– Ты кто? – спросил я.

Голос почему-то принадлежал найденному в горах и уже обратившемуся в мороженое альпинисту. Саднило нёбо.

Лицо склонившегося надо мной человека было диким. Немытые волосы цвета асфальта торчали во все стороны, из густых бровей того и гляди могли выскочить папуасы с копьями, а пахло от него… больницей.

Я в больнице?

Человек с диким лицом вдруг улыбнулся, но как-то жалостливо.

– Чего так долго-то? – спросил он.

– Долго? – не понял я.

– Все уже давно очнулись. И сестрички к тебе уже дважды заходили.

Сестрички?

Я не припомнил, чтобы у меня была хотя бы одна сестра.

– Если бы они имели право будить нас, то ты бы уже был на ногах. А так приходится ждать. Времени, сам понимаешь, особо нет.

– Времени?

Я всё ещё ничего не понимал.

– Где я нахожусь?

– Ну… здесь.

– А ты кто?

– Я это я.

– А имя у тебя есть, я-это-я?

– Наверное. Только я его не помню. Как и ты своё.

Я хотел сказать, что прекрасно помню, как меня зовут, открыл уже рот, приготовил саркастичную фразу, и вдруг обнаружил, что не помню. Не помню своего имени. Повертев перископ памяти из стороны в сторону, я ничего не нашёл. Даже намёка на имя. Намёка на слог из имени. Намёка на его вкус.

В голову закралось ощущение, будто этой штуки – имени – у меня и вовсе не было.

– Оно тебе здесь не понадобится, – заверил дикий. – Не будет повода им пользоваться. И времени тоже. В любой момент может прийти Отрубающий руки.

– Отрубачто?

– А иногда и голову. Но мы не знаем, почему кому-то он отрубает голову, а кому-то – руки. Может, у него любимчики есть. Типа если выше метра семидесяти, то в одну очередь, а если ноги кривые, то в другую.

– А-а, ясно. Это психушка.

Дикий посмотрел на меня так, словно я стырил у него парочку папуасов из бровей.

– Ну, можно сказать и так, – внезапно согласился он.

– Слушай, а ты не в курсе, как я сюда попал?

– Как я могу быть в курсе, если ты только что пришёл в себя?

– Ну, может… я не говорил во сне?

– Так ты и не спал ещё.

Несколько мгновений я обдумывал, шутит этот тип или нет, пытался по глазам определить градус его безумия, но так как взгляд у него был осмысленный, ни к какому выводу мне прийти не удалось. Тогда я спросил:

– Кто такой Отрубающий руки?

– Хозяин местного заведения.

– Главврач, что ли?

Дикий пожал плечами.

– Часто он заходит?

– Один раз.

– Утром или вечером?

– Говорят, что к каждому в свой срок. Слушай, чем языком чесать, ты бы лучше вставал. Тебе же ещё к ногам привыкнуть надо.

– К ногам? – переспросил я, и, чувствую, что готов запаниковать, бросил взгляд на укрытые одеялом конечности. – А что у меня с ними?!

– Да что и у всех. Затекли от долгого лежания. Ты ж как-никак с месяц тут валяешься.

Месяц? Что я целый месяц делаю в психушке?!

– А где мои…

Я хотел спросить, где мои дети, жена, мама, братья, но обнаружил, что не припомню, чтобы они у меня вообще были. Какого чёрта, я что – сирота?

Нет, не похоже. На чьи средства я столько времени отдыхаю в душевно-исправительном заведении?

– Ну ладно, пойду я, – мой собеседник поднялся с края койки, – а то сестрички придут и выгонят. А у них знаешь какие острые коготки – только успевай царапины расчёсывать.

Он ушёл, а я подумал, что понятия не имею, какие-такие сестрички тут обитают. Я не помнил, как оказался в этом прекрасном месте, и не понимал даже, почему не помню. И ладно бы кто-то сказал мне, что произошло, нашёлся бы человек, который ввёл бы меня в курс дела, так нет же, единственный прямоходящий и говорящий в этом заведении явно не дружил с мозгами!

А и хрен с вами. Сам всё узнаю. Сейчас встану и…

То ли я слишком понадеялся на свои мышцы, то ли им и правда было так плохо, но стоило мне сесть, как стены прыгнули влево. Мельком порадовавшись, что около койки нет тумбочки, об которую можно было бы раскроить черепушку, я элегантным мешком свалился на пол. Сознание, однако, осталось при мне, и я обнаружил, что не чувствую боли. Я должен был прилично удариться локтём и спиной о кафельные плиты, но даже если и ударился, до мозга сигнал об этом не дошёл.

Старик, да нас обоих заперли!

Немного полежав на полу – не дуло, по крайней мере, – я сделал попытку сесть снова. На этот раз не торопился. Подтянулся за край койки, отдышался, принял полувертикальное положение, согнул одну ногу в колене, потом другую, упёрся в кроватную продольную перекладину и приподнялся.

Руки-ноги шевелились, но сил в них как будто не было. Они тут что, не кормили меня?

С грехом пополам мне удалось встать на ноги. Перекладину я решился отпустить не сразу. Когда понял, что могу стоять самостоятельно, едва не пустился в пляс. Подумал – и отложил затею.

Риск для тех, кто пьёт шампанское. Я пью кофе. Зерновой. Молотый на ручной мельнице.

Ну надо же, рассердился я, пристрастия помню, а имя – нет!

Разом придя в скверное расположение духа, я осмотрелся. Палата как палата. Одноместная. В стиле минимализма. Без окон.

Без окон?!

Впрочем, была дверь. И дверь эта в тот самый момент, когда я её увидел, открылась, и в палату вошла беленькая.

Сестричка.

Ну точно. Кто же ещё?

– Наконец-то вы пришли в себя! – воскликнула она. – Мы уже хотели вас будить! Нам не велено, конечно, но в иных случаях…

– Я и правда уже месяц здесь нахожусь? – спросил я.

Сестричка была хорошенькая, как кукла, от вопроса её реснички совершенно по-кукольному взметнулись к бровям.

– Конечно, правда!.. – И тут же перешла на строгий тон. – А кто вам сказал?

Я посмотрел на руки сестрички. Местные кошки, наверное, удавились от зависти при виде этих когтей.

Ладно, парень с папуасами, поживи ещё.

– Да у меня же все мышцы затекли! – недовольно произнёс я. – Вряд ли это могло произойти за два дня, правда?

Сестричка засуетилась. Зачем-то поправила одеяло на койке, выудила из-под неё тапки и велела мне обуться.

– Я провожу вас в общую комнату, – сказала она. – Вам сперва трудно будет передвигаться, но это пройдёт.

– Ко мне сегодня придёт главврач?

– Кто?

– Ну, этот, как его…

– Вам нужно отдохнуть, отложить все мысли на потом…

– Я уже месяц отдыхаю.

– Побыть среди таких же, как вы…

– Вот это терапия!

– Вам придётся ходить побольше, чтобы поскорее прийти в форму…

– А выпустят меня когда? Какой у меня диагноз?

– Диагноз? – сестричка уставилась на меня. Глаза у неё были как пуговицы.

– Ну да, с чем я сюда попал?

Кукла моргнула.

– Эта информация недоступна обслуживающему персоналу. Когда придёт ваше время, вы узнаете.

– От кого?

– Только один человек здесь знает всё.

– Кто?

– Отрубающий руки.

Она произнесла эти два слова так, словно они были именем.

Имя, которое звучит как профессия, ха-ха.

Сестричка тем временем подхватила меня под руку, будто я был разваливающимся на глазах пенсионером, и повела прочь из палаты, в коридор, по коридору, прочь из коридора через арочный свод, и вот мы уже в огромной круглой зале, потолок которой усеян лампами, а пол – прямоходящими и говорящими существами. Нет, они не лежали, они ходили, но язык не поворачивался назвать их больными: я понятия не имел, действительно ли это заведение является больницей, да и вид у существ был уж больно серьёзный. Разве больные бывают так озадачены чем-то?

Хотя я же вот озадачен!

– В общей комнате вам нужно бывать по три-четыре часа в день, – произнесла сестричка, отпуская меня. – Это полезно для психики.

– А что у меня с ней?

– Это общая терапия. Её назначают всем, кто попадает к нам.

С этими словами она ушла. Я успел поглазеть на её кукольную фигурку, лавирующую между «больными», а потом она пропала из виду. Зато нашлось знакомое лицо.

– О, вот и ты! – сказало лицо, тоже заметившее меня. Дикий по-прежнему был чудаковат. Он вёл себя так, словно мы были давно знакомы.

– А вот и ты, – подыграл я. – Что это за сборище?

– Вообще-то это такие же страдальцы, как мы с тобой. Не слишком-то вежливо так о них говорить…

– Страдальцы? У меня ничего не болит.

– А ноги?

– А что ноги?

– А голова?

– С ней-то что? Я ничего…

– Вот именно. Ничего. Но разве не должно быть что-то? Ну, хоть что-то из реального? Дом, семья, собака?

Парикмахер, додумал я, глядя на шевелюру чудака.

И вдруг я увидел – я даже не берусь сказать, что именно, – увидел, и мне показалось, что волосы у меня на голове встали дыбом – совсем как у моего собеседника.

– Это… это что?.. Как?

Дикий обернулся, лениво окинул взглядом группку отдельно существующих «больных» и бросил:

– А-а, это к ним уже приходил Отрубающий руки. Скоро они покинут нас – во-он через ту дверь.

Он показал, но я не посмотрел – я не мог оторвать взгляд от группки.

Это были безрукие люди. Из плеч у них торчали культи, оканчивающиеся завязанными в узел рукавами, и я подумал – чудовищная мысль! – что рубят здесь выше локтя. И ладно бы просто рубили. Что они сделали с лицами этих людей? Почему на каждом из них написано безразличие? Им что, всё равно, что у них нет рук?!

– Почему они…

– А ты бы что делал, если бы тебе руки отрубили? Веселился бы, что ли? Сильно сомневаюсь.

– Но они же…

– Они ещё живы, всё верно. Но они уже проиграли.

– А была игра?

– Она и сейчас есть. – Он посмотрел на меня, как сканер на лист бумаги. – Мы все играем в неё.

– И… Отрубающий руки тоже?

– Он первый игрок.

Больше у меня вопросов не было. Я просто не знал, что и думать. Кто я и где я? Куда запропастилась моя бессовестная память?

Три-четыре часа в день, сказала беленькая. Чем здесь заниматься всё это время?

В круглой зале не было ни шкафов с книгами, ни телевизоров, ни радиоприёмников, ни даже газет. Были стулья, один или два стола – все из пластика, чтобы их легче было переносить с места на место, – а больше всего было света, что лился из расположенных выше плеч окон. Их было много, шли они вкруговую, и я не смог точно определить, что лучше освещает комнату – лампы или солнечный свет. Будь я завхозом в этой организации, удалил бы одно из двух.

Арочных проёмов было три; они располагались на одной дуге круга, а на противоположной блестели серой краской две двери. Высокие, узкие, одностворчатые скучные двери, которые, однако, никак не сопоставлялись в моём уме с лечебными заведениями. Я вообще не мог придумать, кому могли понадобиться такие двери: в них же пройти можно было только боком. И ещё эта патина… или действительная старость дерева?.. в любом случае, не самый подходящий декор для дверей общественного места.

– Вот туда точно не стоит торопиться, – услышал я вдруг, и, чуть повернувшись, увидел подошедшего слева старичка.

С волосами и мимикой у этого всё было в порядке. Обычный старик, невысокий, сухой, лицо печальное, но интересное. Запоминающееся какое-то.

– А что там? – спросил я.

– Там свобода, – ответил старик.

Вот как?

– Тогда разве мы не должны…

– Мы должны набраться терпения, иначе присоединимся к ним. – Старик кивнул в сторону безруких и добавил: – Раньше времени.

– Вы хотите сказать, что все мы… всё равно?..

– А иначе бы мы сюда не попали.

– Но почему, чёрт побери?! И как? И зачем, в конце концов, отрубать руки?!

– Это что-то вроде испытания, я думаю. Мне не известно это точно, но я здесь второй раз, поэтому…

– Второй раз? – Я подозрительно оглядел его. – Но вы с руками!

– Вы сейчас не поймёте…

– А вы попробуйте объяснить.

– Не думаю, что эти знания понадобятся вам в первый раз. А если попадёте во второй, то сами всё уже знать будете. Главное, помните – и сейчас, и потом: в эту дверь выходить нельзя. Иначе автоматом проиграете.

– А в ту? – я показал на вторую дверь, ничем не отличимую от той, возле которой мы стояли.

– А в ту вас не выпустят. Через неё просто так не выходят.

– А как выходят?

– Хм, с помощью родственников.

Я помолчал.

– У меня их, похоже, нет.

– Очень жаль, – сказал старик.

– Что это за место, можете вы мне сказать?

– А вы разве не поняли?

– Нет, не понял. И вряд ли пойму, если все и дальше будут говорить полунамёками.

– Это ваша голова.

Помедлив, я спросил:

– В каком смысле?

– В метафорическом! – фыркнул старик. – Конечно, в прямом. И чем скорее вы это осознаете, тем скорее выйдите отсюда.

– Без рук.

– Уж таковы правила.

– Что Отрубающий руки делает с руками больных? Сушит и развешивает на манер связок лука в сарайчике?

– Не смешно. Он тоже играет, но не потому, что ему это нравится. Он вынужден рубить руки и головы.

– Почему?

– Потому что мы заставляем его делать это.

Старик посмотрел на меня так выразительно, что я постарался вникнуть в смысл его взгляда, однако не преуспел. Я был в дурдоме, это точно. Понять что-то или кого-то здесь значило потратить время даром.

Пока я смотрел на дверь, старик ушёл.

Определённо, эта дверь не походила на врата в ад или рай; судя по отсутствию замочной скважины, она даже не запиралась (разве что с обратной стороны её имелся вставленный в опорные кольца брус). Обычная крашеная дверь с гладкой бронзовой ручкой. Край у ручки был чуть надколот.

Перейдя ко второй двери, я обнаружил, что она является клоном первой. Даже жирный слой краски сбоку казался сделанным по одному шаблону.

Если я у себя в голове, значит, могу сам себе приказать выпустить меня из больнички, верно?

– Только не через эту дверь, – сказал из-за моего плеча Дикий. – В неё мёртвыми выходят.

Я обернулся.

– Тут один дедуля что-то про родственников говорил. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Ну, я бы не стал полагаться на суждения всяких… дедуль. Я вот что тебе скажу…

Тут он подошёл ко мне вплотную, и вместе с запахом больницы до меня донёсся запах коньяка.

– Я здесь подольше тебя, посмотрел всякого – как рубят, как выносят, как сидят без рук, – но чего я никогда не видел, так это как отсюда уходят своими ногами и при руках. И ни разу я не видел, чтобы открывали вторую дверь. Открывают только ту, за которой свобода – это они говорят, что свобода, – но на что свобода безрукому или, того хуже, безголовому? И знаешь что я по этому поводу думаю?

Он огляделся по сторонам украдкой, словно боялся, что его кто-нибудь услышит, и тихо проговорил:

– Что нет никакого правила, чтобы выходить только без рук или без головы.

– Я нифига не понимаю, – так же тихо признался я.

– Они играют с нами. Отрубающий руки и сестрички. Они придумали правила и внушили их нам, чтобы мы не смели и шагу без этих правил ступить. Не ходи в эту дверь, не суйся в ту, понимаешь?

– Половину.

– А на самом деле мы спокойно можем выйти в первую дверь.

– Почему не в эту?

– Эта заперта.

Я посмотрел на дверь ещё раз.

– Тут нет…

– Ага, нет замка. Но она всё равно не открывается.

– Откуда ты знаешь?

– Я пробовал открыть её. Нажимал ручку. Толку – ноль.

– И что, ты делал это у всех на виду?

– Я похож на идиота?

Более чем кто-либо.

– Я пробрался сюда ночью. Никого не было. Никто не следил за мной. Подошёл к этой двери и попробовал открыть. Не смог. Тогда я вернулся в палату и всё хорошенько обдумал. Так я пришёл к выводу, что нас обманывают.

Он смотрел на меня прищурившись, и очевидное не сразу пришло мне в голову.

– Почему ты не попробовал открыть первую дверь тогда же?

– Включи мозги. Я был уверен, что стоит мне коснуться её, как явится Отрубающий руки и снесёт мне что-нибудь, так что если я и перешагну порог этой двери, то только в расчленённом виде.

– Тогда я не понимаю, почему сейчас ты думаешь иначе.

– Знаешь, где сажают на цепь собак? У мест, где хранят что-то ценное.

– И что?

– Там действительно свобода. Они охраняют её от нас, потому что не хотят, чтобы мы получили её за просто так. Короче. Я хочу сбежать. Сегодня же. Ты со мной?

Я вытаращился на него. Прочистил горло.

– Какие гарантии? – спросил тихо.

– Никаких.

Я подумал. Старик сказал, отсюда не выбраться с руками. А если Дикий прав? Если всё дело в веришь-не веришь?

– Я с тобой.

– Хорошо. Моя палата по соседству с твоей. Я постучу в стену, когда надо будет идти.

– А другие не услышат?

– Нет. Ни у тебя, ни у меня соседей нет. Действовать надо будет быстро.

– Слушай, а почему ты раньше не сбежал?

Дикий на мгновение замер. В его взгляде образовалась какая-то сиротливая пустота – как будто он вспомнил, что дома не выключил утюг.

– Я боялся, что меня заметут, – наконец выжал он из себя.

– А сейчас не боишься?

– Сейчас не боюсь.

И не стал пояснять, предпочтя уйти в другой конец залы. Последнее, что я услышал от него – «жди сигнала».

Какую роль в этом заведении исполняли сестрички, я так и не понял. Когда минуло три или четыре часа (мне показалось – сто), зала наводнилась беленькими девочками с кукольными лицами. Они хватали «больных» под руки и уводили в коридоры через арки; меня тоже подхватили и увели, и тоже через арку, и через минуту я оказался в палате, в которой очнулся, а сестричка, уходя, закрыла за собой дверь.

Не на ключ, отметил я про себя. Да и вообще не плотно – язычок даже не щёлкнул.

Вот и славно, хотя и странно.

Я лёг и повернулся лицом к стене. Велел себе: «Жди сигнала» – и уставился на побелку. Не спать. Ждать. Со светом это делать легче.

Проснулся внезапно. Мне показалось, что я услышал плач – ребёнка или взрослого, я не разобрал. Свет по-прежнему горел, в тишине скрип кроватных пружин, когда я решил лечь на спину, прозвучал до раздражения громко.

Стучал Дикий уже или ещё нет? Какого чёрта я заснул?!

Что если он ушёл один?

Я приподнялся и сел, стараясь производить как можно меньше звуков. Нет, ничего, тихо. Никаких стуков в стену, никакого плача.

Дурдом спал.

Ушёл он или не ушёл? Пойти проверить или лечь и снова заснуть? Ведь по-хорошему – на что он мне сдался, этот парень с папуасами в бровях? И почему я должен верить его словам об обмане? Может быть, это он обманывает меня.

И ещё. Как меня всё-таки зовут?

Нет, старик, это сейчас неважно. Один придурок решил сбежать и потянул за собой другого, а этот другой взял и проспал, и теперь пойди разбери, состоялся побег или нет; для разбора как минимум нужно выйти из этой палаты и войти в другую, а я…

Плач нарушил тишину мышиным писком. Звучал он так, словно где-то далеко-далеко громко-громко плакал мужчина. Не рыдал, а именно плакал – жалостливо, почти воя, он перемежал плач всхлипами, и мне казалось, что всхлипы эти планируют на меня сверху.

Я медленно поднял голову. В потолке никаких отверстий не было. Даже лампы висели на стенах в виде бра.

Но стоп. Вот. Это, наверное, вентиляция. Квадратные дыры в стене под потолком – одна слева, другая справа от меня. Палаты, должно быть, нанизаны на эту невидимую трубу, как мясо на шампур, и через неё звуки пробираются в комнаты и заставляют принимать далёкое за близкое.

Я присмотрелся. Нет, я не задумал побег через вентиляцию: дыры были слишком малы даже для ребёнка. Но я видел, что отверстие в палату Дикого забито тьмой. Может, он сам проспал? А если сбежал, то как умудрился не заснуть в темноте, в то время как я вырубился при включенном свете?

Это заведение начинало пугать меня.

Где все, кого я должен любить? Где моя семья? Что с моей памятью? Что с моим именем и с именами всех вообще в этой чёртовой шарашке?!

Вдруг в коридоре зазвучали шаги, и я, различив цоканье каблучков, поспешил бухнуться на подушку. Закрыл глаза и притворился спящим, а ровно через секунду сестричка вошла в мою палату. Постояла на пороге – я был уверен, что она смотрит на меня, – выключила свет и вышла. А потом, судя по звуку на мгновение замерших шагов, навестила Дикого. Я силился определить, что она там делает, но у меня ничего не выходило. У него не горел свет, но сестричка пробыла в его палате минут десять. А потом неслышно ушла – неслышно для меня, потому что в ожидании её отбытия я просто уснул.

Проснулся снова со светом. Внутренние часы говорили, что солнце уже взошло, разум отказывался верить в утро без визуальных доказательств.

На всякий случай проверив, что с ногами всё в порядке, я поднялся, умылся над раковиной в углу и стал ждать куклу. Ведь она же придёт за нами, старик? Придёт. Мы не станем задавать ей глупые вопросы, вместо этого постараемся разобраться сами, верно? Верно.

Сестричка не замедлила явиться – как будто где-то в кабинетике только и ждала, чтобы я встал и принял какое-нибудь решение. И когда она повела меня, как беспомощного, в общую комнату, я не проронил ни слова, хотя меня так и подмывало съязвить на тему инвалидной коляски. В конце концов, зачем «больных» водить? Они что, могут по дороге упасть и свернуть себе шею?

Или сбежать. Ну точно.

Сбежал Дикий или нет? Этот вопрос мучил мой мозг до тех пор, пока сестричка не оставила меня в общей комнате и не ушла по своим делам. Я закрутил головой, не надеясь увидеть его среди «больных», и сперва даже не осознал, что действительно не вижу чудака.

Сбежал!

И слишком поздно до меня дошло, что я вижу не всё. Или не осознаю то, что вижу.

Он сидел далеко от меня, на противоположном краю комнаты, сидел как-то неловко и неровно, ранее торчащие во все стороны волосы теперь висели унылой паклей. Компания собравшихся вокруг него «больных» была безрукой, и таким же безруким был он.

Безруким, чёрт побери!

Попался.

Не может быть.

Или если не сбежал, то… его навестил главврач.

А вдруг они подслушали наш разговор о побеге и решили нанести упреждающий удар? Ррррраз – и нет руки. Два – и вторая отлетела.

О боже.

Они могут прийти и ко мне, я ведь тоже хотел сбежать!

Я чувствовал потребность подойти к Дикому и спросить, что случилось, но тело не слушалось. Ноги не шли, руки отказывались взмахом дать о себе знать, голосовые связки разбухли, задерживая рвущиеся слова в груди. Наверное, разумная часть меня думала: «Если я подойду к нему и заговорю, меня непременно вырвет, а главврач с сестричками точно будут знать, что я связан с безумцем».

Может, так и должно быть: ты им – побег, они тебе – отсечение частей тела?

– Дышите глубже, – сказал кто-то рядом.

А-а, снова он.

– Если это моя голова, – я повернулся к старику, – то как я могу позволять делать с другими такие вещи?

– Вы не можете удержать игроков.

– Почему?

– Потому что иногда принимают решения за вас.

– Кто? Отрубающий руки? Сестрички?

– Нет, – старик задумчиво посмотрел на одну из дверей. – Родственники.

– У меня нет родственников.

– Но вы ведь этого точно не знаете?

Я пытался понять, о чём идёт речь, но всё было тщетно.

В этом заведеньице даже свет какой-то сумасшедший.

Все три часа, что отведены были на терапию в общей комнате, я провёл в положении, из которого никоим образом не просматривалась группа несчастных безруких. Старик покинул меня сразу после финального вопроса в голову, и думал я вовсе не о том, чтобы спастись каким-нибудь образом из этого места, а о том, что же всё это означает. По крайней мере, эти мысли были безопасными.

Никто не выйдет отсюда без рук. Рано или поздно их всё равно отберут. И хорошо если руки, а не голову.

На автомате я позволили сестричке увести себя в палату, на автомате лёг, не потушив свет, и так же автоматически вырубился, хотя было ещё наверняка не поздно.

Я не знаю, почему понял, что он пришёл. Открыл глаза, хотя секунду назад ещё точно спал, и увидел над собой лицо. Белое, тонкобровое, ровное, словно штукатурка под мастерком опытного отделочника, это лицо обладало бездонными чёрными глазами, на дне которых сидел я.

Точнее, лежал.

– Встаньте, – произнесло лицо, и я мельком увидел ровные белые зубы.

Стоматолог просто золото.

Я встал. Лицо отодвинулось и оказалось принадлежащим высокому мужчине с настолько широкими плечами, что платяной шкаф на две секции, видневшийся за его спиной, казался вешалкой для пальто.

В правой руке у мужчины был топор.

– Теперь сядьте, – продолжал он. – Сюда.

Он указал на стул, что был пододвинут к неизвестно откуда взявшемуся посреди палаты столу. На гладкой столешнице виднелись бурые пятна.

Надо же, мелькнуло в голове, а зазубрин нет.

И дальше я перестал думать.

– Положите руки сюда. Обе. Вытяните их. Хорошо. Теперь закройте глаза. Не двигайтесь. Если дёрнитесь, я не попаду по нужному месту с первого раза, и тогда мне придётся рубить дважды.

Я зажмурился так крепко, что заболели веки. Ресницы превратились в копья.

Свист переродился в звук, какой бывает, когда со всей мочи всаживаешь топор в пень. Стало одновременно холодно и тихо, и не было ровным счётом никакой боли, зато была обида.

Боже мой, да это же просто обман!

А потом я почувствовал, как часть моих рук тянут, тянут, тянут, забирают и, о боже, уносят, и стало страшно, и от страха этого я затрясся, как в лихорадке, и захотел увидеть, что произошло, а потом осознал, что боюсь увидеть, и заплакал, как ребёнок, и плакал до тех пор, пока не понял, что мне напоминает звук собственного плача.

Этот знакомый мышиный писк!

Открой глаза, сказал я себе. Открой глаза, не бойся. Что бы ты не увидел, не паникуй прежде, чем поймёшь, что видишь. Это сумасшедший дом, здесь даже осязание может обманывать тебя.

Повсеместная анестезия, которая влияет на мышцы, но не влияет на эмоции, не такая уж хорошая штука.

Я открыл глаза и в прямом смысле слова уставился во тьму.

Кто-то выключил свет.

Я по-прежнему сидел за столом, плечи были напряжены, но вот руки… Даже не видя их, я знал, что их нет. Главврач пришёл, выполнил свою миссию и ушёл, забрав то, что раньше было частью меня, и всё, чего мне сейчас хотелось, можно было уместить во фразе «лучше бы голову». Да, лучше бы голову, чёрт побери!

Руками, которых уже не было, я машинально опёрся на столешницу, чтобы помочь себе встать, в итоге ткнулся подбородком в стол, и в нос мне ударил острый запах крови. Два обрубка, торчащие из плеч, ничего не почувствовали. Я им даже позавидовал, и от злости прокусил губу. Хотелось зареветь, но почему-то было стыдно.

На трясущихся ногах, ударившись в темноте о край стола, я кое-как проковылял к двери и попытался отыскать выключатель. Противоречивое желание видеть, что вся палата залита кровью, боролось с банальным страхом поскользнуться на ней. И хотя раньше я вроде бы помнил, где именно расположен выключатель, отыскать его, елозя щекой по стенке, никак не удавалось. Когда спиной я упёрся в шкаф, то понял, что с поисками можно завязывать. Может статься, они и выключатель с собой унесли, и тогда я зря стираю ухо о побелку.

Вдруг меня словно током дёрнуло: скоро придёт сестричка! И увидит, что я здесь, и что-нибудь сделает (что она там делала с Диким?), и утром я буду восседать рядом с парнем с папуасами, такой же безразличный к дальнейшей своей судьбе, как все безрукие.

Надо торопиться. Чёрт с ним, со светом. Надо валить из палаты, валить из этого заведения, куда угодно, через какую угодно дверь, всё равно уже рук нет, зато есть голова, и кто я такой, чтобы вот так просто разбрасываться частями тела?!

Я мелкими шажками преодолел путь от шкафа до двери, обрубками стараясь не касаться стен, и толкнул её коленом, надеясь, что не сильно шумлю.

Дверь не шелохнулась.

Посильнее надо.

Дверь была как будто из камня.

Попытка открыть её спиной тоже не удалась.

Ручка! Надо нажать ручку!

Чёрт, но ведь раньше дверь всегда была открыта. Я не видел здесь ни ключей, ни замочных скважин, а теперь что получается, как нечем стало открывать, так они и прикрыли её? Какой в этом смысл? Я что, могу сбежать без рук?

И куда мне бежать?!

От безнадёги захотелось взвыть, но страх ускорить появление куклы вовремя заткнул мне рот. Тихо, тихо, думай.

Что-то не думалось. Я пялился в темноту палаты, и от того, что там ничего не было – ничего, кроме койки и раковины в углу, – мне стало казаться, будто я лежу на кровати с закрытыми глазами, а кто-то трясёт меня за плечо и говорит:

– Давай же, пап. Приходи в себя.

Рук у меня нет, так? Открыть дверь я не могу, так как нечем нажать на ручку. А ведь достаточно нажать на неё чем-нибудь, пусть даже не руками, и язычок войдёт в защёлку, открыв мне путь в коридор. Что я там дальше буду делать, казалось не столь важным. Может быть, смогу лягнуть сестричку, если та вдруг объявится, и сбежать, прежде чем она вызовет подмогу. Может быть, меня действительно кто-нибудь где-нибудь ждёт, а я тут… прохлаждаюсь!

Я отошёл от двери, повернулся, сбросил тапок с правой ноги и, задрав её на уровень пояса, попытался найти пальцами ручку. Со стороны это должно было смотреться уморительно, но мне что-то никак не смеялось. Наоборот, было страшно.

Как я теперь без рук? Когда нас отведут за первую дверь? Не смерть ли та свобода за ней?

Давай же, находись, чёртова загогулина! Какого хрена тебя поставили на такой высоте, что того и гляди опрокинешься?!

Балансируя на одной ноге и обливаясь потом, я шарил по двери другой ногой. Когда пальцы ткнулись в холодный металл, я едва не отшатнулся – до того неожиданным и неприятным было прикосновение.

Без раздумий нажал, молниеносно подумал: «Надо было аккуратнее!» – и едва устоял, когда дверь подалась в сторону, а ногу потянуло за ней.

Тапок искать не стал.

Хрен я с вами тут останусь. А снова запрёте, я зубами себе дорогу прогрызу. Без рук, без ног, даже без половины тела сбегу, а вы оставайтесь в своём дурдоме и режьте, кого хотите.

В коридоре по всей длине горел свет, но тишина стояла такая, словно куклы тоже где-то спали. По крайней мере, ни одной сестрички не было видно.

Не давая себе времени на самоосмотр – как будто я не знаю, что рук нет! – я ринулся в сторону общей комнаты так прытко, что почти побежал. Шаги звучали забавно – бух-шлёп, бух-шлёп. Пол холодил правую ступню.

Только бы никто не проснулся!

Есть, добежал.

В общей комнате тоже горел свет. Точнее, мне сперва показалось, что свет горел, на самом же деле он лился из окон, а лампы были потушены. И этот свет, который не был искусственным, который не имел никакого касательство к тому, что придумали люди, заставил меня поверить в то, что за дверями – не смерть.

Или не то, чтобы принято называть смертью.

Вторая дверь была открыта.

– Ма, ма! Папа пришёл в себя!

Всем слушать меня. Никому не двигаться. Смотреть в глаза и молчать.

Если вы когда-нибудь посмеете говорить при больном, находящемся в коме, что его дела плохи, если вы будете качать головой и печально поджимать губки при его семье, если, когда она уйдёт, вы станете обсуждать неутешительный прогноз – даже если он на самом деле будет неутешительным! – с медперсоналом, если станете уговаривать взрослых из семьи отпустить больного вопреки желаниям юных, если только пальцем покажите в сторону отключения системы жизнеобеспечения, я приду и отрублю вам головы. Рук мне вряд ли будет достаточно.

Вы слышали меня.

Вы знаете, что я не вру.

Вы такие же игроки, как и я.

Когда вы сами впадёте в кому, я буду ждать вас.

И не стану точить топор.