Два героя. Последний инка (сборник)

Гранстрем Эдуард Андреевич

Свет Яков Михайлович

Я. Свет

Последний инка

 

 

 

Гибель Тауантинсуйю

 

Франсиско Писарро бросает жребий

Что делал он до того, как попал в Новый Свет? Никто этого толком не знал. Злые языки говорили: у себя на родине, в Испании, в захолустном эстремадурском городке Трухильо, он пас свиней. Ходили слухи, что он «шалил» на больших дорогах Эс-тремадуры. Впрочем, былые похождения Франсиско Писарро не волновали его соратников и собутыльников. По многим из них скучала петля — так стоило ли ворошить сомнительное прошлое.

Ему было лет пятьдесят. Седина тронула его жесткую бороду, глубокие морщины бороздили лицо, дубленное всеми ветрами тропиков, иссеченное боевыми шрамами.

В молодости он переметнулся из Испании в Новый Свет. Случилось это в ту пору, когда по горячим следам Колумба за океан хлынула орда испанских рыцарей наживы. Эта двуногая саранча сперва опустошила Антильские острова — Гаити, Кубу, Ямайку, а затем добралась до Панамского перешейка.

К этому перешейку, как груша к черенку, подвешен был огромный Южноамериканский материк. Саранча объела и обсосала черенок и устремилась к боковинкам еще не тронутой груши.

Первый бросок к этой лакомой боковинке испанцы совершили в 1513 году, когда им удалось пересечь Панамский перешеек и выйти к Тихому океану.

Писарро был участником этого похода. Пробираясь через панамские леса и горы к берегам Южного моря (Тихого океана), он узнал у местных индейцев, что где-то на юге лежат земли, очень богатые золотом.

Но не так-то просто было сразу же совершить бросок на юг. В панамском крае непрошеных гостей приняли сурово, и, кроме того, в стане испанских добытчиков началась грызня, в которой Писар-ро принял горячее участие.

По этим причинам он надолго застрял в Панаме, городе, который испанцы основали на тихоокеанском берегу Панамского перешейка.

В 1522 году испанский мореплаватель Андагоя, выйдя из Панамы, направился на юг. Андагоя ушел не слишком далеко, но он убедился, что Тихий океан омывает необъятную землю, которая тянется к югу на тысячи миль. И, кроме того, Андагоя узнал, что далеко на юге есть несметно богатая страна Виру, или Перу.

Как раз в это время испанский авантюрист Кортес завоевал богатейшую на свете страну — Мексику. Слухи о мексиканской добыче, баснословной, несметной, распалили воображение панам-ских колонистов. Успехи Кортеса вызвали у них лютую зависть, каждый мечтал о сокровищах еще не разграбленных царских дворцов, о золоте и серебре еще не открытых земель.

В Панаме была тьма-тьмущая искателей легкой наживы. Эти жадные и наглые добытчики считали себя солью земли. В их жилах текла рыцарская кровь, их предки веками сражались с маврами на полях Кастилии. Из Испании этих гордых идальго гнала за океан горькая нужда. Родовые их земли давным-давно были пущены на ветер или вконец оскудели. Работать в поте лица эти люди «голубой крови» не желали. Испокон веков их кормила шпага, в заморских же землях острый клинок открывал путь к богатству и славе.

И, подобно перекати-полю, метались они из Флориды в Венесуэлу, из Венесуэлы в Панаму, обрекая на разорение благодатные земли Нового Света.

Не было похода, в котором они не принимали бы участия. В этих походах они опустошали селение за селением, страну за страной. Они вешали, жгли, топили, резали, травили собаками мирных индейцев. Их кровавые следы пятнали и золотистый песок кубинских пляжей, и лесные поляны Ямайки. Эти следы тянулись в глубь неведомого материка, к широкой дельте Ориноко.

Поэтому слухи о золотом царстве Перу всколыхнули всю Панаму.

Вести, доставленные Андагоей, горячо обсуждались во всех портовых кабаках. Завсегдатай злачных мест Франсиско Писарро слушал рассказы спутников Андагои и поил удачливых мореходов кукурузной водкой.

Пока другие рыцари наживы с пеной у рта намечали планы похода в страну Перу, Писарро действовал. Поделившись замыслом со своим земляком Диего Альмагро и богатым священником Фернандо де Луке, он тут же сколотил компанию для завоевания Перу. Луке вложил в это предприятие деньги, Писарро и Альмагро свой пай обязались оплатить кровью.

Губернатором Панамы в то время был хитрый и жадный старик Педрариас д'Авила. Писарро обещал ему долю в будущих прибылях. Губернатор отпустил Писарро в поход.

Старик Педрариас понимал: Панама именно то место, откуда легче всего добраться до западной боковинки южноамериканской груши.

 

Путь на юг не усеян розами

Два корабля вышли в 1524 году из Панамы и взяли курс на юг. Двести человек находились на их борту. Корабли проследовали вдоль западных берегов нынешней Колумбии и дошли до реки Сан-Хуан. Река эта впадала в Тихий океан в восьмидесяти лигах к югу от Панамского залива. Чуть севернее этих мест уже побывал два года назад Андагоя, так что Писарро и Альмагро новых открытий в этой экспедиции не совершили. Но от пленных индейцев они доподлинно узнали, что страна Перу существует на свете и что до нее можно дойти морем за две-три недели.

Писарро и Альмагро возвратились в Панаму и тут же взялись снаряжать новую экспедицию. Старая лиса Педрариас д'Авила вдруг охладел к перуанскому предприятию и принялся чинить пайщикам всевозможные козни.

Подогреть его удалось без труда: Писарро дал ему тысячу песо. Тысяча песо — это четыре с половиной килограмма золота, но фирма Писарро и К° затрат не жалела.

А затраты были немалые. Луке на вторую экспедицию отвалил двадцать тысяч песо, или больше пяти пудов золота.

В марте 1526 года пайщики заключили между собой новое соглашение. Во имя Святой Троицы эта далеко не святая тройка разделила между собой поровну все пока еще не открытые перуанские земли. Ни Писарро, ни Альмагро не могли скрепить этот акт своими собственноручными подписями: писать и читать они не умели.

Завербовав полторы сотни отпетых сорвиголов, они в том же 1526 году вторично отправились на юг. В экспедиции было два корабля, и командовал ими старый морской волк капитан Руис. В устье реки Сан-Хуан испанцы высадились, мгновенно разграбили небольшое индейское селение и захватили здесь всевозможные золотые украшения. Этот успех окрылил всех участников экспедиции и вдохновил Писарро на весьма смелое решение. Он предложил разделить силы. Альмагро должен был возвратиться в Панаму за подкреплением и припасами, а Руис — на другом корабле идти к югу, вдоль еще неведомых берегов страны Перу. Сам же Писарро решил остаться в долине Сан-Хуана. План Писарро одобрили. Альмагро возвратился в Панаму, Руис направился на юг.

Руис у рубежей Перу встретил большой плот. На плоту шли к северу торговые люди с разными товарами. С товарами и золотом. Золотыми дисками, булавками, подвесками, кольцами. У Руиса голова пошла кругом. Таких вещичек он еще не встречал на берегах Нового Света. Но удивительнее всего была одежда этих богатых незнакомцев. Чистая шерсть, и какая шерсть! Тонкая, мягкая, нежная.

Шерсть в Новом Свете?! До сих пор в Мексике, на Кубе, в Панаме, в Венесуэле испанцам не попадались ни овцы, ни козы. И, кроме того, даже с чистопородных кастильских мериносов такой великолепной шерсти не удалось бы настричь.

Двое простодушных перуанцев охотно сообщили Руису, что плывут они из гавани Тумбес и что до этой гавани несколько дней пути. В их стране на сочных зеленых лугах пасутся неисчислимые стада длинношеих лам, и у этих лам густая и теплая шерсть. Золота, серебра и драгоценных камней в их царстве очень много, а во дворцах их государя золота, пожалуй, больше, чем дерева.

Руис отпустил с миром всех пассажиров плота, но задержал обоих уроженцев Тумбеса. Он двинулся дальше на юг, пересек экватор, полюбовался седой вершиной Чимборасо и чуть севернее того места, где ныне стоит город Гуаякиль, двинулся в обратный путь.

Вскоре он дошел до устья реки Сан-Хуан, где оставался Писарро. Туда же спустя некоторое время с новым пополнением возвратился из Панамы Альмагро.

Вся шайка села на корабли, и Руис повел суда на юг, к тем берегам, у которых он уже побывал несколько месяцев назад.

У самого экватора Писарро высадился на берег. Местные жители встретили незваных гостей весьма неприязненно. Вступать с ними в бой Писарро не решился — слишком мало было у него солдат. Между тем припасы на кораблях иссякли и нельзя было больше оставаться у этих негостеприимных берегов.

Писарро созвал военный совет. На этом совете Альмагро предложил разделить силы. Он вызвался вновь отправиться в Панаму за подкреплением. Большая же часть людей во главе с Писарро должна была, по его мнению, укрыться где-нибудь поблизости, в безопасном месте, и отсиживаться, пока он, Альмагро, не вернется из Панамы. После ожесточенных споров план Альмагро был принят.

Неподалеку от побережья Писарро и Альмагро отыскали Пустынный островок Гальо. Корабли отдали якорь у его берегов, и Писарро всем сообщил о решении военного совета.

Компаньоны Писарро, бесспорно, были людьми отважными. Все они прошли через огонь, воду и медные трубы конкисты, все они готовы были сложить свои буйные головы в любом походе, сулящем осязаемые выгоды.

Но их постоянно грызла черная зависть друг к другу, они не доверяли своим вожакам, им ничего не стоило предать и опорочить своего соратника и своего предводителя.

С Писарро им было по пути, пока он вел их к легким и быстрым победам, но оставаться на пустынном островке и ждать у моря погоды… Как бы не так!

На тайных сходках они решили: Писарро нужно вонзить нож в спину. Сделать это очень просто. Стоит только дать знать в Панаму, что Писарро желает уморить с голоду верных сынов Испании, что он намерен изменить его величеству королю, и новый губернатор вышлет боевые корабли к острову Гальо. Писарро схватят и вздернут на виселицу, а его несчастных спутников с честью доставят в Панаму.

Грамотеи тут же принялись строчить доносы. Эти доносы они украдкой вручили людям, которые должны были вместе с Альмагро возвратиться в Панаму. Альмагро отлично знал нрав своих «боевых товарищей» и в один прекрасный день приказал учинить на кораблях обыск. Обыск увенчался успехом, и Альмагро уничтожил все «жалобные письма».

Но стреляного воробья на мякине не проведешь. Заговорщикам удалось вложить в сверток хлопчатых тканей, который предназначался для супруги губернатора, донос на Писарро.

Это подметное письмо завершалось такими словами: «Берегитесь, сеньор губернатор, пастуха, который направляется к вам. Он пришел за овцами для мясника, который остался у нас».

Яснее ясного было, что пастух — это Альмагро, мясник — Писарро, а беззащитные овечки — люди, которых Альмагро собирался завербовать в Панаме.

Альмагро благополучно прибыл в Панаму. Письмецо, в котором речь шла о мяснике и овцах, не менее благополучно дошло до адресата.

Губернатор пришел в ярость. Альмагро и Луке (этот пайщик перуанской компании безотлучно сидел в Панаме и знал там все ходы и выходы) с большим трудом смягчили губернаторский гнев.

Но к предприятию Писарро губернатор утратил всякий интерес. Он велел снарядить два корабля и направить их к острову Га-льо. Писарро и всех его спутников командир этой флотилии должен был без промедлений доставить в Панаму. Альмагро губернатор никуда не пустил и оставил в Панаме как заложника.

Губернаторские корабли прибыли на остров. Приказ губернатора торжественно был зачитан всем его обитателям. Мгновенно толпа «благородных» рыцарей устремилась к кораблям.

Писарро преградил путь беглецам. Мечом он провел на песке линию с запада на восток и сказал: «Братья и товарищи! По сю сторону линии — путь на юг, к Перу и к богатству. По ту сторону — путь к Панаме и к нищете. Выбирайте!»

Тринадцать человек переступили черту и остались с Писарро. Все остальные погрузились на корабли.

Командир флотилии с распростертыми объятиями принял дезертиров и покинул остров. Писарро и его тринадцать приверженцев брошены были на произвол судьбы. У них не было ни корабля, ни съестных припасов. Правда, друг Писарро, капитан Руис, на губернаторских кораблях отправился в Панаму за помощью, но особых надежд на эту помощь не было: ведь Писарро ослушался приказа из Панамы, и губернатору ничего не стоило объявить его мятежником и смутьяном.

Писарро, однако, не пал духом. Он решил покинуть бесплодный остров Гальо и перебраться на лесистый островок Горгону, который лежал в ста пятидесяти километрах к северу.

Робинзон Писарро и тринадцать его Пятниц кое-как соорудили полуплот-полулодку и не без труда дошли до берегов Горгоны.

На Горгоне водилась дичь, пресной воды там было вдоволь, так что отшельникам поневоле смерть от голода и жажды не угрожала. Но все время шли затяжные тропические дожди, от которых нельзя было укрыться в дырявых шалашах. Днем и ночью Писарро и его товарищей донимали москиты. От них и от жестокой болотной лихорадки никакого спасения не было.

Злосчастный 1527 год приближался к концу, седьмой месяц сидели на Горгоне четырнадцать отшельников. Положение их становилось безнадежным…

Между тем Руис, прибыв в Панаму, не терял там времени даром. При его участии Альмагро и Луке предприняли новые атаки на непреклонного губернатора и с большим трудом убедили его послать на юг корабль. Однако губернатор разрешил Альмагро взять с собой лишь горстку людей и строго-настрого приказал ему ровно через полгода возвратиться в Панаму.

Спасители прибыли на Горгону вовремя. Они застали в живых всех «островитян».

Писарро приказал немедленно сниматься с якоря и идти на юг, к перуанским берегам. Спустя двадцать дней корабль вошел в воды Гуаякильского залива.

Дремучие тропические леса спускались с крутых склонов Анд к самому морю. Там и здесь на песчаных мысах и в глубине изумрудных бухт рассеяны были города и селения. Казалось, рукой было подать до седых вершин Чимборасо и Котопахи.

На корабле находились двое уроженцев Тумбеса, полтора года назад взятых в плен капитаном Руисом. За это время они с грехом пополам научились говорить по-испански. Они-то и указали дорогу кормчим. Ведь корабль шел к Тумбесу, их родному городу.

К Тумбесу судно подошло рано утром…

 

Царство Туантинсуйю

Тридцать шесть лет назад, в час рассвета, перед Христофором Колумбом открылись берега первой американской земли. Велика была радость великого мореплавателя, но душу его одолевало чувство смутной тревоги. Ведь он шел в богатую страну Катай, в землю великого хана, он был убежден, что встретит на этой земле цветущие города с беломраморными дворцами и многолюдными набережными. Ласковое, теплое море набегало на песчаный берег, совершенно голые меднокожие люди выходили к кораблям из густых зарослей. Не было дворцов. Были убогие хижины, крытые прелыми пальмовыми листьями. Не было шумных гаваней. Утлые челноки покачивались на тихой волне. Страну великого хана Колумб затем тщетно искал на берегах Гаити и Кубы. Он не нашел ее ни в устье Ориноко, ни на берегах Гондураса. Словно мираж, она отодвигалась все дальше и дальше на запад, в неведомые и недоступные дали. В те дни, когда Колумб пребывал в кастильском городке Вальядолиде, мир уже догадывался: по ту сторону Атлантики открыты не берега Китая и Индии, а земли Нового Света. Конечно, этот Новый Свет велик, что ни год, то новые страны открывали за океаном испанские мореплаватели, но вот минуло десять, затем пятнадцать, затем двадцать лет после первого путешествия Колумба, но нигде — ни в долинах Гаити, ни в чащобах Венесуэлы — испанцам не удалось найти чудо-городов, о которых с таким восторгом писал венецианец Марко Поло и о которых грезил Колумб.

Мираж стал явью, когда кортесовская орда вторглась в Мексику. Здесь испанцы нашли и богатые царства, и цветущие города, и великолепные дворцы, и грандиозные храмы, и несметные сокровища.

И вот снова, совсем в другой стороне, за тридевять земель от столицы Мексики Теночтитлана, в час утренней зари перед испанцами открылась волшебная страна, золотое царство. Кто знает, быть может, оно окажется богаче Китая. Быть может, здесь кастильских рыцарей наживы ждет добыча, которая не снилась самому Кортесу!

Холодный южный ветерок рябил изумрудные воды бухты. Большая флотилия стояла на приколе у каменистого берега. В этой флотилии не было ни каравелл, ни галлионов. Утренний сон перуанского царства берегла эскадра бальсовых плотов. Это были прапрадеды знаменитого «Кон-Тики», плота, на котором четыре с лишним столетия спустя Тур Хейердал переплыл через Тихий океан. Только размерами они намного превосходили малютку «Кон-Тики».

Берег лениво поднимался в гору, и на отлогих склонах дремал сказочно прекрасный город, окруженный могучей тройной стеной.

Кадис, Малага, Валенсия? Да, похоже. Да, так и кажется, что неведомым образом сюда, на край света, переместился опаленный знойным солнцем испанский приморский город. Но где острые шпили церквей? Где увенчанные ажурными крестами соборные колокольни?

Алжир, Сеута, Оран? Да, есть сходство: те же плоские крыши, те же белые слепые стены. Но где стрельчатые минареты, вонзающиеся в небо? Где белоголовые мечети? Где муравейники восточных базаров?

Черт возьми! Неужели золотом крыто массивное здание вон там слева, чуть повыше большого сада? И почему так ярко сияют бесчисленные плоды в этом саду? Не золотые ли они?

И куда ведут дороги, взбегающие в гору? Конечно, на таком расстоянии видно очень плохо. Но, право же, вон та уходящая на восток мощеная дорога, и вдоль нее стоят какие-то изваяния. Что это, Древний Рим, воскресший в Новом Свете, или волшебное видение, которое исчезнет, если хорошенько протереть глаза?

Тумбес. Ворота в Перу. Вот они какие, эти ворота! А что за страна лежит там, на востоке, за цепью высоких гор? Какова она, эта золотая земля, это золотое царство Перу?..

Перу… Так называл эту землю лазутчик испанских рыцарей наживы Андагоя, так окрестили ее спутники Писарро. Но такой земли не было на свете. Было великое царство Тауантинсуйю, царство четырех соединенных стран. Царство обширное и богатое, но не слишком древнее — от роду ему насчитывалось сто с лишним лет, но его корни уходили в незапамятную седую старину.

За десять тысяч лет до того времени, когда корабли Писарро вошли в гавань Тумбеса, предки тауантинсуйцев уже сражались с ягуарами и пумами в андийских горных лесах. А затем земля, скупая и недобрая, стала кормилицей многих поколений.

Недобрая? Но ведь если судить по карте, то сочно-зеленая полоса низменностей тянется в Перу почти непрерывно вдоль берегов океана. Так и кажется, что на этих берегах, прямо у синего моря, шелестят жесткими листьями пальмы, крадутся по лесным тропам ягуары, голосят в непролазных джунглях обезьяны.

Увы, нет на этих берегах ни пальм, ни джунглей. На тысячи миль змеится вдоль побережья Тихого океана желтая лента пустынь. Студеное течение Гумбольдта несет вдоль этих берегов антарктические воды, сплошной барьер Анд не пропускает к океану влажные восточные ветры.

Нет на нашей планете пустыни безводнее чилийской Атакамы. За десять-двенадцать лет в Атакаме порой не бывает ни единого дождя. Сахара по сравнению с Атакамой — обетованная земля: ведь в Сахаре осадков выпадает раз в пять больше.

Только в Атакаме на поверхности земли «созревает» селитра — соль-недотрога, которая в ином любом месте мгновенно растворяется и исчезает бесследно.

Однако в перуанской косте — прибрежной полосе — есть и отрадные места. Это речные долины. И в долинах этих рек оседали древние земледельцы. Селились они и на высоких андийских нагорьях, причем особенно им полюбилась поднебесная равнина у озера Титикака.

Земля требовала заботливого ухода. Прежде всего ее нужно было напоить, она страдала ненасытной жаждой. А для этого надо было по искусственным каналам подводить воду, строить бесчисленные дамбы, водохранилища, акведуки. В горах землю приходилось отвоевывать заступом, насекая на крутобоких склонах десятки террас. Террасы эти упорно сползали на дно горных ущелий, и поэтому их подпирали массивными каменными стенами.

На таких землях один в поле не воин. Только работая плечом к плечу, локоть к локтю, древние перуанцы смогли обуздать суровую природу, которая была для них не ласковой матерью, а злой мачехой.

В упорной борьбе за землю и воду они одержали много трудных побед. Они «приручили» дикие злаки и корнеплоды, они с честью приняли знатную гостью — кукурузу, которая пришла в эти края с севера, из Центральной Америки.

На берегах озера Титикака, пресного «моря», вознесенного на высоту четырех тысяч метров, и в долинах косты они вывели тринадцать видов картофеля, клубнеплоды — ульюко, око, анью, перуанский рис — киноа. Недра андийских нагорий таили несметные богатства. И в Андах земледельцы уже в незапамятные времена стали горняками и металлургами. Сперва они научились плавить медные, серебряные, свинцовые и оловянные руды. Затем они открыли секрет сплавов. Мягкая медь уступила место бронзе. Примерно две тысячи лет назад в андийских краях появились бронзовые топоры и ножи. Бронзовым наконечником снабжена была таклья — полузаступ-полусоха, главное орудие пахаря.

Древние обитатели не знали домашних животных. Было, однако, в Новом Свете одно исключение — перуанцы. Они приручили не только дикий картофель, но и дикую ламу. Лама дала им теплую и мягкую шерсть, мясо, жир, кожу…

Долгий путь прошли древние перуанцы за сто веков. Сто веков — это триста поколений, и естественно, что люди, которые встречали первый испанский корабль в гавани Тумбеса, не имели ни малейшего представления о своих предках. Ведь эти предки были их прадедами чуть ли не в трехсотой степени. Ведь они, эти предки, были ровесниками тех наших далеких пращуров, которые охотились на мамонтов у края Великого Ледника в ту пору, когда московская, рязанская и воронежская земли были студеной тундрой.

Пять тысяч лет назад в Перу жили люди, которые не знали металлов, глиняной посуды и домашних животных. Их редкие и убогие селения рассеяны были в речных долинах косты.

Сменилось много поколений, много воды унесли в океан стремительные горные реки, и в долинах косты расцвела культура пирамид и каналов.

Близ города Трухильо есть две громадные пирамиды — Гора Солнца и Гора Луны. Строили их из необожженного кирпича. Народ, создавший эти пирамиды, напоил плодоносные земли косты. С дальних гор, порой за десятки километров, эти древние земледельцы подвели воду. Каналы просекли всю косту от Анд до моря.

В эти времена в злых пустынях на дальнем юге косты созданы были удивительные памятники.

Неведомые строители сложили из мелких темных камней огромные фигуры мифических зверей и с помощью таких же камней изукрасили светлые пески пустыни сложными геометрическими узорами.

Есть еще один любопытнейший памятник — «Лес палок». Это целый батальон столбов двухметровой высоты. Столбы выстроены в длинные шеренги. Таких шеренг двенадцать, в каждой — по двадцать столбов. Кроме столбов-солдат, есть и столбы-офицеры — они стоят вне строя и «выше ростом».

«Лес палок» — это целый батальон высоких столбов

Но вряд ли эти таинственные столбы — памятники боевого прошлого. Древние перуанцы, в отличие от своих европейских современников, имели куда более мирный нрав и воевали очень редко. Спору нет, различные племена враждовали друг с другом, но великих разрушителей, подобных ассирийским царям и римским полководцам, перуанская земля не знала.

До середины первого тысячелетия нашей эры обитатели косты обгоняли жителей андийских нагорий. Но затем берег уступил пальму первенства горе. Как раз в это время перуанцы из века меди перешли в век бронзы.

Правда, и в долинах тихоокеанского побережья было немало умельцев, которые владели тайной чудесного сплава. Но хозяевами «медных гор» были люди, издревле жившие в андийских поднебесьях, и не мудрено, что в огненном деле им легче было упредить обитателей косты.

А бронзовыми орудиями было не в пример быстрее и легче, чем медными, рыть землю, обтесывать камни, рубить лес.

Лет за двести — триста до нашей эры (в ту эпоху, когда далеко на востоке Рим вел долгие войны с Карфагеном) близ озера Титикака на сухом и холодном нагорье возникла культура Тиуанаку. Это нагорье, вознесенное почти на высоту Монблана, открыто холодным южным ветрам. Здесь древние перуанцы молились своим богам и приносили им жертвы, здесь они построили город храмов. От него, кроме высоких ступенчатых пирамид, сохранился каменный частокол из больших каменных глыб весом в десять-двенадцать тонн.

Внутри этого частокола стоят Ворота Солнца. Они высечены из огромной глыбы. Перекладина этих ворот украшена барельефом — божеством, проливающим горькие слезы.

Ближайшие каменоломни находятся в пяти километрах от города храмов. И материал для постройки этих увесистых памятников приходилось доставлять издалека. Лошадей у них не было, ламы же хотя и весьма выносливы, но тяжести в тридцать-тридцать пять килограммов им уже непосильны. Следовательно, плиты весом в шесть, семь и даже в десять тысяч пудов перетаскивались людьми. Конечно, не на печах, вероятно, грузчики передвигали эти плиты на катках. Но сколько надо было затратить сил и энергии, чтобы дотащить огромную глыбу!

Ворота Солнца — восьмое чудо света

Судьба тиуанакского государства темна и непонятна. Несомненно лишь одно — оно исчезло. На смену ему пришло государство Чиму. Оно расцвело в ту пору, когда московские князья по зернышку собирали русскую землю. Чимская столица — город Чанчан на берегу Тихого океана — была ровесником Москвы.

Впрочем, Чанчан совсем не похож был на свою российскую ровесницу. Он напоминал, скорее, Венецию. Город прорезан был сетью каналов, каналы рассекали его на прямоугольные клетки-кварталы. Царства Тиуанаку и Чиму отцвели в ту пору, когда еще не родилась на свет тауантинсуйская держава.

Ручеек тихо струится по валдайской земле. Он жадно всасывает болотные и лесные воды, вбирает в себя мелкие притоки, исподволь набирает силу и становится Волгой.

Истоки царства Тауантинсуйю, столь же неприметные, как ручей, которым начинается Волга, лежали где-то на центральном нагорье, в самом сердце Перу. Именно здесь, на заоблачных андийских высотах, зародилась могучая тауантинсуйская держава, и обитатели этой «крыши» Нового Света перехватили эстафету у жителей косты.

Перуанские Боги немало потрудились, создавая каменный хаос центрального нагорья, путаный лабиринт хребтов, цепей, гряд, отрогов и глубоких ущелий, прорезанных бесчисленными речными долинами.

Боги не считали, однако, свою работу завершенной. Они все время с великим усердием перестраивали эту горную страну. Они дробили каменные гряды, сбрасывали в бездны горы, обнажали корни древних хребтов, изменяли течения рек. Землетрясения, обвалы, оползни, камнепады, лавины, бешеные бураны, внезапные наводнения беспрестанно изменяли лик этой дикой земли.

Перуанские боги презирали своих европейских собратьев. Горные вершины Греции, вулканы Сицилии, каменные зубы Карпат, исполинские пики Альп казались им ничтожными холмиками.

Они нарезали на склонах узкие террасы

Олимп — 2917 метров, Этна — 3250 метров, Монблан — 4810 метров — ну разве это настоящие горы!

Могут ли они сравниться с Салкантаем — его высота 6300 метров!

Перу лежит в тропиках, но это странные тропики. В Андах зимой — в июне, июле и августе — свирепствуют снежные бури, а в жарком январе порой бывают жестокие заморозки.

И все же солнце здесь такое же щедрое, как в Африке и в Бразилии. Круглый год с шести утра до шести вечера оно стоит над горами и долинами Анд, обуздывая лютую стужу андийских высот, согревая тощую каменистую землю.

На самом дне центрального нагорья, в долинах Апуримана и Урубамбы, отлично вызревают бананы и апельсины. А дно это лежит на высоте 3000 метров. На Кавказе на такой высоте сплошная тундра.

Но в этой поднебесной стране нет ни одного ровного местечка. Скалы, крутые склоны, расселины — на таких «дурных землях» ни пахать, ни сеять нельзя.

И тем не менее люди перехитрили своих затейливых богов. Неведомо когда сюда пришли волшебники. Это были индейцы кечуа — народ трудолюбивый и упорный.

Они быстро исправили ошибки природы и везде, где только можно было, нарезали на склонах узкие, но идеально ровные террасы.

Кечуа вели свое немудреное хозяйство на высотах, доступных в Альпах и на Кавказе лишь птицам и мастерам альпинизма. Однако в древнем Перу они не считались истинными горцами. Ведь кечуа обычно селились в теплых долинах. Основанная ими столица Перу — Куско — лежала в одной из таких долин на «ничтожной» высоте в 3400 метров.

Иное дело индейцы аймара. Те были истинными верхолазами. На их родине в Кольясуйю («холодной стране»), на высоких нагорьях современной Боливии, города и селения лежали на уровне Монблана и Казбека.

Обитателям теплых долин не с руки было общаться со своими соседями — «верхолазами» аймара и обитателями жаркой косты.

Аймара говорили на непонятном их северным соседям языке, жители косты — на двунадесяти еще более непонятных наречиях. На центральном же нагорье изъяснялись на языке, который люди теплых долин гордо называли «рума-сими» — человеческой речью. На рума-сими говорило не менее сорока теплодолинных племен, и в частности небольшая группа племен инков. Эти инки до поры до времени ничем не выделялись в ряду прочих народностей, говорящих на языке рума-сими.

Так же незаметны и так же безвестны в свое время были обитатели другой, совсем не перуанской теплой долины — долины Тибра.

Три тысячи лет назад, когда Рима еще не было на свете, будущие граждане Вечного города мало чем отличались от своих латинских соплеменников и совершенно не подозревали, что спустя несколько столетий они станут владыками мира.

Рим, если верить легендам, основали братья Ромул и Рем, вскормленные волчицей.

У государства инков легендарная родословная была иной, возможно потому, что в Андах римские волки не водились.

Однажды, гласит древнее предание, разверзлась гора Тампо Токко, и из ее чрева вышли на свет восемь инкских родоначальников — четыре брата и четыре сестры. Вся эта богатырская восьмерка, покинув гору-колыбель, отправилась на север, в ближнюю долину Куско, и хотя путь этот был не длинным, он отнял у братьев и сестер много лет.

Старший брат, Манко Капак, осел неподалеку от того места, где ныне стоит город Куско, и заложил храм Солнца. Солнце всегда помогало ему, и с помощью солнца он прогнал прочь чужаков, которые населяли долину Куско, и стал ею править единолично. У Манко Капака был сын, Синчи Року. Он сделался вторым царем инков, а всех царей, от Манко Капака до Атауальпы, казненного испанцами, было двенадцать.

В любой легенде всегда таится зерно истины, а в предании о восьми инкских родоначальниках таких зерен целая россыпь. Гора Тампо Токко действительно существует и находится она в двух днях пути от Куско. Вероятно, племена инков и в самом деле не сразу переселились в долину Куско и по пути обживали менее удобные места.

Вполне возможно, что, придя в эту долину, инки столкнулись с сидевшими здесь горцами и покорили их. И, как знать, быть может, долину Куско действительно осваивал Манко Капак, предприимчивый вождь инкских племен. Двенадцать поколений по среднему счету — это триста — триста пятьдесят лет, и можно полагать, что Манко Капак жил в конце XI века, в те времена, когда далеко на востоке князь Игорь сражался с половцами.

При потомках Манко Капака племена инков целиком растворились в котле родственных народностей, говорящих на языке рума-сими. Инками стали называть уже не людей определенных племен, а правителей государства, созданного в долине Куско.

И инки оказались теми дрожжами, на которых взошло тауан-тинсуйское тесто.

Сперва близ Куско на инкской закваске образовался союз племен. Во главе этого союза стояли инкские вожди, и к нему одна за другой присоединялись теплые долины центрального нагорья.

При восьмом инке, правителе Пачакути (1438–1471), союз племен превратился в единое государство, в границы которого вошла большая часть перуанского высокогорья. Этот Пачакути был великим государственным деятелем. Он обуздал своевольных вождей, укрепил свою власть, создал сильную армию и опутал всю страну прекрасными дорогами. Сын Пачакути, неутомимый воитель Тупак-Юпанки (1471–1493), покорил всю косту, проник в Чили, а на севере раздвинул рубежи государства инков до Кито и Галапагосских островов. При Тупаке-Юпанки и его преемнике Уайна-Капаке (1493–1525) окончательно сложилось царство Тау-антинсуйю, великая империя четырех соединенных стран.

Каждая из этих четырех стран подобна была лоскутному одеялу или пестрой мозаике. Бесчисленное множество племен теснилось в теплых и холодных долинах, на высоких и низких нагорьях, в оазисах косты, в тропических лесах Мараньона и Укаяли…

Но тауантинсуйцы все глубже и глубже врезались в сердце гор, расширяли свои «висячие» поля, воздвигали могучие крепости и великолепные храмы.

Нередко встречаются книги и статьи, авторы которых стремятся доказать, что грандиозные сооружения страны инков создавали или выходцы из Европы, или пришельцы из космоса. Для подобных гипотез создается благоприятная почва прежде всего потому, что перуанские памятники немы.

О древних египтянах подробно рассказывают бесчисленные надписи в храмах Луксора, Фив, Мемфиса, эпитафии на всевозможных надгробьях, каменные книги писцов различных рангов. Тайна египетских иероглифов давно разгадана, и египтологи без труда читают тексты трех— и четырехтысячелетней давности.

Огромные глиняные библиотеки Вавилона и Ассирии хранят записи обо всех великих и малых боевых походах, о разливах рек, засухах, восстаниях рабов и моровых поветриях.

Удалось прочесть каменные книги хеттов, раскрыта тайна древнекритского письма. Почти разгаданы письмена народа майя, дальнего соседа перуанцев. Но камни андийских нагорий немы.

Заступ археолога — орудие очень умное, но не всесильное. Как ни красноречив язык битых черепков, старых кирпичей, изъеденных ржавчиной металлических изделий, но на этом языке нельзя вести вольную беседу с жителями Чанчана. Нам, правда, удастся установить, что тот или иной чанчанец был искусным гончаром или золотых дел мастером, что он жил безбедно, что дети его болели рахитом, что сам он страдал зубной болью, но мы никогда не узнаем, как его звали, о чем он думал в часы работы и досуга, какие надежды таило его сердце.

И точно так же нельзя прочесть по немым остаткам немых культур «биографию» древнего царства, узнать, кто именно правил им, какие законы издавал тот или иной властитель, с кем из своих соседей водил он дружбу, на кого шел войной.

Но сомнений нет — из века камня в век бронзы древние перуанцы прошли без помощи таинственных гостей из Европы или внеземного мира. Историки-фантасты напрасно приписывают сооружение каменных частоколов Тиуанаку пришельцам из космоса или белым умельцам, которые якобы задолго до Колумба добрались из Европы в андийские земли.

Навязывая египтянам, грекам и другим выходцам из Старого Света роль мудрых учителей народов Америки, эти фантасты говорят: посмотрите, до чего же похожи пирамиды Центральной Америки и Перу на подобные же сооружения египтян! Вглядитесь в росписи на древнеперуанских сосудах, во фрески храмов народа майя — разве не бросается в глаза, что перуанцы, майя и египтяне молятся одним и тем же богам, соблюдают одни и те же обряды? Даже облачение у жрецов Мемфиса и Куско скроено на один и тот же манер. Следовательно, между Перу, Гватемалой и нильской долиной в древности существовали какие-то постоянные или временные сношения, причем в гости к Новому Свету приходил Старый Свет.

Сходство объясняется, однако, гораздо проще. И на Камчатке, и в Египте, и в Тибете, и в Перу древние люди в борьбе за хлеб, мясо и воду шли одинаковыми путями.

Сперва они научились делать каменные рубила и костяные иглы, затем похитили у природы тайну огня и изобрели огниво и трут. Обрабатывали они камень и кость одними и теми же приемами. Одинаковым способом высекали огонь из твердого кремня. Сходство приемов рождалось в сходных процессах — ведь и предкам Гомера, и пращурам перуанских жрецов приходилось бить лесного зверя, сшивать шкуры, строить хижины, сооружать лодки и плести сети и циновки. Затем опять-таки в трудовой страде и снова совершенно независимо друг от друга греки, вьетнамцы и перуанцы научились делать глиняную посуду, изобрели плавильный тигель, прорыли каналы и додумались до горячей ухи и сухой каменной кладки.

В борьбе с природой люди различных материков и стран преодолевали одинаковые трудности, терпели одинаковые бедствия. Наводнения, ливни, засухи, землетрясения случались в Индии так же часто, как и в Мексике.

Естественно, что и боги земли, воды, огня, солнца, от которых, по мысли древнего человека, зависела его судьба, нарождались на свет в «одинаковых колыбелях», естественно, что и в Тиуанаку, и в Фивах обличья у них были сходные.

Боги обитали высоко — на египетских и перуанских небесах. К ним надо было дотянуться, а для этого и в косте, и в Гватемале, и в Египте сооружались грандиозные «подмостки» — пирамиды. Постройки эти устойчивы, долговечны, конструкция их предельно проста, и нет ничего удивительного в том, что и в долине перуанских рек, и в долине Нила, и в долине Меконга древние зодчие, не связываясь друг с другом по радио, изобрели эти ступенчатые храмы-гробницы.

Боги — такое же творение рук человеческих, как огниво и топор, и если у нас не вызывает ни малейшего сомнения, что до искрометного кремня огненноземелец додумался без помощи грека, то почему же мы перуанский культ солнца должны приписывать могучему влиянию египетских жрецов?

Бесспорно также, что в древности и на андийских нагорьях жили прямые предки современных перуанских и боливийских индейцев. Конечно, в это человеческое море вливались ручьи с севеpa, востока и с юга. Но то были север, восток и юг американские, и в подобных переселениях не участвовали ни выходцы из других галактик, ни уроженцы Старого Света.

 

«Они положат конец нашему царству»

Года за четыре до появления Писарро в Тумбесе до престарелого инки Уайна-Капака дошли тревожные вести. Скороходы доставили с далеких северных границ ворох красных шнурков. Искусство письма неведомо было в тауантинсуйском царстве, и шнуры с хитрой вязью всевозможных узлов заменяли тауантинсуйцам бумагу и перья. Красные же шнуры считались сигналом бедствия.

Почти у самых рубежей царства появились свирепые бледнолицые люди, все до одного бородатые. Они пришли откуда-то с севера, на огромных плотах с высокими бортами и мачтами, разграбили прибрежные селения и внезапно исчезли.

Уайна-Капак царствовал уже тридцать второй год. Какие-то смутные вести о бледнолицых чужеземцах доходили до него и раньше. Но инку тогда не тревожили эти вести. На рубежах и за рубежами его страны постоянно кочевали с места на место всяческие неведомые народы, и никто из них до сих пор еще всерьез не угрожал тауантинсуйским владениям.

Инке с детства внушали: нет под солнцем державы, которая могла бы сравниться с его царством. И в самом деле, страна Тауан-тинсуйю необозримо велика, в ее недрах таятся сказочные богатства, из конца в конец она испещрена отличными дорогами, на границах стоит непобедимое войско, закаленное в битвах. Да, непобедимое. Ни у чибчей, обитающих далеко на севере, ни у свирепых горцев, которые живут на холодном юге, за безводной Атакамой, нет таких искусных полководцев, такого сильного оружия. Бронзовые тауантинсуйские мечи остры как бритва, праща в руках опытных тауантинсуйских воинов не менее грозное оружие. Столица царства и все важные города защищены могучими стенами, воины сражаются в плотных панцирях из хлопковой пряжи, непроницаемых для вражеских стрел.

Кроме того, царство инков надежно оберегают тауантинсуйские боги. Их много, но главнее и сильнее всех бог Солнца — Инти, пращур инков, а следовательно, и верховный покровитель тауантинсуй-ской земли.

На земле у Инти целая армия жрецов. Только в одном храме Солнца в Куско их более сотни. И не только жрецов. Ежегодно в та-уантинсуйских городах и селениях отбирают самых красивых девушек и затем передают их служителям Инти. Эти «девы Солнца» — вечные невесты Светлого Бога.

Солнце всесильно, но, пожалуй, не менее могуществен бог Ви-ракоча — создатель Вселенной, бородатый мудрец, чей лик украшает все храмы страны.

Рангом ниже Инти и Виракочи бог Грома и Молнии Ильяпа, богиня Земли Пакамама и богиня Моря — Мамакоча. Пакамама — небесный министр земледелия. Ей подчиняется глава департамента кукурузы Мамасара. Мамакоча управляет небесным адмиралтейством и по совместительству ведает рыбным промыслом.

У бога Ильяпы — служба погоды. Он устраивает грозовые фейерверки и руководит своей младшей сестрой, директрисой небесного департамента дождя и радуги.

Супруга Солнца Луна (тауантинсуйцы называли ее Мамакиль-ей) следит за календарем, религиозными празднествами и разными церемониями. Она президент небесной академии наук.

Боги царства Тауантинсуйю обладают ненасытным аппетитом и неутолимой жаждой. Им ежедневно приносят в жертву множество лам, для них варят целые озера кукурузной водки — чичи. Кроме того, в храмовые житницы свозится со всех полей треть урожая. Боги царства Тауантинсуйю изрядные корыстолюбцы. Они требуют, чтобы их сокровищницы непрерывно пополнялись золотом, серебром и драгоценными камнями.

Боги бесплотны, чего нельзя сказать о жрецах. И золото остается в храмах, а мясо жертвенных лам и чича — в желудках жрецов.

Но зато все это небесное воинство, ублажаемое сытыми и гладкими жрецами, горой стоит на страже царства инков.

Поэтому Уайна-Капак прежде оставлял без внимания темные слухи о драчливых пришельцах.

Но на этот раз таинственные чужеземцы появились близ рубежей царства инков. И Уайна-Капак, в сердцах отбросив в сторону связку тревожных шнурков, велел собрать всех верховных и главных жрецов. Во дворце инки состоялся совет, на котором незримо присутствовали и огненноликий Инти, и бородатый Виракоча, и громоносный Ильяпа, и небесные богини, ведающие морями, пашнями, календарем и рыбной ловлей.

Уильяк-уму, верховный жрец Солнца, огласил на этом совете грозное пророчество инки Виракочи, тезки тауантинсуйского бога-творца и прапрадеда Уайна-Капака.

Виракоча, который жил лет за сто до этого совета, на смертном одре возвестил жрецам бога Инти, что спустя несколько поколений явятся в нашу землю люди невиданного облика и они положат конец нашему царству и нашим верованиям.

Надо полагать, что пророчество давным-давно усопшего инки Виракочи уильяк-уму «сработал» в тот час, когда он узнал о высадке бледнолицых пришельцев. Верховный жрец проведал, что у них есть огненные копья, которые убивают на расстоянии, что сражаются они в доспехах из серого металла, который куда тверже бронзы (о железе в царстве инков не имели понятия), и что войска северных тауантинсуйских соседей были наголову разбиты горстью этих свирепых иноземцев.

Подстроив этот фокус с пророчеством, уильяк-уму оказал своему повелителю весьма дурную услугу.

Уайна-Капак был человеком суеверным и впечатлительным, и откровения жрецов подействовали на него пагубным образом.

«Против судьбы не пойдешь, а коли уж заранее предрешено, что бледнолицые пришельцы сокрушат царство Солнца, то стоит ли обороняться?»

И Уайна-Капак палец о палец не ударил, чтобы защитить свою страну от их неминуемого вторжения.

Уайна-Капаку наследовал его старший сын Уаскар. У покойного инки было очень много сыновей — законных, полузаконных и вовсе не законных. Уайна-Капак очень любил одного из таких полузаконных сыновей, Атауальпу, и охотно завещал бы ему свое царство, но даже всесильный инка не мог нарушить древние традиции. Тауантинсуйский престол инка мог передать только тому своему сыну, в жилах которого не было ни капли «чужой» крови. Мать же Атауальпы к дому инков никакого отношения не имела.

К тому же она была родом из области Кито, лежащей на северной окраине царства инков, а в Кито не говорили на языке рума-сими, и в тауантинсуйской столице люди из Кито считались варварами.

Уайна-Капак сделал Атауальпу правителем Кито, и когда Уаскар вступил на престол, его сводный брат стал править своими землями на правах полунезависимого вассала нового инки.

Атауальпа желал, однако, большего. Он исподволь готовился к войне с Уаскаром, мечтая о троне инков.

И Атауальпа восстал против Уаскара. В окрестностях Куско Атауальпа разгромил своего соперника и взял его в плен.

Пока шла эта междоусобная война, страна была ввергнута в смуту. Положение не улучшилось и после победы Атауальпы.

В центре империи и на юге Атауальпу считали узурпатором. Весь клан «чистокровных» родичей инков ненавидел нового властителя и тосковал по низложенному Уаскару.

Царство четырех соединенных стран в свое время силой сплотили Пачакути и Тупак-Юпанки. Межплеменные и межобластные швы и стыки, которые постепенно зарубцовывались в «тихие годы» правления Уайна-Капака, снова обнажились в час всеобщей смуты.

Атауальпа менее всего заботился о народных нуждах. Он не только не облегчил, но и «довесил» новыми поборами и повинностями тяжелое бремя, которое его предшественники взвалили на плечи тауантинсуйцев.

Простые тауантинсуйцы были терпеливы и стойки. Они безропотно выполняли все веления инки и жрецов, но вряд ли питали сколько-нибудь пылкие чувства к своим правителям.

Простой тауантинсуец, призванный в войско, с одинаковым безразличием сражался и за Атауальпу, и за Уаскара.

У разных же военачальников и правителей голова пошла кругом, когда в стране появились два инки, когда приказы стали одновременно приходить и из Куско, и из Кито.

Затем Кито одержал верх над Куско, но легче от этого не стало. Атауальпа затеял всеобщую чистку, он изгонял должностных лиц, назначенных Уаскаром, и заменял их своими земляками. И новые, и старые чиновники пребывали в полной растерянности. Так обстояло дело, когда Писарро вновь, и на этот раз с весьма серьезными намерениями, вернулся к тауантинсуйским берегам.

 

Перуанская Флоренция

Итак, корабль Писарро вступил в гавань Тумбеса.

Писарровские молодчики, бряцая своей железной сбруей, толпились на палубе. Радости они не испытывали. Эти тройные стены, эти массивные крепостные сооружения наводили на невеселые размышления. Слов нет, Тумбес велик и богат, но овладеть этим перуанским орешком дело нелегкое. Писарро, однако, не унывал: ведь порой окольные пути скорее ведут к цели, чем прямая дорога. В этот Тумбес надо проникнуть во что бы то ни стало, ну, а затем… затем будет видно.

Писарро пригласил на борт командиров боевых плотов. Оба толмача вступили с ними в переговоры. То ли по наивности, то ли повинуясь приказам грозного чужестранца, они клятвенно заверили своих земляков, что бородатые пришельцы явились с самыми что ни на есть мирными намерениями и что их следует принять как родных братьев.

И доверчивые тауантинсуйцы привезли на корабль бананы, сладкий картофель, дичь, диковинные плоды и несколько лам. Этих диковинных зверей испанцы созерцали с величайшим удивлением. Кто-то из них метко прозвал лам «индейскими верблюдами».

В Тумбесе в это время находился один из праправнуков Солнца, близкий родич инки Уайна-Капака. Он был человеком любознательным и отважным и без малейших колебаний решил посетить «плавающий дом» бородатых чужестранцев. Вальсовый плот доставил его к кораблю, и Писарро принял гостя с отменной учтивостью. Принц, сохраняя достоинство и выдержку, обошел корабль, побывал в камбузе, задал Писарро множество вопросов, отобедал с гостеприимными хозяевами и отдал должное крепким испанским винам.

Писарро через толмачей велел передать принцу, что в страну Перу его послал величайший на свете государь и что он, верный слуга этого всемогущего монарха, прибыл, чтобы ввести перуанские земли во владение его величества. А поскольку жители этой страны язычники и поклоняются всяческим злым духам, он, Писарро, намерен обратить их в «истинную веру».

Вряд ли эти странные речи пришлись по вкусу высокому гостю. Но он молча выслушал Писарро и не выразил ни малейшего неудовольствия.

Гостю вручили различные подарки. Испанские безделушки не привели в восторг принца, но его совершенно покорил маленький железный топорик. Прощаясь, принц пригласил испанцев в Тумбес.

Назавтра Писарро отправил в город кавалера Алоисо де Моли-ну с подарками для местного правителя.

Молина в сопровождении негра-слуги свез на берег писарров-ские дары — тощих свиней, петуха и кур.

Послы, свиньи и куры вызвали в Тумбесе страшный переполох. Изумленные тауантинсуйцы окружили закованного в стальные доспехи кавалера. Их поражало все — длинная борода посла, и его железный кафтан, и его странная речь. Но полнейшее недоумение вызвал диковинный человек с лицом, черным как сажа. Кое-кто пытался отмыть негритянского гостя добела, и, когда попытки эти не увенчались успехом, удивлению зрителей не было конца. Толпа пришла в восторг, когда подал голос порядком помятый петух. Все были убеждены, что эта птица говорит на языке пришельцев…

Встреча двух миров — старой Европы и юного тауантинсуйско-го царства — потрясла не только жителей Тумбеса, но и видавшего виды кавалера Молину.

Под вечер он явился на корабль совершенно сраженный впечатлениями. Рассказ Молины, сбивчивый и невнятный, не удовлетворил Писарро, и он решил послать на следующий день более толкового лазутчика. Его выбор пал на рыцаря Педро де Кандию, уроженца острова Крита, чистокровного грека. Кандия был вернейшим соратником Писарро. Год назад на острове Гальо Кандия одним из первых переступил черту, которую провел на прибрежном песке его железный вожак.

Кандия сошел на берег в боевом облачении. На нем была стальная кольчуга, тяжелый меч висел у бедра, не менее тяжелый аркебуз оттягивал плечо.

Прежде всего Кандия продемонстрировал перуанцам мощь своего огнестрельного оружия. К несказанному изумлению зрителей, он выстрелил из аркебуза в толстую доску. Аркебуз был оружием шумным и дымным, грохот выстрела подобен был грому, доску же свинцовая пуля разбила в щепы.

Затем Кандия, окруженный толпой зевак, двинулся осматривать город. Немало всяких и разных городов повидал он на своем веку. Он бывал и в Риме, и в Мессине, и в Толедо, не раз бродил по шумной Севилье, подолгу живал в городах-биваках Нового Света — Санто-Доминго и Панаме.

Все эти города, старые и юные, большие и малые, рождались и набирали силу стихийно. Они обрастали диким мясом портовых или рыночных кварталов и, распирая каменные пояса крепостных валов, растекались во все стороны грязными окраинами и предместьями. Старое ядро этих городов, иссеченное узкими, путаными улочками, задыхалось в кольце древних стен. Дома жались друг к другу спинами, вытягивали к небу длинные шеи. Над многоярусным каменным муравейником щетинились иглы церковных шпилей. Церкви, часовни, монастыри гнездились везде и повсюду, мирно уживаясь с кабаками и воровскими притонами, гнусными трущобами и бойкими толкучками. Вода была если не на вес золота, то на вес меди, ее развозили в бочках и бурдюках. Жидкая нечисть стекала в городские клоаки по уличным канавам, отравляя и без того зловонный воздух.

В Тумбесе все было иначе. Город строили на долгие века светлые умом зодчие. К крепости примыкали просторные жилые кварталы с не очень широкими, но прямыми и — о чудо! — чистыми улицами. Дома, обычно невысокие, одноэтажные, выходили на улицу слепыми, безоконными фасадами. Каменные здания встречались не часто, большинство домов строилось из адобы — необожженного кирпича. Студеная вкусная вода струилась в облицованных камнем каналах. Воду подавали в город из недальних гор.

Кандия привык к многоголосым шумам европейских городов. Там, в Риме или в Севилье, голова шла кругом от колокольного звона, цокота копыт, истошного рева ослов, лошадиного ржания, пронзительных криков водоносов и разносчиков.

В Тумбесе не было колоколов. Не было в нем ослов, лошадей и водоносов. Едва слышно бормотала вода в каналах, ветер шуршал в соломенных кровлях. Очень тихо было в Тумбесе.

Впрочем, не везде. Когда Кандия вышел к крепостным стенам, до него донеслись знакомые звуки. Где-то дробно стучали по звонкому металлу молотки, визжала пила, стонала раненная резцом медь. Здесь, под стеной, работали тауантинсуйские умельцы. Здесь отливали золотые и серебряные сосуды и изделия. И какие! Искусный мастер разбил хрупкую форму, и на свет явился початок кукурузы. Золотой початок с золотыми зернами. Два-три неуловимых движения — и початок пророс волокнами, сотканными из серебряных нитей, нежными и тонкими, как паутинки.

Рядом другой мастер насекал сложный узор на огромном, величиной с доброе колесо, серебряном блюде. А чуть подальше колдовали старики литейщики. Золотые боги — грозный Ильяпа, мудрая Мамакилья, дароносная Пакамама, — еще теплые, еще не отмытые от примазков воска и глины, лежали на высоком деревянном помосте.

В юности Кандия на своем родном острове видел немало изделий древних ваятелей. Но эти боги, золотые боги, свирепые и лукавые, хмурые и веселые… Иисус-Мария, да где же он — в Гераклио-не Критском или «диком» Тумбесе?

Любая статуя из этих мастерских могла бы украсить покои императора и папы. Этим золотым и серебряным блюдам и вазам нет цены. Этим мастерам с меднокожими, причерненными копотью лицами могут позавидовать лучшие из лучших литейщиков Флоренции и Болоньи!

И окончательно свела Кандию с ума та картина, которую он увидел в храме Солнца, в двух шагах от квартала золотых дел мастеров. Огромное помещение было сплошь заставлено золотыми и серебряными сосудами баснословной, невероятной, немыслимой ценности. А в саду, который примыкал к храму и убежищу, где жили Девы Солнца, на невиданных деревьях росли невиданные плоды — плоды из чистого золота!..

Писарро, выслушав Кандию, пришел в восторг. Если такие поистине несметные богатства встретились в первом же городе перуанского царства, то какая же добыча придется на долю честной компании, коли в ее руках окажется вся эта золотая империя?

«Выбрать якорь! Курс на юг!» Корабль вышел из Тумбеса.

Писарро готов был плыть к югу до самого Южного полюса, но припасы вскоре подошли к концу, и он вынужден был повернуть на север. Он держал путь в Панаму, но не в этот жалкий городок, где в свое время он долгие годы прозябал в ничтожестве, устремлялись его помыслы.

Он нашел золотое царство Перу. Дело остается за малым — это царство надо завоевать и разграбить.

В детстве он пас в Испании свиней. Теперь он отправится в Испанию с ключами от великой империи. Он потребует у короля патент на завоевание Перу, он добудет деньги для похода в эту страну, он соберет под свои знамена всех, кто готов ради добычи ринуться на край света.

 

Поход двухсот

Сперва его испанский дебют был не слишком удачен. В Севилье Писарро попал в лапы одного своего старого кредитора и по его требованию посажен был в долговую яму.

Однако слухи о замечательных открытиях, совершенных Пи-сарро, дошли до испанского двора. Писарро велено было немедленно освободить и доставить в Толедо, где в то время находился король Испании и император Германской империи Карл V.

Писарро предъявил его величеству «вещественные доказательства». Король полюбовался «индейским верблюдом», на ощупь перебрал тонкие шерстяные ткани перуанской выделки, пришел в восторг от перуанских золотых изделий и затаив дыхание выслушал рассказ Писарро о сокровищах заокеанского царства.

Покинув вскоре Толедо, Карл V распорядился как можно скорее прибрать к рукам это царство. С Писарро он расстался очень тепло и поручил ему возглавить поход в Перу.

26 июля 1529 года королева, по поручению Карла V, подписала с пайщиками перуанского предприятия особый договор («капитуляцию»).

Писарро дано было право открыть и завоевать все перуанские земли (при этом Перу заранее переименовано было в Новую Кастилию). Он получил титул губернатора и генерал-капитана этих земель. Альмагро назначался комендантом Тумбеса, а Фернандо де Луке — епископом в этом же городе. Капитан Руис и Кандия также получили высокие должности.

Старый пайщик перуанской компании Луке вскоре умер. Писарро и Альмагро не очень горевали: ведь добычу всегда выгоднее делить на двоих…

До поры до времени Писарро и Альмагро оставались полководцами без войска, наместниками без земель. Новая Кастилия была шкурой неубитого медведя. Ее надо было еще завоевать, а для этого требовались деньги и люди.

Деньги удалось добыть без труда, ведь перуанская авантюра сулила баснословные барыши.

Как это ни странно, но нелегко было завербовать в экспедицию нужных людей. Даже в Эстремадуре, где искателей приключений было сколько угодно, экспедиция Писарро не вызывала энтузиазма.

Ее глава без труда, однако, убедил принять участие в перуанском походе четырех своих братьев — Эрнандо, Мартина, Гонсало и Хуана.

Это были братья-разбойники. В корыстолюбии, вероломстве и жестокости они ничем не уступали Франсиско Писарро, но никто из них не обладал его умом, отвагой и выдержкой.

В январе 1530 года три корабля экспедиции Писарро покинули берега Испании. А спустя полтора года Писарро и Альмагро отправились из Панамы в Перу. В их отряде насчитывалось двести солдат и пятьдесят лошадей.

Можно ли с такими ничтожными силами разгромить стотысячное перуанское войско и покорить страну с пятимиллионным населением? Казалось, что при таком соотношении сил любая попытка вторжения в Перу обречена на бесславный провал…

Писарро шел на своих кораблях из Панамы к Тумбесу.

Однако противные ветры не позволили ему спуститься вдоль берега так далеко на юг, и он высадился гораздо севернее этой гавани.

Не без труда испанцы, следуя в пешем строю, добрались до острова Пуны в устье реки Гуаякиль. От Пуны до Тумбеса было совсем близко. Обитатели Пуны приняли Писарро с распростертыми объятиями. У них были свои счеты с инкой, и Писарро вступил в переговоры с правителем Тумбеса.

Зимний сухой сезон 1532 года был не за горами, но пока еще все время шли дожди, и Писарро счел за благо до поры до времени отсидеться на острове.

Это решение едва не привело экспедицию к гибели. Островитяне вскоре убедились, что тауантинсуйскую кукушку они променяли на испанского ястреба.

Писарро узнал, что на острове зреет какой-то заговор. Впрочем, возможно, что сведения эти были ложны, исходили они от тумбес-ских посланцев, а жители Тумбеса враждовали с островитянами.

Недолго думая Писарро схватил с десяток местных вождей и велел казнить их.

Разъяренные островитяне напали на испанский лагерь, и атаку эту с трудом удалось отразить.

Но борьба не прекратилась. Индейцы укрылись в дремучих лесах и беспокоили испанский отряд частыми и внезапными вылазками.

Уйти с острова Писарро не мог: все корабли он отослал в Панаму за подкреплением. Тигр угодил в ловушку, и, вероятно, участь его была бы печальной, если бы из Панамы не прибыли два корабля с сотней новых головорезов.

Писарро переправился на материк и устремился к Тумбесу. Встретив на пути очень слабое сопротивление, испанцы вошли в город. Тумбес был пуст, жители покинули его и унесли с собой все драгоценные украшения из храмов. Большинство домов лежало в развалинах, казалось, что город покончил жизнь самоубийством.

Вскоре удалось в окрестностях Тумбеса захватить здешнего правителя. По его словам, город опустошили соседи-островитяне, но Писарро не доверял пленнику. Опыт Пуны подсказывал ему, что в Тумбесе оставаться рискованно, и после тщательных разведок он привел своих людей в плодородную долину, расположенную к югу от города. По пути Писарро все земли объявлял владениями короля Испании. Никто не сопротивлялся. Торжественные акты исповедник Писарро, поп Висенте Вальверде, читал на испанском языке, и слушателям и в голову не могло прийти, что отныне они становятся подданными испанского короля.

Итак, Писарро обосновался в райской долине близ Тумбеса. Он заложил там город и крепость Сан-Мигель, а окрестные земли со всеми живущими на них тауантинсуйцами раздарил своим соратникам.

Все награбленное золото и серебро он велел переплавить. Пятую часть слитков он отложил для испанской казны. Ни единой унции его люди не получили. И не потому, что Писарро присвоил себе остальные четыре пятых добычи. Писарро в очень редких случаях обсчитывал своих сотоварищей, разбойничий кодекс чести он, по мере возможности, старался не нарушать. И на этот раз он эти четыре пятых себе не присвоил. Слитки отправлены были в Панаму для расплаты с долгами.

И не только для этого. Писарро хотел, чтобы по всему свету разнеслись слухи о богатой добыче, взятой в богатой стране.

В Сан-Мигеле Писарро проведал о смутах и усобицах в царстве Солнца. Тауантинсуйские неурядицы сулили ему успех, и в конце сентября 1532 года он, покинув Сан-Мигель, отправился в глубь страны. Он взял с собой сто десять пехотинцев и шестьдесят семь всадников. На пятый день похода Писарро созвал всех своих людей и сказал им: «Кто идет вперед не от всего сердца или сомневается в успехе, пусть лучше остается на месте. С теми же, кто от меня не желает отстать, много ли их или мало, я доведу дело до конца».

Только девять солдат отказались идти дальше.

Кортес, высадившись на мексиканских берегах, сжег все корабли. Его войско волей-неволей вынуждено было идти вперед, к столице Мексики, пути назад были отрезаны бесповоротно.

Писарро кораблей не сжигал. Напротив, он широко распахнул ворота в тыл и избавился от нерешительных, трусливых и слабых бойцов. Оба вожака конкисты, приняв, казалось бы, столь разные решения, добились одинакового результата: они сплотили свои банды, их цель стала целью каждого участника похода.

До поры до времени Писарро скрывал свои истинные намерения. Когда к Писарро явился посол Атауальпы с довольно скромными дарами, Писарро принял его очень любезно. Он сказал: испанцам ведомо имя Атауальпы, великого правителя и воина, и они горячо желают совместно с Атауальпой сражаться со всеми его врагами. Посол был доверчив и простодушен и сообщил испанцам, что Атауальпа с большим войском стоит близ города Кахамалки, на пути из Тумбеса в Куско.

 

Трагедия в Кахамалке

Кахамалка лежала высоко в горах, и дорога к ней вела через узкие горные проходы. В этих расселинах сотня храбрых бойцов могла преградить путь целой армии и от волчьей писарровской стаи не осталось бы и следа, если бы Атауальпа обладал прозорливостью и энергией своего прадеда Пачакути.

Нигде испанцы не встречали ни малейшего сопротивления, местные жители при виде закованных в железо всадников обращались в бегство. В ужас их приводили не бледнолицые люди, а невиданные звери с густой гривой.

Эти исчадия злого заморского духа, словно вихрь, мчались по горным дорогам, их пасти сочились пеной, их лапы высекали из камня огонь. Даже пумы и ягуары в сравнении с ними казались кроткими и безобидными созданиями. Всадники без труда догоняли беглецов, раздевали их до нитки, но особого зла не причиняли.

В трех днях пути от Кахамалки самый свирепый из братьев Писарро, Эрнандо, захватил одного из таких беглецов и потребовал, чтобы он сказал ему, где именно сейчас находится инка.

Пленник отказался отвечать, и тогда Эрнандо велел его пытать. Бедняга долго отпирался, но в конце концов признался, что Атауальпа находится в одном укрепленном городке, к югу от Кахамалки, и что с ним пятидесятитысячное войско.

Получив от брата эти сведениям, Писарро двинулся к Каха-малке.

Послам Писарро заявил, что он друг инки и идет в стан Атау-алыты с мирными намерениями.

Испанцы перевалили через высокий хребет и начали спуск в широкую долину Кахамалки. По пути Писарро дважды принял посольство Атауальпы.

Белый город лежал у подножия мрачной гряды утесов. Ниже города к небу поднимались белые столбы пара — там из сокровенных андийских недр ключом били горячие воды. Вся эта картина выглядела бы весьма отрадно, если бы в нее не вписывались детали крайне тревожного свойства. У источников, за источниками и над источниками виднелись боевые шатры Атауальпы. «Мы, — писал один из спутников Писарро, — преисполнились удивления, когда убедились, сколь крепкую позицию заняли индейцы. До сего дня никто из нас не видел такого множества шатров и при этом расположенных столь удачно. Замешательство, даже страх закрались в сердца самых отважных из нас. Но уже поздно было отступать: при малейшем признаке нашей слабости индейцы поднялись бы на нас. Хладнокровно осмотрев местность, мы приготовились к вступлению в Кахамалку».

Под вечер 15 ноября 1532 года Писарро вошел в Кахамалку. Тут же он отправил к Атауальпе посольство во главе со своим братом Эрнандо.

Атауальпа принял испанцев в просторном внутреннем дворе ванного блока. Вода, подведенная из горячих источников, слегка курилась в каменном водоеме. За водоемом виднелось изящное сооружение. Стены его были покрыты белой и цветной штукатуркой.

Во дворе теснились царедворцы и слуги. Атауальпа сидел на низком троне, голова его повязана была пурпурной лентой — знаком царского достоинства. Эта лента — называлась она «льяуту» — стягивала жесткие черные волосы инки, спереди коротко подстриженные, сзади забранные на затылок. Уши инки были оттянуты почти до плеч огромными, величиной с блюдце, золотыми серьгами. И длинные уши, и увесистые золотые серьги были знаком принадлежности к роду инков. Все принцы крови, ближайшие родичи Атауальпы, обладали такими ушами и такими серьгами. Царством Тауантинсуйю правила каста длинноухих.

Свита безмолвствовала. Первое слово всегда принадлежало инке, и только инке. И пока оно не произнесено, все уста должны быть на замке.

Его особа священна. Любой смертный, посягнувший на личную посуду инки — а ест он только на чистом золоте и чистом серебре, — предается жестокой казни.

Все одежды и вся утварь инки ежегодно обновляются, все старые платья сжигаются.

Инка не только правитель четырех соединенных стран — он бог во плоти, его воля, его слово — закон. Он выше всех людей на свете. Ему принадлежат все — земли и воды, леса и горы, рудники и дороги.

Бородатые пришельцы, видимо, этого еще не знают…

Эрнандо Писарро, не сходя с коня, поклонился Атауальпе. «Молва о могуществе инки и его победах, — сказал Эрнандо, — привлекла в страну его подданных великого государя, который царствует далеко за морем. Мы, — добавил Эрнандо, — пришли, чтобы предложить инке свои услуги и ознакомить его с учением Христа». От имени своего брата Эрнандо пригласил Атауальпу в испанский лагерь.

Речь Эрнандо Атауальпе переводил тауантинсуец-толмач, прозванный испанцами Фелипильо, отъявленный негодяй, которому суждено было сыграть роковую роль в судьбе инки.

Атауальпа невозмутимо выслушал Фелипильо и не ответил ему ни слова.

Инка молчал, молчали его приближенные. Только спустя несколько минут один из сановников Атауальпы тихо проговорил:

— Хорошо.

Тогда Эрнандо, которого трудно было смутить чем бы то ни было, потребовал, чтобы сам инка дал ему определенный ответ. Атауальпа кисло улыбнулся.

— Объяви твоему предводителю, что сегодня у меня пост. Утром я приду к нему со своими людьми, а пока располагайтесь на ночлег в домах, что на городской площади, а других помещений не занимайте. Когда я явлюсь, я укажу, что делать.

Один испанский рыцарь прогарцевал перед инкой на горячем коне. И всадник, и конь творили чудеса. Зрители же пришли в ужас от цирковых номеров смелого наездника.

Атауальпа, однако, и глазом не моргнул. Впоследствии спутники Писарро утверждали, будто Атауальпа велел казнить тех воинов, которые открыто выразили страх перед гарцующим всадником.

Когда Эрнандо возвратился в Кахамалку, там немедленно созвали военный совет.

Всем ясно было: сражаться с пятидесятитысячной армией инки в открытом поле нельзя. Бежать? Но куда? До моря много дней пути, вокруг горы, пропасти, ущелья, за плечами — все войско Ата-уальпы.

И Писарро нашел выход: инку надо захватить в плен. В этом, и только в этом, сказал он, наше спасение.

На рассвете 16 ноября 1532 года Писарро приказал трубить сбор.

Войско, если можно назвать войском сто шестьдесят семь пехотинцев и всадников, выстроилось на городской площади.

Площадь представляли собой треугольник. В вершину этого треугольника встроена была каменная крепость, стороны его описывали длинные глинобитные дома с обширными внутренними дворами.

Именно здесь Писарро надеялся поймать «красного зверя» — инку Атауальпу. Писарро был ловчим хоть куда, и расставил он силки и капканы с большим искусством: конницу разместил во дворах, артиллерию — в крепости, пехоту укрыл за стенами домов. Артиллерия эта была не слишком грозной. У главного канонира Педро де Кандии было лишь несколько фальконетов — полуружей-полупушек. При выстреле они извергали клубы дыма и страшный грохот. На тауантинсуйцев, вооруженных копьями и дротиками, фальконе-ты должны были произвести весьма сильное впечатление.

В полдень Атауальпа покинул горячие воды и со всем своим войском направился к Кахамалке. Инка сидел на носилках, справа и слева шагали принцы в одеждах, усыпанных драгоценными камнями.

Однако Атауальпа в город не вошел. Он приказал разбить лагерь на окраине Кахамалки и через гонца известил Писарро, что явится на свидание лишь на следующее утро.

Но Писарро эта отсрочка не пришлась по вкусу. Сидеть в укрытии целые сутки ни он, ни его военачальники не желали. И Писарро отправил к Атауальпе посла, который сказал инке, что великий испанский вождь огорчен решением инки и надеется, что его величество удостоит своим посещением испанский лагерь сегодня вечером. Посол добавил, что в лагере инку ждет отличное угощение.

Атауальпа и до Кахамалки допустил множество непростительных промахов. Новую и при этом роковую ошибку он совершил и теперь. Послу он ответил, что непременно вечером посетит город с небольшим эскортом. Одновременно он распорядился приготовить для него дом змеи — большое каменное здание, на одной из стен которого высечен был огромный змей.

Жертва сама шла в руки заговорщикам, оставалось лишь захлопнуть коварную ловушку.

Солнце клонилось к закату, когда процессия инки вступила в город. Впереди шла сотня телохранителей инки, затем сановники и вельможи в красно-белых клетчатых одеждах, за ними кровники Атауальпы в белоснежных туниках. Особу инки охраняли голубые воины с копьями в руках. Атауальпа плыл над толпой, восседая на золотом троне, ожерелье из изумрудов немыслимой ценности украшало его грудь.

Инку внесли на площадь. Ни одного испанца на этой площади не было. Атауальпа с удивлением спросил:

— Где же чужестранцы?

В этот момент к нему навстречу вышел Вальверде, тот самый поп, который зачитывал в тауантинсуйских селениях лживые пис-арровские акты. В правой руке он держал библию, в левой — распятие. Елейным, медоточивым голоском он стал читать инке пространную проповедь. Вальверде начал с сотворения мира, восславил Христа и деву Марию, а затем сообщил инке, что духовный владыка земли папа подарил от имени апостола Петра самому могущественному государю Европы, королю Испании, Новый Свет, дабы король мог ввести в лоно христианской религии всех заморских язычников.

Вальверде потребовал, чтобы инка отказался от своей «ложной веры» и признал себя данником и вассалом короля Испании.

Действительно, Писарро приготовил инке «отличное угощение»!

Выслушав Вальверде, инка побледнел от ярости.

— Земли эти и все, что на них есть, — ответил он, — приобрели мой отец и мой дед. А папа и апостол не вправе дарить кому бы то ни было чужие земли. И мир сотворен не богом Иисусом, а великим Солнцем. — Затем Атауальпа, не скрывая едкой иронии, спросил Вальверде: — Каким образом я смогу убедиться, что все, что ты наговорил мне, истина?

Вальверде дал ему библию.

— Эта книга, — сказал он, — писание господнее, и в ней подтверждение моих слов.

Атауалыта перелистал библию и отшвырнул ее от себя. Книга упала в грязь. Тогда Вальверде дал желанный сигнал Писарро.

— Бейте их, — воскликнул он, — они осквернили священное писание!

Писарро взмахнул белым шарфом, и крепость открыла огонь по мирной процессии. В тот же миг Писарро выехал на площадь, и за ним ринулись из засады его воины. Конница врубилась в толпу, на площади поднялась панике. Телохранители инки и царедворцы обратились в бегство, но единственный выход прегражден был телами павших. Своей грудью толпа пробила глинобитную стену и через широкий проход устремилась в лабиринт городских проулков.

В свите инки было немало отважных людей. Они стеной стали вокруг своего повелителя. У носилок инки началась жестокая сеча. Несколько всадников прорвались к носилкам, желая убить Атау-альпу. Писарро с криком: «Кому дорога жизнь, не тронь инку!» — бросился им наперерез и в пылу боя был ранен одним из конников в руку. Он схватил инку за волосы, рванул его на себя, вытащил из носилок, бросил на землю и связал по рукам и ногам…

Королю Писарро донес, что он поднял руку на Атауальпу лишь после того, как этот наглый язычник отверг мирное предложение достойного пастыря Вальверде. Инка оскорбил в его лице святую мать-церковь, и богобоязненным испанским воинам пришлось обнажить оружие и наказать нечестивца.

Вероятно, донесения Писарро (или, точнее, его секретаря, потому что за недосугом великий завоеватель грамоте так и не обучился) вполне удовлетворили Карла V и его приближенных.

Уж кому-кому, а им-то все фокусы такого рода были отлично ведомы…

Как и предполагал Писарро, захват инки привел в полное смятение все его войско. И не только войско. В смятение пришло тау-антинсуйское царство: ведь его глава сапа-инка, государь-самодержец, который единолично владел всеми ключами империи, попал в когти иноземных кондоров. Он был в полной их власти, он волей-неволей должен был выполнять их приказы. Но во всех случаях и при всех обстоятельствах слово инки — закон, его воля священна-Тихая ночь опустилась на Кахамалку. Молчал опустевший город, молчала темная долина, молчало царство четырех соединенных стран.

Но в стане Писарро шел пир горой. Атауальпу угощали ужином.

Инка почти ничего не ел и не пил. Писарро сидел рядом с ним, и Фелипильо бойко переводил полупьяные речи старого заморского тигра.

Язык у тигра был лисий, и он, глядя Атауальпе в глаза, клятвенно заверял его, что испанцы великодушны, что они милостивы к побежденным и что ни один волос не упадет с головы их царственного пленника.

 

Красная черта

Теперь у Писарро был живой талисман волшебной силы. Все царство Тауантинсуйю — от подножия Чимборасо до соленых пустынь Атакамы — было в его руках, и утро, которое пришло на смену ночи траура, принесло удивительные вести в лагерь на треугольной площади.

Без единого звука пятидесятитысячная армия инки сдалась победителям. «Их всех надо уничтожить», — нашептывали Писарро его братья.

Но Писарро распустил пленных по домам и поступал так отнюдь не из-за человеколюбия. Выгоднее было сохранить пленникам жизнь: к чему перегибать палку — ведь как-никак в Перу не менее пяти миллионов жителей, а испанцев в Кахамалке жалкая горсть, всего лишь сто шестьдесят семь человек.

У горячих источников испанцы захватили десятки тяжелых золотых и серебряных блюд, крупные изумруды, множество мелких золотых украшений. «Добрые христиане» из писарровской стаи были не только убийцами, но и мародерами. Они обшаривали тела павших защитников инки и собрали при этом немало разных ценностей.

«Всё в общий котел!» — таков был приказ Писарро.

Но Писарро не помешал своим стервятникам дотла разграбить царские склады в Кахамалке, а там были горы великолепных шерстяных и хлопчатых тканей.

Писарро рвался к столице поверженного царства — Куско, но выйти из Кахамалки в поход с такими ничтожными силами он не мог. Он направил гонца в Сан-Мигель и просил прислать оттуда подкрепление.

Между тем Атауальпа и в плену вел себя крайне опрометчиво и совершал промах за промахом. От него зависело многое. Если бы он отказался от переговоров с Писарро и тайно приказал своим военачальникам бить захватчиков, Писарро попал бы в безвыходное положение. Но инка поступил иначе. Он пошел на сговор с испанцами.

Атауальпа видел, что его тюремщики одержимы неуемной страстью к золоту, и решил выкупить себя из неволи. Как-то раз он сказал Писарро и его приближенным, что если его освободят, то он даст столько золота, что им можно будет покрыть пол комнаты, в которой велась эта беседа. Испанские рыцари подняли инку на смех — вида-ное ли дело, чтобы он, их пленник, мог собрать такую уйму золота.

Комната была длиной более пяти и шириной свыше семи метров. Инка, возмущенный насмешками испанцев, поднялся на цыпочки, вытянул руки и сказал:

— Я наполню золотом это помещение до места, куда достала моя рука.

И Писарро на этом месте провел красную черту. Затем он вызвал нотариуса. Да, нотариуса. В войске Писарро нотариусы и заплечных дел мастера шли в одном строю, ноздря в ноздрю. Нотариус скреплял печатью признания, вырванные рукой палача, вводил во владение чужой землей, составляя описи награбленного добра.

Атауальпа обязывался заполнить всю комнату золотом до красной черты, а соседнюю, меньший покой, дважды загрузить серебром.

На все это ему давалось два месяца.

Скрепя сердце Писарро пошел на уступку и согласился, чтобы золотые и серебряные изделия не переплавлялись в слитки. Атауальпа на этом выигрывал: ведь блюда, вазы, статуи и прочие изделия из драгоценных металлов нельзя было спрессовать так плотно и тесно, как слитки.

И вот сотни скороходов устремились из Кахамалки во все уголки тауантинсуйского царства. Но не красные шнуры — нити вызова и боя — несли они правителям городов и областей. Инка призывал не к оружию. Он требовал золота. Срывайте золотую и серебряную облицовку со стен дворцов и храмов, опустошайте кладовые и сокровищницы, снимайте ожерелья и браслеты, диадемы и кольца. Спешно, ни минуты не медля, шлите все это в Кахамалку.

И, безропотно следуя велениям инки, великого и непогрешимого, его верные слуги приступили к делу.

Вскоре в Кахамалку поступили первые партии драгоценностей. Писарро потирал руки, любуясь золотыми дисками и блюдами весом в две-три арробы (на наш счет, двадцать — тридцать килограммов). По самой скромной оценке некоторые драгоценности стоили сорок — пятьдесят тысяч песо. А чтобы начеканить сорок тысяч песо, монетным дворам Испании потребовалось бы десять пудов золота!

Безрассудно было гасить испанскую алчность золотом. Чем больше поступало в Кахамалку ценностей, тем жарче распалялись сподвижники Писарро. Атауальпа действовал сгоряча, обещая своим тюремщикам в два месяца пополнить свои покои до красной черты. Не так-то легко было собрать и доставить семьдесят кубических метров золота, а испанцы не хотели ждать. Им все время казалось, что инка их обманывает и обсчитывает, что он намеренно затягивает «золотую жатву». Кто-то пустил слух, будто Атауальпа втайне разжигает всеобщее восстание и что золото он задерживает сознательно, желая усыпить бдительность испанцев.

Писарро открыто назвал инку интриганом и изменником. Атауальпа отверг это обвинение и предложил послать в Куско эмиссаров-испанцев, дабы те могли убедиться, что по его приказу там в спешном порядке собирают драгоценности.

 

От Кахамалки до Куско

Посланцы Писарро ехали много дней на юго-восток. Собственно говоря, не ехали, а плыли, но не по воде, а по суше. Послов несли на носилках. Послов бережно поднимали на заснеженные перевалы, спускали в глубокие ущелья, переправляли через стремительные горные реки. Но путь этот был легким. Ведь в царстве инков дороги — истинное чудо. Они прорезали всю страну из конца в конец, стягиваясь к Куско, тауантинсуйской столице. Довольно узкие (в ширину они были около двух саженей), эти дороги нигде не прерывались. Через болота они шагали по дамбам, через пропасти — по мостам. Порой они врезались в отвесные карнизы, порой змеились по склонам, порой вползали на крутые спины хребтов, порой ныряли в длинные туннели. Кое-где вдоль дорог тянулись шпалеры плодовых деревьев, опасные участки были ограждены густым частоколом.

Испанцы не встречали ни повозок, ни людей. В стране Тауан-тинсуйю неведома была тайна колеса.

Попадались ламы, навьюченные всевозможным грузом. Но чаще всего тяжелые вьюки плыли на людских головах. И вот что удивительно. Испанцы, лежа на носилках, задыхались на головокружительных андийских высотах, им не хватало воздуха, у них бешено билось сердце, звенело в ушах, а тауантинсуй-цы, быстрые и легкие, как кошки, без труда взбегали на огромные кручи с паланкинами, в которых покоилась их живая ноша.

Через каждые двадцать — двадцать пять миль путники имели возможность отдохнуть и подкрепиться на тампо — почтовых станциях его величества инки.

 

Кипукамайоки читает «узелковую книгу»

И почта работала в Тауантинсуйю отлично, куда лучше, чем в Испании… Правда, «почтальоны» передвигались пешком. Точнее, не пешком, а рысью. В особых школах готовили легконогих часки — юношей-гонцов, которые передавали новости по эстафете.

У каждого часки вокруг пояса была повязана веревка с узловатой бахромой, и эту бахрому тауантинсуйские грамотеи «читали» как книги. Такие узелковые книги назывались здесь «кипу», грамотеи же, умеющие по ним читать, именуются «кипукамайоки».

Кипу же было устроено так. К довольно длинной веревке прикреплялись тонкие шнуры. Много шнуров, порой более сотни. На шнурах завязывались на разном расстоянии от скрепляющей их веревки маленькие узелки. Узелки обозначали определенные числа; самые большие числа завязывались вверху, самые ничтожные — на концах шнура.

Шнуры эти были разноцветные, и каждый цвет имел свое значение. Бурый цвет был цветом картофеля, белый — серебра, желтый — золота, красный — боевых действий.

Если далекую границу переступили враги, оттуда шло в Куско срочное донесение. Столичный кипукамайоки, перебирая шнуры, легко добирался до сути узелковой депеши. На красном шнуре он нащупывал два узла вверху и три узла внизу и докладывал тауан-тинсуйским военачальникам: «Двести тридцать неприятелей перешли наши границы».

«Вязать» на этих кипу стихи и романы было невозможно, но узелковым письмом легко передавали различные известия…

Ближе к Куско испанцам все чаще и чаще стали встречаться возделанные поля. Собственно, даже не поля, а узкие террасы на крутых косогорах. Террасы, с боем отвоеванные у Анд, были подперты аккуратными каменными стенками. От стремительных горных рек к этим висячим полям шли каналы, вымощенные каменными плитами. Серебристые струйки стекали с террасы на террасу, кое-где питая искусственные озера и пруды.

С дороги едва заметны были бледно-голубые полоски картофельных полей.

«Чьи эти поля?» — настойчиво спрашивали писарровские гонцы. И всякий раз им отвечали: «Это земля инки». Инке принадлежат и бесплодные горы, и каналы, и террасы, даже воздух Анд — это его священная и неотъемлемая собственность.

Подданные инки, не разгибая спины, работали на этих полях и собирали с них урожай. Но треть урожая они затем отдавали жрецам бога Солнца, треть — инке. И только последняя треть доставалась общине тружеников.

Инки считали, что страна их — сущий рай. Ведь висячих полей везде было великое множество, царские и храмовые житницы никогда не пустовали, с каждым годом ширилась сеть каналов, насекались новые террасы на склонах гор. Пахари трудились не покладая рук, и им милостиво жаловалась треть урожая.

Но треть рая — это не рай. Во всяком случае, не сущий рай…

Впрочем, испанцев, которые так рьяно опрашивали тауантинсуйских земледельцев, волновала не тяжкая доля этих покорных подданных инки. Кто знает, быть может, завтра эти мирные пахари встретят испанских гостей увесистыми дубинками и меткими выстрелами своих пращей. Так не следует ли заранее дознаться, куда легче всего будет нанести решающие удары, и заодно проведать, не удастся ли в этих поднебесных долинах завербовать союзников, купить наемников?

Приятно было пить из таких сосудов…

И послы не теряли даром времени. Но беседуя (разумеется, через толмачей) с придорожными обитателями, испанцы с трудом скрывали свое истинное отношение к ним.

Эти скупые на слова, тощие, одетые в лохматые шкуры люди раздражали послов. Послы с омерзением ели перуанскую чунью — месиво из подмороженного картофеля, им не по душе были и все прочие тауантинсуйские яства и напитки — каша из крупы киноа, вяленое мясо лам, мутная чича. Скрепя сердце можно было стерпеть и чунью, и чичу. Другое приводило в безграничную ярость испанских «гостей». Подумать только: эти варвары, эти нехристи, эти невежды, которые не додумались до железа и пороха, которым неведомы ни костры святой инквизиции, ни тонкое искусство пыток, презирают, да-да, презирают добрых христиан! Конечно, они учтивы, предупредительны, вежливы. Но глаза! Эти глаза, узкие и черные, как агат, неумолимо осуждают великих послов наместника Новой Кастилии. Осуждают за все: за грязные, нечесаные бороды, за пьяную икоту, за сопение и чавканье, с которым бледнолицые пожирают пищу, за лютую страсть к золотым побрякушкам, за жадность, вероломство и наглость.

Сеньоры послы всю жизнь провели в седле. Их кормила длинная шпага, они с младых ногтей добывали себе пропитание грабежом и разбоем. Сеньоры послы считали труд делом зазорным и подлым. А эти меднорожие индейцы трудятся в поте лица, не разгибая спины, и явно гордятся плодами этого скотского труда.

Что говорить, кое в чем они не уступают даже кастильцам. На полпути к Куско, в одном селении, послы видели изделия местных ткачей. «Черт возьми, — восклицали испанцы, — этим тряпкам нет цены! Таких ковров, пожалуй, не найдешь и в Толедо, в королевском дворце. А шерсть — глядите, эти одеяла легче пуха, и какие они мягкие. Какие теплые! А ленты — какие узоры! И нити на кайме золотые. А краски — какие у них краски! Вот, к примеру, эта лазурная, или та зеленая, или вот та алая, как Христова кровь!»

Эти язычники — да разразит их господь! — не только хорошие ткачи. Надо сознаться, что здешние топоры, ножи, серпы, булавки, щипцы, ножницы — одно загляденье, даром что они не из то-ледской стали, а их бронзы. Что там ножи! У этих поганцев есть даже хирургические инструменты! И ими они делают операции, которые не снились севильским и бургосским лекарям.

Таких ковров, пожалуй, не найдешь и в Толедо!

Таким ножом хирурги лечили беднягу скорохода

Скороход сорвался в пропасть и затылком упал на острый камень. И что же? Ему тут же бронзовым скабелем, или, как там называется этот инструмент, скальпель, что ли, рассекли темя, удалили осколки костей, а затем аккуратно зашили рану. Ну и, кроме того — виданое ли дело! — эти варвары живут не порознь, как истинные христиане, а сообща, и у них все за одного и каждый за всех.

Называется такая община «айлью», и в этих айлью урожай собирают все скопом, и хранят в общественных житницах, и делят на едоков, а землю раздают по жребию, и не навечно, а на год, и те, кому выпал участок похуже, могут сменить его на лучший клин.

Да, все это выводило из себя послов. И утешало их лишь одно: с каждым часом, с каждой минутой приближался тот желанный миг, когда эта страна окажется во власти сеньора наместника. Погодите, меднорожие, Кахамалка — это только начало. Мы вам покажем, на что способны кастильские гости!

На одиннадцатый день испанцы добрались до дальних предместий Куско. Дорога вошла в широкую долину Урубамбы. Вдоль ее склонов, как ступени исполинской лестницы, на целые мили тянулись искусственные террасы, на этих каменных уступах вся земля, до последней пяди, была возделана и ухожена.

Миновали Юкай, загородную резиденцию инки, заброшенную и пустынную. Миновали дворец не то с золотыми, не с бронзовыми крышами, сады, разбитые на широких террасах, и зеленый каскад, низвергающийся с юкайских высот в быструю Урубамбу.

Еще несколько миль — и впереди показался Саксауаман, цитадель на северной окраине Куско. Могучие стены. Три стены одна над другой. Каждая высотой с шестиэтажный дом, каждая саженей триста в длину.

Тремя рядами тянулись каменные балюстрады крепости, сложенные из чудовищных глыб. Эти «каменные изюминки» весом в двести и триста тонн пригнаны были друг к другу без малейших зазоров. За могучими стенами Саксауамана укрывался целый город, город казарм и складов. Каждое из этих зданий было мощной крепостью, и все они сложены были из многотонных каменных плит. Были тут и слепые бастионы с узкими дверями-амбразурами, и огромные казармы с клиновидными, суживающимися кверху окнами.

Эту крепость построили при великом инке Пачакути. Ее сооружали много лет десятки тысяч тауантинсуйцев. Сооружали, перетаскивая за двадцать — тридцать миль тяжелые, как смерть, зеленоватые глыбы. А теперь Атауальпа отдал бледнолицым пришельцам ключи к своему царству и ворота Саксауамана распахнуты настежь!

 

Все дороги ведут в Куско

За Саксауаманом во всю ширь открылась панорама тауантинсуй-ской столицы. Послы онемели от изумления. Таких гигантских городов им не доводилось видеть в старой Европе. Лондон… В нем в ту пору насчитывалось тысяч восемьдесят жителей, чуть побольше было в Париже, и только Стамбул, Генуя, Венеция и Севилья могли похвалиться более чем стотысячным населением. Но это море домов, эта густая паутина улиц, эти бесчисленные квадраты площадей… Нет, куда Севилье до Куско! Пожалуй, не меньше двухсот тысяч человек вмещает этот город…

И место для него выбрано на славу. По какому-то капризу природы упрямые андийские цепи раздались здесь в стороны, и в межгорье приютилась большая котловина с довольно ровным дном. Две речушки не очень мирного нрава — Уатанай и Тульюмайю — врезали свои ложа в это холмистое дно. Котловина не слишком просторна. Солнце всходит из-за гор и садится за убеленными снегами гребнями. Эти могучие хребты выше Альп, но в долине Куско высоты совсем «умеренные» — 3500–3600 метров.

Сухие и холодные ветры не могут в нее прорваться, и поэтому в Куско тепло и влажно. Тепло не всегда. В июльские зимние ночи в этом городе легко окоченеть от пронзительной стужи.

Но послы прибыли в Куско в чудесный летний день, когда над Куско сияло жгучее солнце.

Все дороги Старого Света ведут в Рим.

Улица старого Куско

Все дороги царства четырех соединенных стран ведут в Куско.

Куско — сердце Тауантинсуйю, и от этого сердца густая сеть артерий разбегается во все концы необъятного царства инков.

Здесь послы обогнали караван, который шел с севера, из знойной долины Напо. Воины в белых и красных туниках вели голых, меднокожих пленников, «лесных людей».

Десятка три носильщиков несли трофеи — сарбаканы, стреляющие отравленными стрелами, накидки из разноцветных перьев диковинных птиц, диски из литого золота.

С восточных гор пастухи гнали в Куско стада лам, с северо-запада, из Уанты и Абанкая, шли сотни людей, посланных в столицу на строительные работы. Мимо пробежал скороход-часки — он стремглав мчался из Куско в какие-то северные города, а вслед за ним туда же проследовал торговый караван.

В полдень послы вступили в город. Белые камни мостовых, немыслимой густоты тени. Жарко.

Послы втянулись в лабиринт узких переулков и тупиков. Как и в Тумбесе, дома были большей частью одноэтажные, а улицы прямые и чистые, вымощенные мелким щебнем. Но там, на побережье, города строили из необожженного кирпича, здесь же все здания сооружены были из камня. Сооружены на века, на тысячелетия. Эти камни, порой грубые, шершавые, порой обтесанные искусной рукой мастера, были уложены очень тесно, без малейших зазоров. Как и в Тумбесе, все стены слепые. Как и в Тумбесе, дома крыты соломой и тростником. Как и в Тумбесе, тишину узких улиц не нарушали ни лошади, ни ослы, ни собаки. Ослов и лошадей в Куско не было испокон веков, собаки же здесь водились. Но в отличие от европей-ских барбосов они не лаяли. Природа Нового Свет лишила их этого дара…

Внезапно один из послов удивленно воскликнул: — Смотрите, Колизей! Тот самый, что в Риме. Клянусь святым Иаковом, взаправду Колизей!

Действительно, перед послами выросло исполинское круглое здание, во всем сходное со знаменитым римским Колизеем. Испанцы засыпали своих толмачей вопросами. В ответ им было сказано:

«Это Ккенко». И затем целый каскад непонятных слов. Толмачи объяснялись на языке рума-сими, но этого языка, в котором певучие соловьиные трели сливались с гулом и рокотом горных лавин, испанцы не понимали. Поэтому они так и не дознались, зачем тау-антинсуйские зодчие соорудили это грандиозное здание.

Кстати говоря, тайна Ккенко так и осталась нераскрытой. И хотя, как и в Колизее, в Ккенко множество ступенчатых трибун, почти с уверенностью можно сказать, что это не цирк и не стадион.

Скорее всего, это был храм. Где публично, при огромном стечении народа, приносились жертвы тауантинсуйским богам. А жители Куско так же любили зрелища, как и древние римляне или современные москвичи. Поэтому жрецы и построили такое огромное здание — оно могло вместить всех любителей жертвенных церемоний…

Послы снова нырнули в лабиринт тесных переулков, миновали огромные и очень угрюмые здания (должно быть, царские зернохранилища) и неожиданно вышли на просторную площадь.

Тауантинсуйские зодчие и градостроители питали пристрастие к геометрии.

Бумаги у них не было, и свои геометрические фантазии тауан-тинсуйцы воплощали в камне. И в городах косты, и в Куско нередко строились каменные кубы, призмы, пирамиды, усеченные конусы. Некоторые из них венчали могильные холмы. Некоторые сиротливо стояли в чистом поле. Геометрическим орнаментом украшены были стены храмов и дворцов. Таким образом, юные тауан-тинсуйцы получали наглядные уроки геометрии на каждом шагу и постигали всю ее премудрость, не прибегая к скучным учебникам.

Главную площадь в Куско размечали очень строгие геометры. Эта площадь была врезана в город идеальным квадратом, и ее стороны размерили с точностью до дюйма. В ней сооружен был храм Солнца, Кориканча, святая святых народов Тауантинсуйю.

Собственно говоря, Кориканча была целым созвездием храмов, больших и малых, высоких и низких. Самый главный храм, посвященный Солнцу, был единственным зданием, которое нарушало прямолинейную строгость центральной площади. Внешние его стены описывали плавную кривую. Кориканча пережила и писарровских послов, и самого Писарро, и всех его преемников. Она стоит и поныне на главной площади Куско. Но от этого великолепного храма осталась лишь нижняя половина. На ней после завоевания Перу испанские монахи воздвигли церковь св. Доминика. Этот храм-паразит с хилыми витыми колонками и решетчатой надстройкой-голубятней подобен кукушке, сидящей в орлином гнезде. Но и по тому, что сохранилось от Кориканчи, видно — стены эти строили величайшие каменщики Нового Света. Кладка — предел совершенства: в стыки между каменными плитами не войдет даже иголка.

Между камнями не войдет и иголка

Совершенно сознательно тауантин-суйские каменщики, слагая эту каменную поэму, нарушили законы симметрии. Прямые линии швов внезапно ломаются, к крупным плитам примыкают каменные блоки меньших размеров, там и здесь узкие камни втиснуты между широкими плитами.

Прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками, но сколько куда более выразительных и «звонких» ломаных линий можно провести между этими точками? Спросите об этом строителей Кориканчи.

Кориканча поразила послов своим неистовым великолепием. Инки Пачакути и Тупак-Юпанки, создавая этот город храмов, с затратами не считались. Они приказали покрыть все храмовые здания золотыми плитами, они велели выложить все полы червонным золотом и украсить все стены золотыми дисками. Дисков этих было бесчисленное множество. Больших, средних, маленьких, узорчатых и гладких, литых и кованых. И на самом видном месте висел «царь-диск» — круг из чистейшего золота величиной с большое колесо. А вдоль стен на золотых стульях сидели мумии.

Кукушка в орлином гнезде

Инки считали себя прямыми потомками Солнца. Они верили, что после смерти их души вознесутся в чертоги Солнца. И, чтобы облегчить своим душам загробное путешествие, велено было хранить высушенные и набальзамированные тела почивших инков в храме Солнца. А за храмом Солнца послам показали золотой сад, в котором все деревья и кусты, все звери и птицы, змеи и бабочки отлиты были из золота.

Против Кориканчи с ее солнечным, лунным, радужным и грозовым храмами на противоположной стороне площади располагались дворцы инков. Каждый инка непременно воздвигал для себя новый чертог. Считалось дурным тоном жить в отцовском дворце.

Инка Уайна-Капак украсил свою резиденцию башней, но и его дворец, и прочие безбашенные палаццо красотой не отличались. Это были массивные каменные постройки с узкими окнами-амбразурами. Зато в таких зданиях можно было годами отсиживаться от всех врагов. И послы уже наперед размечали, в каком из этих дворцов удобнее разместить на постой пехоту, и где пробить амбразуры для пушек…

Послы Писарро прибыли в Куско не для того, чтобы любоваться достопримечательностями тауантинсуйской столицы. Войску нужно было золото, много золота. И послы тотчас же ворвались в Кориканчу и во дворцы на квадратной площади. Они действовали быстро и ловко, но золота в Куско было столько, что на одну только опись здешних сокровищ ушел целый месяц.

Атауальпа милостиво разрешил испанцам забрать все золотые украшения из Кориканчи. Он молил лишь не трогать золотых мумий, и послы не без колебаний уважили эту просьбу. Из храма вынесли и уложили во вьюки семьсот золотых блюд. Кориканчу опоясывал золотой карниз, и послы приказали выломать его из каменных пазов. Но строители Кориканчи в свое время потрудились на славу. Золото приросло к камню, карниз приходилось выдирать с мясом, а каменная кладка не поддавалась усилиям разрушителей. Впрочем, тауантинсуйские каменщики и не очень старались выполнить приказы из Кахамалки. Они работали с явным отвращением, доводя до белого каления нетерпеливых писарровских послов. Неудачу с карнизом послы с лихвой, однако, возместили, опустошая другие городские здания. В конце концов им удалось отправить в Кахамалку двести вьюков золота и целый караван серебра.

 

Волки растаскивают добычу

В то время как писарровские послы грабили Куско, в Кахамалке кипели страсти. В феврале 1533 года из Сан-Мигеля пришел со своими молодчиками Альмагро. В Кахамалку он явился не зря.

Альмагро опасался, что Писарро обделит его отряд, когда будет решаться судьба Атауальпы и сокровищ в палатах с красной чертой. И с приходом Альмагро испанский лагерь стал осиным гнездом. Одни требовали похода на Куско, другие рвались в окрестные селения за мелкой добычей. В ночную пору кладбищенскую тишину пустынных площадей нарушали пьяные вопли. Удалые молодцы бродили по растерзанному городу, затевали скандалы и драки, которые нередко кончались поножовщиной.

Дом с красной чертой не давал им покоя. Как, в двух шагах от лагеря хранятся такие сокровища, а у нас ни гроша в кошельке! И не собирается ли этот старый козел Писарро присвоить себе выкуп Атауальпы? Черт возьми, надо быть последним остолопом, чтобы позволить ему заграбастать все золото инки!

У Писарро рука была железная, но он знал: узду нельзя натягивать до предела. Порой вожакам волчьей стаи приходится уступать матерым смутьянам, и, огрызаясь, они отходят в сторонку, а голодная стая остервенело кидается к лакомой добыче.

И Писарро решил поделить сокровища Атауальпы.

В покоях с красной чертой было множество бесценных произведений тауантинсуйского искусства: кубки, чаши и блюда великолепной работы, золотые и серебряные статуи, золотые и серебряные фигурки зверей и птиц — ягуаров, лам, кондоров, попугаев. Глаз нельзя было оторвать от золотых початков кукурузы, от колосьев с золотым стеблем и широкими серебряными листьями.

Но эту гору сокровищ, созданных гением тауантинсуйских художников, Писарро оценил на вес.

Правда, Писарро отобрал для короля Испании золотые и серебряные изделия на сто тысяч песо и отправил ко двору Карла V своего брата Эрнандо с этим даром. Но он приказал: все остальное переплавить. И в белом пламени плавильных печей истаяли золотые колосья и золотые звери. Пробили лётку, из печи, шипя, хлынул тусклый желтый расплав…

Когда слитки брошены были на весы, то оказалось, что золота в них содержится на один миллион триста двадцать шесть тысяч песо. Один миллион триста двадцать шесть тысяч песо — это шесть тонн, или триста шестьдесят пудов золота.

О такой добыче и мечтать не могли грозные завоеватели минувших времен. В сравнении с Писарро даже Чингис-хан и Тамерлан были грабителями средней руки!

После долгих споров эту добычу разделили следующим образом: воины Альмагро, которые пришли в Кахамалку к шапочному разбору, получили отступное — сравнительно небольшую долю от шеститонного золотого запаса.

Затем пятую часть отделили для казны. Писарро взял себе на 57 444 песо золота и изрядное количество серебра. Остальные предводители получили по 20–30 тысяч песо, всадники — по 8880 песо, пехотинцы — по 4440 песо.

4440 песо — это больше пуда золота. Недурная добыча для простого солдата, для нищего бродяги, которого горькая нужда пригнала из Старого Света в тауантинсуйское царство!

 

Убить или не убить?

После раздела добычи Писарро и его приближенные втихомолку обсудили весьма щекотливый вопрос: как дальше быть с Атауаль-пой? Эта угодившая в силки курица снесла немало золотых яиц, но держать ее в клетке в час трудного похода было делом очень рискованным.

Еще опаснее было выпустить инку на волю. Кто знает, какой оборот приняли бы события, если бы Атауальпа поднял на испанцев своих подданных. Ведь в Перу под копье можно было поставить сотни тысяч воинов, и тогда земля запылала бы под ногами дерзких захватчиков.

Сам Атауальпа помог испанцам затянуть петлю на своей шее.

Писарро нужен был для этого благовидный повод. Тогда на «законном основании» он нарушил бы договор с инкой, тогда он учинил бы комедию суда над ним. Требовалось лишь доказать, что Атауальпа не только враг испанцев, но и вероломный тиран, предавший свою собственную страну.

Еще до того, как Писарро приступил к разделу добычи, Атауальпа без ведома своих тюремщиков приказал умертвить Уаскара. Прямо или косвенно к этому убийству причастен был и Писарро. Он не раз говорил Атауальпе, что желает вступить с Уаскаром в переговоры, и Атауальпа знал, что такие переговоры действительно ведутся, и поэтому постарался избавиться от своего старшего брата. О смерти Уаскара Писарро узнал от Атауальпы, причем последний отрицал свое соучастие в убийстве.

Такого опытного душегуба, как Писарро, Атауальпе трудно было обмануть, но Писарро до времени не желал выводить инку на чистую воду и сделал вид, будто он верит клятвам Атауальпы.

Теперь, когда булыиая часть выкупа была у испанцев, имело смысл вернуться к делу Уаскара.

Ведь как-никак именно Уаскар был законным наследником Уайна-Капака. Атауальпа победил Уаскара и стал инкой-самодер-жцем по праву силы. Но, лишив Уаскара жизни, Атауальпа-узур-патор стал Атауальпой-цареубийцей.

В глазах тауантинсуйцев цареубийство — тягчайшее преступление. Это прежде всего святотатство, потому что инка — прямой потомок Солнца.

Но испанцам ли судить Атауальпу за совершенное им братоубийство? Ведь именно они вложили нож в руки Атауальпы. И, кроме того, по какому праву эти наглые пришельцы вмешиваются во внутренние тауантинсуйские дела? Почему католики-испанцы, которые считают культ Солнца сатанинской оргией, судят Атауальпу как святотатца?

Разумеется, такого рода соображения ни в коей мере не беспокоили Писарро. Сановники же и царедворцы Атауальпы боялись проронить хотя бы единое слово в защиту своего повелителя. Писарро приучил их к повиновению.

Призвав на помощь лживого попа Вальверде, Писарро принялся за дело.

Надо сказать, что среди соратников Писарро нашлись люди, которые до глубины души были возмущены действиями своего предводителя. Отважный рыцарь Эрнандо де Сото, герой многих сражений и битв, открыто сказал своему предводителю, что казнь инки — это преступление. С мнением де Сото Писарро не мог не считаться. Поэтому он убрал благородного воина из Кахамалки, отправив его на рекогносцировку в места, удаленные от главного испанского стана.

Зато бесценным помощником Писарро оказался толмач Фели-пильо. Этот тауантинсуйский иуда оскорбил одну из жен инки, а такого рода проступки по местным законам карались смертью. Атауальпа потребовал, чтобы Фелипильо был ему выдан на расправу, но Писарро, который нуждался в услугах этого бойкого толмача, отказал инке в его просьбе. Фелипильо опасался, что Атауальпа рано или поздно до него доберется, и, проведав, что готовится процесс против инки, принял все меры, чтобы колеса судебной машины шли без скрипа.

Писарро, Вальверде и Фелипильо составили обвинительное заключение против инки. В нем было двенадцать пунктов.

Инку обвиняли в том, что он умертвил брата своего Уаскара, что уже после того, как испанцы покорили булыиую часть его царства, он транжирил доходы казны и дарил своим приближенным всевозможные ценности. Обвинили Атауальпу и в том, что он идолопоклонник и многоженец, и под конец приписали ему мятежные замыслы, направленные против Писарро.

Допрашивали не только Атауальпу, но и многих его сановников и родичей. Они единодушно отвергали все эти обвинения. Но говорили они на языке рума-сими, а переводил их показания на испанский язык Фелипильо.

Белое в его передаче становилось черным, отрицание — утверждением.

Затем судебная коллегия, назначенная Писарро, рассмотрела все эти фальшивки. Конечно, высокий трибунал признал инку виновным во всех мыслимых и немыслимых грехах и преступлениях. Но, когда дело дошло до приговора, судьи едва не передрались друг с другом. Кое-кто из них считал, что Атауальпу убивать невыгодно: а вдруг в нем возникнет еще нужда.

Но в конце концов вердикт был вынесен. Инку решили сжечь живьем на той самой площади, где девять месяцев назад его вероломно захватили в плен.

Атауальпа ушам своим не поверил, когда ему прочли приговор.

— Чем, — сказал он, — я или мои дети провинились и заслужили такую кару? И притом еще от вас: ведь я и мой народ встретили вас радушно и приветливо, с вами я разделил свои сокровища. Кроме добра, вы от меня ничего не видели.

Сокрушаться было поздно…

Вечером 26 августа 1533 года инку вывели на площадь. Фарисей Вальверде через негодяя Фелипильо обратился к Атауальпе с речью. Он призвал инку покаяться в грехах и принять крещение. За это он сулил ему не свободу, а «легкую» казнь.

Инка крестился и в честь Иоанна Крестителя назван был Хуаном Атауальпой. Затем палач накинул ему на шею петлю и удушил.

В момент казни толпившиеся вокруг лобного места испанцы молились о спасении души «раба божьего Хуана».

Похоронили инку весьма торжественно. Панихиду служил его убийца Вальверде. Писарро облачен был в траурные одежды. Он проливал над гробом инки крокодиловы слезы.

 

Поход на Куско

Приговаривая к казни Атауальпу, Писарро рисковал многим. Ведь еще не завоеванная страна была в его руках именно потому, что в Кахамалке сидел на привязи инка, любой приказ которого был законом для всех тауантинсуйцев.

Но коль скоро нет инки, то нет и законов, а в таком случае, никому не возбраняется протыкать бородатых дьяволов копьями и сбрасывать на их головы камни на горных дорогах.

Следовательно, на место Атауальпы спешно надо было посадить нового инку. Разумеется, из тех потомков Пачакути, которые менее всего походили бы на своего великого прадеда.

И выбор Писарро пал на одного из братьев Атауальпы — Тупа-ка-Уальпу.

Эстремадурский свинопас торжественно короновал внука Солнца и заставил нового инку дать присягу в верности испанским «покровителям».

Дело оставалось теперь за малым — занять столицу страны Куско и прибрать к рукам все тауантинсуйские земли.

И в начале сентября 1533 года Писарро с «армией» в пятьсот человек вышел из Кахамалки и направился к Куско.

Почти нигде испанцы не встретили сопротивления. Только в одном месте, вблизи тауантинсуйской столицы, передовой их отряд попал в засаду, но отрядом этим командовал де Сото, способнейший военачальник писарровской «армии», и он вывел из западни своих солдат. Затем, когда к де Сото Альмагро привел подкрепление, оба вожака вступили в бой с тауантинсуйцами и наголову их разгромили.

В ночь на 15 ноября, спустя год после битвы на треугольной площади Кахамалки, Писарро подошел к Саксауаману, и наутро испанское войско торжественно вступило в Куско.

В поверженной столице поверженного царства эта разбойничья орда чувствовала себя неуютно. Не верилось, что империя инков действительно покорена и пригвождена к трону испанского короля. Не верилось, что тихие тауантинсуйцы смирились со своей горькой участью. Не верилось, что все убийства, грабежи и насилия сойдут с рук и что не наступит час возмездия и расплаты.

И квартирмейстеры наместника Новой Кастилии не решились занять для войска дворцы Пачакути, Тупака-Юпанки, Уайна-Ка-пака и Уаскара. Солдаты разбили палатки на центральной площади Куско, у ворот храма Солнца.

Писарро был мастером разбойного промысла. Он знал, как и когда следует грабить. «Стригите овцу, но старайтесь не содрать с нее кожу», — так не раз он говорил своим удальцам.

И на этот раз он строго-настрого наказал им: не трогайте мирных обывателей. Опустошайте дворцы, разоряйте храмы, но оставьте в покое частные дома.

Во дворцах и храмах, даже после того, как из них вынесли сокровища, которыми Атауальпа надеялся откупиться от гибели, золота и серебра было очень много.

Храм Солнца уже успели разграбить писарровские послы. Но послы не тронули мумий, послы не успели разобрать полы, разворотить все стены. Этим занялись писарровские молодчики.

В одной из пещер в окрестностях Куско грабители нашли десятки сосудов из чистого золота, золотые светильники, золотые статуи полутора— и двухметровой высоты. В сокровищницу Писарро свозилась золотая и серебряная посуда, парадные одежды инкских вельмож: туники, усеянные золотыми пуговицами, плащи, украшенные драгоценными камнями, статуи, листы золотой и серебряной облицовки храмов, ожерелья, аграфы, браслеты и брошки.

Жрецы и дворцовые служители без звука отдавали испанцам все ценности. Но Писарро казалось, что они скрывают от него львиную долю сокровищ, что где-то есть тайники, полные золота. И он велел разрыть все места погребения, он приказал нещадно пытать слуг инки и жрецов.

И удалось собрать урожай, почти столь же обильный как в Ка-хамалке. Каждый всадник получил шесть тысяч песо, каждый пехотинец — три тысячи.

Это неожиданное богатство отнюдь не осчастливило писарров-скую братию. И вовсе не потому, что на долю участников этих драматических событий досталось меньше той доли, на которую они рассчитывали. Нет, причина была совсем иной. Золота в Куско оказалось столько, что цена на него мгновенно упала. А товаров, до зарезу нужных испанцам, в городе было очень мало. И в итоге за бутылку вина приходилось отдавать шестьдесят песо (то есть полфунта золота!). Пара башмаков стоила сорок песо, а за лошадь давали две-три тысячи песо.

Кроме того, легкую наживу испанские добытчики расточали с легким сердцем. За ночь в карты и кости проигрывались целые состояния. В одну такую безумную ночь солдаты Сьерра де Легисано (о нем мы позже еще многое услышим) проиграл «царь-диск» — золотое солнце Кориканчи.

Когда оргия грабежей закончилась, Писарро вплотную приступил к государственным делам.

Жизнь на биваках имела свои прелести, но испанцы пришли в Перу не на месяц и не на год, а на долгие века. Стало быть, требовалось как-то упорядочить систему выжимания соков из тауантин-суйской земли. Надо было, кроме того, прибрать к рукам все области, города и селения Перу и, по возможности, расширить пределы этой новой заморской провинции Испании.

Прежде всего Писарро решил заменить марионеточного инку Тупака-Уальпу другим, более подходящим кандидатом.

Мы уже говорили, что, с точки зрения тауантинсуйцев, законным претендентом на престол мог считаться лишь тот из сыновей усопшего инки, в жилах которого не было ни капли неинкской крови.

Тупак-Уальпа так же, как и Атауальпа, был «полукровкой». Но у Уайна-Капака имелось несколько законных сыновей. Старшим из них был Уаскар, за ним следовал Манко.

В год битвы у Кахамалки и похода на Куско ему было лет двадцать пять. От своего прапрадеда Пачакути он унаследовал ум и отвагу, но с Писарро, этим прожженным хитрецом и интриганом, ему тягаться было трудно: испанские нравы он еще знал плохо, и не мудрено, что старый эстремадурский ловчий заманил его в свои сети.

Тупак-Уальпу прогнали, и в марте 1534 года сам Писарро возложил на голову Манко царственную льяуту дома инков.

Обряд этот совершен был на центральной площади Куско, куда согнали вконец умученных пытками жрецов. Из полуразрушенной Кориканчи вынесли ободранные мумии предков нового инки, испанские трубачи возвестили начало и конец печальной комедии, а затем живого инку и мертвые мумии усадили за пиршественный стол. Мумии и инку усиленно поили чичей. Мумии, естественно, сохраняли отменную трезвость, чего нельзя было сказать о бедном Манко, которого Писарро сознательно спаивал вином и чичей.

Манко в Куско любили, и коронация его оказалась поэтому весьма удачным шахматным ходом.

Писарро, однако, не был пророком. Распивая с Манко хмельную чичу, он не подозревал, на что способен его царственный собутыльник…

Затем Писарро роздал своим приближенным дворцы и земли, создал в Куско «городскую думу», в состав которой вошли одни лишь испанцы, и совместно с Вальверде ополчился на «идолопоклонство». Кориканчу приказано было разрушить и на ее месте соорудить христианский храм. Убежище Дев Солнца Вальверде обратил в женский монастырь, на всех «языческих капищах» он водрузил кресты.

Альмагро послан был на север, где вспыхнуло восстание против испанцев. С ним в поход отправлен был Манко. Он очень охотно принял участие в этой экспедиции. Писарро полагал, что юный инка рвется в поход, чтобы рассчитаться с повстанцами-северянами, заклятыми врагами его покойного брата Уаскара.

Но у Манко были иные цели. Он хотел ближе присмотреться к испанцам и изучить их боевые приемы. Урок Кахамалки, где горсть испанцев рассеяла огромное войско Атауальпы, наводил Манко на размышления, о которых, к счастью для него, не подозревал Писарро.

Впрочем, в это время Писарро было не до нового инки. В Куско пришла весть, что в одной из северных гаваней высадился новый завоеватель Перу — Педро д'Альварадо.

Альварадо, старый соратник Кортеса, разоритель Гватемалы, предпринял из Центральной Америки поход в Перу на свой собственный страх и риск. До него дошли слухи о победах Писарро и фантастически богатой добыче, захваченной эстремадурским свинопасом. Альварадо, в отличие от Писарро, был человеком знатного происхождения. Он состоял в родстве с весьма влиятельными особами из ближайшего окружения короля Испании, и с этим нежданным гостем Писарро не мог не считаться. К тому же Альварадо привел с собой четыреста пятьдесят солдат — ветеранов гватемальских походов.

Альварадо двинулся прямо на Кито, вторую тауантинсуйскую столицу. Туда же послан был из Куско Альмагро.

До вооруженного столкновения дело, однако, не дошло. Альмагро, следуя указаниям Писарро, откупился от Альварадо. Он уплатил опасному сопернику сто тысяч песо, после чего Альварадо покинул перуанскую землю, предварительно встретившись с Писарро.

Визит Альварадо было для Писарро предвестием серьезных неприятностей.

С Альварадо все кончилось благополучно, но визит этого беспокойного искателя приключений обошелся Писарро недешево.

Корень зла заключался, однако, для Писарро не в ста тысячах песо. Куда хуже было другое. Ведь путь в Перу открыт для всех рыцарей удачи, а кроме Альварадо, есть еще много предприимчивых молодцов, которые, сидя в Панаме или в Венесуэле, грезят о сокровищах южных земель. Кстати говоря, один такой молодец, некто Бельалькасар, проник в страну чибчей, что лежит за северными рубежами Перу, и в любой момент мог ворваться в Кито.

Следовательно, теперь, когда тауантинсуйское царство лежит у ног Писарро, главная опасность таится не в глубине страны, а на ее берегах.

Следовательно, есть смысл и столицу распятой и раздавленной империи перевести из Куско куда-нибудь поближе к Южному морю.

И в январе 1535 года Писарро на берегу речки Римак, в нескольких милях от ее устья, заложил новую столицу. Окрещена она была городом Волхвов, но всесветную известность приобрела под названием Лимы.

Между тем Эрнандо Писарро с казенной кинтой — пятой частью золота Атауальпы, выделенной для Карла V, прибыл в Испанию. Король, естественно, принял его с распростертыми объятиями. Все права Писарро на управление Новой Кастилией (эта Новая Кастилия была раз в десять больше Кастилии старой) король подтвердил. Но при этом он не забыл и Альмагро.

Альмагро назначен был наместником еще не завоеванных территорий южного Перу. Точнее говоря, ему отрезали полосу Нового Света длиной в 200 лиг (1300 километров), причем эта полоса начиналась у южных рубежей писарровской области.

Географию андийских стран испанцы знали еще очень плохо, и не мудрено, что границы владений Писарро и Альмагро размежеваны были кое-как и понять, где кончается Писаррия и где начинается Альмагрия, никто, в сущности, не мог.

Такая неясность была на руку испанской короне. Король боялся, что Писарро и Альмагро в один прекрасный день объявят себя независимыми властителями завоеванных ими земель. Поэтому в его расчеты входило елико возможно ослабить и того, и другого вожака. Если бы удалось их столкнуть лбами, цель эта была бы достигнута.

Подписывая грамоты, адресованные Писарро и Альмагро, король убежден был, что рано или поздно они передерутся из-за спорных пограничных земель. А «сомнительным» был даже округ Куско, на который в одинаковой степени могли претендовать и Писарро, и Альмагро.

Трения же между ними начались давно, и вокруг каждого предводителя еще с панамских времен группировались свои приверженцы — писарристы и альмагристы.

Когда королевские грамоты прибыли в Лиму, между Писарро и Альмагро разгорелись споры. В конце концов Писарро перехитрил своего соперника. Он отдал Куско своим братьям, а Альмагро убедил предпринять поход в Чили — на южную окраину той длинной полосы, которую ему отрезал король.

Альмагро со всеми своими смутьянами временно вышел из игры. С июля 1535 года по март 1537 года он воевал у озера Тити-кака и в северном Чили.

С уходом Альмагро поредели ряды писарровского войска. Кроме того, Писарро вынужден был дробить свои силы: надо было держать гарнизоны и в Лиме, и в Куско, и в Сан-Мигеле, и в Кито, и во вновь основанном на побережье городе Трухильо.

А перуанский народ, истерзанный грабежами и насилиями, пробуждался от спячки. Там и здесь вспыхивали бунты и мятежи, волновался весь север, очаги восстания зрели близ Куско.

Иисус-Мария, если бы можно было бы воскресить Атауальпу! Но прах его давно истлел.

Теперь вся надежда на Манко. Кто он? Ягуар, готовый вонзить когти в горло испанского хозяина, или пес, покорный хозяйской указке?

 

Вилькапампа против Испании

 

Манко выпускает когти

В июле 1535 года Куско снова стал военным лагерем. Чадили костры на главной площади, ржали у дворцовых стен боевые кони, весь город пропах путом, чесноком и водочным перегаром. Полторы тысячи солдат — четыре пятых всех вооруженных сил Новой Кастилии — скопилось в этой заштатной и вконец запуганной столице.

К счастью для жителей Куско, почти все это войско должно было рассосаться в разные стороны.

Триста солдат уходили в дальние горы, двести пятьдесят бойцов готовились к походу в Кито, двести пятьдесят воинов вот-вот должны были двинуться в северные земли, пятьсот пятьдесят ветеранов конкисты должны были под командой Альмагро отправиться в Чили.

Альмагро увозил с собой награбленные сокровища. В его обозе шло двадцать мулов, навьюченных золотом, и сто двадцать мулов, груженных серебром.

В свите Альмагро числился инка Манко, его брат инка Паулью, верховный жрец, иуда Фелипильо и с десяток видных тауантин-суйских сановников.

В конце июля все испанские отряды покинули Куско, и город опустел. В казармах Саксауамана остались сто пятьдесят — двести бойцов, во дворце Уайна-Капака обосновались два брата Писарро — Хуан и Гонсало.

Выпроводив Альмагро из Куско, Писарро отправился в Лиму, куда вот-вот должен был прибыть из Испании его посол Эрнандо.

Накануне его отъезда в Куско возвратился инка Манко, который не пожелал сопровождать в Чили Альмагро.

Манко собрался было покинуть Куско, но на него донесли его же собственные подданные — индейцы одного из северных племен, отряд которых состоял на испанской службе и размещался в Куско.

Писарро отправил Манко в Саксауаман. Там, за трехъярусными стенами, удобнее было держать на привязи внука Солнца.

Манко вел себя превосходно, совсем как его задушенный брат. Он выполнял все приказы Писарро и кормил до отвала испанский гарнизон.

Писарро отбыл в Лиму, встретился там с Эрнандо, который привез ему из Испании радостную весть: король пожаловал завоевателю Перу титул маркиза.

Новоиспеченный маркиз, не слишком полагаясь на Хуана и Гон-сало, отправил в Куско Эрнандо, поручив ему и заботы о Манко.

Хотя Эрнандо вряд ли относился к инке мягче, чем все его братья, но он выпустил знатную птицу из клетки. Инка ловко обманул его, играя на чувствительной писарровской струнке — неудержимой страсти к золоту. Манко под строжайшим секретом сообщил Эрнандо, будто в горах неподалеку от Куско зарыта огромная золотая статуя его отца Уайна-Капака.

Место это, сказал инка, знает-де только он, и если бы его на денек-другой отпустили, то он доставил бы статую в Куско.

Эрнандо приставил к Манко двух испанцев и отправил инку на поиски. Но Манко как в воду канул. Прошел день, прошла неделя, но в Куско никто не знал, куда делись инка и его спутники.

Вне себя от досады, Эрнандо отправил Хуана на розыски инки и дал ему шестьдесят бойцов. Хуан пустился по северной тауан-тинсуйской дороге. Близ Юкая, загородной резиденции инков, он встретил двух испанцев — спутников Манко.

— Не ищите ветра в поле, — сказали они, — инка ушел в горы. Нас он отпустил с миром, но всем испанцам объявил войну и сейчас готовится к походу на Куско.

Хуан со своей командой прошел дальше, но на берегах одной небольшой речки путь ему преградило войско инки.

Во всех прежних битвах испанцы всегда нападали, перуанцы всегда оборонялись. Но на этот раз первыми бросились в бой воины Манко.

На испанцев стеной шла могучая рать. Бойцы Манко пустили в ход копья с бронзовыми наконечниками, бронзовые секиры и тяжелые дубины из дерева, твердого как сталь.

И странная вещь: ни стрелы, пущенные из арбалетов, ни пули не наносили тауантинсуйцам заметного урона. Да, даже пуля не пробивала их панцирей из стеганой хлопчатой ткани. Стрелы отскакивали от деревянных щитов, обтянутых толстой кожей, от бронзовых шлемов. Впрочем, это были, пожалуй, даже не шлемы, а жуткие маски. Головы кондоров с хищными бронзовыми клювами, ягуарьи морды, зубастые хари невиданных зверей сидели на плечах тауантинсуйских воинов, свирепых, дерзких и отважных.

Правда, железной испанской коннице удалось отразить этот бешеный натиск. Войско инки отступило. Отступило, сохраняя боевой порядок, осыпая стрелами всадников и пехотинцев Хуана Писарро.

В висячих садах Юкая Хуан отпраздновал победу. Пир затянулся до рассвета. Когда же солнце вышло из-за гор, испанцам открылось зрелище, вид которого мгновенно отрезвил хмельные головы. Из всех ущелий ползло в долину Урубамбы войско Манко. Медленно и неотвратимо шли на Юкай копьеносцы и лучники инки. Сверкала полированная бронза шлемов, искрились медные наконечники дротиков и копий, золотистая пыль клубилась над горными проходами, откуда сочились все новые полчища тауантинсуйцев.

Первыми бросились в бой воины Манко

И испанцы дрогнули. Хуан отступил к Куско. Манко мог отрезать испанцам дорогу к столице, но он не стал их преследовать, и отряд Хуана спокойно вошел в город.

У коменданта Куско Эрнандо Писарро было двести испанских солдат и около тысячи воинов-индейцев.

Сколько людей привел с собой Манко, никто не знал. Во всяком случае их было очень много.

И в начале февраля 1536 года это многотысячное войско со всех сторон обложило Куско.

В первый же вечер осады тысячи огней вспыхнули на склонах гор. У стен Саксауамана запылали бивачные костры.

У Манко не было, разумеется, пушек, а без артиллерии штурмовать твердыни Куско — дело трудное. Если не безнадежное. Но в Куско каменные стены домов венчались соломенными кровлями, и поэтому в город ничего не стоило подпустить «красного петуха».

Манко приказал метать в эти кровли стрелы с пучками горящей пакли. Здесь и там занялись зловещие огни, крепкий ветер раздувал пламя, и пожар быстро охватил весь город.

Испанцы теснились на главной площади. Вокруг горели дворцы и храмы, с неба сыпались на мостовую раскаленные головешки, горячий ветер гулял по площади, горький дым спирал дыхание, огненные языки все ближе подбирались к испанскому лагерю. У коновязей, храпя, метались лошади.

Братья Писарро затворились в самом «несгораемом» здании — старинном дворце инки Виракочи, но в ночь первого штурма дворец этот трижды загорался, и трижды братья гасили пламя.

Тауантинсуйские боги спасли от огня развалины Кориканчи и убежище Дев Солнца, но от всех остальных дворцов остались лишь одни обожженные стены.

Сгорела половина домов Куско, в огне погибло множество мирных жителей.

Саксауаман оказался в руках Манко и стал его штаб-квартирой. Таким образом, мятежники сидели за каменными стенами, а осажденные топтались на открытом месте.

Со скоростью лесного пожара весть об осаде Куско разнеслась по всей перуанской земле.

Красные шнуры войны гонцы Манко доставили в холодные долины Кольясуйю и в далекие горные селения центрального нагорья.

И на испанских захватчиков поднялась вся страна. В огненном кольце оказалась столица Новой Кастилии Лима, и маркиз Писарро с трудом отразил натиск повстанцев. Огненный шквал прокатился по всему побережью. Тауантинсуйсцы присоединялись к мятежному войску, опустошали плантации, жгли дома своих ненавистных хозяев.

К несчастью, очаги этого всенародного восстания были между собой связаны очень слабо.

Каждый отряд повстанцев действовал на свой страх и риск, попав в беду, погибал, не получая помощи от соседа. Инкская почта, которая еще недавно, во времена Уайна-Капака, работала ретиво и безотказно, совершенно расстроилась за три года испанского владычества, и далеко не все приказы Манко доходили по назначению.

И, кроме того, пропасть, которая в годы братоубийственной войны разделила север и юг тауантинсуйского царства, по-прежнему рассекала эту несчастную страну. Многие северные племена не только не поддерживали Манко, но и сражались против него, помогая испанцам.

Сеньор маркиз все это хорошо знал и в ожидании лучших времен отсиживался за частоколами Лимы. Но и он пал духом.

В Панаму и Гватемалу послал он гонцов — просил помощи у своего недавнего соперника Педро Альварадо, готов был отдать ему полцарства за полсотни лихих сабель.

Испанцам же, запертым в Куско, казалось, что наступило светопреставление. И, яростно отбиваясь от воинов Манко, они всей душой рвались к спасительному морю, подальше от хмурых Анд, поближе к полузабытой и теперь столь желанной Испании.

Братья Писарро, однако, не хотели отдавать Манко город. Впрочем, даже если бы у них и было такое намерение, осуществить его вряд ли удалось бы. Манко обложил их логово, все перевалы оседлали дозорные перуанского войска.

Эрнандо Писарро понимал: оставаться дальше на площади нельзя. Во что бы то ни стало надо овладеть Саксауаманом, укрыться за его многоярусными стенами.

Первая вылазка окончилась вничью.

В отличие от Петра Первого, инка не пил за своих учителей, хотя для таких заздравных тостов у него были основания. Своих воинов он обучил искусству дальнего и ближнего боя с испанской конницей. Сам он стал лихим наездником и с пикой в руках водил в атаку свою рать.

Но испанцы были хитрее своих грозных противников, и Эрнандо, предприняв вторую вылазку, обманул инку.

Он послал к Саксауаману отряд во главе с Хуаном. Эта штурмовая команда направилась, однако, не к крепости, а в противоположную сторону, ночью же испанцы повернули своих коней и незаметно подошли к стенам Саксауамана. Они разобрали завал в потайных воротах цитадели и ворвались во внутренний двор.

Хуан был смертельно ранен в голову камнем, и сам Эрнандо возглавил дальнейший штурм Саксауамана.

Саксауаман взят…

Эта трудная победа спасла испанцев. Теперь они могли спокойно жить за мощными стенами. Если инку нельзя разбить в открытом бою, то надо пересидеть его в Саксауамане. Ведь Манко с трудом кормил свое огромное войско, и к концу июля, после пятимесячной осады, припасы у него совсем истощились. Кроме того, начался сезон полевых работ, и пришлось чуть ли не половину армии распустить по домам.

С полуголодным остатком войска стоять у стен Саксауамана не имело смысла, и Манко снял осаду и отступил к Юкаю.

Но у тауантинсуйского ягуара когти не притупились.

Когда Эрнандо врасплох напал на лагерь Манко, инка Манко распорядился открыть шлюзы на дамбах оросительных каналов, и с юкайских террас на испанцев хлынули, все сметая на своем пути, потоки воды.

Испанцы повернули к Куско, а Манко гнал их, преследуя по пятам, до самого Саксауамана.

 

Рождение Вилькапампы

Между тем Альмагро, преодолев на своем пути бесчисленные препятствия, дошел до плодородных чилийских долин. В Чили ему, однако, не сиделось, особенно после того, как один из его офицеров доставил ему из Лимы новые королевские грамоты. Из этих грамот явствовало, что округ Куско входит в полосу владений, пожалованных Альмагро. Но в Куско утвердились предприимчивые братья Писарро, и чтобы прибрать к рукам этот город, надо было вырвать его из цепких когтей.

И Альмагро ринутся на север, к Куско.

По дороге он узнал, что Манко восстал против Писарро и осаждает бывшую столицу инков.

Альмагро, однако, не слишком был обрадован успехами инки.

Конечно, это хорошо, что Манко выступил против Писарро, но, судя по всему, инка отнюдь не собирался таскать каштаны из огня для Альмагро.

Уильяк-уму — верховный жрец и родич Манко, сопровождавший Альмагро в чилийском походе, в один прекрасный день бежал из лагеря и увел с собой к Манко знатных индейских вождей, полусоюзников-полузаложников испанцев, и на их помощь Альмагро теперь уже не мог рассчитывать.

Одно, казалось бы незначительное, происшествие особенно встревожило Альмагро. Вскоре после исчезновения верховного жреца исчез иуда Фелипильо, который сопутствовал Альмагро в чилийском походе. Крысы бегут с кораблей, обреченных на гибель, — это Альмагро знал по опыту, и бегство Фелипильо привело его в ярость. Он велел во что бы то ни стало поймать Фелипильо. Фелипильо догнали, привели в испанский табор и торжественно четвертовали, но от этого Альмагро не стало легче.

Судя по всему, индейцы питали к нему столь же «нежные» чувства, как и к Писарро…

С Писарро Диего Альмагро связывало многое. Пятнадцать лет назад, когда в Панаму спутники Андагои доставили вести о золотой стране Перу, оба эстремадурца вступили в тесный союз и четыре года плечом к плечу сражались с противными ветрами, вероломными губернаторами, немирными индейцами.

В те годы империя инков была еще недостижимой мечтой, видением, которое распаляло кипучую энергию Писарро и его соратников. А до дележа добычи было еще далеко, и ничто не нарушало мира и согласия среди пайщиков перуанского предприятия.

Но когда вожаки добрались до вожделенных богатств Перу, между ними началась борьба не на жизнь, а на смерть.

Борьба неравная. Волк всегда слабее тигра. Ну, а таких матерых тигров, как Писарро, не знала еще испанская конкиста.

Спору нет, Альмагро в отваге и предприимчивости не многим уступал Писарро. Он был способен и на подвиг, и на предательство. Но он был упрям и заносчив. Он легко поддавался всевозможным влияниям и очертя голову принимал неразумные решения, за которые потом расплачивался дорогой ценой. Бог не наградил его ни злым умом, ни железной выдержкой его друга-врага.

И тем не менее этот дерзкий авантюрист, за которым шло почти пять сотен ветеранов перуанских и чилийских походов, мог причинить Писарро немало неприятностей. Союз Альмагро и Манко грозил серьезными неприятностями братьям Писарро. И Альмагро решил пойти на сговор с инкой. Однако план этот осуществить не удалось.

И не только потому, что Альмагро был скверным дипломатом. Суть дела заключалась в том, что Манко в одинаковой степени не доверял ни Писарро, ни Альмагро. Он знал, чего стоит слово бородатых дьяволов. Он понимал, что при первом же успехе Альмагро нанесет ему удар в спину: ведь и Альмагро, и Писарро — его лютые враги, враги вероломные и хитрые. И ни тот, ни другой не отдадут ему ни пяди тауантинсуйской земли, но охотно закопают его в эту землю.

Сразу же после того как переговоры были прерваны, Альмагро решил разделаться с Манко. Он выслал против инки отряд под командой лучшего своего военачальника Родриго Оргоньеса. Испанцам не удалось, однако, нанести инке внезапный удар из-за угла. Манко был начеку, он подготовился к встрече с врагом и хотя и потерпел поражение, но вывел булыную часть своего войска с поля боя. В одном из ущелий он созвал всех своих приближенных на совет и сказал им:

— Я счел за благо покинуть эти места и повести вас в горы. Суровые кручи защитят нас от врагов лучше, чем все силы, которыми я нынче располагаю. Там, в неприступных убежищах, мы будем избавлены от христиан, до нас не будет доноситься конское ржание и топот тяжелых копыт, а злые мечи испанцев не коснутся нашей плоти и не омоются нашей кровью. И оттуда не так уж далеко до Куско, и придет час, когда мы вновь выйдем на тропу войны. А пока что из наших убежищ мы будем наносить по врагу удар за ударом в ожидании, когда боги вновь вернут нам свою милость.

И Манко взял с собой множество всяческих сокровищ и кипы прекрасных шерстяных тканей и со всеми этими ценностями ушел в горы и там осел на долгие времена.

Случилось это в марте или апреле 1537 года.

Прав ли был Манко, покидая окрестности Куско и оставляя поле битвы?

Ведь как раз в апреле 1537 года завоеватели окончательно перессорились и у стен Куско завязалась ожесточенная борьба между братьями Писарро и Альмагро, борьба, которая на время ослабила испанских захватчиков.

Да, на первый взгляд кажется, что инка поступил опрометчиво, что он не должен был уходить в ущелья Вилькапампы, что как раз в тот миг, когда Писарро и Альмагро сцепились в жестокой схватке, тауантинсуйцам легче всего было нанести решительный удар бородатым дьяволам и сбросить их в море.

Но не надо забывать, что в 1537 году испанцы в Перу были неизмеримо сильнее, чем в дни Кахамалки.

В Трухильо, Кальяо, Сан-Мигель ежемесячно приходили из Панамы корабли, и по шатким сходням на перуанскую землю спускались, гремя железными доспехами, сотни ветеранов конкисты. На грязные пристани выгружали мешки с порохом и пулями, фальконеты, пушки, связки копий и алебард. Манко знал, что Писарро непрерывно получает из-за моря новые подкрепления. Манко понимал также, что Альмагро слабее Писарро и что Писарро, владея гаванями косты и получая все время подкрепления из-за моря, рано или поздно сломит хребет мятежному компаньону, после чего победители неминуемо обрушатся на тауантинсуйскую рать. В открытом же поле перевес всегда окажется на стороне испанской конницы и испанской артиллерии.

И если испанцы разгромят тауантинсуйское войско и уничтожат или захватят в плен его предводителей, то они без труда затопчут последние искры восстания.

Риск, спору нет, благородное дело, но рисковать, имея ничтожные шансы на выигрыш, и ставить при этом на карту будущее своей страны и своего народа — такую «роскошь» Манко позволить себе не мог.

За восемь веков до открытия Америки точно так же, как Манко, поступил доблестный испанский рыцарь Пелайо. Когда мавры вторглись в Испанию, он, потерпев поражение в открытом бою, увел свою дружину в астурийские горы. Астурийский пятачок оказался ядром независимого кастильского королевства, которое при дальних потомках Пелайо отвоевало у мавров всю Испанию.

Манко не знал испанской истории, но о Пелайо вспомнили многие спутники Писарро, когда они узнали, что инка увел свое войско в горы Вилькапампы.

Вилькапампа — равнина, где растет дерево вилька. Так с незапамятных пор называли междуречье Апуримака и Урубамбы, самых верхних притоков Амазонки. Только горцы, живущие на поднебесной высоте, могли назвать пампой — равниной — этот вздыбленный, перемятый и перекрученный лоскут перуанской земли.

Совсем недалеко, в сорока — пятидесяти милях к югу от Вилькапампы, лежала поверженная тауантинсуйская столица, но в Андах счет идет не на мили. Ведь только кондоры летают в Андах по прямым и кратчайшим линиям. Кондоры из Куско в Вилька-пампу могут долететь за час, у людей же этот путь отнимает порой несколько дней, порой неделю. Случалось, и при этом нередко, что путники, следующие из Куско в этот забытый богами уголок, исчезали. Иногда находили обглоданные стервятниками кости, но чаще всего следы терялись на каменистых тропах, в шуршащих сухим щебнем осыпях или в снежных сугробах заоблачных перевалов.

Вилькапампа не больно велика. Миль тридцать в ширину — с запада на восток, миль сорок в длину — вдоль течения быстрой Урубамбы.

Но этот клочок высокого нагорья весь изрезан капризными притоками Урубамбы, иссечен бурными ручьями, которые в сезон дождей смывают и уносят огромные скалы. В долинах и у подошвы исполинских хребтов зеленеют непроходимые чащобы, через которые надо прорубаться топором. Повыше — кручи, с которых срываются бешеные каменные лавины, отвесные обрывы, осыпи, клочки сочных лугов на пятачках ровной земли. Еще выше — голые, зазубренные гребни горных цепей, на самых высоких — шапки вечных снегов, голубые языки ледников.

Не то Пачакути, не то Уайна-Капак проложил к Вилькапампе дорогу от Куско. Она шла через Юкай к селению Ольянтаитамбо, лежащему на крутом берегу Урубамбы. Ниже этого селения Уру-бамба входила в узкий каньон. Дорога поэтому отклонялась вправо, в сторону от реки, медленно, нехотя взбиралась на перевал, обходила могучую вершину Пантикалью, поворачивала влево, к Урубамбе, доходила до нее и через шаткий мост Чукичаку перебрасывалась на левый берег Урубамбы. За Чукичакой, собственно, и начиналась Вилькапампа.

Иным путем в Вилькапампу попасть было невозможно. И отрезать этот край от мира не составляло ни малейшего труда. Стоило только разрушить мост Чукичаку, и Вилькапампа становилась неприступной цитаделью.

Манко уничтожил этот мост.

Отныне Вилькапампа становилась надежным оплотом тауан-тинсуйских воителей. Царство Манко было в сто раз меньше империи Уайна-Капака и Атауальпы, но пока горели сигнальные огни на рубежах Вилькапампы, надежда жила в сердцах всех тауантин-суйцев.

 

Тигры и волки

А под стенами Куско шла битва. После долгих и бесплодных переговоров Альмагро объявил войну маркизу и его братьям.

8 апреля 1537 года Альмагро внезапно ворвался в Куско. Он мгновенно овладел всеми опорными пунктами писарристов. Ор-гоньес штурмом взял резиденцию Эрнандо и Гонсало Писарро.

Братья сопротивлялись упорно и яростно и сдались на милость победителя лишь в тот миг, когда над ними запылала крыша. Ор-гоньес умолял Альмагро немедленно казнить знатных пленников. «Муэрто но мордиа» — «мертвый не кусается», внушал он Альмагро. Однако тот не решился умертвить братьев Писарро и приказал заключить их в один из казематов полуразрушенной Кориканчи.

Старый тигр, еще не зная о падении Куско, послал для расправы с мятежниками сильный отряд под командой одного своего испытанного соратника.

На реке Абанкай, неподалеку от Куско, Альмагро наголову разбил этого военачальника и захватил в плен почти весь его отряд.

Чаша весов, казалось, склонилась к Альмагро. Но Писарро не пал духом. Сидя в Лиме, он готовился к походу на Куско. Ему во что бы то ни стало надо было выиграть время. Он знал, что время работает не в пользу Альмагро, что его соперник отрезан от внешнего мира и не может рассчитывать на свежие пополнения, что в самом Куско его хитроумные братья, пусть и лишенные свободы, делают все, чтобы посеять смуту в рядах сторонников Альмагро.

И вот, чтобы оттянуть неизбежную встречу в открытом поле, Писарро послал в Куско одного из своих приближенных.

Посол юлил и изворачивался, вел с Альмагро длинные и бесплодные беседы, а время шло, и Альмагро терял в пустых разговорах драгоценные дни и недели.

В конце концов Альмагро прогнал писарровского лазутчика.

— Что толку в словах, — сказал он, — если я чувствую себя победителем!

— Что ж, — ответил посол, — в добрый час. Но не забывайте старинную поговорку: «Порой побежденный побеждает, а победитель гибнет»…

Эрнандо и Гонсало не теряли даром времени. Братьям разрешено было принимать гостей, а гости из стана Альмагро охотно посещали их узилище — братья день и ночь играли с визитерами в карты и кости, играли отнюдь не для развлечения. Каждый проигрыш и каждый выигрыш в этом игорном доме за семью замками был ходом в хитрой игре, которая велась против Альмагро.

Однажды, например, братья выиграли в одного из наиболее влиятельных советников Альмагро восемьдесят тысяч песо. Когда убитый горем советник вручил счастливым игрокам долговую расписку, те немедленно разорвали ее в клочья.

— Вы достойный рыцарь, и мы с легким сердцем отказываемся от выигрыша, — сказал Эрнандо.

Оргоньес вновь потребовал от Альмагро казни братьев Писар-ро. Альмагро готов был уступить Оргоньесу, но осчастливленный братьями советник грудью стал на их защиту, и Альмагро после мучительных колебаний отказал Оргоньесу.

— Пеняйте теперь на себя, — с горечью сказал ему Оргоньес. — Люди из рода Писарро не прощают обид, а вы им достаточно досадили. Придет день, когда она расплатятся с вами, и эта расплата будет жестокая.

Пророчество Оргоньеса стало сбываться очень скоро.

Альмагро выступил в поход на Лиму и взял с собой Эрнандо. Гонсало и других знатных писарристов он оставил в казематах Куско.

Но братья недаром проигрывали своим стражникам десятки тысяч песо. Через несколько дней после ухода Альмагро из Куско Гонсало Писарро и другие пленники сбежали и благополучно добрались до ставки Франсиско Писарро.

Но у старого тигра руки были связаны, пока другой, самый расторопный его брат, Эрнандо, находился у Альмагро.

Эрнандо это отлично понимал и всеми силами стремился вырваться из плена. С этой целью он предложил Альмагро свои услуги в качестве посредника.

Соперники вступили в переговоры, и Франсиско Писарро согласился временно оставить Куско в руках Альмагро, но с одним непременным условием: Эрнандо должен получить свободу.

Хотя Оргоньес шел на все, чтобы сорвать это крайне невыгодное для альмагристов соглашение, оно было подписано.

Эрнандо доставили в лагерь Франсиско Писарро. Старый тигр ласково, даже слишком ласково, принял провожатых Эрнандо.

Альмагро счел это благим знаком. Он не знал, что, как только его люди покинули ставку Писарро, тот объявил соглашение недействительным и потребовал, чтобы Альмагро немедленно передал ему город Куско.

В тигриной семейке Писарро, как мы уже успели в этом убедиться, жестокость и вероломство уживались с гнуснейшим фарисейством.

Эрнандо, стараниями которого заключен был недолговечный договор, объявил, что он не одобряет поведения брата, но против своей воли, учитывая всяческие обстоятельства, вынужден признать заключенное соглашение недействительным.

Альмагро рвал на себе волосы. В дебюте его партия была уже проиграна. От огорчений и неумеренных возлияний он тяжко захворал и вручил бразды правления Оргоньесу.

Партия перешла в эндшпиль с явным преимуществом для Пи-сарро. Ведь за то время, пока велись переговоры, к Писарро прибыли новые подкрепления, тогда как Альмагро, по-прежнему отрезанный от моря, мог рассчитывать лишь на тех солдат, которых он привел из чилийского похода, да на сотню-другую перебежчиков из лагеря врага.

26 апреля 1538 года войско Оргоньеса встретилось неподалеку от Куско, в местности Салинас, с ратью противника. Писарриста-ми командовал Эрнандо. У Эрнандо было восемьсот, у Оргоньеса шестьсот бойцов. Старый тигр остался в Лиме и готовил там резервную армию.

С возгласами «Король и Альмагро!», «Король и Писарро!» противники ринулись в битву. Оргоньес сражался как лев. Он пронзил пикой рыцаря, которого принял за Эрнандо, убил несколько воинов, увлек за собой своих конников и в стремительной атаке смял врага. Пуля, посланная из аркебуза, пробила его шлем, и одновременно под ним пала лошадь.

Собрав последние силы, он выпутался из стремян, но его тут же окружили писарристы.

— Нет ли среди вас достойного кавалера, которому я мог бы сдаться? — спросил Оргоньес.

Один из приближенных Писарро, некто Фуэнтес, поспешил заверить Оргоньеса в своем благородстве. Оргоньес вручил ему свой меч, и «благородный кавалер» этим мечом поразил пленника в сердце. Затем Оргоньесу отрубили голову, насадили ее на пику, и, когда писарристы вошли в Куско, трофей водружен был на главной площади.

Писарристы выиграли битву в тот момент, когда пал Оргоньес. Альмагро (он был тяжело болен и, лежа на носилках, наблюдал за сражением с соседнего холма) бежал в Куско, туда же устремилось все его войско.

Большая часть альмагристов не дошла до стен тауантинсуйской столицы — писарристы перебили и взяли в плен несколько сот человек, по пятам преследуя разгромленного противника. Осатаневшие победители рубили пленников мечами, кололи пиками, им выкалывали глаза, отсекали руки и ноги.

Орда писарристов на плечах противника ворвалась в Куско и захватила город.

Альмагро схватили, заковали в цепи и бросили в тот каземат Кориканчи, в котором не так давно разыгрывали свои коварные игры братья Писарро.

Эрнандо посетил узника.

— Ваша жизнь, — сказал он, — вне опасности. Как только прибудет мой брат, наместник, вы получите свободу.

Но еще до своего визита к Альмагро Эрнандо распорядился учинить над пленником суд и для этого срочно собрать необходимые обвинительные материалы.

— Мы будем, — сказал он, — судить его как изменника, поднявшего меч на его величество короля, как врага Испании, как смутьяна и мятежника.

Немногочисленным пленникам-альмагристам Эрнандо обещал полное прощение, но с одним непременным условием: чтобы они дали показания против своего бывшего вождя. Соратники Альмагро охотно клеветали на своего незадачливого вождя. Красноречиво они обвиняли его во всех смертных грехах.

И за два месяца Эрнандо собрал целую гору всевозможных обвинений. Две с лишним тысячи страниц насчитывалось в деле Альмагро, и 8 июля 1538 года суд приговорил его как изменника к позорной смерти. «Обезглавить на площади Куско» — таков был этот приговор.

Конечно, старый тигр отлично знал, что его братец плетет удавку для Альмагро, но делал вид, что намерения Эрнандо ему неизвестны. Сыну Альмагро, Диего, он клятвенно обещал, что сохранит жизнь своему поверженному противнику. Эрнандо же угадывал мысли брата…

Напрасно Альмагро ссылался на старую дружбу с Франсиско Писарро, на совместные походы.

— Ведь вы сами были в моей власти, и я отпустил вас с миром, за что же мне такая жестокая казнь? — сказал он.

Эрнандо сухо ему ответил:

— Вас осуждает судьба, ваша участь решена бесповоротно, поэтому как христианин посвятите последние минуты своей земной жизни примирению с небом.

Впрочем, Эрнандо в самую последнюю минуту «смягчил» приговор. Альмагро казнили не на городской площади, а в тюрьме…

Пророчество Оргоньеса сбылось.

После расправы с Альмагро старый тигр и его братья попали в неловкое положение.

Дело в том, что формально Альмагро, получивший от короля патент на управление южноперуанскими землями, владел округом Куско на «законном основании».

Этот же королевский патент давал ему право назначать себе преемников, и в качестве такового он в канун казни избрал своего сына Диего.

Писарро должен был во что бы то ни стало опорочить в глазах короля и покойного старика Альмагро, и его сына и доказать, что альмагристы были не только его врагами, но и врагами испанской короны.

Старый тигр полагал, что с этой щекотливой миссией ник4ю не справится лучше, чем его брат Эрнандо.

И Эрнандо отправился в Испанию.

Однако весть о битве под Салинас и разгроме Альмагро опередила Эрнандо. Успехами писарристов король был не на шутку встревожен. В самом деле, после гибели Альмагро все перуанские и чилийские земли оказались в руках Писарро.

До Перу от Испании путь не близкий и трудный, и никто не помешает этому предприимчивому авантюристу в один прекрасный день объявить себя перуанским королем и присвоить все богатства перуанских земель.

Поэтому король и его советники заступились за альмагристов.

Эрнандо, подписавший смертный приговор Альмагро, посажен был в крепость Медина-дель-Кампо. Он пробыл в заточении двадцать один год и вышел на волю глубоким старцем. Ему посчастливилось.

Куда горше была участь старого тигра и двух других его братьев — Мартина и Гонсало…

Посадив на цепь Эрнандо, король направил в Перу своего представителя, законоведа Вака де Кастро, поручив ему на месте разобраться в перуанских делах и в случае нужды отстранить маркиза Писарро и взять в свои руки бразды правления.

 

Манко получает подарок

Манко из своего орлиного гнезда в Вилькапампе внимательно следил за тем, как развертывались события. Летучие отряды инки из глухих засад нападали на испанские караваны, они держали под прицелом главную дорогу страны — путь из Куско в Лиму, они уничтожали испанские гарнизоны, жгли испанские поместья.

Ни конница, ни артиллерия не могли справиться с этими неуловимыми, быстрыми, как горный ветер, «индейскими бандами».

Маркиз в 1539 году послал своего брата Гонсало в Вилькапам-пу. Гонсало рапортовал в Лиму о великих победах. Однако после каждой такой победы испанское войско редело, а армия инки приумножалась, и ни одной пяди Вилькапампы «победителям» так и не удалось захватить. Ни днем, ни ночью испанские бойцы не знали покоя. На них обрушивались тучи камней, меткие стрелы поражали их у бивачных костров, им то и дело приходилось расчищать завалы, с боями прорываться через жуткие ущелья, где смерть таилась за каждым утесом.

В конце концов Гонсало осточертели бесплодные полупобеды, и он посоветовал брату вступить с инкой в переговоры.

Все Писарро были мастерами тайных интриг. В свое время им удалось перехитрить Атауальпу, Педро Альварадо и Альмагро, и в Лиме надеялись, что и Манко попадет в хитрую ловушку.

В Вилькапампу отправили знатного посла — епископа Куско. Епископ добрался до Манко и договорился, что инка встретится с Писарро в Юкае.

Вероятно, эта встреча окончилась бы так же печально для инки, как и свидание в Кахамалке Писарро и Атауальпы. Ведь не случайно старый тигр Писарро отправился в Юкай с сильным отрядом, а к границам Вилькапампы выслал лазутчика.

Этот лазутчик, негр из свиты маркиза, маскировки ради вел с собой пони, славную маленькую лошадку, которую Писарро подарил инке.

Бдительные дозорные решили учинить проверку истинных полномочий посла. Они убедились, что посол идет в Вилькапампу совсем не для того, чтобы осчастливить инку лошадкой-лилипутом. И воины Манко умертвили посла.

Естественно, что после этого Манко не явился в Юкай. Писарро пришел в ярость и жестоко отомстил инке. В Куско жила юная жена Манко, прекрасная индианка. Она была пленницей Писарро, и до поры до времени с ней обращались хорошо.

Писарро приказал схватить ее и доставить в Юкай. Здесь с нее сорвали одежды, высекли и затем расстреляли из луков. Несчастная женщина не проронила ни звука во время этих нечеловеческих истязаний, смерть она встретила с удивительным достоинством.

Тело ее Писарро велел уложить в большую корзину. Корзину спустили в Урубамбу, и она поплыла вниз по течению, во владения Манко.

Так закончились «мирные переговоры» в Юкае.

 

Гибель старого тигра

Отправив Манко кровавый гостинец, Писарро ушел в Лиму. В Лиме ничто не внушало ему ни малейших опасений.

Недобитые альмагристы были тише воды, ниже травы. С Диего Альмагро, младшим сыном казненного соперника, Писарро совершенно не считался.

А между тем этот юноша у многих писарристов вызывал всевозможные подозрения. Диего Альмагро-младшему в 1541 году минуло двадцать два года. В жилах Диего текла индейская кровь (его мать была панамской индианкой), и от кастильских рыцарей конкисты он отличался мягким нравом и душевной чистотой. Столь диковинные качества, естественно, внушали тревогу братьям Писарро.

Но куда опаснее этого честного врага, готового с открытым забралом сражаться с убийцами своего отца, были старые соратники Альмагро-старшего. После битвы под Салинас многие из них ради спасения собственной шкуры каялись в былых грехах и чернили своего павшего вождя. Они ничего не забыли: ни позорного бегства из Салинас в Куско, ни той презрительной улыбки, с которой Эр-нандо принимал их наветы на Альмагро.

И когда до Лимы дошли вести, что братьями Писарро недовольны в Испании, что Эрнандо угодил в темницу и что в Перу едет королевский ревизор, альмагристы решили — час расплаты настал.

А старый тигр, казалось, совсем утратил свое чутье. Ему не раз удавалось выходить сухим из воды, и он, видимо, был твердо убежден, что ему посчастливится обвести вокруг пальца Баку де Кастро и удержать власть в перуанских землях.

Эрнандо, покидая Перу, советовал ему бдительно следить за альмагристами и не давать им спуска. Но он не внял этим советам и оставил без надзора всех вожаков альмагристского бунта, которым посчастливилось сохранить жизнь в дни битвы у Салинас.

А между тем слухи о назначении Ваки де Кастро и о смещении Писарро окрылили этих злобных неудачников.

Они почти открыто обсуждали планы свержения Писарро. Старого тигра они надеялись устранить руками нового королевского наместника. Двум наиболее красноречивым альмагристам заказаны были траурные одежды. В черных камзолах и плащах, с черными перьями на шляпах, они должны были встретить в одной из северных гаваней Перу Баку де Кастро, излить ему все свои горести и вручить обвинение против наглого тирана Писарро.

Но траурными одеждами так и не пришлось воспользоваться. Кто-то распространил слух, что флотилия, на которой плыл в Новый Свет Вака де Кастро, разбита бурей и что посланец короля погиб в морской пучине.

Слух этот был ложным, и, вероятно, исходил он от самого Писарро, но эти фальшивые вести не пошли на пользу старому тигру. Альмагристы, утратив надежду на Баку де Кастро, решили своими силами разделаться с правителем Перу. Момент для этого избран был весьма удачно. Гонсало Писарро увел лучших бойцов далеко на север, в экспедицию, которая отправлена была на поиски мифической страны Корицы, в Лиме осталось мало войска, а альмагристы числом сравнялись с писарристами.

Старые соратники Альмагро стали во главе заговорщиков. Решено было напасть врасплох на Писарро, убить его и провозгласить Альмагро-младшего наместником Перу. Альмагро всемерно противился этому плану. Но с его мнением заговорщики не считались. Для них Диего-младший был неразумным мальчишкой-полукровкой. Его отвращение к гнусным интригам и убийствам из-за угла раздражало этих ветеранов разбоя.

Один из заговорщиков, чтобы заранее освободить свою совесть от греха, на исповеди рассказал о готовящемся заговоре. Поп оказался писарристом. Нарушив тайну исповеди, он помчался к секретарю Писарро и предупредил его, что чилийцы (так обычно называли альмагристов) хотят убить маркиза. Секретарь проводил попа к Писарро. Тот выслушал его сообщение, но никаких мер для охраны своей особы не предпринял.

Между тем вдохновители заговора узнали, что их замысел уже известен Писарро. Спешно созваны были все «соубийцы». Заговорщики растерялись.

— Мы погибли! — кричали они. — Надо отказаться от всех этих опасных планов. Отказаться, пока не поздно, и бежать куда глаза глядят.

Глава заговора прервал эти речи:

— Уже поздно — через несколько часов нас всех четвертуют. Остается только одно: немедленно убить зверя.

В полдень 26 июня 1541 года девятнадцать заговорщиков ворвались во дворец Писарро в тот момент, когда маркиз в узком кругу своих приближенных вел беседу с одним епископом. Когда до этой честной компании донеслись крики заговорщиков, большинство собеседников Писарро обратилось в бегство. Писарро, его брат Мартин, два юных пажа и пять-шесть офицеров, обнажив мечи, встретили убийц на пороге зала.

«Престарелый наместник, — пишет современник этих событий, — не утратил мужества, которое по достоинству ему всегда приписывали… и такую силу духа и сердца проявил он, что, если бы стычка шла на открытом месте, он не дался бы врагам своим и одолел бы их всех. Когда чилийцы убедились, что к нему нельзя подступиться, они принялись колотить его копьями… Они убили обоих пажей, грудью защищавших Писарро, убили Мартина, брата маркиза, и затем в неистовой ярости, отталкивая друг друга, набросились на главную свою жертву. Писарро отбивался с тигриной отвагой — один против двух десятков убийц. Смертельно раненный, он продолжал сражаться до последнего мгновения».

Диего Альмагро-младший провозглашен был наместником. В Перу началась кровавая тризна. Убийцы мстили за поражение у Салинас и за резню, учиненную писарристами в Куско.

Переворот 26 июня вверг страну в новую смуту. Гонсало Писарро возглавил партию писарристов на севере страны. Куско переходил из рук в руки, на юге альмагристы овладели рядом городов и гаваней, но нигде они не могли прочно утвердиться: сторонников Писарро было гораздо больше и они постепенно копили силы для ответных ударов.

Альмагристы разграбили Лиму, но им так и не удалось разыскать сокровища Писарро. Казначей убитого правителя, несмотря на зверские пытки, не выдал писарровского тайника и мужественно принял смерть от руки палача.

Альмагристы пощадили попа Вальверде. Однако этого душегуба покарала судьба. Корабль, на который посадили высланного из Перу Вальверде, близ острова Пуна захвачен был индейцами, и они тут же расправились с убийцей Атауальпы.

Между тем Вака де Кастро добрался наконец до северных гаваней Перу. Узнав о гибели Писарро, он во всеуслышание объявил, что волей короля принимает на себя обязанности правителя Перу.

Таким образом, Альмагро-младший стал правителем-самозванцем.

В его стане царила полная анархия. Старые ветераны чилийского похода ни в грош не ставили двадцатидвухлетнего вождя. Вожаки-альмагристы грызлись между собой, и даже после того, как Альмагро казнил одного из главных смутьянов, положение не слишком прояснилось.

Но юный вождь не мог все же обуздать своих соратников. Им Альмагро нужен был лишь как некий символ, его именем они прикрывали свои мелкие замыслы и грязные дела. Единственная их цель заключалась в том, чтобы, пользуясь воцарившейся в Перу смутой, овладеть богатой добычей. В свое время их обделили в Ка-хамалке, в Чили им досталась скудная пожива, и теперь они стремились с лихвой наверстать упущенное.

Инка Манко из своего убежища в Вилькапампе внимательно следил за ходом событий. Он ненавидел Писарро, и гибель старого тигра его очень обрадовала. Но он не доверял и альмагристам.

Три года назад альмагрист Оргоньес причинил ему немало неприятностей, и он не сомневался, что убийцы Писарро такие же враги его народа, как и павший под их ударами завоеватель Перу.

Однако Альмагро-младшего Манко искренне уважал. С ним Манко вел переговоры с открытой душой, и если бы Альмагро был хозяином в собственном стане, он, несомненно, приобрел в лице инки верного союзника. Но вожаки альмагристских банд то и дело нападали на порубежные земли Вилькапампы, обуздать их юный Диего не мог, и Манко не решался оказать должную помощь мятежному вождю бородатых дьяволов.

С каждым днем положение альмагристов ухудшалось. К июлю 1542 года почти вся страна была во власти Ваки де Кастро, а 16 сентября у горной гряды Чупас, в двенадцати километрах к северу от города Уаманга, на пути из Лимы в Куско, войска Ваки де Кастро наголову разгромили альмагристов.

Почти половина их погибла в бою. Так же, как и в битве у Са-линас, победители по пятам преследовали побежденных. Палачи работали день и ночь, четвертуя и вешая пленников.

Вака де Кастро отдал строгий приказ: всех убийц Писарро казнить жестокой казнью. Альмагро-младшего взяли в плен и, хотя он неповинен был в убийстве Писарро, Вака де Кастро приказал его повесить на центральной площади Куско. Главные заговорщики погибли еще до битвы у Чупаса, а из девятнадцати головорезов, повинных в гибели Писарро, после этой битвы уцелели немногие. Уцелели двое убийц Писарро — Гомес Перес и Диего Мендес. Их поймали, но они бежали, подкупив стражников.

За головы их объявлена была награда, и нигде в Перу им нельзя было найти надежное убежище. Нигде, кроме Вилькапампы. И Гомес Перес и Диего Мендес, прихватив с собой еще пятерку альмагристов, через ущелья Пантикальи добрались до рубежей Вилькапампы.

Беглецы нашли путь к сердцу Манко. Они заверили его, что сюда, в Вилькапампу, их послал Альмагро-младший, а для инки имя этого благородного юноши, полуиндейца по крови, было священно.

И он приютил у себя кровавую семерку.

18 октября 1542 года, в день Луки Евангелиста, Гомес Перес, Диего Мендес и пятеро их спутников прибыли в резиденцию инки. Манко знал нравы белых дьяволов. И все же он не подозревал, на что способны эти двуногие шакалы и какой ценой они готовы смыть с себя кровь растерзанного ими старого тигра.

 

«Убей их, иначе они убьют тебя»

Манко отлично принял незваных гостей.

— Вы, — сказал он, — враги моих врагов и друзья моего друга. Поэтому живите у нас с миром и знайте, что мой дом — это ваш дом.

Семеро альмагристов поселились в столице Вилькапампы, Виткосе, и жили там как у Христа за пазухой.

Виткос, этот город-солдат, взобрался на макушку горы, которая возвышалась в самом центре Вилькапампы. Манко сам наметил место для своего дворца и крепостных сооружений. Конечно, на этой горной вершине было тесно, но зато путь к городу был немыслимо трудным. Враг мог одолеть гору, лишь растянувшись в длинную колонну: по узким тропам пехотинцы и всадники волей-неволей должны были передвигаться лишь гуськом. А с вершины открывался широчайший обзор — в ясные дни видно было все кругом на много миль. Никто не мог незаметно подобраться к этой твердыне.

Удаляясь в 1538 году в Вилькапампу, Манко вывез из Юкая и предместий Куско опытных каменщиков. Великие кудесники были среди них — творцы каменных поэм Кориканчи и Саксауамана. Виткос был городом каменной прозы. Здесь строили не изящные храмы, а казармы, оборонительные стены и бастионы. Но строили на века, не жалея камня. День и ночь, как муравьи, ползли по крутым тропам камненосцы. Труден был путь вверх с пятипудовым камнем на спине, но Виткос, вероятно, воздвигали куда веселее, чем каменные частоколы Тиуанаку.

«Об эти стены враги обломают зубы», — думали строители Вит-коса, и от этого отраднее становилось у них на душе и легче спорилась тяжелая работа.

Самых искусных каменщиков Манко, однако, держал не в Вит-косе. Милях в двадцати к северу от Виткоса, в излучине Урубамбы, там, где эта сердитая река прогрызла ущелье-петлю немыслимой глубины, стоит гора Мачу-Пикчу. На ней лет за сто до Манко построили несколько храмов.

Теперь Манко решил заложить на вершине Мачу-Пикчу священный город. Ведь Кориканчу осквернили и опоганили бородатые дьяволы, ведь жрецы свирепого бога христиан до основания разрушили почти все древние храмы тауантинсуйского царства.

Бога Солнца, лучезарного Инти, изгнали из Куско. Путь туда ему заказан. А у Инти должно быть свое убежище, надежный приют в надежном месте. И на Мачу-Пикчу пришли каменщики. Они построили…

Нет, до поры до времени мы сохраним тайну священного города. Ее мы раскроем позже, когда наша хроника дойдет до скорбных и грозных событий последних лет Вилькапампы…

Манко носил гордый титул сапа-инки, инки-самодержца, но руки его были в мозолях, и камни он носил не хуже любого грузчика. Бездельникам царской крови (а их было много — ведь все родичи инки считали себя солью земли) от него не было житья, и многие из них бежали к испанцам. Неволя была им слаще этой мозолистой свободы. Манко охотно отпускал на все четыре стороны длинноухих тунеядцев. Ему нужны были не царедворцы, а мастеровые и воины, люди, сведущие в каменном деле и в искусстве метать копья и отражать атаки вражеской конницы.

Жрецов Манко не слишком жаловал: они ему мешали, они путались под ногами, совали свой нос во все и во вся. Кроме того, хотя Манко и приютил на горе Мачу-Пикчу бога Инти, но былая вера в небесных покровителей у инки основательно пошатнулась. Ведь Лучезарный не испепелил своим жарким пламенем наглых захватчиков. Виракоча безмолвствовал, когда Писарро творил суд и расправу в Кахамалке и грабил храмы Куско, Ильяпа не поразил испанцев молнией и громом. Манко, однако, ненавидел христианских богов и предпочитал им своих нерасторопных и малодушных тауантинсуйских небожителей. И он считал, что тауантинсуйские жрецы все же зло куда меньшее, чем алчные и лицемерные католические попы. Однако жрецов он выслал из Виткоса на Мачу-Пикчу. Там поселил он и избранных дев, вывезенных из Куско и Юкая. Жрецы ворчали, они привыкли вершить все государственные дела, но Манко свои решения менять не любил, и Виткос так и остался безбожным городом-биваком, полукрепостью-полулагерем…

Во всей Вилькапампе вряд ли насчитывалось в ту пору больше сорока — пятидесяти тысяч жителей, и, таким образом, у Манко было подданных куда меньше, чем у его деда и отца. Но десять тысяч бойцов насчитывалось в войске инки, и в случае крайней нужды число воинов без труда можно было удвоить.

У своих учителей-испанцев Манко перенял многое. Правда, у него не было ни конницы, ни артиллерии, но он познал все хитрости белых дьяволов, и даже старый тигр Писарро, если бы, не дай бог, ему довелось воскреснуть, не смог бы напасть врасплох на владения инки. И в долине Урубамбы, и в предгорьях Пантикальи, и на далеком Апуримаке день и ночь строили крепкие дозоры, и при первой же тревоге на вершинах гор занимались сигнальные огни, и весть о появлении врага в мгновение ока доходила от дальних рубежей в Виткос. У Манко был мудрый военный советник, старый полководец Кискис, у которого были свои счеты с испанцами. Это бы не человек, а меч, закаленный в бесчисленных боях. Всякое соглашение с бородатыми дьяволами он считал преступлением. Нет, больше чем преступлением — ошибкой. «Только кровь, — говорил Кискис, — может смыть позор Кахамалки и горечь нашего неудачного штурма Куско». И, готовя своих воинов к большим походам, он закалял их в дерзких набегах на порубежные испанские города.

Когда семеро испанцев пришли в Виткос, Кискис сказал инке:

— Убей их, иначе они убьют тебя.

Манко резко оборвал старого воина и приютил всю семерку в своем дворце.

Гомес Перес, Диего Мендес и пятеро солдат-альмагристов в перуанских и чилийских походах приобрели немалый боевой опыт, и Манко решил использовать своих гостей. Гости наставляли его в хитростях фехтовального искусства, они учили его метко стрелять из аркебуза, а в часы досуга инка охотно пил с ними крепкую чичу и во хмелю играл затем в кегли или в мяч.

Испанцы же вели себя примерно. Они сами вызвались обучать рукопашному бою воинов инки и дали немало ценных советов Кискису. Впрочем, Кискис так и не сменил гнев на милость, за что его не раз бранил Манко.

 

Партия в кегли

После битвы у Чупас перуанские смуты на короткое время утихли. Вака де Кастро огнем и железом врачевал язвы и болячки, альмаг-ристов вешали на всех перекрестках. В Перу в 1542 году было около пяти тысяч испанских солдат и колонистов, и они владели богатейшими землями косты и несметными стадами ламю. Пахали землю и пасли лам индейцы. Этих индейцев Писарро и Вака де Кастро щедро дарили колонистам. Правда, считалось, что коренные жители Перу «свободные подданные» короля Испании и что колонистам их передают на время, однако с этими фарисейскими оговорками никто не считался. Но в 1542 году Карл V и его советники подсчитали доходы, которые поступили в казну из заморских владений, и прослезились. Заморские земли, такие богатые и «сочные» приносили казне жалкие гроши. Все сливки снимали колонисты: ведь у них была даровая рабочая сила, делиться своими барышами с короной они не желали, и прибрать их к рукам было очень трудно. Урезать аппетиты и доходы колонистов, поставить их в зависимость от казны можно было лишь в том случае, если бы удалось отобрать у них ранее пожалованных индейцев. По мысли королевских чиновников, этих индейцев надо было передать под oпeку казны. Казна же на определенных, выгодных для нее условиях могла бы сдавать рабочие руки в аренду колонистам.

Король с легким сердцем подписал в 1542 году так называемые «Новые законы» — свод правил, которые впредь должны были соблюдаться в заморских землях.

Индейцев велено было у колонистов отобрать и передать казне. Но Карл V и авторы «Новых законов» забыли, что Мексика и Перу лежат за тридевять земель от Испании, что в Панаме и Куско на каждого королевского чиновника приходится сотня вооруженных до зубов колонистов, а эти дорвавшиеся до добычи рыцари наживы готовы были лечь костьми за свою мошну.

В Мексике правил человек осторожный и осмотрительный. Он сразу же понял, что добром ему не удастся отобрать у колонистов индейцев, а применять против кортесовских ветеранов силу было делом совершенно безнадежным. И он положил «Новые законы» под сукно.

Иначе сложились дела в Перу. На место Ваки де Кастро король назначил в эту страну знатного индюка Бласко Нуньеса де Велу.

Нуньес де Вела в 1544 году прибыл в Лиму и мгновенно обнародовал «Новые законы».

При въезде в город новый наместник, к величайшему своему негодованию, увидел аршинную надпись: «Всякого, кто посягнет на наше добро, мы лишим жизни». Нуньес де Вела велел надпись стереть, но спустя несколько дней в Перу вспыхнул грозный мятеж. Колонисты восстали против короля и его наместника, и во главе их стал многоопытный в ратном деле братец покойного Франсиско Писарро — Гонсало.

Слухи о новой смуте дошли до Виткоса.

Манко понимал: новый наместник ничуть не лучше старых, но его очень радовало, что самые заклятые враги индейского народа, и Гонсало Писарро в частности, числятся мятежниками.

Теперь он, не нарушая опасных и хитрых испанских законов, мог бить писарристов и очищать от них тауантинсуйскую землю.

Кто знает, быть может, Манко и удалось бы одержать верх над бородатыми дьяволами, но, к несчастью, Кискис оказался пророком: «дорогие» гости нанесли Манко удар в спину.

Гомес Перес и его друзья, узнав, что в Перу прибыл новый наместник и что Гонсало Писарро поднял против него бунт, сразу же сообразили, что теперь на их улице праздник. Ведь враги писаррийцев теперь оказались друзьями короля и в новой обстановке убийство старого тигра вряд ли уже будет ставиться им в вину. Но к новому наместнику надо было идти не только с покаянными речами. Ведь Нуньес де Вела восстановил против себя всех старых драчунов и нуждался в сильных союзниках. И, уж конечно, если бы Гомес Перес явился к нему как посол Манко, наместник отпустил бы ему все прошлые грехи.

И Гомес Перес сказал инке: «Вступи в переговоры с новым слугой короля, отправь меня к нему. Мои речи будут по сердцу и тебе, и наместнику его величества».

Наместник с распростертыми объятиями принял Гомеса Переса. Кое-кто, правда, советовал Нуньесу де Веле вздернуть Гомеса на виселицу.

«Никто, ваша милость, вас не осудит за это. Ведь Гомес Перес убийца, и два года назад ему уже вынесли смертный приговор».

Но Нуньес де Вела не пожелал воспользоваться этой чудесной возможностью и отпустил Гомеса Переса с миром. Он переслал через него очень ласковое письмо инке. Однако, передавая это письмо, Гомес Перес уже задумал ценой головы Манко искупить все свои грехи. И кровавая семерка решила убить Манко.

Сын Манко, Титу-Куси, которому в ту пору было семь-восемь лет, спустя четверть века, в феврале 1570 года, так описал эти горестные события.

«Эти семеро много лет и дней жили у моего отца, и он любил их, и женам своим он приказал готовить им пищу и питье, и, право же, обращался он с ними, как со своими собственными братьями.

Но вот однажды, случилось это после того, как все семеро несколько лет прожили в Виткосе, они пригласили отца сыграть в кегли. Я видел, как началась игра, но сам в ней участия не принимал, больно мал я был в то время.

А надо сказать, что у отца не было и тени подозрения, хотя одна индианка, звали ее Банба, как-то сказала ему, что испанцы хотят его убить. И отец с легким сердцем сбивал кегли, не ведая, что готовят ему испанские гости. Под конец партии, когда отец замахнулся клюшкой последний раз, все они внезапно накинулись на него, а каждый припас себе кинжал, нож или меч, и отца сразу же тяжело ранили. Он оборонялся, но можно ли клюшкой отбиться от мечей? И они убили его. Хоть я был мал, но, видя, что они терзают моего отца, кинулся ему на помощь. Они обернулись ко мне, и один из них метнул копье, но оно лишь задело мне ногу. Я испугался, побежал и укрылся в кустах. Они искали меня, но не нашли. А испанцы всей семеркой бросились к городским воротам. Они кричали: „Мы убили инку, теперь нам ничто не страшно!“

Но один из наших капитанов быстро настиг их на крутой дороге. После короткой схватки наши сшибли всех семерых с коней и затем привели их в Виткос, и там все они претерпели много смертей и некоторых сожгли живьем…»

И они пригласили Манко сыграть в кегли…

 

Порядок царит в вице-королевстве Перуанском

Пагубные последствия этой роковой партии в кегли сказались очень быстро. Манко держал в узде своих длинноухих родичей, его боялись и принцы крови, и жрецы, его приказы исполнялись мгновенно и безропотно. Он был великим воином и искусным дипломатом, достойным правителем царства больших надежд.

Но после его внезапной смерти в Вилькапампе начались глухие волнения и смуты. Самый даровитый из его братьев, принц Паулью, верой и правдой служил испанцам и преспокойно жил в Куско, своим примером искушая всех прочих родичей, которым порядком приелось скудное жилье в захолустной Вилькапампе. Верховный жрец мутил воду, исподволь прибирая к рукам бразды правления, город храмов на Мачу-Пикчу постепенно забирал верх над городом казарм Виткосом.

У Манко были сыновья, и старший, полузаконный Титу-Куси, подавал немалые надежды, но никто не считался с восьмилетним инкой, который к тому же еще имел сомнительные права на царское льяуту.

А между тем как раз в 1545 году в Перу настала величайшая смута, и, будь Манко жив, события могли принять весьма неожиданный оборот.

Гонсало Писарро одержал верх над Нуньесом де Белой. В январе 1546 года в битве под Кито наместник потерял все свое войско и погиб в рукопашной стычке. Но так уж повелось в Перу, что победителей неизменно ждала гибель. И победа, одержанная Гонсало, была началом его конца. Он бросил вызов всей империи Карла V, он осмелился поднять руку на его наместника. Его приверженцы и соратники в своей неукротимой алчности перешли последние пределы. Они желали все богатства Перу присвоить себе, ничего не уделяя испанской казне, а такие посягательства король пресекал беспощадно. Он приказал стереть с лица земли наглых мятежников.

В Перу послан был железный солдат Педро де Гаска. Гаска имел за плечами опыт бесчисленных походов и осад, он был отважен, неумолим и жесток. С ним король отправил сильное войско. Но и Карл V, и его новый наместник решили действовать по способу кнута и пряника.

«Новые законы», из-за которых несколько лет назад разгорелся в Перу сыр-бор, были отменены, а всем, кто не желал больше драться под знаменами Гонсало, дана была амнистия. В 1548 году Гаска разбил поредевшее войско мятежников. Сам Гонсало был взят в плен и казнен.

С этих пор смуты в Перу пошли на убыль. Корона и колонисты нашли общий язык. Колонисты сохранили свои «права» на закрепощенных индейцев, но перуанской землей стали управлять не ее непосредственные завоеватели, а чиновники, назначенные из Испании. Корона не осталась в проигрыше. В 1545 году в Верхнем Перу (современная Боливия) открыта была серебряная гора Пото-си, в недрах которой этого драгоценного металла содержалось больше, чем во всех рудниках Старого Света. Вице-короли и губернаторы бросили в копи Потоси десятки тысяч рабов-индейцев, и из Перу в Испанию потекли мощные серебряные реки.

«Порядок царит в вице-королевстве Перуанском», — доносил Карлу V Гаска. Да, в Перу действительно стал царить порядок. Тысячи индейцев гибли в рудниках Потоси, десятки тысяч гнули спину на плантациях испанских колонистов. Строились церкви и тюрьмы, на площадях всех перуанских городов водружены были виселицы и позорные столбы, «немирных» индейцев четвертовали и жгли на кострах.

И оставался лишь один-единственный островок надежды — Вилькапампа. Вилькапампа — свободный клочок тауантинсуйской земли, где не признавали испанских королей и христианского бога.

 

Тучи над Вилькампой

 

Город волхвов

Прошло полтора десятилетия. Тауантинсуйское царство исчезло бесследно. Куско стал заштатным городом вице-королевства Перуанского, одной из провинций испанской колониальной империи.

Давайте погрузимся в «хронологическую пыль» старых летописей и с их помощью перенесемся в вице-королевство Перуанское. И прежде всего проникнем в его столицу.

«Весьма знатную и весьма законопослушную Лиму», город Волхвов, основал в январе 1535 года Франсиско Писарро…

Мы помним что завлекло трех братьев Писарро в долину реки Римак. Римак рождался на склонах Анд и выносил затем свои мутные, желтые воды на плоскую прибрежную равнину. На этой равнине, подальше от гор, поближе к морю, и заложил новую столицу завоеватель тауантинсуйского царства.

От Лимы до моря несколько миль.

А без моря страна Писаррия не могла бы продержаться и двух недель. Морем прибывали свежие банды лихих добытчиков, морем шел весь боевой припас конкисты, морем переправлялось в Испанию золото из храмов Куско, серебро из рудников Потоси.

Без моря Лима жить не могла. Это холодное море омывало ближние берега. Его свежее, но сухое дыхание умеряло тропический зной. Дожди в Лиме шли так же редко, как в Сахаре, но зимой (если можно говорить о зиме в краю, лежащем в самых тропических тропиках), в холодном июле, здесь было градусов 12–14. Зимой, с мая по октябрь, влажная туманная дымка стояла над городом и обильная роса увлажняла почву. «Тучи, которые потеют этой росой, — писал один летописец, — зимой стоят почти весь день и совсем застилают солнце. Они не так темны, как облака в дождливых краях, и не рождают ливней, молний, грома и радуги». Этот туман — в Лиме его называли «гаруа» — был и добрым другом, и злым гением обитателей города. Если бы не гаруа, окрестные холмы покрылись бы струпьями пустынной корки. Если бы не гаруа, в Лиме не было бы ни единой зеленой травинки. Но шесть месяцев в году теплая влага просачивалась через крыши, проникала сквозь стены, оседала бурой и зеленой ржой на железе и меди, разъедала дерево. Трудно было дышать этой туманной прелью, кожа покрывалась потом, всегда сыроватая одежда липла к телу. Летом, с ноября по апрель, стояла великая жара и из Лимы начинался повальный исход в дальние и ближние горы. Впрочем, жители Лимы успешно оборонялись и у себя дома от летнего зноя. Решетки, тенты, жалюзи, веранды спасали горожан от лобовых солнечных атак и в полдневные часы Лима отсиживалась в прохладных покоях, выходящих на южную теневую сторону.

Куда труднее было бороться с москитами. От них не спасала ни кисея, ни пахучие мази. Город чесался. Стыдливо чесались знатные дамы, тайком скреблись во время мессы священники, в кровь раздирали кожу вице-короли и водоносы.

Жалкие рощицы в пойме Римака горожане свели очень скоро, а леса нигде на приморских равнинах не было. Его привозили морем, за восемьсот-тысячу миль из Гуаякиля, и бальсовое бревно стоило сорок-пятьдесят песо. Посадки вокруг города оберегались как зеница она, и за порчу дерева с испанца взималось пятьдесят песо, индеец получал десять дней тюрьмы, а негр — сто плетей. Такая же кара грозила тому, кто топил печи привозным лесом.

Хотя Анды были за спиной Лимы, камень для построек также доставляли морем, и при этом из Панамы, то есть за две с лишним тысячи миль. Не мудрено, что за гранитную колонну в полтора-два человеческих роста платили сто песо, а скромный каменный дом обходился в четыре-пять тысяч песо.

В те времена числилось в Лиме две тысячи испанских весино (хозяев, поселенцев). Но отсюда вовсе не следует, что в городе (если считать, что у каждого весино была семья из пяти человек) имелось десять тысяч испанцев. Белых женщин было немного, и весино охотно брали в жены индианок. Индейцев и метисов в Лиме было тысяч тридцать-сорок, негров-рабов — около двадцати тысяч. Три четверти города занимали сады, огороды, пустыри и коррали — загоны для негров, обнесенные глинобитными стенами. В городе насчитывалось четыре тысячи домов, и в Новом Свете Лима уступала по величине лишь городу Мехико, столице мексиканской колонии Испании.

Захолустный Мадрид, который неожиданно сделал столицей Испании король Филипп II (как раз в эти годы он вступил на престол), был гораздо меньше Лимы.

«Издали безобразна, — писал один перуанский историк, — и тому причина простая — дома здесь кроют не дранкой, а соломой… и соломенный настил покрывают слоем мятой глины толщиной в два-три пальца».

Случалось, что раз в двадцать-тридцать лет упраздненные боги страны инков насылали на Лиму ливни, и тогда на город обрушивались все хляби Нового Света. Соломенные крыши опирались на стены из необожженного кирпича, и город после каждого потопа в виде мутной жижи выносился водами Римака в океан.

Франсиско Писарро и его товарищи, закладывая город, раскроили его по обычаям конкисты. На клочке пергамента какой-то грамотей набросал контур столицы Перу и затем разделил площадь будущего города на четыреста шестьдесят восемь равных прямоугольных отводов — соларов. Солары навечно отписали во владение основателям города.

Впоследствии солары превратились в городские кварталы, а их рубежи — в улицы. Поэтому, не в пример городам старой Европы, в Лиме все улицы были прямые как стрела. От Пласа Майор, главной площади, во все стороны света отходило восемь магистралей.

В те годы на этих проспектах было лишь десятка три каменных зданий, и эти беленные известкой двухэтажные дома с резными деревянными балконами и верандами и ажурными решетками на окнах (решетки делались из дерева — железо мгновенно проедалось насквозь ржавчиной) терялись среди корралей, пустырей и глинобитных мазанок.

Только две впадающие в Пласа Майор улицы — Калье де лос Меркадерес (улица Купцов) и Калье де лос Платерос (улица Мастеров Серебряных Дел) — проросли на всю свою длину каменными палатами, но и здесь было немало хижин с соломенными головами.

Город постепенно расползался к северу, к реке, и обрастал предместьями. Самым большим, самым грязным, самым страшным придатком города было Серкадо (ограда, загон) — индейское гетто. Пять тысяч индейцев жили здесь либо под открытым небом, либо под легкими соломенными навесами, люди спали вповалку на голой земле, чумазая детвора роилась в мусорных отвалах. Здесь месяцами ожидали решения своей судьбы ходоки из далеких горных селений, которые приходили в Лиму с робкими жалобами на всесильных плантаторов. Здесь, в грязных землянках, тихие и голодные индианки из шерсти «перуанских овец» — альпаков и лам — ткали мягкие и легкие плащи и одеяла, которые за бесценок скупали на толкучке предприимчивые барышники. Здесь рождались страшные эпидемии чумы и холеры, которые время от времени опустошали Лиму.

Не только высокие валы отделяли Серкадо от кварталов, где жили бледнолицые пришельцы.

«Я бедный индеец, простите меня, я не понимаю» — этим скудным набором уступительных и уклончивых оборотов обходился индеец в разговоре с надменным и грубым весино. Сеньор весино знал на древнем и нежном языке индейца лишь слова «собака», «падаль», «грязная тварь».

В более богатом словаре бледнолицый не нуждался.

У индейца, вчерашнего хозяина Страны Солнца, отняли его богов. Он бил земные поклоны чужому богу.

Сеньор плантатор отнимал его урожай. Сеньор исправник сдирал с него подать, посылал в темные и сырые копи. Обливаясь потом он переносил через горы многопудовые тюки — вьючный скот стоил дорого, а у плантатора и хозяина копей на счету был каждый грош.

В эту чужую столицу, испанскую факторию на перуанской земле, его загнали нужда и голод. Но, погибая за глухими стенами Серкадо, он, истинный владыка своей истерзанной страны, до последнего вздоха хранил ненависть к заморским хозяевам, презирая их за лютую жадность и наглое лицемерие.

А в двух шагах от трущоб Серкадо, за стенами крепостной толщины, на целый квартал раскинулся сад некоего Антонио де Риве-ры, и летописцы называли этот укрепленный оазис истинным земным раем. Возможно, они были правы. В небесном раю вряд ли сады разводили черные рабы с клеймом на левом плече…

Такие же могучие стены окружали угодья многочисленных монастырей. «Божьи люди», как пиявки, присосались к самым лучшим городским землям. Они настроили десятки церквей и часовен, они угнездились везде и повсюду. Черных, белых, бурых, малиновых сутан в городе Лиме было еще больше, чем солдатских колетов.

Сердцем, мозгом, чревом этого города попов и солдат, чиновников и купцов была огромная главная площадь — Пласа Майор.

На ней стояли: крытый соломой кафедральный собор (гордостью жителей Лимы было не само здание храма, сложенное из необожженного кирпича, а большие башенные часы на соборной башне), дворец вице-короля (его построил Франсиско Писарро), дом архиепископа и здания верховной канцелярии — Аудиенсии. Посреди площади, как символ нелицеприятного правосудия, возвышалась пикота — позорный столб, а у архиепископа в темных подвалах устроена была кутузка для «подлого» люда. Узилище для благородных помещалось во дворце. Все эти здания были двухэтажные, и вдоль нижнего их яруса тянулись крытые кирпичные аркады.

Под этими аркадами у стен верховной канцелярии приютился толкучий рынок, где торговали тряпьем, ломаной утварью и старым оружием. Другой рынок, мясной и фруктовый, захватил ту часть площади, которая примыкала к собору. Третий — мелочный ряд — лепился к аркадам вице-королевского дворца. Эти толкучки порой захлестывали решительно всю площадь и поднимали такой шум, что вконец заглушали торжественные мессы в кафедральном соборе. Голосили зазывалы, ревели мулы и ослы, блеяли ламы, истошно вопили продавцы холодной воды, купцы, зеваки, воры, монахи, стражники, слуги, индейцы, метисы, негры. Люди белые, чернильно-черные и шоколадно-черные, медно-красные, бежевые и бурые от зари до заката толпились на накаленной страстями и зноем площади, где можно было купить рваные штаны, краденое столовое серебро, шелудивую ламу, просроченные векселя, табак, толедские клинки, фальшивые бриллианты, краску для волос, маисовые початки, кофе, китайский шелк, старые башмаки, английское сукно и отпущение любого смертного греха.

Вице-короли, сменившие старого солдата Гаску, были вельможами и прожигателями жизни. Суровым прелестям бивачной жизни с ее солдатскими утехами и казарменным неустройством они предпочитали привычный придворный быт — пышные приемы, выезды, тонкие яства и тонкие вина. В разбойничью ставку Фран-сиско Писарро, в полувоенный лагерь солдафона Гаски они вместе с венецианскими зеркалами, толедскими гобеленами и персидскими коврами привезли целый легион изящных кавалеров и очаровательных дам. Церемониймейстеры, музыканты, кравчие, танцоры сменяли в вице-королевском дворце бородатых ветеранов конкисты, грубых мужланов, которые глушили маисовую водку и сморкались в ладонь. Шуршали шелка, белели туго накрахмаленные брыжи, пели лютни, и в зале, где Гаска в полной походной сбруе диктовал боевые приказы, слагали любовные сонеты кавалеры в бархатных камзолах.

Бесследно исчезли потертые кожаные колеты, шляпы с обкусанными полями, мятые стальные доспехи. В дни больших приемов залы дворца заполняли дамы из свиты супруги вице-короля и жены местных плантаторов. Задернутое туманной пеленой солнце, едва пробиваясь через густые решетки узких окон, бросало тусклые блики на оливковые, серые и розовые одежды (модны были только мягкие тона). Важно проплывали старые дуэньи в черных платьях.

Дамские одежды были созданы портными империи, в которой никогда не заходило солнце, и недаром один остроумный наблюдатель говорил, что, «глядя на разодетую даму, видишь весь свет: посмотришь на туфли — и ты в Валенсии, юбка, расшитая золотом, переносит тебя в Милан, фигура агнца и прочие реликвии, нанизанные на ожерелье, уводят тебя в Рим, жемчуг и кораллы — в Индию, стеклянные побрякушки — в Венецию, тончайшие духи — в страны Востока, кружева и белье — во Фландрию и в Англию, так что каждое платье — это карта мира, на которой воочию видишь все главные земли нашей планеты».

Пышностью одежд кавалеры затмевали дам. С их шляп свешивались мощные пучки перьев, и издали казалось, что стаи страусов, павлинов и попугаев высиживают яйца в фетровых гнездах. Из-под шляп выбивались длинные волосы — египетская казнь бедных щеголей. Перманента не знали в эпоху Филиппа II, и каждое утро цирюльники тратили целый час на завивку кавалерственных кудрей. «Холя» бороды и усов отнимала не меньше времени. А платье? Дадим слово современнику:

«Одежда кавалеров обычно бывает из сукна, а цена ему два и три дуката за вару, и носят они хубоны, и сапо, и чулки, и башмаки, но, кроме сукна, на все это идет алый бархат, атлас, тафта, парча, эстамин, камлотовая ткань и шелк, и платье сплошь обшито золотыми и серебряными позументами, галунами, тесьмой, бахромой, и кое-кто украшает оное торсалем — витым шелковым шнуром… а чулки великолепны, и бывают они цельными и длинными, на испанский манер, и разрезанными, как у фламандцев, и короткими, как у немцев, и подбиты они тонким алым бархатом или атласом всех цветов».

Только на одну кружевную отделку кавалеры тратили триста-четыреста песо, а парадный костюм — бархат, шелк, брабантские кружева, золотые украшения, бриллианты и жемчуг, гонорар кудеснику портному — обходился порой в тысячу песо… У каждого кавалера был свой портной в Милане или Толедо. Ну, а даже если и не было? Ничего не стоило проткнуть шпагой наглеца, который смел утверждать, что плащ или панталоны сеньора Икс шиты не в Ломбардии, а здесь, в Лиме, на Калье де Ропавьехас — улице Старого Тряпья!..

Вообще, если бы не низкие, черные от копоти потолки, если бы не вид на вшивый ряд и соломенные крыши города, который открывался из окон, двор вице-короля был бы точь-в-точь таким же, как у властителей Флоренции или Мантуи, да и, кроме того, из этого пусть не вполне флорентийского палаццо его светлость управляла страной, в которой свободно могла уместиться тысяча карманных княжеств Италии…

 

Родригес идет в Вилькапампу

Город Лима, резиденция испанских вице-королей, постоянный бивак, разбитый захватчиками на перуанской земле, люто ненавидел Вилькапампу. Но, к счастью для нее, преемники Гаски не обладали воинственным нравом. Они, разумеется, с восторгом увенчали бы себя лаврами легких и громких побед, но поход на Виткос не сулил им славы Цезаря и Александра Македонского. Раскусить этот крепкий орешек на смог даже старый тигр Писарро, и новые правители Перуанского вице-королевства бесплодным штурмам Вилькапампы предпочитали менее рискованные и более прибыльные предприятия.

Тем не менее Вилькапампа их очень беспокоила. Один из вице-королей попытался избавиться от этой неприятной занозы мирными средствами. Золото, говорил он, посильнее фальконетов. Если врага нельзя сломить, его надо купить. И вице-король немало потрудился, чтобы заманить в золотые сети родичей покойного Манко.

Самый способный из сыновей Манко, Титу-Куси, не имел права на престол: его мать не принадлежала к роду инков. Инкой после смерти Манко считался его старший законный сын Саири-Тупак.

Родная сестра Саири-Тупака жила в Куско, приняла христианство и вышла замуж за того самого Сьерра де Легисано, который в свое время проиграл за одну ночь золотое солнце Кориканчи. Через эту даму вице-король завязал сношения с Саири-Тупаком.

Вице-король обещал Саири-Тупаку богатое поместье и годовую ренту в двадцать тысяч золотых песо. Но с одним условием: инка должен был покинуть Вилькапампу и со всем своим двором переселиться в Куско.

Саири-Тупак был очень юн и очень ленив. Лакомка и пьяница, он предпочитал сладкую «испанскую» жизнь прозябанию в холодной и скудной Вилькапампе. Он принял предложение вице-короля и в начале 1558 года прибыл в Лиму. Но с ним ушло из Виткоса только двести человек, и вице-король не скрывал своего разочарования, отправляя Саири-Тупака в Куско. Бывшему инке дали изрядный кусок земли и богатую усадьбу в Юкае, и там он долгие годы жил в полном довольстве. Но перуанцы его презирали, и ворота Вилькапампы перед ним наглухо закрылись.

После того, как маркиз купил Саири-Тупака, инкой стал Титу-Куси. Лима его не признала, в Лиме нового инку объявили узурпатором. Но времена Кахамалки прошли безвозвратно, и убрать Титу-Куси не мог даже вице-король. А Титу-Куси действовал по примеру своего отца, и вскоре испанские чиновники и испанские колонисты убедились, что они сидят на вулкане и что из этого вулкана вот-вот плеснут потоки раскаленной лавы.

Совсем неподалеку от Лимы, в одной из горных долин, в 1565 году испанским властям удалось предупредить грозное восстание. Индейцы должны были его поднять в пасхальные дни. И не только в этой длине. Нити заговора вели и на север, и на юг. Был ясно: бурю сеет Вилькапампа. У вожаков несостоявшегося мятежа нашли карту, на которой показаны были тайные пути, ведущие из Виткоса к центрам восстания.

Вице-король писал в связи с этим королю Филиппу II, что все перуанские индейцы готовы с оружием в руках выступить против испанцев. «Причина тому, — пояснял он, — одна: они знают, что отпрыск династии инков все еще правит в Андах. Стало быть, мы должны любыми способами укротить его».

Но как? Ведь ни вице-король, ни его советники не властны были над Титу-Куси, а на лакомые приманки инка совершенно не поддавался.

Да и о строптивом царстве Титу-Куси в Лиме имели лишь весьма смутные представления. Партия в кегли, разыгранная Гомесом Пересом, крепко запомнилась юному инке, и бородатых дьяволов в Вилькапампу не пускали ни под каким видом. Сколько у инки воинов, как укреплены рубежи его владения, какие дороги ведут в Виткос — все эти вопросы оставались без ответа, а чтобы нанести удар в сердце, надо было сперва узнать, под каким ребром оно бьется и какой панцирь его защищает.

В Лиме часто вспоминали ловкие фокусы старого тигра Писар-ро. Ведь победы он одерживал не столько на полях сражений, сколько при мирных и немирных переговорах с противниками.

И вице-король решил направить в Вилькапампу чрезвычайного посла. «Не меч вам несу, а мир» — таков был его девиз. Ему поручалось обворожить Титу-Куси ласковыми речами.

Но вице-король наперед знал, что инку не удастся подцепить на старую удочку. Важно было другое: проведать, что собой представляет это горное царство, прощупать все его слабые места.

Посол, некто Диего Родригес, занимал в Лиме очень странный пост. Он числился там «защитником всех индейцев». Неясно было, от кого и как он должен был их защищать, но жалованье он получал исправно. Он понимал язык рума-сими, на котором говорили в Вилькапампе. Был он, кроме того, неглуп, обладал наметанным глазом и бойким пером.

В самом начале апреля 1565 года Родригес покинул Куско и по северной дороге направился к границам Вилькапампы. По той единственной дороге, которая вдоль Урубамбы шла к перевалу Пантикальи и оттуда спускалась к мосту Чукичаке, переброшенному из Перу испанского в Перу перуанское. Недавно прошли скудные дожди, последние дожди влажного лета. Сухая зима была уже не за горами. Холодные ветры гнали желтую пыль, по ночам землю сковывали заморозки.

Тридцать два года назад по этой дороге мимо Юкая, загородной резиденции инков, и грозной твердыни Саксауамана тауан-тинсуйцы на носилках пронесли в Куско послов старого тигра Писарро.

Много воды унесла с тех пор Урубамба в пресное море Амазонии. Саксауаман заметно постарел, его трехъярусные стены зияли рваными ранами, внутренние бастионы лежали в развалинах. Дорога, великолепная дорога, построенная во времена великого инки Пачакути, шла над Урубамбой, то взбираясь на крутые склоны, то сползая на широкие береговые уступы. При инках за ней был глаз, ее лечили, о ней заботились. Но прошло почти двадцать лет, с тех пор как воины Манко последний раз прошли по ней к рубежам Вилькапампы. За эти двадцать лет ее раза три чинили. Но чинили наспех, кое-как. И повсюду дорога была изранена ухабами, избита конскими копытами, размыта дождями.

Во времена инков эта дорога не знала колеса, теперь двойная колея — след тяжелых повозок — глубоко врезалась в истерзанное полотно.

Старые тампо — почтовые станции царства Солнца — пережили все невзгоды и смуты. Но теперь они превратились в загаженные постоялые дворы. Бурая жижа сочилась из грязных конюшен, тучи мух вились над кучами прелого навоза, тощие собаки рылись в зловонном мусоре.

Словно оазис в пустыне, промелькнул зеленый Юкай. Здесь на покое жил купленный вице-королем инка Саири-Тупак. Старые тауантинсуйские садовники колдовали в юкайских висячих садах, вдоль дороги струились серебристые ручейки, в воздухе стоял густой пряный аромат: Юкай славился своими орхидеями и розами.

За Юкаем дорога входила в пограничную полосу. Впереди была последняя станция — Ольятаитамбо. За Ольятаитамбо начиналась «ничейная земля», и на эту землю уже не распространялась власть короля Испании.

Родригес прибыл в Ольятаитамбо поздним вечером 8 апреля. Местному старшине, пожилому молчаливому индейцу, Родригес передал приказ губернатора. Старшина должен был дать сеньору послу проводников-индейцев. Ведь путь через «ничейную землю» ни в Лиме, ни в Куско никто не знал.

Старшина грамоте не был обучен, приказ Родригес прочел ему вслух.

— Дам, — ответил индеец. — Они знают, как пройти к инке. — И, с минуту помедлив, он добавил: — Только надо молчать.

— То есть как это — молчать?

— Молчать у инки. Не говорить ему, что люди эти из Ольятаи-тамбо. Если инка узнает, откуда они, он их убьет.

Рано утром проводники пришли к Родригесу. Они взвалили на плечи поклажу — Родригес вез инке различные подарки — и двинулись в дорогу. Родригес ехал верхом.

К перевалу — седловине на склоне Пантикальи — стремглав взбегала узкая тропа. Под тропой шуршала каменистая осыпь. С шелестом сыпался в бездну щебень. Порой туда срывались огромные камни, и тогда гулкое эхо перекатывалось из края в край. Затем гул стихал, и только красноватая пыль долго еще клубилась над потревоженной осыпью. Над тропой громоздились кручи. Скала над скалой, утес над утесом.

Люди шли вверх, в затылок друг другу. Меднокожие, босые, на плечах рваные пончо — полуплащи-полуодеяла с дырой для головы. Прямые волосы, черные и цвета перца с солью, выбивались из-под темных повязок. Тяжелые вьюки они несли на голове, не прикасаясь руками к поклаже.

Милях в десяти от Ольятаитамбо тропа вошла в вечные снега. Она исчезла, вокруг была белая, режущая глаз целина. Проваливаясь по пояс в снег, индейцы шли вперед. Уверенно, ни на секунду не останавливаясь, ровным и медленным шагом они перевалили через седловину. Затем начался спуск. Под вечер индейцы привели Родригеса в селение, которое лежало неподалеку от Урубамбы, на ее «ничейном» правом берегу. Жители куда-то исчезли. Осталось лишь два-три старика, и с ними проводники неторопливо вступили в беседу. Ночью проводники сбежали. Родригес остался один со всей своей поклажей. Спрятав вьюки в кучу соломы, он отправился в соседнее селение. Там он нашел сбежавших проводников. Правда, не всех. Очень неохотно они согласились сопровождать Родригеса к мосту Чукичака. Вся честная компания возвратилась к тому месту, где Родригес спрятал свои вьюки. На следующий день по очень крутой дороге Родригес спустился к Урубамбе и стал лагерем у моста, на правом берегу реки. Вечером он приказал зажечь сигнальные костры. Спустя часа три на другом, левом, берегу Урубамбы вспыхнули ответные сигналы.

Однако ни ночью, ни наутро никто из людей инки не вышел к мосту. На той стороне, в Вилькапампе, давно уже проведали, что какой-то бородатый дьявол идет в страну инки. Но Титу-Куси ведомы были коварные повадки испанцев. Кто знает, быть может, следом за этим бледнолицым лазутчиком идет сильное войско. И инка послал на разведку верных людей. Они побывали на «ничейной земле», вернулись в Виткос и сказали:

— Бородатый идет один. С ним только несколько проводников. Он хочет говорить с тобой.

На разведку ушло дней десять. Родригес сидел на берегу Урубамбы. Беспокоило его молчание Вилькапампы, но хуже этого зловещего безмолвия были москиты. Они не давали покоя ни днем, ни ночью, они медленно высасывали всю кровь из жил. В конце концов Родригес не выдержал и ушел в то селение, где несколько дней назад он настиг своих проводников.

В страстную пятницу, 20 апреля, в это селение пришел индеец и сказал, что шесть воинов инки вышли на мост и что вслед за ними идут еще какие-то люди.

 

Родригес переходит мост

С трепетом сердечным Родригес снова пошел к мосту. В ночь на 21 апреля договаривающиеся стороны обменялись огненными сигналами.

Затем люди инки подошли к мосту. Они стояли на левом берегу, и им нелегко было вести с послом переговоры. Урубамба сердито ворчала, перекатывая в своем ложе гальку; она глушила голоса, и лишь два-три слова из десяти с грехом пополам доходили по назначению. Все же Родригесу удалось объяснить левобережным собеседникам, что он идет в Вилькапампу с добрыми намерениями и желает вручить инке важные письма.

С того берега передали:

— Давай письма и жди на них здесь ответа.

Родригес пращой перебросил письма и затем, на этот раз уже без опасений и тревог, провел у моста неделю, ожидая ответа из Виткоса.

28 апреля ответ прибыл. Инка писал: очень жаль, что на долю Родригеса выпало столько невзгод на пути в Вилькапампу. Особенно если учесть, что в эту страну он, Родригес, допущен не будет. Испанцам доступ в Вилькапампу заказан раз и навсегда. Ведь все они шпионы и единственная их цель — это сеять смуты в землях инки. Поэтому начальнику порубежной стражи дан приказ убить его, Родригеса, коли он вознамерится перейти границу.

Родригес оказался между двух огней. Идти назад, в Куско, — это значит прослыть на все перуанское вице-королевство мямлей и трусом. Идти вперед, в Вилькапампу?.. Ну что ж, иной раз смерть не самый худший жребий. Есть еще, правда, третий выход. А что, если написать в Виткос письмо, ласковое и доверительное письмо, и одновременно вручить гонцам подарки для инки: изюм, всяческие сласти, три кафтана и три пары ножниц?

И Родригес тут же настрочил инке большое послание. «Я, — писал он, — пришел к тебе как к великому государю, как к независимому владыке. Все твои веления буду выполнять беспрекословно. Только допусти меня на свою землю. Ведь я твой друг, я радею за тебя денно и нощно, и, кроме того, я защитник всех индейцев, и, стало быть, покровитель твоих собратьев…»

Снова пущена была в ход праща, и письмо Родригеса перелетело через Урубамбу. Выстрел попал в цель. Инка приказал впустить в Вилькапампу настойчивого гостя.

И вот 5 мая десять воинов инки пришли к мосту. Одеты они были очень пышно, у всех головы украшены были венцами из разноцветных перьев. В руках они держали длинные копья с блестящими бронзовыми наконечниками. И у всех были жуткие маски.

Люди в масках гуськом взошли на мост. Один из них приблизился к Родригесу и, направив свое копье ему в грудь, сказал:

— Ты ли это отважился явиться сюда, чтобы говорить с инкой? Родригес ответил ему:

— Да, я пришел на этот мост, и я хочу видеть инку.

Копье все еще касалось груди, бронзовый наконечник чуть дрожал у самого сердца посла.

— Инка не любит трусов.

Родригес взмахом руки отвел в сторону копье.

— Я не трус. И я не боюсь инку. Бояться можно слона или великана, а инка — человек, такой же человек, как я.

— Хорошо, — сказал воин. — Иди.

Родригес и семь индейцев из его свиты перешли на левый берег. По крутому склону вилась узкая тропа. По обе ее стороны шумел темный горный лес. Тропа поднималась на невысокий хребет, затем ныряла в глубокую долину, затем снова устремлялась в гору.

Пятеро воинов шли сзади, пятеро спереди. Шли молча, крепко сжимая копья. Шли долго. В сумерках остановились на ночлег в маленьком селении. Селение называлось «Гнездо Кондора». Оно приютилось у подошвы огромной, увенчанной снегами горы.

На следующий день шли через унылое каменистое плоскогорье. Как зубцы гигантской бороны, торчали из земли острые камни, кое-где присыпанные сухим снегом.

Солнце медленно плыло в бледно-голубом небе, угрюмо свистел холодный южный ветер. Внезапно, как из-под земли, появились люди. Сотни воинов, вооруженных до зубов. Воины плотным кольцом окружили Родригеса.

Они вопили:

— Смерть бородатому! Все испанцы трусы и воры! Убить его! Отомстим за горе, которое причинили нам эти разбойники!

Голос у Родригеса был слабый, и перекричать эту толпу он не мог.

Но Родригес не слишком волновался. Он понимал — инка послал этих людей, чтобы еще раз его испытать. Ни один подданный Титу-Куси не отважился бы по собственной воле причинить вред послу, идущему в стан инки. И в самом деле, вскоре все крикуны умолкли. Тогда Родригес сказал:

— Да, мои братья некогда причинили вам немало горя. Но сейчас никто не намерен притеснять вас. Именно это я и хочу сказать инке, именно для этого я и иду к нему.

Толпа расступилась, и кортеж посла двинулся дальше.

Это было не последнее испытание. Титу-Куси всяческими способами стремился проведать истинные намерения посла.

На другой день Родригеса задержали в селении Лукома, которое лежало чуть ниже Виткоса, на одном из притоков Урубамбы.

Родригес написал инке гневное письмо. Ответ пришел быстро. Титу-Куси велел немедленно препроводить к нему посла.

Родригесу инка писал, что накануне получил о нем из Куско хорошие отзывы и поэтому готов сразу же начать переговоры.

14 мая, на девятый день пребывания в Вилькапампе, Родригеса привели в то место, откуда шла прямая дорога к Виткосу.

 

Встреча в Виткосе

Это был белый утес в долине неширокой реки. Белый утес, и у подошвы его — обильный ключ. Холодная струйка выбивалась из замшелой трещины, теребила мокрые зеленые бороды водорослей. Крохотный ручеек бормотал в каменном желобе. Каменную рубашку ручейку «сшили» на славу: она пережила и Родригеса, и инку на четыре столетия.

Близ источника начиналась отличная дорога. Она шла вверх, по склону лохматой горы. Это был путь к Виткосу. Единственный путь. Слева и справа зеленели сплошные заросли, где гибкие плети лиан арканили ноги, где острые шипы впивались в тело, в клочья рвали одежду. Этот воинственный лес надежно охранял Вит-кос. Через непролазную чащу, которая окружала город, пробиться было нелегко, а дорогу, единственную дорогу в резиденцию инки, зорко стерегли его воины.

Почти у самой вершины горы дорога втягивалась в узкие ворота, пробитые в высокой, в рост человека, стене из серого камня. Это был внешний обвод столицы Вилькапампы города Виткоса.

Отличная стена! Ни следа цемента, известки, кладка сухая, но камни пригнаны были друг к другу намертво.

С вершины горы, с того места, где стоял город, открывался вид на всю Вилькапампу, равнину, поставленную на дыбы. Темно-зеленый покров лесов вспарывали голые гребни горных цепей. На этой изумрудной глади плели свой светлый узор бесчисленные реки и ручьи. Далеко на юге в небесную синеву вонзались высокие пики, увенчанные снежными шапками.

Город был совсем не велик. Обойти его не стоило труда. На это требовалось не больше десяти минут. Собственно, это был даже не город, а крепость. На сто шагов в длину, на пятнадцать шагов в ширину растянулся дворец инки. Массивное, тяжелое здание из гранитных каменных блоков. В цоколе покоились громадные плиты, каждая из них весила не меньше трехсот пудов. Это был главный бастион Виткоса, дворец-воин. Его фасад выходил на большую площадь — Марсово поле столицы Вилькапампы. Площадь стерегли каменные форты — низкие дома без окон. Площадь была единственным ровным местом в городе. Она срезала макушку горы, ниже ее шли крутые склоны, на которых гнездились десятка три каменных домиков.

На площади, у стен дворца, на семи высоких столбах белели черепа. Семь черепов. Пустыми глазницами они глядели на город инки. То были головы семи душегубов — убийц инки Манко.

У семи столбов стоял теперь в ожидании Титу-Куси сеньор Родригес, посол вице-короля.

Инка не спешил. Он желал показать сеньору послу, что столица Вилькапампы — крепкий орешек и что Виткос — это не Кахамалка.

Триста воинов возвели на площади высокий помост. Вокруг помоста выстроилась гвардия инки — сотня копейщиков в стеганых панцирях из хлопчатой пряжи. В полдень из дворца вышел инка, за ним следовали военачальники и жрецы.

Голова его была туго стянута алой повязкой — царственным льяуту. С повязки свешивались маленькие золотые колокольчики. Колокольчики позванивали в такт мягкой, кошачьей поступи инки. На темени у инки чуть набекрень сидел венец из красных, зеленых и золотистых перьев. Грудь прикрывал чеканный серебряный диск. В левой руке инка держал золотой щит, а в правой — копье. Лицо было закрыто маской.

Инка взошел на помост, простер руки к солнцу, затем легко опустился на низкую скамью.

Предоставим теперь слово самому Родригесу:

«После того как инка сел, он повернулся в мою сторону, и я снял шляпу.

Затем двое длинноухих приблизились к инке. В руках у них были алебарды, на голове — венцы из перьев и тьма золотых и серебряных украшений.

Они сперва поклонились солнцу, затем инке. Потом к инке приблизился его канцлер, и за ним шли шестьдесят или семьдесят воинов с серебряными дисками на груди и копьями, и все они опоясаны были кушаками из накладного золота и серебра. Затем приблизился главный военачальник в очень яркой одежде, и он также сперва поклонился солнцу, а потом инке и сказал ему: „Ты сын Солнца, дитя светлого дня“.

Все эти люди стали вокруг инки, а потом пришел еще один военачальник с тридцатью копейщиками, а на копьях висели пучки разноцветных перьев, а за ними пришли двадцать воинов с секирами, и они также поклонились солнцу. У всех были пестрые маски. Ко мне подошел маленький индеец, поклонился инке и солнцу и сказал мне по-испански: „Убирайся вон!“ И в это время к инке явились еще пятьдесят лучников — люди из племени анти…

Затем инка послал за мной, и, пройдя через толпу индейцев, я снял шляпу и обратился к инке с речью. Я сказал, что прибыл из Куско один, чтобы познакомиться с ним и быть ему п