал за всеми работами, но теперь всем было не до того: сидению в лодке предпочитали митинги и прогулки в городе. После исправления обнаруженных неисправностей командир всё же решился выйти в поход, но из него уже не вернулся.

Наконец, 14 ноября погиб миноносец «Бдительный», который подорвался на неприятельской мине в районе города Раумо и спустя полчаса затонул. Шлюпок было недостаточно, и все офицеры остались на погибавшем миноносце. В числе их был и начальник 7–го дивизиона капитан 1–го ранга В. К. Кедров . Это был учёный и, как все учёные, замечательно рассеянный человек. Он имел свои маленькие странности: из формы признавал только коротенький сюртучок, любил без конца ходить взад и вперёд по палубе, а также вертеть, подбрасывая и ловя, коробок спичек. Когда шлюпки были уже далеко от почти погрузившегося миноносца, с них ещё видели начальника дивизиона, который, как всегда, быстро ходил по палубе, играя с коробком спичек; только фалдочки его сюртучка развевались по ветру. Через несколько минут миноносца не стало.

Гибелью «Бдительного» закончился цикл наших потерь за 1917 год: с одной стороны, военных действий больше не было, а с другой — властно заявляла свои права приближавшаяся зима.

В середине ноября управление морским ведомством было преобразовано и во главе его встала «Морская коллегия», состоявшая из представителей матросов всех морей; для решения же технических вопросов в неё вошёл офицер, приблизительно с правами морского министра. На эту должность был избран капитан 1–го ранга Модест Иванов .

19 ноября Иванов приехал в Гельсингфорс и поднял на «Гражданине» (б. «Цесаревич») флаг морского министра. Он рассчитывал, что к нему немедленно явится командующий флотом, но жестоко ошибся. Адмирал Развозов передал, что он его не признает и как представителю власти комиссаров не подчинится. Возник конфликт. Центробалт, конечно, сейчас же встал на сторону Иванова и постановил отстранить от должности адмирала Развозова за непризнание власти Совета народных комиссаров.

Тогда командующий флотом собрал у себя совещание флагманов. На нем они решили сложить с себя обязанности в случае ухода Развозова. Конфликт обострился, что в тот момент было весьма нежелательно. С одной стороны, было важно удержать А. В. Развозова у власти, а с другой — все‑таки теплилась надежда, что через восемь дней, с открытием Учредительного собрания, наступит конец большевистской власти.

Учтя такие обстоятельства, председатель Офицерского союза командир линейного корабля «Севастополь» капитан 1–го ранга П. В. Вилькен отправился на «Гражданин» к Иванову, чтобы уговорить его уладить инцидент. Иванов согласился, так как был сильно всем обескуражен и не знал, что ему предпринять дальше. П. В. Вилькен посоветовал ему немедленно отправиться на «Кречет», где как раз происходило заседание флагманов, и там выяснить создавшееся положение.

На «Кречете» Иванов дал флагманам полный отчёт, причём заявил, что он вовсе не член правительства большевиков и назначен не им, а выбран морским съездом в Петрограде. После этого флагманы согласились его признать, но только как выборное лицо, а не представителя Совета комиссаров. Инцидент был улажен, и адмирал Развозов остался командовать флотом.

Личность самого капитана 1–го ранга Модеста Иванова очень любопытна. Она показывает, какие ничтожества пошли в первую голову на службу к большевикам.

Иванов не пользовался на флоте ни любовью, ни уважением и только в молодости славился громкими скандалами. Во время последней войны, командуя старым крейсером «Диана», он показал себя только с плохой стороны. Так, в бытность крейсера в Рижском заливе, при появлении неприятеля он поехал к адмиралу и в присутствии многих офицеров стал доказывать, что крейсер не имеет никакого значения для защиты Рижского залива и его надо немедленно отпустить. Он долго умолял об этом, но все‑таки, к крайнему своему огорчению, выпущен не был.

Он был очень честолюбив; прямо спал и видел себя контр–адмиралом. Однако начальство как‑то не шло навстречу его мечтам и в адмиралы не производило.

Когда произошла революция, Модест Иванов стал усиленно играть в популярность и внушать команде, что ей следует требовать его производства в адмиралы. Однажды на «Диану» приехал революционный «управляющий морским министерством» Лебедев . Иванов, со свойственным ему апломбом, стал требовать своего производства. Ни команда, ни Лебедев не помогли; его всё же не производили. Лишь после большевистского переворота он наконец был «оценён» по заслугам и, как уже говорилось, получил назначение, что‑то вроде морского министра , а накануне упразднения чинов был произведён. в контр–адмиралы, правда, только Центробалтом, но всё же в адмиралы.

После большевистского переворота сразу же, ускоренным темпом, пошли разные демократические реформы. В первых числах декабря морская коллегия уже прислала декрет об упразднении должности командующего флотом и передаче всей власти Центробалту.

Офицеры заволновались. Это казалось уж слишком. Во главе всего становились грубые, невежественные матросы, а адмирал Развозов, их заступник и последняя надежда, покидал флот.

4 декабря по этому поводу командующий флотом собрал заседание флагманов. Кроме адмирала А. Ружека , все они категорически высказались против подобной реформы. Что касается Ружека, то он был совершенно аналогичен Модесту Иванову и в адмиралы был произведён только командой.

В тот же вечер в Морском собрании было созвано и общее собрание офицеров, чтобы решить, что предпринять и как не допустить этой реформы. Заседание было чрезвычайно многолюдно и бурно. Многие из офицеров прямо призывали к открытому протесту. Настроение становилось всё более возбуждённым. В результате было решено ультимативно предупредить Центробалт, что если должность командующего флотом будет уничтожена, то все офицеры сложат с себя свои обязанности.

Это сейчас же стало известно Центробалту, который прислал в Морское собрание двух своих представителей. Они приехали, когда резолюция была уже вынесена. После неудачной попытки запугать тем, что команды на кораблях, узнав про собрание, начали волноваться, они пустились было в объяснение и защиту нового проекта. Это был просто лепет, из которого явствовало, что члены Центробалта совершенно не разбираются в вопросе. Кроме того, было видно, как они смущены и испуганы возбуждением многолюдного собрания офицеров. Некоторые из присутствовавших даже заметили, что один из них передал другому револьвер. Поздней ночью собрание, оставшись при своей резолюции, спокойно разошлось.

На следующий день выяснилось, что так или иначе, но под давлением из Петрограда эта реформа всё равно будет проведена. Во главе военного отдела, которым заменялась оперативная часть штаба флота, должен был встать адмирал Ружек. Возбуждение офицеров обрушилось на него. Тогда он, чтобы оправдать себя, написал на имя председателя общего собрания письмо, в котором усиленно пытался доказать, что офицерство не разбирается в данном моменте, когда только и возможно коллективное управление флотом.

Центробалт был сильно обеспокоен неожиданным протестом офицеров и старался как- нибудь уладить дело. Для этого он пригласил их на общее собрание в Мариинский дворец.

Офицеров собралось опять очень много, но уже в другом составе и настроении. Одни из них боялись последствий энергичного шага; другие — принадлежали к числу тех, кто не брезговал заискивать даже у большевиков. Только сравнительно немногие остались твёрды в принятом накануне решении.

Заседание обещало быть бурным уже с самого начала. Члены Центробалта старались с мест всячески мешать ораторам, высказывавшимся против реформы, и, наоборот, шумно поощряли её сторонников. Было очень грустно слышать речи некоторых офицеров, часто уже немолодых, отстаивавших действия, которые должны были в корне убить флот.

Особенно неприятное впечатление производила речь исполнявшего должность начальника Дивизии подводного плавания капитана 2–го ранга В. Дудкина . С заискивающим тоном обращаясь в сторону членов Центробалта, он усиленно доказывал, что эта реформа не только приемлема, но даже спасительна для флота, а потому офицеры должны ей беспрекословно подчиниться. Трудно верилось, что говорит это старый офицер, капитан 2–го ранга.

Более четырёх часов тянулось это кошмарное заседание. Центробалт прилагал все усилия, чтобы собрание отменило резолюцию вчерашнего дня и чтобы офицеры согласились подчиниться реформе. Но это не удалось. Новая резолюция гласила, что до тех пор, пока вопрос не будет окончательно решён на делегатском собрании представителей всех кораблей, он остаётся открытым; данное же собрание его не вправе ни отменить, ни утвердить.

Как и следовало ожидать, из этого первого и последнего открытого протеста офицеров Балтийского флота ничего не вышло. Они были и слабы, и нерешительны для таких серьёзных выступлений. Они подчинились, да и не могли не подчиниться, так как были очень мало сплочены и материально зависели от службы. Может быть, это житейски и понятно, но грустно.

Ушёл адмирал Развозов, и его место занял наглый и глупый комиссар матрос Измайлов . Он просто третировал своего помощника, «товарища Ружека», несмотря на то что последний всячески перед ним заискивал и лебезил.

Теперь флот катился вниз ещё быстрее и был уже на грани полного развала. Матросы, пользуясь безнаказанностью, бежали с него, когда только хотели. На некоторых судах оставалось всего по несколько человек, да и те упорно ничего не хотели делать.

Что касается офицерства, то оно сильно изменилось к худшему. Далеко не все из него сохраняли своё достоинство. Несмотря на его тяжёлое положение, на берегу сплошь и рядом происходили кутежи и скандалы. Совсем молодые офицеры старались спихнуть при помощи команды своих начальников, чтобы самим занять их места. Было даже три случая, когда офицеры скрылись с солидными казёнными суммами. Стало ясно, что без сдерживающих начал и офицерство не может держаться и падает всё ниже и ниже.

Вслед за вице–адмиралом Развозовым ушёл и вице–адмирал М. К. Бахирев, а с ним — его популярный начальник штаба капитан 1–го ранга М. А. Беренс и много ещё других офицеров. Души флота не стало.

29 января 1918 года Совет Народных Комиссаров объявил его демобилизацию и издал декрет об организации нового, «красного флота», уже не под Андреевским, а под красным флагом. Декрет начинался так: «Российский флот, как и армия, приведены преступлениями царского и буржуазных режимов и тяжёлой войной в состояние полной разрухи, а потому флот, существовавший на основании всеобщей воинской повинности царских законов, объявляется распущенным и организуется социалистический, рабоче–крестьянский флот.»

«Преступлениями царского режима!» Какая специфическая клевета, жгучая ненависть и циничный подлог проглядывают в этих словах! Дай Бог, чтобы любой флот так рос и развивался, как русский царский флот в последние годы перед революцией. Никогда он не достигал ещё такой силы, такой подготовки личного состава, такого оборудования своих позиций. Всё было доведено почти до совершенства. Когда началась война, мы обладали лишь горсточкой устаревших кораблей да несколькими мелкими батареями на побережье. И вот через самый короткий промежуток лет, лет самой тяжёлой войны, которую когда‑либо вела Россия, флот имел уже и современные линейные корабли, и быстроходнейшие в мире эскадренные миноносцы, и новейшие подлодки; имел и целый ряд батарей самого крупного калибра на побережье заливов. Он рос не по годам, а по месяцам и дням: то в его строй входил какой‑нибудь дредноут, то — какой‑нибудь «новик», то — подлодка. Каким усиленным темпом и как планомерно шло созидание морской силы, показывает хотя бы то, что заводы, заваленные работой, всё же в 1917 году должны были сдать два линейных крейсера типа «Кинбурн» и два крейсера типа «Светлана». Возможность такого усиления отняла у нас только революция. Флот был силён своим духом, становился сильным и своей материальной частью. Учитывая это, враг не смел соваться в наши воды, а когда только два раза сунулся, жестоко поплатился за свои попытки.

Настала революция. Явились «буржуазные режимы» Львова и Керенского, зашевелились большевики. Не прошло и года, как от флота осталось только одно печальное воспоминание. Шаг за шагом, путём пропаганды и разложения команд непрошеные хозяева России вели его к преступной разрухе. Они лишили флот силы его мозга, убили в нем душу.

Царское правительство умело создавать и создало нашу мощь как на суше, так и на море, доведя её до полного расцвета. Революция уничтожила все плоды его долголетних усилий, разрушила в корне всё могущество страны.

Нынешний декрет о создании «красного флота» говорит только, как мало способны большевики что‑либо создать. Он показывает всё их невежество в военно–морском деле. Наскоро сфабриковав подобный декрет, они даже не потрудились справиться о том, насколько им это позволят сделать их ресурсы.

Так называемый «рабоче–крестьянский» флот должен быть вольнонаёмным, то есть офицеры и матросы будут служить по контракту, причём получать огромные оклады жалования. По–видимому, большевистские мудрецы, составлявшие проект, взяли за основу организацию английского флота до войны и, несколько видоизменив, перенесли её на отечественную почву. В результате содержание, хотя бы и сильно урезанного флота, обойдётся государству в колоссальные суммы, которые оно никогда не будет в состоянии выплатить. Ведь и теперь оно уже сплошь и рядом задерживает выдачи жалования и денег на кормление. Помимо этого, декрет уже нежизненен потому, что он опять‑таки проводит коллективное управление флотом, несмотря на то что на практике недавнего прошлого, кажется, было достаточно возможностей убедиться в его полной несостоятельности.

Все эти попытки большевиков создать нечто новое не выдерживают ни малейшей критики. Только безграмотные мужики, очутившиеся во главе флота, да евреи–комиссары, имевшие о нем весьма своеобразное понятие, и могли придумать такую нелепость.

Новые реформы проходили туго. Демократические органы управления флотом оказывались совершенно непригодными к жизни.

В январе в Финляндии вспыхнуло большевистское восстание. Центробалт старался поддержать его не только материально, но и людьми. Однако матросы шли в финские красные войска очень неохотно; наблюдались лишь единичные случаи.

К концу февраля стали доходить угрожающие слухи о неудачах финских красных, о продвижении армии генерала Маннергейма и предстоящем германском десанте. На кораблях среди команд началось беспокойство и недовольство Центробалтом. По инициативе команд Минной дивизии стали собираться митинги, на которых открыто говорилось о необходимости возвращения адмирала Развозова на пост командующего флотом.

Дезорганизация власти сказывалась во всем. Характерными примерами в этом отношении явились случаи побегов ледоколов «Волынец» (б. «Царь Михаил Фёдорович») и «Сампо», которые перешли на сторону белых финляндцев. В Гельсингфорсе повсюду шла бойкая распродажа различного казённого имущества с кораблей и из порта. Продавались: продукты, материалы, масла, топливо, мебель кают–компаний, револьверы, винтовки и пулемёты. Бывали случаи, когда судовые комитеты продавали даже шлюпки. Никому и в голову из них не приходило, что они совершают преступление; всё казалось в порядке вещей. «Ведь это — всё наше, народное», — говорили матросы, когда кто‑либо из офицеров пытался остановить грабёж.

Лучше всех держалась Минная дивизия. Благодаря ей было собрано общее собрание представителей всех судовых команд и членов Центробалта, которое постановило просить адмирала Развозова вернуться.

Перед адмиралом встал трудный вопрос: принять ли предложение или отказаться от него. Было ясно, что улучшить положение флота уже нельзя, но долг перед родиной повелевал сделать все, чтобы спасти его от расхищения и возможного захвата неприятелем. Скрепя сердце, адмирал согласился, но предупредил собрание, что советской власти он всё же не признает.

Такой неожиданный поворот на флоте сильно обеспокоил Смольный, который немедленно послал на флот комиссара Раскольникова с тем, чтобы тот так или иначе, но убрал Развозова. Приехав в Гельсингфорс, Раскольнков отправился на «Штандарт», на котором помещался Центробалт. Созвав заседание, он выразил ему неудовольствие за недосмотр, а потом в сопровождении нескольких членов пошёл на «Кречет». Там, случайно, в коридоре, он встретил адмирала, подойдя к которому сразу же задал вопрос: «Признаете ли Вы власть народных комиссаров?», и адмирал, не задумываясь, ответил: «Конечно нет; я ведь об этом уже заявил при своём избрании. »

В ту же ночь адмирал Развозов был арестован. По требованию команд он был выпущен на следующий день, но на пост командующего флотом больше не вернулся. Раскольников сейчас же заставил Центробалт собрать новое общее собрание, в котором приняли участие только команды, настроенные против адмирала, и вооружённая охрана Центробалта. Уже при одном её давлении могло быть вынесено какое угодно постановление. Новая резолюция гласила о смещении адмирала Развозова и о передаче всей власти Центробалту.

Оперативная часть перешла к капитану 1–го ранга А. М. Щастному , как старшему в бывшем штабе командующего флотом. Благодаря совершённой непригодности Центробалта к управлению флотом, особенно в такой серьёзный момент, он стал распоряжаться им почти самостоятельно.

21 марта германский флот появился перед Ганга и высадил десант. При его приближении были уничтожены находившиеся там подлодки «АГ-11», «АГ-12», «АГ-15» и «АГ-16», а также их матка — пароход «Оланд» и сторожевое судно «Ястреб».

Немедленно к вице–адмиралу Мейреру, командовавшему оккупационной эскадрой, выехала делегация, состоявшая из нескольких офицеров и матросов.

Этой делегации было передано требование, чтобы к 30 марта весь русский флот покинул Гельсингфорс; те же корабли, которые по своему состоянию принуждены будут остаться, должны в условленный час поднять флаг «Щ». Это значило бы, что на них осталось минимальное количество команды, необходимое лишь для охраны, и то, что они не примут никакого участия в борьбе немцев с финскими красными. В случае неисполнения этих требований германский адмирал угрожал принять активные меры.

По возвращении делегации капитан 1–го ранга Щастный решил во что бы то ни стало вывести все корабли в Кронштадт. Совершенно не считаясь ни с двусмысленными приказаниями Москвы, требовавшей то вывода, то оставления флота, ни с определённым давлением со стороны англичан, требовавших его уничтожения, Щастный приступил к выполнению такой трудной задачи.

Началась лихорадочная подготовка к предстоящему переходу. Лёд ещё был довольно прочный, в особенности от Гогланда до Кронштадта, а потому сильно опасались, что часть кораблей, не осилив его, затонет во время пути. Однако рассуждать не приходилось; затих даже Центробалт. Было решено послать все суда, даже и те, которые стояли в ремонте, с разобранными машинами. Они должны были идти на буксире ледоколов.

Работа кипела. Команды, напуганные слухами, что немцы будут вешать матросов без суда и следствия, работали так, как не работали и в доброе старое время. Один за другим корабли быстро готовились к выходу в море.

В порту творилось что‑то невообразимое. День и ночь там грузились баржи и подводы; грузились провизией, углём и всем, что только можно было захватить на корабли. Это делалось без всякой системы и учёта: масса продуктов пропадала, многое раскрадывалось и под шумок продавалось на сторону частным лицам. Все думали только о том, как бы побольше захватить и награбить.

На многих кораблях всевозможным добром были завалены все палубы, каюты и коридоры. Между прочим, на одном из линейных кораблей возник вопрос — куда девать огромные запасы муки, чтобы она не подмокла. Думали недолго: решено было спрятать в. орудийные башни. В результате многие механизмы оказались испорченными.

В момент ухода флота англичане вывели к маяку Грохара и взорвали там свои подлодки «Е-1», «Е-8», «Е-9» и «Е-19». Кроме этих, больших подлодок, ими были уничтожены ещё и маленькие — «С-26», «С-27» и «С-35».

Невольно вспоминаются прошлые заслуги английских подлодок и та помощь, которую они оказали нашему флоту. Находясь в Балтийском море и работая рука об руку с нами, они совершили много подвигов, нанесли огромный вред противнику. В своё время «Е-1» подорвала линейный крейсер «Мольтке»; «Е-8» потопила крейсер «Принц Адальберт»; «Е- 9» потопила крейсер «Хела» и подорвала линейный корабль «Поммерн», а «Е-19» потопила крейсер «Ундине». Некоторые из них потопили ещё несколько миноносцев и пароходов. Им не суждено было вернуться на родину; но они стали жертвами не врага, а русской разрухи.

Первыми, ещё задолго до прихода германцев, ушли дредноуты. Потом потянулись другие большие суда: линейные корабли, крейсера, заградители и транспорты. Наконец, в последнюю очередь — миноносцы, тральщики, яхты «Штандарт» и «Полярная Звезда» с членами Центробалта и посыльное судно «Кречет» с А. М. Щастным. Больше всех волновались и торопились члены Центробалта, которые боялись, что германцы не выпустят яхты из Гельсингфорса и всех их немедленно расстреляют.

В Гельсингфорсе осталось лишь самое незначительное число судов, не имевших никакого боевого значения. Согласно условию, они в назначенный час подняли флаг «Щ».

30 марта германская эскадра вошла на Гельсингфорский рейд и, одновременно с войсками, её десант занял город.

Переход в Кронштадт был особенно труден маленьким кораблям. С большим трудом ломая лёд, они страшно медленно продвигались вперёд. При нормальных условиях этот переход занял бы всего 10–12 часов; теперь же многие миноносцы совершили его в 8–9 дней. Однако, несмотря на такие трудности, все корабли благополучно дошли до Кронштадта, и только несколько миноносцев оказались с сильно продавленными бортами. Многие корабли дошли, имея у себя самое ничтожное количество команды, едва достаточное, чтобы обслуживать котлы и машины на одну смену. Также мало на многих кораблях было и офицеров — иные дошли только с одним командиром.

Это был исторический, но вместе с тем и глубоко трагический поход русского флота, так недавно мощного, в блестящем состоянии, а ныне разрушенного, не пригодного ни к какой борьбе. Во время этого последнего похода во флоте ещё раз вспыхнула искра прежней энергии, прежнего знания дела, и личный состав сумел привести его развалины в последнюю базу.

Главная заслуга в том, что флот был приведён в Кронштадт, без сомнения, принадлежит капитану 1–го ранга А. М. Щастному. Только благодаря его энергии он не был оставлен неприятелю или затоплен, как того хотели союзники.

Придя в Кронштадт, часть судов перешла в Петроград и расположилась там вдоль всей Невы; часть же миноносцев и тральщиков была поставлена в Шлиссельбург для охраны берегов Ладожского озера.

Теперь флот оказался вблизи от центра власти, под непосредственным влиянием и неусыпным наблюдением Смольного. Тем не менее на нем далеко не всё было спокойно, в особенности на Минной дивизии. На многолюдных митингах, на которых выступали и офицеры, там стали раздаваться речи против власти комиссаров и призывы к открытому восстанию. Наряду с этим готовился и план овладения Петроградом после переворота на флоте.

Смольному, конечно, сейчас же стало об этом известно. Немедленно начались аресты, как среди офицеров, так и среди команд. Миноносцы как ненадёжные корабли были переставлены значительно выше по течению Невы, вне черты города.

Одним из первых был арестован и затем отправлен в Москву А. М. Щастный, которому предъявили обвинение в измене. Депутация от команд, выехавшая туда, чтобы требовать его освобождения, не была никуда допущена.

Обвинение, предъявленное А. М. Щастному, было формулировано так:

«Щастный, совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать её против Советской власти».

Такая странная формулировка обвинения не может не поразить каждого здравомыслящего человека, тем более что на суде не было ни одного факта, ни одного свидетеля, показывавшего против А. М. Щастного. Наоборот, все показания в один голос говорили в его пользу.

Против Щастного выступал только один — Троцкий. У него не было фактов; он высказывал лишь предположения, но всё же утверждал, что Щастный искал популярности, чтобы направить её против советской власти.

А. М. Щастного защищал присяжный поверенный В. А. Жданов. Он произнёс блестящую речь. Защищать было легко, так как за подсудимого говорил его подвиг.

Присутствовавшие ни одной минуты не сомневались, что будет вынесен оправдательный приговор.

Когда судьи наконец удалились в совещательную комнату, Троцкий, бывший только «свидетелем», тоже моментально шмыгнул туда: он боялся, что под влиянием речи защитника судьи вынесут оправдательный приговор.

Суд вышел. Председатель верховного революционного трибунала громко и раздельно прочитал смертный приговор.

Все остолбенели, не хотели верить своим ушам. Кажется, привыкли уже ко всему, но такой явной и возмутительной несправедливости никто не ждал.

Защитник спросил: «Куда можно обжаловать приговор?» «Приговор революционного трибунала кассации не подлежит, хотя можно ещё обратиться к Президиуму Центрального Исполнительного Комитета», — ответил ему, уходя, председатель.

По статусу верховного трибунала, приговор мог быть отменён только пленарным заседанием ЦИКа. Однако председатель последнего, Свердлов, заявил, что ранее 24 часов ЦИК созван быть не может, а по истечении этого срока созывать его бесполезно, так как Щастного уже расстреляют.

На рассвете 22 мая 1918 года во дворе Александровского военного училища Щастного расстреляли; расстреляли — за спасение Балтийского флота.

Брожение на флоте, и главным образом — на миноносцах, продолжалось ещё до начала июля. После целого ряда арестов среди офицеров и команд, а также бегства от почти неминуемого расстрела одного из главных инициаторов возмущений лейтенанта Г. Н. Лисаневича флот окончательно замер, то есть стал только сборищем кораблей, без руководителей и личного состава. Кронштадт и Петроград превратились в кладбище его прошлой мощи и славы, а сами корабли — в живые трупы.