Мама

Гравицкий Алексей

Часть 1

 

 

1

– Эй, девушка!

Эл не повернулась на оклик, хоть и знала на сто процентов, что обращаются к ней.

– Эй, красавица, куда спешишь?

Главное – не оборачиваться, главное – не торопиться. Если удержать себя и никак не отреагировать, то отцепятся. Пообсуждают, конечно, между собой, какая она шлюха, прошла мимо, не дала, даже в рот не взяла… Но и только. А от обсуждений ей ни холодно, ни жарко. Пусть себе.

Она прошла мимо спокойно, ровно, будто ей ни до чего нет дела. Трое парней проводили ее взглядами. Она знала, чувствовала эти взгляды, уткнутые в спину. От чего-то стало мокро между лопаток. По позвоночнику вниз побежала струйка пота. Спокойно, только спокойно.

– Эй, ты, краля! – тот же голос, слегка тянущий гласные, вальяжный такой. Паренек-то, видать, под кайфом.

– Нет, ну ты видел? – возмутился второй. – Вот шлюха!

Все, пронесло. Эл зашагала быстрее, стараясь поскорей уйти подальше от этих гаденышей. Сделай она это минутой позже, все было бы хорошо, но девушка поторопилась.

Сзади восторженно взвизгнули, зашлепали по асфальту все ускоряющиеся шаги. Черт! Играть в идущую мимо гордость бесполезно. Второй раз ребятки на это не купятся.

Эл обернулась, чего делать не следовало. Это окончательно сместило позиции, превращая ее из мирно идущей мимо ровни в жертву. Мальчики же почувствовали себя в полной мере охотниками. С быстрого шага перешли на бег.

Они были уже близко, но тем не менее дальше, чем казалось ей изначально. Эл обернулась и побежала.

– Ату ее! – радостно заверещали сзади.

– Держи шлюху! – подхватил второй.

– Парни, я чур первый.

– Ни фига! – возмутился третий. – Кто первый встал, того и тапки.

Эл споткнулась, хрястнул подломившийся каблук. На ходу, не снижая скорости, стряхнула с ноги туфлю. Вторая полетела в сторону вслед за потерявшей каблук парой. Чтобы сдернуть вторую туфлю пришлось все же притормозить.

– Чего ты там про тапки? – донеслось из-за спины хриплое. Преследователи тоже подустали, запыхались. Но не отставали.

– Я говорю, кто ее поймает, тот первый и дерет.

Эл припустила быстрее. Сзади топали так, будто преследователей было не трое, а как минимум рота. На разговоры, похоже, мальчики решили себя не тратить.

– Стоять, блядь!

Ее резко дернуло назад и вниз. С треском разорвался подол. Эл почувствовала, что падает. Попыталась выставить вперед руки, но не смогла. Один из парней обхватил сзади обеими руками.

Эл грохнулась на асфальт. Щека приземлилась на мужскую руку. Сверху навалилось непомерно тяжелое, придавило. Девушка не сдержала стона. Парень воспринял его, однако, по-своему:

– Чего орешь, киса? Рано еще.

– Михей, кончай валяться, – послышался откуда-то со стороны голос второго. – Давай уже, не один чай.

Михей гыкнул. Эл почувствовала, как задирается юбка. Попыталась вывернуться, дернулась, но ее только сильнее прижало к земле.

Она уже смирилась с неизбежным, даже попыталась расслабиться, как вдруг распаленного парня сверху словно ветром сдуло. Эл перевернулась на спину, приподнялась и села. Двое парней стояли в стороне с вытянутыми в удивлении рожами. Третий, тот, что собирался быть первым, сидел в полутора метрах от нее. Из-под правой ладони, которой он прикрывал лицо, струилась кровь.

Эл невольно вздрогнула, над ней возвышался мужчина в ярко-алой рубахе и короткой замшевой куртке. По всему судить, неожиданный спаситель просто отпихнул неудавшегося насильника сапогом. Тем более что разбить лицо в кровь его «казаком» сложности не составляло.

– Ты охренел, чувак! – вышел из ступора один из парней.

– Ушли отсюда быстро, – тихо произнес мужчина.

– Да ты чего? Совсем уже?

Парень медленно с угрозой попер на него. В руке мужика вдруг возник пистолет. Эл не успела заметить откуда. Нечаянный спаситель не стал тратить время на разговоры. Грохнул выстрел.

Эл подскочила и быстро побежала прочь. По роду занятий она сталкивалась с разными людьми, но этот тип особенно не любила.

Сзади коротко грохнуло еще раз. Потом еще. Эл бросилась к ближайшему дому, завернула за угол и остановилась, переводя дыхание. Ни выстрелов, ни каких-либо других звуков с места разборки больше не доносилось.

Любопытство взяло верх над осторожностью. Эл тихонько выглянула из-за угла. Крови было не много, но то, что насильники мирно лежали на земле «без дыханья, без движенья», не оставляло никаких сомнений в их несвоевременном отходе в мир иной.

Мужик в красной рубахе и замшевой куртке, присев на корточки, выворачивал карманы трупов. «Псих ненормальный, – про себя подумала Эл, – хотя довольно интересный». Девушка прислонилась спиной к стене и задумалась.

 

2

– Что ты здесь делаешь?

– Сижу, – честно призналась Эл.

– Хорошие дела, – мрачно заметил спаситель. – Спасаешь девку от изнасилования, а она за это залезает в твою машину. Кража имущества вместо спасибо?

– Если ты не заметил, то я на пассажирском сиденье.

Мужчина посмотрел на нее странно, словно полагал, будто она идиотка, а сейчас вдруг разглядел – нет, не идиотка, а законченная идиотка.

– Я вижу, – нахмурился он. – И это что-то значит?

– Нет, ничего это не значит, – огрызнулась девушка. – Только если бы я хотела угнать твою машину, я бы села на водительское место и не сидела бы как дура, а завелась и дала бы по газам.

– Значит, машина моя тебе не нужна, – спокойно подытожил спаситель. – Тогда что ты здесь делаешь?

– Ну, во-первых, хотела сказать спасибо. А во-вторых, должна же я тебя отблагодарить.

Мужик снова посмотрел на нее, как на что-то невразумительное, сродни ходячему воплощению кретинизма. Такой взгляд оскорблял Эл. Хотелось вылезти из машины, хлопнуть дверью и уйти. Но что-то удерживало ее. Какое-то чувство противоречия, что ли. Возникало желание показать, доказать ему, что она тоже человек, а не то, на что смотрят сверху вниз.

– И чем ты можешь меня отблагодарить? Деньги, дурь, оружие?

– Нет. – Эл постаралась принять наиболее обольстительную позу, на личике ее появилось странное сочетание похоти и жеманства. – Я проститутка.

Она рассчитывала, что он тут же страстно бросится на нее, а потом… потом… Но спаситель отреагировал на это заявление самым оскорбительным образом. Рожа мужика растянулась в широченной улыбке, он кхыкнул раз-другой, а потом просто заржал в голос, высоко запрокинув голову.

– Что смешного? – сквозь зубы обиженно проговорила она.

– Во истину женская логика. Спасшись от трех похотливых мужиков, горящих однозначными желаниями, она раздвигает ноги перед спасителем.

– Нормальная логика, у мужиков и такой нет, – надулась Эл.

Он перестал смеяться и посмотрел на нее уже серьезно:

– Ладно, шутки в сторону. Спасал я тебя не за что-то, а просто так. Так что считай, что мы в расчете. Вылезай из машины.

«Ну уж нет», – мысленно взъерепенилась Эл. Внутри все кипело от возмущения, но когда заговорила голос звучал мягко и ровно.

– Нормальные мужчины хотя бы представляются.

– Так то нормальные. Спорим, что те трое не представились бы?

– А ты?

– А кто сказал, что я нормальный?

Эл хотела сказать что-то еще, но слов не нашла и только жалко промямлила:

– Ну, я думала…

– Ладно, меня зовут Вячеслав. Довольна? Теперь вылезай из машины.

– Не вылезу! – Эл решила пойти на пролом. – Просто классика старых фильмов. Герой спасает прекрасную даму, она хочет идти с ним, он всячески отбивается…

– Кто сейчас помнит старые фильмы?

– Я помню, – отрубила Эл. – Так вот, герой сопротивляется, но все же берет ее с собой. Поехали.

– Куда? – вылупился на нее Вячеслав. – Я не повезу тебя домой. Я не такси.

– Такси? Это что, шутка из разряда старых фильмов? Кто сейчас помнит, что такое такси? Куда ехал, туда и езжай.

– Да пойми ты… как тебя там?

– Эл, но ты можешь звать меня…

– Да пойми же ты, – не обращая внимания на то, что она говорит, оборвал Слава. – Я сам не знаю, куда еду. Мне нужен президент. Все, что у меня есть, это машина и желание его найти. И все.

Он выпалил это на одном дыхании и замолчал. Теперь Эл смотрела на него как на ненормального. Попыталась заглянуть ему в глаза, но он прятал взгляд, а потом и вовсе отвернулся, уткнувшись в боковое окно.

– Кого ты ищешь?

– Президента, – пробормотал он.

– Не хочу тебя расстраивать, но президента больше нет. У нас анархия. Официально. Уже пятнадцать лет.

– Я неверно выразился. – Слава снова повернулся к ней, смотрел теперь спокойно, без опаски. – Я ищу бывшего президента.

– Зачем? – деловито спросила девушка.

– Нужен он мне.

– Понятно. Поехали.

– Куда? – не понял он.

– Вперед. В этом городе нет президента. Ни бывшего, ни настоящего – никакого.

– Хорошо, поехали, – взял себя в руки Вячеслав. – Только обуйся сперва. В багажнике кроссовки.

И протянул ей ключ.

 

3

Машина шла ровно. «Фольксваген», даже старенький, бегает очень неплохо. Особенно если за ним хорошо ухаживать. А Слава любил свою машину.

Он дал руля вправо, выезжая с кольцевой дороги на трассу. Город остался за спиной. Вячеслав покинул его с той легкостью, с какой обычно приезжал и уезжал из городов, сел, деревушек. Нет привязки к месту и быть не может, когда твой дом – твоя машина. А вот девочка ведет себя на редкость спокойно, видимо, еще не поняла, во что полезла.

– И давно ты этим занимаешься? – спросил он, чтобы хоть что-то спросить.

Эл молчала. Слава повернул голову. Девушка спала. Волосы разметались по подголовнику и спинке сиденья, голова склонилась к плечу. На лице царила безмятежность, которая касается каждого спящего человека. Миленькая моська, да и фигурка ничего. Чего отказался, спрашивается? Трахнул бы ее там же, получил бы удовольствие и геморроев меньше, не пришлось бы с собой тащить. А теперь…

Машину подбросило на выбоине. Асфальт ни к черту. Еще бы! Кто теперь занимается его укладкой? Да никому это не вперлось. Сперва каждый пытался заниматься своим домом, потом – тянуть каждый в свой дом. А потом пошел беспредел. А вместе с ним – страх. Красивая сказка со страшным концом. А вернее сказать, страшная реальность с закономерным финалом. Что теперь ценится в этом мире? Наркота, машины, оружие. Еще, как ни странно, деньги. Слава так и не смог понять, почему эти бумажки сохранили свою значимость. Универсальное средство обмена? Может быть.

А в свете этого выгодно либо торговать оружием, либо торговать дурью. Владельцев чего-либо другого не признают, ведь все прочее можно отобрать бесплатно. А этих отчего-то уважают. Правда, время от времени и их убивают, но куда ж без этого. А еще пользуются спросом и уважением музыканты. Вернее, патлатые татуированные уроды, орущие со сцены дикими голосами под аккомпанемент ударных и электроники. За все время Слава припомнил бы всего пару случаев, когда грохали этих патлатиков. Да и то не убийство, а издержки производства. Первого порвала перевозбудившаяся толпа, когда он со сцены сиганул в зал, второго задавили на выходе из клуба, в котором он горланил свои попевки. Да и то не по злобе, а из любви и желания прикоснуться к кумиру.

Вячеслав ни к какой из этих привилегированных групп не относился. Он вообще был сам по себе. Держался исключительно на позиции силы. Силы не физической, ибо атлетической фигурой не выделялся. Но было в нем что-то такое мощное, что заставляло отступать многих. Он был спокоен, немногословен, а там, где надо было добавить что-то сверх своего спокойствия и немногословия, Слава вынимал пистолет. Стрелял так же тихо, мирно, молча.

 

4

По песчаной отмели извилистой дорожкой бежали следы босых ног. Уходили вдаль и терялись где-то в яркой зелени под пальмами. Там, где заканчивался песок и начиналось тропическое редколесье, стояло маленькое бунгало. Из распахнутых настежь дверей появилась мужская фигура. Эл узнала его сразу, бросилась навстречу.

– Здравствуй, милая, – мягким баритоном произнес он. И столько усталости было в этом баритоне!

Но она ничего не заметила. Не заметила и не услышала. Не захотела услышать. Лишь крикнула громко:

– Тебя ищут! Идут по твоему следу…

Он лучезарно улыбнулся. Улыбка вышла настолько ослепительной, что, казалось, затмила солнце…

 

5

– Вылезай, приехали, – сказал чужим голосом.

– Что? Куда? – не поняла спросонья Эл.

– На свежий воздух, – подмигнул спутник. – Размяться чуть-чуть.

Эл потянулась и вылезла из машины. Сзади пискнула сигнализация, запирающая замок.

– Весь день проспала, – проворчал он. – Что ночью делать будешь?

Эл подошла ближе, прильнула к нему всем телом, сказала бархатным голосом:

– А ты угадай.

– Не со мной, – он не грубо, но уверенно отстранил девушку. – Потому что я намерен спать.

– Сколько влезет, – надулась она. – Импотент несчастный!

Вячеслав только усмехнулся, но отвечать не стал. Урод, даже не способен заткнуть за пояс в споре слабую женщину. Ой ли, подало голос что-то внутри. А почему тогда спорить не стал? Слабак! Слабак и урод.

– Ты идешь?

Эл повернулась на голос. «Слабак и урод» стоял шагах в тридцати и явно собирался топать дальше.

– Иду, – хмуро зыркнула на него Эл. – Еще бы мне кто сказал, куда мы идем…

– Мы идем ужинать, – легко откликнулся Вячеслав. – За углом, в двух дворах отсюда, отличная забегаловка.

Эл подошла ближе:

– А что, подъехать к ней поближе нельзя было?

– И оставить машину у входа? – с подозрением покосился на нее Слава. – На глазах у местных завсегдатаев? Ты хочешь, чтобы я остался без машины?

 

6

В забегаловке ощущался почти домашний уют. Насколько вообще он может ощущаться в рокерском кабаке в меру загаженном и в меру заполненном.

Посетителей было немного. Двое сидели в дальнем углу и тянули пиво из жестянок. Еще один мирно храпел на скамейке у столика ближе к барной стойке. Его приятель тупо смотрел в полупустую бутылку…

Хозяин стоял у стойки и с невозмутимостью полировал стаканчик. Вячеслав подошел, взгромоздился на высокий стул и выжидательно посмотрел на бармена.

– Чего изволите? – Хозяин вынул из стакана салфетку и поглядел на посетителя сквозь надраенное до блеска стекло.

– Изволю отужинать, – в том же тоне отозвался Слава. – Мясо есть?

– Куда ж без него, – туманно ответил хозяин.

– Понятно. Две отбивные с кровью. На гарнир что-нибудь придумай сам, и пару пива. Это мне.

– Чем будете расплачиваться? – хозяин поставил стакан на стойку и кинул вопрошающий взгляд на Эл. Слава проследил за взглядом, снова повернулся к хозяину. Сделал вид, что намека не понял:

– Она сама закажет. Расплачусь наличными.

– Я не принимаю кредиток.

– Кто говорит о кредитках? Доллары. Или трава.

– Хорошо, пусть будет травка, – кивнул тот, снова поглядел на Эл и добавил: – Хотя натурой бы я тоже взял.

– Я не торгую ни своим членом, ни чужими прелестями. Поторопись, я целый день не жрамши. – Он бросил на стол пакетик с травкой, повернулся к Эл: – А ты чего стоишь? Заказывай себе сама, чего хочешь. Я подожду тебя за столиком.

 

7

– Привет, киска, – хозяин разулыбился во всю пасть, стоило только отойти Вячеславу. – Ты теперь на вольных хлебах? Или в индивидуальный разряд перешла?

– Ты о чем? – невозмутимо поинтересовалась Эл.

– Я об Анри. Этот, в замше, тебя перекупил у Анри?

– Не понимаю тебя.

– Все ты понимаешь. – Хозяин смотрел теперь ей прямо в глаза. – Я тебя помню. Ты классно трахалась. И Анри берет по-божески. Так я понимаю ты от Анри просто смылась?

– Не твое дело, – зло бросила Эл.

– Зря ты так, киса, – огорчился мужик и снова взялся за стаканчик.

– Мне то же, что и ему, – Эл кивнула на Славу. – Готовь заказ и не лезь в чужие дела.

– Хорошо. Расплатишься, как у Анри?

– С тобой уже расплатились, – холодно ответила девушка.

– Зря ты так, киса, – повторил хозяин.

 

8

Слава сидел за дальним столиком. Вид он имел весьма мрачный. На подошедшую девушку глянул хмуро, молча кивнул на соседний стул. Эл потянула за спинку. Стул оказался массивным и непомерно тяжелым. Приподнять его у Эл не хватило силенок, и она лишь сдвинула стул с омерзительным скрипом. Вячеслав поморщился.

– О чем вы там так долго беседовали? – спросил он. – Никогда не поверю, что там настолько обширное меню, что его можно обсуждать более тридцати секунд.

– Ревнуешь?

– Нисколько. Просто у меня создалось впечатление, что одна милая дама создает мне лишние трудности. Так что у вас там случилось? Выкладывай.

– Это мои проблемы.

Слава пристально посмотрел на собеседницу. Эл отвернулась. Подошел мальчик, как две капли воды похожий на хозяина, только моложе лет на пятнадцать-двадцать. Поставил на стол четыре кружки пива и тут же ретировался.

Четыре одинаковых кружки, наполненные под край, со свешивающимися лохмотьями пены. «Просто повторила мой заказ», – отметил он для себя.

Вячеслав протянул руку. Стеклянная ручка приятно холодила пальцы. Сделал хороший глоток, опустил на стол уже ополовиненную кружку. Произнес спокойно, вроде как в воздух, словно бы ни для кого:

– Если твои проблемы станут моими, я уеду отсюда не задумываясь, а ты останешься.

Он снова поднял кружку. После второго глотка пива в ней осталось всего ничего – на донышке. Эл смотрела на него со смешанным чувством. Не умеет девочка мимикой управлять, по лицу можно читать как по открытой книге с крупным шрифтом.

– Я… – начала она.

– Говори, – подбодрил Слава. – Со мной можно как на исповеди, если хочешь ехать дальше.

– Я проститутка. Впрочем, я говорила об этом.

Эл снова замолчала, взгляд у нее стал отсутствующим. Вячеслав прикончил первую кружку, потянулся за второй.

– И? – напомнил он о своем существовании.

Девушка вздрогнула. Да, надо рассказать, объяснить. А как ему объяснить? И что рассказать? Не расскажешь же, что именно подтолкнуло ее на панель. И не будешь объяснять, как по-идиотски сложилась судьба, каким немыслимым образом закинуло ее в этот городишко.

– В том городке, где я тебя подобрал, индивидуалки не выживают, так?

Он спросил это как-то странно, вроде и не спросил, а констатировал факт, от которого невозможно отмахнуться. Эл и не стала отмахиваться или спорить, часто-часто закивала.

– Тот, под чьей крышей ты ходила, он кто?

– Его зовут Анри. Сам по себе ничтожество, но у него есть приятель. Тот держит в узде весь городишко, а Анри под ним свои дела вертит.

– Понятно, – кивнул Слава. – А этот?

Эл поглядела на хозяина.

– Этот меня узнал. Драпать надо.

Вячеслав, довольный, откинулся на спинку стула. В два глотка допил пиво:

– Понятно. Драпать надо. Только сначала ужин. Тебе двух кружек не много будет? Нормально? Тогда пей, а я себе еще закажу парочку.

 

9

Выехали поздно вечером, когда вечерние сумерки сгустились в непроглядную ночную тьму, а легкая прохлада сменилась откровенным холодом. Вячеслав пошел зачем-то в сторону, прямо противоположную той, с которой они пришли. Эл удивилась, но спрашивать не решилась. И правильно. Вскоре все встало на свои места. Пройдя пару домов, Слава завернул за угол. Она неторопливо шла следом, но как только свернула, ее резко дернули за руку.

– Быстрее, – тихо скомандовал голос Вячеслава из темноты.

Эл не видела толком, куда бежит, только работала ногами. Направление задавал тот, кто тянул за руку. Через дом они снова свернули, и Слава перешел на бег. Теперь Эл болталась словно коза на поводке, которую привязали к едущей на приличной скорости машине. Ее спутник задал такую скорость, что ей оставалось только перебирать ногами и держать равновесие.

Они свернули еще пару раз, пробежав значительное расстояние, прежде чем Эл поняла, что, сделав петлю, вернулись к знакомым местам. Причем таким образом, что кабак остался за поворотом, а машина должна была быть чуть впереди.

«Фольксваген» стоял там, где его и оставили. Никто не покусился на чужую собственность, машина была в полном порядке.

– Садись. Быстро!

Слава отпустил ее руку, и Эл только сейчас почувствовала что у нее вспотела ладонь. Ждать себя девушка не заставила. Распахнула переднюю дверцу и плюхнулась на сиденье.

Вячеслав уже завел мотор.

– Дверь закрой.

Эл послушно хлопнула дверцей.

– Ремень пристегни, – продолжил он инструктаж.

– Зачем?

– Пристегнись, потом спрашивай.

Не дожидаясь ее реакции, Слава сам подтянул ремень безопасности. Щелкнуло крепление. «Фольксваген» взял такую скорость, что вопросы о необходимости пристегнуться буквально выдуло из головы Эл. Зато их место заняли сожаления о столь обильном ужине.

 

10

Они ехали всю ночь. Вячеслав выжимал из машины все соки, но скорость держал безумную. Когда небо на востоке просветлело, он наконец сбросил газ. «Фольксваген» проехал до ближайших деревьев и легко скатился на обочину.

Эл взглянула на спутника вопросительно, но смолчала.

– Приехали, – снизошел до ответа тот. – Думаю, что можно поспать немного.

– Я подремала по дороге, – рискнула подать голос девушка.

– Замечательно, значит, я сплю, а ты следишь за дорогой, – невозмутимо отозвался Слава. Скинул куртку, снял кобуру с пистолетом, пихнул в бардачок. – Если кто-то поедет мимо, сразу буди.

– А… – начала было Эл.

– Я тоже не двужильный, – оборвал он, откидывая спинку сиденья. – Спокойной ночи.

Он свернул куртку, положил ее под голову и закрыл глаза. Девушка не решилась спорить. Странный он все-таки. Интересно, зачем ему президент на самом деле? Маньяк сумасшедший. Рядом красивая девка, услуги предлагает, а он… Может, у него проблемы с потенцией?

Мысли скакали, как блохи и ни одна не задерживалась в голове дольше чем на секунду. Сказывалась усталость. За последние сутки слишком много всего успело произойти.

Хотя сама дура, напоролась на приключения. Могла бы вчера отоспаться после работы, ночью отработать и сейчас снова спать.

Солнце уже поднялось выше деревьев, начинало припекать, еще час – и будет жарить нещадно. Эл отметила, что машина оказалась в тени. Случайность или расчет? Значит, Вячеслав об этом подумал, а ей и в голову не пришло. Подул легкий ветерок, поиграл дорожной пылью и затих. Солнце медленно, но верно ползло к зениту…

 

11

…Солнце медленно, но верно ползло к зениту. Пальмы отбрасывали разлохмаченные к верху тени. Он неторопливо шел по берегу. Босые ноги зачерпывали песок, оставляя длинные глубокие следы. Впрочем, ненадолго, море тут же слизывало их волной.

– Ты идешь?

Он остановился, обернулся. Грустная улыбка усталого человека. Почему она всегда видит эту улыбку и это бунгало на маленьком островке в тихом океане? Быть может, потому, что именно там видела его в последний раз?

– Иду…

Она догнала его. Пошли уже вместе. Молча. Что-то хотелось сказать, но при одном взгляде на него желание пропадало.

– Знаешь… – все же начала она.

– Тс-с-с-с, – он повернулся и прижал указательный палец к губам. – Молчи, ничего не надо говорить. Слушай море, слушай ветер, слушай солнце. Слушай молча.

– Но ты не понимаешь… – она почувствовала вдруг, что если не скажет сейчас, то случится что-то страшное, непоправимое. Она должна сказать. Сказать прямо теперь. Но он не станет слушать, а она не знает, что сказать.

Волной накатило бессилие. Надо сказать и быть услышанной, а это физически невозможно. В горле зародился отчаянный крик. Она открыла было рот, но он резко развернулся, схватил ее, зажал рот ладонью…

 

12

Чужая ладонь плотно зажала рот. Эл выпучила глаза, успела увидеть черный джип, перегородивший дорогу «фольксвагену». Ее резко дернуло в сторону. Солнце, тени деревьев, оседающая на дорогу пыль, черные колеса, чьи-то ноги… все это пронеслось перед глазами в бешенном темпе.

Эл грубо выволокли из машины, развернули. Сзади крепко держали, зажав рот рукой. В стороне, на дороге, не съезжая на обочину, стояло еще два джипа. От одного из них к «фольксвагену» легко сбежал изящный темноволосый мужчина с испанской бородкой. «Анри», – с замиранием сердца узнала Эл.

Сутенер улыбался, но в улыбке не было ни грамма позитива.

– Сучка. – Голос был сладким и липким. – Бегать от меня решила? Не стоит.

Тот, кто держал ее сзади убрал ладонь ото рта и тут же резко завернул руки за спину. Эл вскрикнула. Перед ней и Анри на землю упал Вячеслав. Один из сопровождающих сутенера отвесил лежащему на земле хорошего пинка под дых ногой. Второй схватил за куртку и резко поднял на ноги.

– Говнюка не убивать, он еще не расплатился. С девкой полегче. Синяков на ней быть не должно, ей на меня теперь долго работать. Можете ее по кругу пропустить для ума.

Позади Эл весело гыгыкнули:

– Тогда я первый, – пропыхтело прямо в ухо.

Хватка ослабла, зато чужая ладонь оказалась под блузкой, ощутимо смяла грудь.

– Ну, только не здесь, – поморщился Анри. – Вон в машину тащи, там и развлекайтесь.

Снова замелькали, как стекла в калейдоскопе, осколки пейзажа. Потом ее вжало в сиденье «фольксвагена» с откинутой спинкой и сверху навалился здоровенный бритоголовый мужик в черных очках.

Мужские руки рванули блузку, с треском поотлетали пуговицы. Грудь бритоголовый мял с таким остервенением, словно лет десять женщины не видел. Эл не сопротивлялась, план возник моментально. Сам собой.

Постепенно она стала отвечать на грубоватые ласки. А когда он полез под юбку, попыталась вывернутся.

– Куда?

– За резинкой.

– Я люблю без резинки, – недовольно пробасил мужик, прижимая ее всем весом.

– Хорошо, – легко согласилась Эл. – Только если я залечу, отрабатывать мой долг Анри будешь ты. Своей задницей.

Бритоголовый засопел недовольно, но отпустил. Сердце забилось часто-часто. Еще не веря в свое счастье, Эл неторопливо потянулась к бардачку.

 

13

Анри проводил их глазами, посмотрел на начавшуюся в «фольксвагене» возню и снова повернулся к Вячеславу.

– Ну вот, дядька, – начал он все тем же елейным голосом. – С девкой мы все вопросы уладим. Она – моя собственность. А вот с тобой мне что делать?

Слава хотел пошутить, но лишь открыл рот, как снова получил под дых. Причем так крепко, что возможность говорить на некоторое время пропала.

– Молчишь? – ухмыляясь продолжал сутенер. – Это правильно, в твоем положении лучше молчать. Я ведь знаю, что ты думаешь, дядька. Думаешь, что я скотина? Вовсе нет. Просто я не терплю, когда покушаются на мою собственность. Думаешь, что я решил театральщину развести? Нет, просто у меня хорошее настроение. Смотри-ка, солнышко светит, девку поймал. Правда, эта девка лишила меня хорошей прибыли. За нее знаешь сколько дают? Ого-го сколько, очень талантливая девочка. Ну так ничего, она свое еще отработает. А вот ты мне за простой должен. Ты ж ее увез?

Славу отпустили, но тут же последовал сильный удар в живот. Он скрючился, жадно хватая ртом воздух, пропустил второй удар. Не смог удержаться на ногах и рухнул на землю. Удары посыпались один за одним. Били ногами, пока в глазах не потемнело. Впрочем, не так много и понадобилось.

– Не надо, – донесся сквозь гул в ушах голос Анри. – Не трогайте его, мы ж не беспредельщики.

Слава почувствовал, как потянули за ворот, посадили, прислонив спиной к чему-то твердому, потом плесканули в лицо водой. Он открыл глаза: его оттащили к дороге, и он сидел, привалившись к колесу джипа. Перед ним снова стоял Анри и улыбался. В руке сутенер держал бутылку с водой.

– На, умойся, дядька, попей.

Вячеслав помотал головой, слова застряли в глотке.

– Как хочешь, – Анри наклонился и поставил бутылку рядом на дорогу. – Я не беспредельщик. Я ценю законы, но свои законы. Все другие наше правительство отменило, так на что еще опираться?

– Гуляй, рванина, так, что ли? – прохрипел Слава. В горле пересохло, но бутылку он так и не взял.

– Почему же рванина? – не согласился Анри. – У нас теперь анархия – общегосударственный строй. Значит, всяк сам себе голова. Кому-то ума не достает. Вон ребяткам моим голова ни к чему, так они моей головой живут. А ты, дядька? Уверен, что своей башкой жить хочешь?

– Не твоей же, – огрызнулся Слава.

– Достойно уважения. А вот теперь смотри, сейчас решение за моей головой. – В руках Анри появился пистолет. – Я могу решить, что твоей голове больше жить не придется. Ты бы на моем месте как бы решил, а, дядьк?

Слава поморщился, попытался подняться, но это ему не удалось и он снова прислонился к колесу джипа.

– Я б тебя, наверное, сразу грохнул, – честно признался он.

– Вот видишь, – Анри по-отечески ухмыльнулся. – Это потому, что ты беспредельщик. Тебе при анархии жить нельзя. А я не беспредельщик, дядька. Я не стану убивать, я накажу, но так, что ты осознаешь свою ошибку и больше таких ошибок совершать не станешь. За то, что я потерял из-за тебя свою прибыль, заберу твою тачку. А чтоб у тебя в памяти хорошенько отложилось, что воровать грешно, я отстрелю тебе пару конечностей, дядька. Согласен? Мне кажется, это будет справедливо.

Грохнул выстрел, дернулся пистолет в руке Анри. Правое плечо обожгло болью. Слава скрежетнул зубами.

– Не дергайся, дядька. Я стреляю хорошо, даже кость не задел. А мяско нарастет.

– Говнюк, – прохрипел Слава.

– Вот сразу и говнюк. Нет, дядька. Я строг, но справедлив.

Пистолет опустился чуть ниже и левее. Вячеслав устало опустил веки. Снова грохнуло. Но на этот раз в стороне. Взревел мотор.

Слава открыл глаза. Анри стоял рядом с опущенным пистолетом, на лице сутенера застыло недоумение. «Фольксваген» дернулся вдоль деревьев задним ходом, резко развернулся и выехал на дорогу.

Из джипов высыпались бритоголовые мужики, что приехали с Анри.

– Сучка, – с каким-то странным чувством, чуть ли не с гордостью выдавил сутенер. – Что стоите? По машинам и за ней.

На обочине возникла суета. Анри пропал из поля зрения. Совсем рядом хлопнула дверца. Слава с трудом отклонился от колеса и повалился на бок. Ломило все тело, боль рывками билась в простреленной руке. Двигаться не хотелось.

«Фольксваген» притормозил чуть в стороне. Из распахнувшейся дверцы на дорогу вывалилось тело. Машина снова набрала скорость, поднимая пыль. Джипы медленнее, чем хотелось бы сутенеру, разворачивались, выползали на дорогу. В рядок, один за другим поехали вперед. Первые два обогнули препятствие на дороге, умчались вперед. Третий остановился. Из него вылез один из бритоголовых, склонился над телом, потом резко поднялся, сел в машину и укатил.

Еще минута – и стих звук работающих моторов, и осела поднятая колесами пыль. Слава остался на дороге один.

 

14

Хозяин сидел в кресле и задумчиво курил трубку. Густой дым клубами зависал рядом, словно верный пес, затем начинал медленно разноситься по комнате. Растворяясь в воздухе, оседая, забиваясь во все щели. Только от этого дыма, да еще от горьковатого привкуса крепкого табака, он чувствовал умиротворение в последнее время. А умиротворение было необходимо, потому что с каждым днем все больше и больше он ощущал беспокойство. И если раньше оно проходило, когда начинал работать, когда видел цель, когда верил, что цель эта стоит любых жертв, то сейчас цель эта не казалось такой уж правильной. Резкие грани молодого отточенного ума стерлись. Вместе со старостью пришла неуверенность и, как следствие, ее тревога. Все, что делал раньше подверглось переосмыслению и все чаще казалось абсолютно ненужным.

В дверь постучали.

– Да.

– Можно, господин?

– Зайди, – разрешил хозяин.

В комнату вошел молодой араб. Единственный верный человек в этом мире. Не купленный и преданный на сто процентов.

– Сядь, Мамед.

– Ты опять в депрессии, хозяин? – Мамед говорил по-русски с сильным акцентом. Иногда вставлял в речь какие-то совершенно немыслимые обороты, но в его речи они звучали настолько к месту и столь органично, что любой собеседник вскоре переставал обращать на них внимание.

– Не думай о старости. Ты все еще лев, господин. Ты можешь перевернуть мир.

– Нет, Мамед, уже не могу. Я уже перевернул его однажды и теперь сомневаюсь, что поступил правильно. Те, кто был рядом отвернулись и не поняли. Те, кто мне верил, матерят и проклинают до сих пор. Нет никого, кто бы понял. И за столько времени, за все эти годы не нашлось ни одного человека, который бы пришел и спросил, зачем это было сделано. Они приспособились. Они не стали спрашивать, зачем так, почему не иначе. Они не хотят думать как нужно. Они по-прежнему звери. И я зверь. Самый лютый из всех, потому что сорвал их с цепи и кинул обратно в дикость.

– Зверь самый лютый жалости не чужд. Я чужд, так, значит, я не зверь, – продекламировал араб.

– Оставь Шекспира, Мамед. Я стар и еще помню, что такое классическая литература. И цитата не к месту.

– Как знать, господин, – улыбнулся одними глазами араб. Хозяин начал злиться, значит, выходит из депрессии.

 

15

Ожидание становилось невыносимым. Анри нервно барабанил пальцами по рулю, но время от этого не текло быстрее. Когда он готов был уже взорваться, вылезти из машины и топать до деревушки самостоятельно, из-за кустов выскочил Борик.

Анри распахнул дверцу, бритоголовый Борик быстро скользнул на соседнее сиденье. Верный и исполнительный, он имел отвратительную привычку – выжидать и делать многозначительные паузы. То ли весу себе прибавлял таким образом, то ли еще что. Анри эту манеру воспринимал как игру на собственных нервах, но за преданность и ответственность спускал Борику с рук эту слабость.

– Ну и? – не дождавшись отчета начал Анри.

– Деревушка от дороги довольно далеко, – тут же заговорил Борик. – Они там сами по себе живут. Ничего не видят, ничего не знают и знать не хотят.

– Но «фольксваген»-то они видели или нет? Хоть кто-то?

– А черт их разберет. Говорят, что не видали. Мол, и не смотрели даже: какое им дело, кто тут ездит. А на самом деле при таком подходе могли и видеть, да не сказать. Кто мы такие, чтобы они нам что-то рассказывали?

– Они под нами?

– Под нами – это под кем? – наиграно удивился Борик.

– Под нами – это под нашей крышей, под Григорянцем, – раздраженно ответил Анри.

– Нет. Они сами по себе.

– Странно.

– Хотите узнать мое мнение? – вопрос был чисто риторическим, но Борик замолк, ожидая ответа.

– Борик, не зависай, бога ради.

– Ничего странного, – невозмутимо продолжил бритоголовый. – Следующий городок баба ненормальная держит. Наши против нее не попрут, потому и деревеньку эту не трогают. А сама она тоже не лезет, ее здесь все устраивает.

– А эта твоя «сумасшедшая баба», она кто?

– Наши про нее немного знают. Григорянц копал, но толком ничего не накопал. Звать ее Юлей. Юлией Владимировной. Юрист по образованию. При президентской власти законы писала, кажется, в каком-то министерстве, но это не подтверждено. Повернутая наглухо. Строит правовое государство.

Борик замолк. Анри некоторое время размышлял, потом улыбнулся.

– Знаешь, а правовое общество, построенное на юридических законах, ничуть не хуже, чем общество в законе, построенное на законах воровских.

– Если лярва покатила вперед, то мы ее потеряли, – отозвался Борик. – Нам туда ехать нельзя. Знаешь, что такое тюрьма? Попадешь к ненормальной бабе – узнаешь. Она на открытый конфликт не пойдет, но на ее территории ее законы. Григорянц это знает и уважает. Или терпит. Так что если лярва покатилась вперед, то мы ни ее, ни «фольксвагена» больше не увидим. Впрочем, если вас это утешит, то она при таком раскладе, скорее всего, уже сидит за решеткой в темнице сырой.

– Варианты? – поторопил Анри снова замолчавшего Борика.

Тот пожал плечами, наморщил лоб задумчиво.

– А какие тут варианты? Дорога прямая, единственное, что она могла, так это на соседнюю трассу соскочить на прошлом перекрестке. Тогда мы ее тоже вряд ли догоним уже.

– Погоди…

Анри уже не слушал, мысли пошли работать в другом направлении. Если она ушла к этой, как ее называют, ненормальной Юле или свернула на соседнее шоссе, то ловить ее, выходит, бесполезно. Но ведь могла она сдернуть и не совсем. Ведь за спиной остался беспредельщик. Элка далеко не дура. От него, Анри, ей сбегать изначально резону не было. А даже если и был, то все могло решиться значительно проще, могли обойтись малой кровью, полюбовно. Однако девочка поперла на конфликт, поперла умышленно. И сбежала не сама по себе, и не прикрывшись какой-то реальной силой. А ведь могла прикрыться, у нее в койке такие дядьки бывали, что Григорянц просто пролетает, как фанера над Парижем.

И что получается? А получается, что сбежала она с беспредельщиком потому, что он ей где-то как-то нужен был. Именно он. Варианты? Любовь с первого взгляда. Повод натянутый, но проститутка тоже женщина и имеет те же мечты, что и любая другая баба. Так что, в принципе, вариант жизнеспособный. Либо есть какая-то веская причина, которая не видна, если не копнуть глубже. В любом случае по всему выходит, что Элка должна вернуться за беспредельщиком.

Анри тихо хихикнул, рожа сутенера светилась, как лампочка в сто ватт.

– Чего смешного? – вылупился невозмутимый Борик.

– Поехали.

– Куда? Домой?

– Нет, просто обратно.

Борик вылез из джипа, сел за баранку второго в крайнем удивлении. Думал долго, пытался понять причины такой перемены настроения сутенера, но так ничего придумать и не смог.

 

16

Темнота начала оживать. Проявились звуки, вернулась боль. Вячеслав лежал на мягком. На пыльную дорогу это походило мало, потому он не стал торопиться открывать глаза.

– Смотрите-ка, он прочухался.

– Ты уверен, Борик?

Второй голос показался знакомым. Еще секунд десять ушло на осознание. Анри!

– Не открывай глаза, дядька, – голос у сутенера был довольный. – У тебя ресницы подрагивают.

«Интересно, где я?» – мелькнуло в голове. По ощущениям либо диван, либо заднее сиденье машины.

– Не ломай голову. Все равно не догадаешься, – теперь в голосе Анри слышалась насмешка.

Вячеслав открыл глаза. Он лежал на узеньком диване. Согнутые в коленях ноги упирались в поручень. Анри сидел в ногах на краешке дивана и мягко улыбался. Вид сутенер имел скорее как у заправской сиделки. Отнюдь не вид человека, который прострелил ему руку. За спиной сутенера стоял бритоголовый парень нехилой комплекции.

– Хочешь попить?

Анри протянул Славе стакан воды, но тот лишь вяло махнул рукой.

– Забавно, – усмехнулся сутенер. – Я никогда ничего никому не предлагаю дважды. Тебе за сегодня я второй раз предлагаю водички попить, а ты второй раз отказываешься. Третий раз предлагать не стану, – Анри наклонился и поставил стакан на пол. – Сам возьмешь, когда приспичит.

Дверь мерзко скрипнула, в комнате появилась простецкого вида девушка.

– Проснулся, мой хороший, – по-хозяйски залопотала она.

Анри поморщился:

– Борик, убери ее на фиг.

Бритоголовый молча развернулся и оттеснил девушку к двери, затем и сам скрылся, снова мерзко скрипнув несмазанной петлей.

– Она подобрала тебя на дороге, – пояснил сутенер, проследив за упершимся в дверь взглядом Славы. – Ребята тебя хорошо отметелили, да рука прострелена, да крови потерял, да по такой жаре… Не мудрено, что ты отключился, дядька. А она тебя нашла и притащила к себе. Полтора километра волокла. Н-да… Все проходит в этом мире, кроме, кажется, человеческой жалости.

– Жалость тоже проходит, – голос прозвучал хрипло. – А вот человеческая дурость никогда.

– Злой ты, – усмехнулся Анри. – Сразу видно – беспредельщик. Ладно, отдыхай, потом поговорим.

Сутенер встал с дивана.

– Знаешь, дядька, я думаю, хорошо, что вторую конечность я тебе не отстрелил. И первую отстрелил напрасно. С такими, как ты, нужно поступать иначе.

Слава не ответил, молча закрыл глаза. Шагов не слышал. Понял, что сутенер покинул комнату, только по скрипу дверной петли.

 

17

«Фольксваген» неторопливо полз по проселочной дороге, лениво поднимая невидимую в густых сумерках пыль. Эл ехала медленно не для того, чтобы остаться незамеченной, она вообще не преследовала никаких целей, просто безумно устала. Целый день за рулем и все предыдущие приключения, стремительно ворвавшиеся в однообразную жизнь несчастной проституточки, вымотали девушку окончательно. И поэтому машина ползла по дорожке, которую и дорогой-то не назовешь, вяло, словно чувствуя состояние новой хозяйки.

Анри оказался прав в своих расчетах. Эл, зная про неприятное соседство с ненормальной бабой, как называл местного авторитета Борик, свернула на соседнюю трассу и ударила по газам. Прав был сутенер и в другом своем расчете, хоть и не понял причины, но поведение своей подопечной вычислил со стопроцентной точностью.

Оторвавшись от преследования Эл выждала какое-то время и повернула в обратную сторону. Ехала по прямой, потом уже в сумерках свернула на грунтовку и неторопливо покатила в сторону шоссе, где остались сутенер со своими бритоголовыми балбесами и Вячеслав. И если с первыми ей встречаться не хотелось, то последний был нужен ей как воздух. Причем живой и, по возможности, здоровый.

Она возвращалась к Вячеславу. Но не ради него самого, теперь уже нет. А ради того, другого, который снился ей под пальмами, рядом с маленьким бунгало.

Когда глаза сами собой стали закрываться, Эл съехала на обочину и выключила мотор. Веки, казалось, налились свинцом, а в голове не осталось ни единой мысли. И даже про пистолет в бардачке Эл не вспомнила. Хотя, видит бог, хотела оставить его под рукой.

 

18

Бунгало не было. Пальм тоже. Ей снилась непроглядная, пугающая тьма. И среди этой тьмы жили странные звуки. Что-то клацало, скрежетало. Живое смешивалось с неживым…

Захотелось убежать, но у нее вдруг не оказалось тела. Паника, зародившаяся внутри самой сути ее, захлестнула холодной обжигающей волной, затмила все прочие чувства. Хотелось крикнуть, но не было ни горла, ни легких – ничего, чем могла бы издать хоть какой-то звук. Был только ужас, панический, всесжирающий. Она была этим ужасом, этой паникой, этим невырвавшимся криком.

С треском разрывая тьму, ударил луч яркого света. Пронзил насквозь, насадил ее словно на вертел.

Захотелось проснуться… и Эл проснулась.

 

19

Кругом была ночь, но свет продолжал бить в глаза. Она сощурилась, пытаясь защититься, отвернуться, но яркий луч не отпускал.

– Руки вверх, – голос, что донесся от источника света, был женский, и Эл заметно успокоилась.

Руки тем не менее поднимать не торопилась, наоборот потихонечку, стараясь сделать это незаметно, потянулась к бардачку.

– Руки кверху! – на этот раз слова прозвучали более резко. – Ну! Или стреляю.

Думая о пистолете, Эл медленно подняла руки.

– Во-от, – голос снова смягчился. – И не дергайся, а то познакомишься с господом богом прежде времени.

Свет погас. Перед глазами заплясали, зароились черные и белые пятна. Щелкнула открываемая дверца. На переднее сиденье плюхнулась стройная женщина с челкой до самых глаз и длинными каштановыми волосами, собранными сзади в хвост. На плече женщины болтался автомат, который она придерживала правой рукой. Указательный палец лежал на спусковом крючке, и Эл решила не спорить с ночной гостьей.

Та, в свою очередь, вела себя совершенно бесцеремонно. Спокойно залезла в бардачок, выудила оттуда легким движением пистолет.

– Опа! Незаконное хранение и ношение оружия, – с легкой издевкой, будто поймала на месте преступления, заметила дама с автоматом. – Придется прокатиться со мной. А ты чего молчишь? Немая, что ли?

– Нет, просто под дулом автомата красноречие теряется, – как можно более ядовито ответила Эл.

– О! Говорящая. Надо же, – яд в голосе Эл она вроде и не заметила. А может, заметила, да оставила без внимания. – Заводись, поехали.

Эл послушно повернула ключ и нажала педаль газа. С газом, впрочем, переборщила, машина взревела громко и дико. Барышня с автоматом улыбнулась:

– Нервничаешь? Не переживай, за незаконное хранение тебе не много дадут. И тюрьма у нас хорошая. С отдельными камерами.

Эл включила передачу. Спросила, не обратив внимания на то, что говорит незнакомка.

– Куда мы едем?

– Как куда? К гаранту.

– Гаранту чего?

– Конституции. На этой земле Россия Правовая. Здесь живут по конституции. И гарантом ее, так как президент отрекся, является Юлия Владимировна. Неужто не слыхала?

Грунтовка закончилась, начался хоть плохонький, но асфальт, и Эл прибавила скорости.

– А-а-а-а, сумасшедшая баба? Как же, как же. Слышала.

– Поаккуратнее, – насупилась автоматчица. – Юлия Владимировна – это тебе не твой Анри. И не Григорянц. Это плебс может жить по закону джунглей, а граждане Правовой России живут по совести.

– По какой еще совести? – фыркнула Эл. – Сама же сказала, по конституции. А сейчас что воровской закон, что постконституция, все одно – беспредел. А с чего взяла, что я от Анри?

– А от кого? Сама посуди: смазливая девица, не иначе проститутка. Посреди ночи с пистолетом в машине. В глухом лесу. Чего, спрашивается, забыла? Не иначе драпает от кого-то. Беглая проститутка здесь? Откуда ей взяться? Не иначе со стороны Григорянца, больше, все одно, здесь никто девками не торгует. А у Григорянца этим делом занят Анри. Ну и потом, Анри со своими мордоворотами вчера неподалеку останавливался, девку беглую искал на «фольксвагене».

– Откуда знаешь? – не сдержалась Эл.

– Агентурные данные. Тебя как звать?

– Маша, – не задумываясь отозвалась та.

– Ежедневно ваша, проститутка Маша, – усмехнулась автоматчица. – Врешь. Никакая ты не Маша. Ну да там разберемся. Сейчас тормози… и налево. Ага. И прямо.

Машина вышла на шоссе и покатилась совсем в другую сторону. Оставив за спиной не только сутенера и бандюков, но и Славу, к которому она так хотела вернуться. Единственное, что осталось не только позади, но и маячило впереди, были, кажется, неприятности.

 

20

Как ни старался, а дверь предательски заскрипела. Сутенер, что мирно похрапывал в старом проваленном кресле, тут же подскочил, словно ужаленный. Секунду выглядел растерянным, потом успокоился, увидав Славу.

– А, это ты. Дядька, ты куда собрался?

– Вперед по дороге, – хмуро отозвался Вячеслав.

– Напрасно. Ты мне нужен здесь, – сутенер говорил легко, даже с усмешкой, но что скрывалось за этой усмешкой, Слава определять пока не научился.

– Это твои трудности. Мне нужна моя машина, мой пистолет и… – он запнулся. Говорить о цели своего путешествия не хотелось, объяснять что-то тем более.

Сутенер, однако, понял запинку по-своему.

– Эта «и», а точнее сказать, «э», нужна мне не меньше, чем тебе. И я собираюсь ждать ее здесь.

– Жди, – Слава пожал плечами. – Я тебе не мешаю.

Анри напрягся, став похожим на перетянутую гитарную струну. Казалось, тронь пальцем – лопнет. Пальцы его до белизны сжались на подлокотниках. На лице промелькнула череда эмоций. Сутенер резко поднялся.

– Хорошо. Как скажешь, – сказал уже спокойно. – Едем, – и, повернувшись к двери, гаркнул. – Борик!

Вячеслав обернуться не успел, как в дверях нарисовался один из бритоголовых мордоворотов. Молча встал, подперев широкой спиной стену.

– Борик, бери ребят и возвращайтесь. Скажешь Григорянцу, что я скоро буду. Оставь мой джип, и поезжайте.

– А ты? – не понял Борик.

– А мы с господином беспредельщиком немного прокатимся. У нас еще дела есть общие. Все, катись, дядька.

Слава смотрел на Анри непонимающе. Не привык к тому, что кто-то за него строит планы. А тут их не только строили, тут за него принимали решения. Причем быстро, не задумываясь. И тут же приводили в исполнение.

Борик молча кивнул, постоял секунду возле двери, будто ждал чего-то, и вышел. Анри проводил бритоголового взглядом, поднялся с кресла. На Вячеслава теперь смотрел как-то по иному. В глазах блестели задорные искорки.

– Поедем на моем джипе. Хорошая машинка. Не хуже твоей «народной телеги».

Слава смотрел на оживившегося сутенера с сомнением. Перемены в поведении и настроении Анри озадачивали. Хотя… поведение вроде в духе француза. На этой мысли Слава споткнулся. С чего это назвал сутенера французом? Какой из него француз? За этими размышлениями не заметил, как ляпнул вслух:

– А чего это ты со мной собрался ехать? Столько сил и времени на одну проститутку… не много ли? Овчинка выделки не стоит.

– А ты подумай, – предложил Анри. – Если я спущу ей это с рук, то все остальные будут думать, что от меня можно уходить когда вздумается. И что останется от бизнеса? Ничего. А я при Григорянце только за счет этих шлюшек и живу.

– Ну так вернулся бы и распустил слух, что грохнул девку, – пожал плечами Слава.

– Как у тебя все просто, беспредельщик, – усмехнулся сутенер. – Нет, дядька, я девок страхом не удерживаю. Я их удерживаю силой.

– Страхом перед силой, – тихо поправил Вячеслав.

– А ты шутник, дядька, – прищурился Анри. – Шутник – беспредельщик. Хы! Это почти как картограф-сюрреалист. Поехали.

 

21

Хозяин проснулся в холодном поту. Его знобило, хоть ночь была жаркой и душной. Прислушался. За окном жил своей ночной жизнью сад: что-то трещало, стрекотало, гукало. Мелькнула крупная странная тень. От этой странности возникло какое-то детское необоснованное беспокойство моментально переросшее в страх. А за страхом пришла паника.

– Мамед! – крикнул страшно, дико, словно смерть схватила его за лодыжку и смотрела снизу вверх глаза в глаза. – Мамед!!!

Араб появился практически сразу. Черным силуэтом застыл в дверях. Черный человек. Черный!!! ЧЕРНЫЙ!!! Кругом одни черные люди. Мир накрыла тьма. И в этом и его вина тоже. Его вина. Хозяин неимоверным усилием задавил приступ паники.

– Включи свет, Мамед. Включи свет.

Араб щелкнул выключателем. Комнату залило ярким светом. Хозяин сощурился, но почти мгновенно распахнул глаза.

– Что-то еще?

Он посмотрел на араба. Тот стоял возле двери и не выглядел теперь черным. Смуглым разве что. А вот черноты души и силуэта, черноты, которая жила во всем мире и только и ждала того, чтобы ей дали возможность сгуститься, не было. Араб выглядел совсем безобидно. Лицо заспанное, на щеке отпечаталась складкой наволочки подушка.

– Еще света, – хозяин сам поразился тому как прозвучал его голос. Хриплый, слабый, сейчас он больше походил на простуженное карканье больной, охрипшей вороны. – Пусть будет светло во всем доме.

Араб поклонился и повернулся к двери.

– Мамед, – остановил его хозяин. – И вернись потом сюда. Принеси мой любимый канделябр. Я хочу, чтобы горели свечи.

 

22

– Стой!

Эл нажала на педаль тормоза, и «фольксваген», резко дернувшись, замер на месте. Не ожидавшая этого автоматчица чуть не ткнулась головой в лобовое стекло.

– Можно было и помягче тормозить, – заметила с неудовольствием. – Вылезай, приехали.

Эл послушно вылезла из машины. Подземный гараж, в котором они оказались, был на удивление чист. Здесь не было привычного запустения, грязи и беспорядка. Все подчинялось логике и принципам неведомого хозяина. Причем хозяина педантичного.

– Где мы? – поинтересовалась Эл.

– Не твое дело, – резко отрубила автоматчица. – Пошли.

Эл вяло поплелась вперед. Задавать вопросы расхотелось. Однако напряженное молчание продолжалось недолго. Только до той поры, покуда они не оказались в лифте. Лифт не только работал, что по теперешним временам уже было редкостью, он был чист и аккуратен. Горели все лампы, стены украшали чистые, незамутненные, отдраенные до блеска зеркала.

Все это было настолько удивительно, что Эл не смогла сдержать восторженного вскрика. Автоматчица гордо напыжилась.

– Нравится?

Эл молча закивала часто-часто.

– Вот что делает мораль общества, – гордо сообщила та. – Если жить среди урок, по законам джунглей, то и окажешься в джунглях. А если жить по законам правового государства, то получишь то, что сейчас наблюдаешь. Чистота в государстве, чистота в головах, чистота в отношениях.

– Особенно чистота в головах хорошо звучит, – не удержалась от подначки Эл.

– Я не то хотела сказать, – снова насупилась дама с автоматом.

Лифт мягко остановился. Дзынькнуло, распахнулись двери. Готовая уже, казалось, ко всему, Эл замерла с раскрытым ртом. Огромная зала с разбегающимися в разные стороны коридорами выглядела так, словно не было семнадцати лет разрухи и беспредела. Более того, на мгновение Эл показалось то, что помнила по детству – безнадежно устарело за эти семнадцать лет. И в этом здании не то что не было развала, наоборот все развивалась согласно течению времени.

– Чего встала? – довольно грубо гаркнула в ухо ее сопровождающая. – Пошли. Приехали. Вываливайся.

 

23

На дворе темь стояла, хоть глаз выколи. Слава ступал осторожно. Анри, напротив, усвистал вперед бойко и уверенно, словно шел ночью от спальни до сортира по дому, в котором прожил лет двадцать. Впрочем, судя по грохоту и матюгам, что донеслись спереди, самоуверенность сутенера себя не оправдала.

Когда Слава нагнал спутника, тот морщась потирал ушибленную ногу.

– Чертова дура, – пожаловался он. – Понаставила всякой хрени на дороге.

– Ты про хозяйку? А где она, кстати? – вспомнил Слава.

– В сарае. Борик ее развязал, но обещал пристрелить, если высунется до утра.

– Связана? – не понял Слава. – За что?

– Шлюха потому что.

Анри распахнул дверцу джипа, жестом пригласил сесть. Слава плюхнулся на переднее сиденье. Сутенер зло хлопнул дверцей и, недовольный, уселся за руль. Настроение у него резко ухудшилось при мысли о том, что кому-то что-то придется объяснять. Вячеслава это позабавило, но демонстрировать это он не спешил, хотя от шпильки все же не удержался.

– И ты называешь меня беспредельщиком? А эти выражения: «шлюха». Фи! Да и связать бедную женщину…

– Это не бедная женщина, дядька, – сердито забормотал Анри. – Это блядь. Ты разницу между шлюхой и женщиной видишь? А она есть. И весьма ощутимая. К женщине, которая ведет себя как женщина, я отношусь с уважением. Боготворить могу. А к тетке, которая ведет себя как шлюха, я буду относиться как к шлюхе. Когда мужчина ведет себя как кобель, его и называют кобелем. Так почему я должен называть шлюху женщиной?

– Это максимализм, – улыбнулся Слава.

Сутенер покосился на него совсем уж раздраженно.

– Возможно. Но если тетка ведет себя как шлюха и кичится этим, то относиться я к ней могу только как к дырке, кукле резиновой, если угодно. А достоинство резиновой куклы в том, что она работает дыркой и молчит. Потому что ее мнение никого не трогает, от нее другое требуется.

– Грубый ты, – заметил Вячеслав.

– Все, дядька, – вышел из себя сутенер. – Закрыли тему, а то я сейчас расстроюсь и плюну тебе в глаз.

Слава умолк, но на Анри косился с добродушной усмешкой. Тот играл желваками, но говорить больше не собирался. Так и ехали молча.

Дорога мягко стелилась под колеса. Но мирный ночной пейзаж, ровная дорожка и умиротворенная тишина создавали некий дискомфорт. Слишком все хорошо получалось.

Сутенер заговорил только тогда, когда доехали до знакомой развилки.

– Скажи-ка, дядя, ты в русскую рулетку играл когда-нибудь?

– Было дело, – неохотно отозвался Слава. – Один раз по пьяни. Четыре раза щелкнул в холостую. На пятый раз у меня револьвер отобрали.

Анри мягко остановил машину. Мотор глушить не стал, просто остановился и повернулся к Славе.

– В чем дело? – Вячеслав попытался скрыть напряжение, но получилось, видимо, скверно, потому как сутенер растекся в мерзкой ухмылке.

– Ни в чем. Просто предлагаю тебе сыграть в русскую рулетку. Выстрел у тебя только один. Скажи, дядька, куда нам за твоей кралей ехать? Прямо или налево?

– А что у нас прямо и что слева?

– Я знаю, что и там, и там. Мне не разумное мнение, мне интуиция нужна. Счастливый случай, – суетливо отрубил Анри.

– Тогда прямо, – пожал плечами Слава.

Анри хохотнул, врубил передачу и поехал вперед. Славу подобная реакция насторожила еще больше.

– Что-то не так?

– Все так, дядька. Все так. Будем надеяться, что твоя интуиция нас не подвела. Потому что ехать к сумасшедшей бабе для меня равносильно самоубийству. А тебе, беспредельщик мой дорогой, эта поездка и подавно смерти подобна.

И сутенер расхохотался.

 

24

Борик работал быстро и четко. Всегда считал ниже своего достоинства халтурить и халявить, как ниже своего достоинства ставил всякую поспешность в беседе. Держал паузу, подчеркивая собственное превосходство, что так бесило Анри. Об этом Борик тоже догадывался, но менять привычки не собирался даже ради приятеля. Да и не только ради приятеля. Сейчас перед Григорянцем он стоял спокойно, уверенно и держал паузу.

В отличие от сутенера, Григорянц бесился открыто, не сдерживая себя в выражениях и эмоциях. Такая реакция вызывала в Борике новый приступ самоуважения, и, вместо того чтобы поторопиться и отчеканить доклад, бритоголовый вел беседу, приближенную к светской. Говорил только то, о чем спрашивали. Делал это спокойно и размеренно. С чувством, с толком, с расстановкой.

– Ну и? – сквозь зубы выдавил Григорянц после очередной паузы.

– И все, – миролюбиво отозвался Борик. – Анри взял беспредельщика и они поехали за девкой. Я взял остальных и вернулся. Коляна жалко. Девка ему в грудь пулю всадила. Одно хорошо, что сразу наповал, не мучался.

Григорянц встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Туда-сюда, туда-сюда. Борик следил за ним, как за маятником в руках гипнотезера. Туда-сюда, туда-сюда. Григорянц остановился так же резко, как и ходил. Вытянутая рука босса уткнулась острым указательным пальцем в Борика.

– Ты поедешь обратно.

– Ок, шеф.

– Возьмешь пару лбов. Догонишь этого клоуна. С бабой он будет, с беспредельщиком или еще с кем – не важно. Положишь всех на месте. Я больше не хочу видеть этого псевдофранцуза. Его закидоны меня достали. Если выполнишь все в лучшем виде, его цыпочек и весь этот бизнес возглавишь сам. Если нет… – Григорянц выразительно поглядел на бритоголового.

– Понял, шеф.

– Вопросы?

– Если они поехали к сумасшедшей бабе? – попытался отвертеться Борик.

– Значит, поедете следом, и постреляешь их там, заодно припугнете эту блаженную богадельню. Хватит уже правовые сопли жевать. Потребуете выдачи, если откажется, стреляй, разрешаю. Еще вопросы?

– Нет, – отчеканил Борик, забыв про собственное достоинство.

– Возьми с собой Змия с его ребятами, скажи, что я велел оказывать всестороннюю поддержку. А вообще… скажи ему, пусть заглянет ко мне на два слова. Ты еще здесь?

Борик кивнул и молча вышел. Такой приказ бил его по самому больному месту – по старой дружбе, которую водил с Анри, и по юношеской клятве…

 

25

Анри тогда было восемнадцать, Борику – двадцать с небольшим. Он всегда оставался старше и всегда уступал мелкому, верткому, заводному приятелю. Анри умел заводить толпу. Анри умел зажигать людей собственной идеей. Борик всего этого не мог, ему оставалось брать исполнительностью, ровностью, непробиваемым спокойствием и чувством собственного достоинства.

Борик помнил все те безумные затеи, в которые его втягивал приятель. И все последствия этих затей. Помнил, как пытались варить самогон под Саратовом. И как их отметелили до полусмерти местные наркодилеры. Хотя какое, собственно, отношение самогон имеет к сфере интересов наркош?

Помнил, как создали рок-группу под названием «Тараканы». Анри надыбал каких-то старых записей, тиражированных еще при президентской власти, нашел какого-то сутулого мальчика в очках с толстыми стеклами, который эти записи перевел на русский. И они стали петь песенки типа «О, телка» или «Вчерась». Впрочем, как пристрелили их барабанщика, когда они давали выступление перед какими-то седеющими мужиками, видать, пожившими, и не хило, при президентской власти, также осталось в памяти. И как их – его, Анри и третьего паренька – гнали много километров, закидывая камнями и постреливая с воплями «Что вы, суки, с битлами сделали?», тоже помнил. Пареньку не повезло, как и барабанщику. Ему прострелили ногу, а когда упал, били, пока не помер. Да и когда отдал душу высшим сферам, труп продолжали пинать.

А потом… да много еще чего было. Торговали оружием, тачками, дурью. Анри все время находил какие-то беспроигрышные варианты и какое-то время они в самом деле оказывались беспроигрышными, но потом приходилось убегать.

Один из беспроигрышных вариантов закончился плачевно. Борика тюкнули по башке и увезли, бросив в какую-то бетонную коробку. Не комнату, а именно коробку, потому как окон в ней не было: была плотно, без намека на самую узкую щелочку, подогнанная железная дверь и пространство два на два метра. Борик просидел тогда в заточении неделю. Без еды, воды, в четырех стенах, выкрашенных ровным серым цветом. И дверь была того же тона, что создавало впечатление, будто ее нет вовсе. Серость была настолько ровной, что глазу остановиться не на чем. От этой невозможности зацепиться хоть за что-то можно было сойти с ума. А еще больше сворачивались мозги, когда от невозможности ощутить что-то материальное и нежелания смаковать тошнотворные мысли в голове начали возникать слова. Просто слова, вне смысла. Если не задумываться над смыслом, а вслушиваться в звучание, слова выглядят абсолютным идиотизмом. Это Борик осознал тогда на сто процентов. Берешь любое слово и повторяешь его бесконечно много раз подряд, вслушиваясь в звучание. Сперва теряется смысл, потом пропадают возникающие созвучия и ассоциации с этими созвучиями, потом ты растворяешься в этом слове и больше ничего не остается в мире, кроме идиотского набора букв и звуков. Потом, гораздо позднее, теряешь сознание…

Пока он сидел и постигал нехитрые способы схождения с ума, у Анри потребовали немеряный выкуп. Тот мог бросить, но не бросил. Отдал все, что было, нашел где-то недостающее. Выкупил. Те фраера, что держали Борика в бетонной клетке, оказались мужиками честными и не лишенными своего беспредельщицкого благородства. После того как Анри отдал выкуп, их отпустили. Борик доплелся до машины, уселся и, улыбнувшись кисло, отключился.

Анри вывез его подальше от тех, с кем была разборка, затащил в махонький домик в какой-то глуши и выхаживал. А ведь мог и бросить. И Борик оценил каждый поступок приятеля.

Теперь по приказу Григорянца он должен был его грохнуть. Но не мог, это означало бы не только смерть друга, но и его, Борика, собственную смерть. Моральную смерть, при которой умирает честь, достоинство, самоуважение. Пачками дохнут принципы. Однако пойти на открытый конфликт с Григорянцем означало лечь с пулей в башке прямо здесь, чего Борик тоже не шибко жаждал.

Будь, что будет, решил Борик. Отъедем подальше, пусть даже со Змием и его братками, а там поглядим, кто кого. Здесь-то, у большого босса Григорянца под крылышком, все крутые да смелые. А когда отъедем километров на двадцать от его владений, посмотрим, что это за Змий такой со змеенышами. Змии тоже разные бывают: подколодные, зеленые, искусители… А еще бывают воздушные, которые взлетают высоко, только когда ветер в нужном направлении дует.

 

26

Свет горел везде, по всему дому. Мамед сидел перед хозяином и слушал, чуть склонив голову набок.

– Его звали Мишей. Михаилом. Я не рассказывал тебе?

– Нет, хозяин.

– Тогда слушай. Это был друг моего детства. Мы с ним учились вместе в школе. Трофимов Мишка. Михаил Владимирович. Он потом работал в одном забавном ведомстве. Забавлялся с людьми, переставлял их, как фигурки шахматные. Однажды он переставил меня.

Хозяин тяжело вздохнул. Свечи на любимом канделябре, что стоял сейчас между ним и Мамедом, затрепетали пламенем. Молчание было тяжелым, но недолгим, упало, словно гантели на пол.

– Он был хорошим мальчишкой, этот Мишка Трофимов. Мы окончили школу, стали поступать в институт, и он пропал. На много лет пропал. А потом появился уже не Мишка, а Михаил Владимирович. Он был своим, но другим. Он не советовался, он делал. Он не спрашивал, он двигал. Двигал меня по клеточкам. Первый ход «e2-e4», а дальше посмотрим, как пойдет. Пошло. Он продвинул меня очень высоко. Он заставил меня задаваться вопросами, которые меня никогда бы не тронули, оставайся я самим собой.

Хозяин снова замолчал, и на сей раз надолго. Мамед молча смотрел на него, наконец спросил, пристально глядя в лицо хозяину:

– Это вы его убили?

– Кого? – безвольным тусклым эхом откликнулся хозяин.

– Трофимова Михаила Владимировича, – тихо, но четко произнес Мамед. – Человека, который сделал вас президентом огромной страны?

– Иногда мне кажется, – будто не слыша, продолжил хозяин, – что Миша хотел добра этой стране. Что он хотел порядка. И я тоже хотел добра и порядка, и те, которые пришли ко мне с поддержкой моих идей, тоже хотели добра и порядка. Так много разных людей, делающих разные беспорядочные и злые деяния. И все хотят одного. Добра и порядка. Вот если бы Мишка остался жив, он бы стал добиваться своей цели. Но разве можно достичь добра силой? Разве можно творить добро, заковывая в кандалы? Порядок навести еще можно, но добро…

– А разве можно навести порядок, поспускав с цепей дворовых псов во всей деревне? – прищурился Мамед. – И какое из того добро? Хозяин, мы говорим о вещах банальных, обсуждаем вопросы, все ответы на которые давно известны, при том что объяснения до сих пор нет.

– И что?

– У меня создается впечатление, что я говорю не с человеком, успевшим побыть президентом огромной страны, а с ребенком, путающимся в определениях.

На этот раз хозяин пристально поглядел на араба.

– Я стар, Мамед. Я имею право быть банальным и путаться в том, что кажется банальностью. Раньше я тоже не задавался этим вопросом, мне все было понятно. Я шел и делал, шагал и перешагивал. Теперь я веду созерцательный образ жизни. Мне остается лишь грустить, философствовать и надеяться на чудо, которого жду очень давно. Оставь меня. Иди спать.

Мамед встал и поклонился коротко.

– Как скажете, хозяин.

Когда он был уже в дверях, бывший президент сказал, словно бы ни к кому не обращаясь:

– Я убил его тогда, когда понял, что иначе он убьет меня. Я сделал это своими руками. Мне было нужно сделать это самому. Не чужими руками, а самому. Что бы понять за что я отвечаю.

Мамед остановился, обернулся. Выглядел он мрачно, даже загар, казалось, потемнел:

– Вы после этого столько убили чужими руками, что пора уже забыть об этом.

– Скажи мне, Мамед, твой бог меня простит?

– Нет, – коротко и сухо ответил араб.

– Тогда нужно найти такого бога, который сможет меня простить.

– Нет, – повторил Мамед. – Вы сгорите в аду, хозяин. И я буду гореть вместе с вами.

– Ты-то за что? – фыркнул хозяин. – Ты светлый, чистый.

– За преданность, – тихо сказал араб и, поклонившись, вышел.

 

27

Зал, в котором оказалась Эл, напоминал нечто среднее между тронным залом и президентским кабинетом. От середины зала до самого его конца прямо по центру тянулись длинной вереницей столы. Заседали здесь когда-то или нет, трудно было сказать, но столешницы красного дерева блестели полировкой. В торце стола у самой дальней стены в кресле с высокой кожаной спинкой сидела невысокого роста женщина лет тридцати пяти – тридцати восьми на вид. Хотя Эл каким-то звериным чутьем ощутила, что на самом деле женщина скорее молодится и реально старше возраста, на который выглядит.

– Жанночка, – обрадованно воскликнула женщина в кресле, обращаясь к конвоирше с автоматом. – Сколько лет, сколько зим. Кого это ты привела?

– А это вам, Юля Владимировна, презент от господина Григорянца. Может быть, что-то любопытное расскажет. Это шлю… прости. Девочка на Анри работала, теперь сбежала. Я ее в лесу подобрала. Если правильно к делу подойти, то можно получить информацию об организованной преступности, которая с нами соседствует.

Эл слушала с удивлением. Юля Владимировна? Вот эта женщина? Маленькая, ухоженная, по-домашнему уютная какая-то женщина и есть та «сумасшедшая баба», которая наводит страх на Григорянца и его бритоголовых бобиков?! Не может быть.

Юлия Владимировна тем временем встала и подошла ближе, обратилась к Жанне:

– Что это ты так высокопарно изъясняться начала?

– Пудрю мозги идеологическому противнику. Маскировка, Юленька, – слегка улыбнулась Жанна.

– Ну хорошо, – кивнула сумасшедшая баба. – А если к делу подойти не правильно?

– Тогда за незаконное хранение огнестрельного оружия. Проституцию не инкриминируем, это ведь не на нашей территории. А незаконку огнестрелки – легко.

Юлия Владимировна подошла ближе к Эл. Она оказалась на голову ниже, но посмотрела так, словно стояла где-то несоизмеримо выше. Эл содрогнулась от этого взгляда. Сумасшедшая баба улыбнулась одними глазами, повернулась к автоматчице Жанне:

– Проводи ее ко мне в кабинет, Жанночка, предложи чашку чаю и возвращайся. Сперва поговорим с тобой, потом с ней. И поставь у дверей кого-нибудь, чтобы соблазна сбежать ни у кого не возникло.

 

28

– Вот, дядька, такие пироги. С котятами. Их жрут, они мявкают. – Анри говорил без умолку, а Вячеслав слушал подробности жизни сутенера и на ус мотал. Много чего любопытного для себя уяснил, благо француз оказался общительным.

Кстати сказать, французом, к удивлению Славы он оказался настоящим. Точнее сказать, наполовину французом. Отец Анри, некто Оливье Фертон, будучи молодым горячим французским хлопцем, покинул родину и подался в Россию поработать. Поработал весьма удачно, благо за работу в развивающихся странах платили неплохо. А помимо работы нашел себе еще и жену.

Трудно сказать, что привлекло в французском папе русскую маму. Может, возможность дернуть к мужу на историческую родину, может, красивые глаза, может, модный костюм и обходительные манеры, а только взяли да и расписались в один прекрасный день. Правда, если русская мама планировала уехать к французскому папе на ПМЖ, то вышла у нее промашка: французу здесь понравилось и возвращаться на родину он не собирался. Так, катался наездами иногда. Вроде как на каникулы.

Вскоре совместное русско-французское предприятие под названием семья дало первые плоды. Родился мальчик. Сына назвали Анри. Покуда кавардак не начался, Анри жил себе спокойно, имея двойное гражданство. Учился, играл с пацанами во дворе и радовался жизни. А потом объявили анархию…

– …французского папу грохнули, – продолжал рассказывать Анри. – Пьяные наци, с воплями, мол, «такие, как ты, сука, нас в 1812 году п…дили, теперь расплата пришла». Меня при этом не было. Не знаю, плохо это или хорошо. Если б был, полез бы в драку. Если б полез, а полез бы обязательно, сидел бы сейчас с папой на соседних облаках, сверкая нимбом и помахивая крылышками. Что еще? Мама пережила его ненадолго. А я… Я попал уже на похороны.

Француз тяжело вздохнул.

– Ладно, не важно. Я тогда обозлился сильно и решил, что закон должен быть писан даже дуракам и скотам. Пусть у каждого свой закон, но закон, понимаешь, дядька? Свой собственный закон. Пусть свои, но рамки. А когда всеобщая вседозволенность – это не анархия, это не свобода, это дикость, какой болеют бешенные собаки.

– Бешеных собак отстреливают, – отозвался Слава, глядя на несущуюся под колеса джипа дорогу: за рулем они сидели поочередно.

– Я и отстрелил, – усмехнулся француз. – Нашел тех сук, которые отца грохнули, и по одному тихой сапой… И за мать тоже… посчитался. А после у меня ничего и никого в этом одичавшем мире не осталось. Только Борик. Мы с ним с детской песочницы вместе.

– Это которого ты назад отправил?

– Да, – Анри улыбнулся мягко, тепло.

– А остальные бобики? – полюбопытствовал Слава.

– А остальные – именно «бобики», как ты выразился. Это Григорянца люди. Григорянц занятный дядька, но людей подбирает – мама, не горюй. Как еще я до сих пор с ним рядом держусь, ума не приложу. Ладно, тормози, я за руль сяду.

 

29

Вопреки ожиданиям двух странных женщин, Эл бежать и не собиралась. Когда Юлия Владимировна зашла в отведенную пленнице комнату, та неспешно пила чай, зажевывая вафлями в шоколаде.

– Привет, – улыбнулась «гарант конституции». – Тебя как зовут-то хоть?

– Эл, – ответила девушка вполне дружелюбно, продолжая хрустеть вафлей.

– Со мной можно без кличек, – Юлия Владимировна прошла вперед, села напротив пленницы. – Я не сутенер, и вполне воспринимаю нормальные человеческие имена.

– Ничего страшного, – усмехнулась Эл. – Я уже привыкла.

– Как скажешь, как скажешь. – Сумасшедшая баба снова посмотрела на Эл, как тогда в зале. Вроде бы и смотрит снизу вверх, но придавливает взглядом сверху вниз. Эл отложила недогрызенную вафлю и поежилась. Взгляд был не сказать чтобы приятным.

Юлия почувствовала ее смущение, встала отошла к окну. Но тяжелый взгляд отпечатался в памяти и осел неприятным ощущением, словно она под прицелом.

– Ты спрашивай, что хотела, – не оборачиваясь, произнесла сумасшедшая баба.

– Я хотела?! – вырвалось у Эл.

На этот раз та все же обернулась, на лице ее играла усмешка:

– А ты думала, тебя тут допрос ждет? С пристрастием? Сперва, значит, кофеек, потом улыбки, шутки-прибаутки, а потом каменные рожи и иголки под ногти? Нет. Ты не можешь рассказать мне ничего нового. Потому спрашивай, что хочешь, может быть, я расскажу что-то новое тебе.

– За что вы нас ненавидите?

– Вас – это кого?

– Тех, кто живет с вами рядом, – отчеканила Эл.

– Это Григорянца и компанию? – усмехнулась сумасшедшая баба. – Окстись. Мне глубоко наплевать на то, чем вы там живете и в каких законах варитесь. Хорошо, что у вас хоть какие-то законы есть.

Эл смотрела на «гаранта конституции» с подозрением:

– Но я же знаю, что у вас сажают. И наших тоже сажают.

Лицо Юлии Владимировны стало вдруг жестким. Улыбка пропала, скулы напряглись, черты заострились. В глазах женщины-президента появился фанатичный блеск:

– У нас сажают! – холодно, подчеркивая каждое слово процедила она. – Заметь, «у нас». Кстати, сажают не всех и не за все. Но есть вещи, которые табу. Которые нельзя. И если человек не способен контролировать свои действия, значит, он должен быть изолирован от общества. Значит, его надо контролировать. И здесь мы не станем делить на ваших и наших. Потому что это делается у нас. На нашей территории все до единого будут жить по нашим порядкам. Хотите культивировать беззаконие? Безнаказанность? Пожалуйста, только не здесь! Если бандит, убийца, вор, нарко– и работорговец Григорянц приедет ко мне в гости, я его пальцем не трону. Но если он посмеет сделать хоть что-то противоречащее нашим законам, он будет отвечать по всей строгости этого закона. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– А эта женщина?

Сумасшедшая баба удивленно вздернула брови.

– Ну та, которая с автоматом, – пояснила Эл. – Она говорила по-другому.

– Жанна? – Юлия снова улыбнулась, на этот раз улыбка вышла горькой. – Ей просто надо бороться… Она очень изменилась, я знала ее другой. Знаешь, она была женщиной до мозга костей. Не глупа, но умела разыграть дурочку или сопливую девчонку. Она умела себя держать, она умела себя подать. Она была склонна к перемене настроений, могла быть ровной и мягкой, потом вдруг взорваться, стать капризной и истеричной. Она была женщиной. А стала мужчиной. Жестким, упертым одиночкой.

Она вдруг замолчала и уставилась в пустоту с растерянной, полной горечи улыбкой. Произнесла совсем уж отстраненно:

– Все мы меняемся.

– Что с ней случилось? – тихо спросила Эл.

– Его звали Лешей. Сперва казалось, что она с ним просто забавляется, что это увлечение – не больше. Потом забава стала выглядеть серьезно, а потом их уже никто не представлял порознь. Они были молоды и счастливы. А потом пришла анархия.

Юлия Владимировна снова замолчала, глядя в пространство, потом продолжила совсем тихо, на грани слуха:

– Его убили. Тихо, по пьяни. В тихом дворике. Представь себе ночь, старые кирпичные дома еще допрезидентской застройки, цветущие каштаны, фонарь. И в свете фонаря на земле лужа крови, а в ней двадцативосьмилетний белобрысый мальчик с ножом в животе. Он до последнего дня был мальчиком. Анфан терибль. Инфантильный, но добрый.

– А Жанна?

– Жанна с тех пор изменилась. Знаешь, с чего начинаются гражданские войны и бардак? Сперва хамству, ханжеству и беспредельной безответственности дают волю, а затем, когда все это обретает вседозволенность, рождается горе. И пока оно горе одного человека, это всего лишь трагедия. А когда это горе десятков, сотен, тысяч… Тогда горе затмевает разум, девочка, и никто не в силах его восстановить. Вот тогда начинается катастрофа.

– Этой женщине горе затмило разум?

– И я пытаюсь удержать ее на грани безумия. Если ей надо для этого находить врагов везде, где это возможно, – пусть. Я знаю, что она занята делом, вкладывается в него от и до и не совершит ничего дурного.

– Поэтому пусть она ловит кого ни попадя и сажает в тюрьму, – мрачно резюмировала Эл.

– Кто тебе сказал, что тебя посадят? Я могу лишь предложить тебе остаться здесь.

– Остаться здесь? Для меня это все равно клетка.

Юлия улыбнулась:

– Я не настаиваю. Можешь уехать, препятствий не будет. Но погляди сперва на эту «тюрьму». Подойди к окну, взгляни на эту «клетку».

Эл встала из-за стола и послушно подошла к широкому, в полстены, окну. По ту сторону стекла сияло солнце, возвышались белоснежные стройные дома, неспешно и вдумчиво перемещались люди. Город жил своей спокойной, умиротворенной, вкрадчивой, солнечной жизнью. Эл залюбовалась – так красиво и возвышенно выглядел заоконный пейзаж. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, она распахнула одну из створок сложной рамы.

Выглянула, подставляя ветру и солнцу лицо. Подалась вперед, даже наклонилась, чтобы поглядеть, что происходит внизу, непосредственно перед домом…

Наклонилась и тут же отшатнулась. Перед домом остановился черный джип. Из распахнутой передней дверцы машины вылезал тот, кого она меньше всего ожидала здесь увидеть.

А сутенер расправил плечи, рассмеялся каким-то своим мыслям и, наклонившись к дверце джипа, крикнул:

– Вылезай, дядька, приехали.

 

30

Борик в задумчивости изучал куст. Задумчивость возникла у него вместе с вечным для этих лесов, полей и деревень вопросом – что делать? Данный не то в качестве поддержки, не то в качестве надзирателя Змий за руль уселся сам. И пускать его, Борика, к управлению машиной не собирался ни при каких обстоятельствах. О том, чтобы треснуть Змия по кумполу и попытаться сдернуть от братанов в трех тачках сопровождения даже мысли не возникало, потому как двое из этих братков сидели на заднем сиденье.

Кроме того, сам Змий оказался нормальным, в меру веселым, в меру безбашенным хлопцем. Бобики его, конечно, как и большинство братков Григорянца, отморозки, но сам Змий мужик внятный.

Вариант был дернуть сейчас на своих двоих, но без машины он вперед этого Змиева отродья до Анри никак не успеет. Так какой смысл бежать?

– Эй, Борила-гамадрила? – позвал голос с пригорка от дороги. – Поссал, что ли?

– Я не ссу, – отозвался Борик, застегивая ширинку. – Я оправляюсь.

Он взбежал по косогору и сел в машину. Змий уже ждал на водительском сиденье. Как только за Бориком хлопнула дверца, машина рванула вперед.

– Что-то ты, Борян, слабоват днищем. Я вот после этого дельца хотел пьянку с девками замутить. Тебя вот почетным гостем… А ты до ветру бегаешь, словно недержанием страдаешь.

– Какие еще девки? – с достоинством, пропустив мимо ушей обсуждение мочеиспускания, поинтересовался Борик. – Откуда им взяться, если главного сутенера ща в асфальт вгонят?

– Незаменимых у нас нет, – жизнерадостно отозвался Змий. – Григорянц сказал, что если все будет чики-поки, то шлюшкин бизнес ко мне отойдет, так что девки будут, не боись.

«Вот как, – подумал Борик, – значит, Змию Григорянц пообещал то же самое. Забавно. На что, интересно, он рассчитывал? На то, что один из двоих не вернется? Эдак сутенера по асфальту размазать, а потом и его, верного друга сутенерова детства, в расход. Тогда чего это Змий разоткровенничался? Хотя, с другой стороны, он не знает, что Григорянц предлагал Борику. Или знает?»

А может, расчет еще тоньше? Никому из них Григорянц шлюшек не отдаст. А коли кто вернется, так того в бетон ногами и в речку. Или обоих в бетон и в речку.

Черт его не знает, насколько откровенен этот пресмыкающийся, но то, что ни Григорянцу верить нельзя, ни его обещаниям доверять, – факт. Дергать надо, вот что. А как? Как?!

Змий еще говорил что-то, но Борик не слушал. Он думал. Можно подъехать поближе и дернуть на своих двоих. Куда подъехать? Да к столице сумасшедшей бабы. Хорошо. А куда дергать?

А вот это как раз и не важно. Главное – предупредить. Или Анри, или этих правовых с их долбанутой президентшей. Точно, местных натравить на братву, там уж Змия как-нибудь поймают. А после можно будет и Анри искать.

Решено. Значит, так и сделаем. Пока братва опомнится, пока его искать станут, он уже будет далеко. А если повезет, то, может, и машину какую найдет.

Спустя полчаса, когда за окнами замелькали пригородные пейзажи, Борик попросил:

– Тормозни-ка.

– Что, опять оправиться? – удивился Змий. – Ты ж только-только ссал.

– Пошли маленькие мальчик и девочка в лес пописать, – абсолютно безэмоционально продекламировал Борик. – Провалились к медведю в берлогу, заодно и покакали.

Змий заржал и сбросил скорость.

 

31

– Это кто? – закрыв окно и отдав пачку распоряжений, поинтересовалась Юлия Владимировна.

– Сутенер, – коротко ответила Эл. – Где он?

– Поднимается сюда. Раз уж день бездарно потерян, поговорим и с этим. Да не бойся ты, ничего плохого он не сделает.

Сумасшедшая баба распахнула дверь и пригласила Эл выйти в коридор.

– Лучше скажи, кто второй? – поинтересовалась она, когда уже топали по коридору в сторону лифта.

– Какой второй? – не поняла Эл.

 

32

Лифт ехал. Ехал! Причем не натужно скрипя и вздрагивая, угрожая развалиться, а легко, словно взлетал. Словно бы и не было пятнадцати лет разрухи, а лифтер исправно ходил на работу пять дней в неделю, приглядывая за чистотой, порядком и исправностью.

Кабинка остановилось мягко, двери легко дзынькнули и поехали в стороны.

– Осторожно, – тихо шепнул в самое ухо француз.

Анри стоял позади него, но Слава даже не повернулся. Он вообще никак не отреагировал. Он смотрел вперед.

Перед ними тянулся коридор. Ветвился, упирался отростками в двери. А в дюжине метров от лифта стояли две женщины. Одна из них радостно рванулась к Славе, потом вдруг остановилась, уткнувшись взглядом в улыбающуюся морду француза.

– Ты что, с ним? – растерянно пробормотала Эл.

– Нет, – отозвался Слава, не глядя на сутенера. – Это он со мной. Где машина и пистолет?

– Машина внизу, – вяло отозвалась Эл, порастеряв былую радость. – А пистолет конфисковали.

– Пистолет у меня в кабинете, – выступила вперед вторая женщина. – Можете забрать.

Ответить Слава не успел, он даже не успел поинтересоваться, кто это, собственно, такая, потому что в ухе снова защекотало от жаркого шепота француза:

– Славик, чур, вторая моя. Ты посмотри, какие сиськи!

 

33

Борик бежал через лес уже не боясь лишнего шума. Змий сообразил, что что-то не ладно, значительно раньше, чем предполагалось. Теперь Борику оставалось только бежать что есть мочи и надеяться, что не догонят.

Лес был незнакомым, потому куда бежит, он не догадывался. Только старался держать направление, а если и менял, то соотносил это с местом, где остановилась машина, когда он якобы пошел до ветру. Так оставалась хоть какая-то точка отсчета, хоть что-то знакомое, к чему можно вернуться при необходимости.

Березки и прочие кусты-деревья закончились. Борик с разбегу влетел в ельник. Продрался сквозь маленькие, зеленые, пахнущие молодой хвоей елочки, оказался среди могучих голых стволов. Зелень унеслась куда-то высоко наверх. В лицо теперь тыкались сухие мертвые лапы, да липла паутина. Пахло смолой. Борик мчался, лавируя между елок, а они все не кончались и не кончались.

Сзади дико затрещало. С таким треском проламываются сквозь заросли лоси, озверевшие кабаны и люди, не умеющие передвигаться по лесу. В подтверждение этой мысли кто-то громко и зло выкрикнул, срывая дыхание:

– Стой, сука!

«Хрен тебе», – пронеслось в голове. Борик дернулся вперед с утроенной силой, тем паче что уже совсем близко маячили кусты, светлели березки.

Треснуло, раскраивая пахнущий смолой воздух, эхом унеслось под высокий зеленый хвойный купол. Опаньки, вот и отстрел бориков начался. Сезон охоты открыт.

Теперь намерения Змия, во всяком случае, ясны.

Выстрелы защелкали чаще, но без системы. Солнечный ствол стоящей рядом ели взорвался глубокой белой царапиной. Следующая пуля рванула болью плечо. Борик тихо выматерился и вломился в долгожданные кусты. Но прежде чем успел скрыться из виду, еще одна пуля вошла в бок.

За кустами, в которые упал Борик, оказался обрыв. Тело безвольно прокатилось вниз под откос. От удара потерянное на секунды сознание вернулось, принеся с собой боль и животный страх.

Борик поднялся с трудом, и с самой большой, на какую только был сейчас способен, скоростью потрусил к ближайшим деревьям.

 

34

– Ушел, сука, – глядя вниз с обрыва, пробормотал один из Змиевых братков.

Говорил он тихо, не для кого-то, а скорее самому себе. Но Змий услышал, отчего пришел в ярость.

– Ушел? Хер вам в сумку. Вы, трое, – он обвел пальцем троих парней. – Спускаетесь вниз и ищете. Живого или мертвого, но притащите мне. Остальные за мной.

Змий бесился не просто так. Поводов набралось предостаточно. Было жаль потраченного впустую времени, обидно оттого, что этот Борилка картонный его переиграл. А помимо всего непонятно было, как оправдываться перед Григорянцем. Ведь он сам надоумил бугра, что Борик и Анри не разлей вода всегда были. И даже если у Борика завелась причина сутенера грохнуть, то большой любовью от предоставления ему такой возможности он к Григорянцу не воспылает. И Григорянц согласился. И Григорянц велел грохнуть обоих: сутенера и его барбоса. А теперь выходит, что он, Змий, сам же барбоса этого и упустил. Нет, Григорянца это не обрадует.

Ладно, сейчас главное сутенера мочкануть. С барбосом его потом разберемся. Далеко не уйдет, уж два раза Змий его точно зацепил.

 

35

«Подстреленный барбос» тем временем докультепал до ближайшей деревушки и, тяжело дыша, прислонился к стене домика, что стоял с самого краю, на отшибе. В сторону от домишки уходили огороды, левее расположился сарай, еще дальше сеновал, к которому привалился мотоцикл. Интересно, на ходу или нет?

Борик отлепился от стены и медленно пошел к сеновалу. Его мотало из стороны в сторону, но он старался не обращать внимания на боль и слабость. Главное – не упасть. Вот сейчас он дотопает до мотоцикла, сядет и через полчаса будет в городе. Главное, чтобы мотоцикл оказался на ходу. И чтоб с него не сверзиться по дороге. Нет, главное не это, главное…

Что же главное?

Со стороны сеновала послышалась возня, стоны. Борик остановился, боясь, что сейчас его здесь же схватят, и все кончится. Прислушался. Затем медленно подтянулся к входу и заглянул внутрь сеновала, пытаясь определить источник звука.

Источник определился сразу. Там на полу, среди разбросанного сена, мужик со спущенными кожаными штанами имел пышную румяную девку.

Вот оно, появилась зацепка в голове. Главное, чтобы жизнь продолжалась. А все остальное по боку. Борик поймал себя на том, что бредит. От этой мысли почему-то стало странно смешно. И он даже засмеялся тихонько. Хрипло, словно простуженная ворона. И закашлялся.

От кашля потемнело в глазах и бок налился раскаленным металлом. Только не упасть. Только не упасть. Только не…

Борик с трудом откатил в сторону мотоцикл, взгромоздился на него. На сеновале уже не стонали, а яростно кричали в экстазе. Завелся и втопил газ.

Нет, все же это не бред. Главное, чтобы жизнь продолжалась. Особенно хорошо это понимаешь, когда она вытекает из тебя, оставляя красные следы на дороге. И когда дороги этой осталось совсем немного.

Только бы успеть… только бы доехать…

 

36

«Гарант конституции» уверенно спускался в знакомый уже Эл подземный гараж. Слава, сутенер и она сама топали за сумасшедшей бабой след в след, вереницей, словно гуси к водопою. Женщина-президент остановилась, указала рукой на стоящий метрах в двадцати «фольксваген»:

– Вон ваша машина. Только очень прошу не устраивать в городе разборок. И постарайтесь уехать быстро и незаметно, – Юлия Владимировна говорила споро и деловито.

– Зачем такая спешка? – поинтересовалась Эл.

– Затем, что граждане этой части бывшей России живут по конституции. Это я допускаю другие законы на другой территории и терпима к людям, которые там у себя нарушают правила прописанные тут мной. А народ этого не поймет. Даже если ты нарушаешь наши законы там, тут они тебя за это захотят линчевать. Или же сами начнут нарушать. Первое не нужно вам, второе не удобно мне. Потому просто попытайтесь быстрее исчезнуть к взаимному удовлетворению.

– Хорошо, мы…

Голос Вячеслава потонул в диком реве мотоциклетного движка. Мотоцикл ворвался в подземный гараж, описал полудугу и завалился на бок, придавив ногу сидящему на нем человеку.

– Борик? – прошептал ошалевший француз.

Следом за Бориком в гараж въехали две патрульные машины, остановились. Из распахнувшихся дверей выпрыгивали вооруженные люди в форме. Трое сразу же бросились к завалившемуся мотоциклу, один крикнул громко:

– Всем оставаться на местах, преступник опасен.

– Оставьте его, – выкрикнул француз и кинулся вперед.

Залязгало готовое к бою оружие. Анри оказался под прицелом четырех стволов, еще трое продолжали держать на мушке неподвижный мотоцикл. Француз чуть замедлил шаг, но продолжал уверенно двигаться к поваленному мотоциклу.

– Стоять, или открываем огонь, – рявкнул командовавший патрульной группой мужик.

– Не стрелять, – голос прозвучал откуда-то сзади. Тихий женский голос. Но его услышали и повиновались. Оружие опустили вниз. Замерли, ожидая приказа.

Анри шел все медленнее. Потом совсем остановился, смотрел на мотоцикл и человека под ним, словно не веря своим глазам. Подошел Вячеслав, наклонился, снял ногу Борика, поднял мотоцикл, откатил в сторону. Сутенер все продолжал смотреть застывшим взглядом не то на друга детства, не то внутрь себя.

Слава вернулся к телу, наклонился. Пальцы его проворно нащупали жилку на шее.

– Он еще жив, – и добавил, посмотрев на Анри: – Помоги мне.

Вместе с французом подняли тело и потащили к лестнице. Борик вдруг зашевелился.

– Опускаем, – скомандовал Вячеслав.

Они опустили его прямо на пол, у стены. Слава принялся расстегивать набрякшую от крови рубаху, в конечном итоге просто порвал ее. Борик открыл глаза. Взгляд его был мутным, словно подернулся утренним туманом. Он открыл было рот, силясь что-то сказать, но получился только хрип.

– Молчи, Боренька, – жалобно попросил француз. – Тебе нельзя сейчас говорить.

– А потом он не сможет, – безжалостно отрубил Слава, осмотрев рану. – Пуля неудачно вошла, плюс потеря крови дикая. Кроме того, у него еще плечо прострелено. – Если еще минут двадцать-тридцать протянет – считай, повезло. Хотя лучше бы ему сейчас помереть. Мучений меньше.

Анри побледнел как простыня. Скулы его напряглись, но в глазах блестел ужас. «НЕТ!» – кричали глаза его, душа его вопила. Но сам сутенер молчал, только поигрывал желваками да зубами скрипел.

– Тебя, – прохрипел Борик.

– Что? – встрепенулся Анри.

– Убить тебя… Григорянц велел… Змий едет…

Борик снова захрипел, потом закашлялся, от чего лицо его побелело и судорожно сморщилось.

– скоро… здесь… и остальных тоже… я…

Борик снова закашлялся.

– Занять оборону, – тихо, но уверенно приказала Юлия.

– Двое на правую лестницу, – принялся распоряжаться старший патрульный. – Двое на левую. Остальные за мной, на балкон. Как только выйдут из машин – стрелять на поражение.

Он вдруг сбился и робко поглядел на Юлию Владимировну. Та кивнула и старший продолжил:

– Ни один уйти не должен. Прищепа!

– Слушаю, – отозвался один из патрульных.

– Задержись. Дай сигнал по общей связи. По всем патрулям. Пусть будут наготове. В столкновения на улице не вступать, но всячески содействовать продвижению общественно-опасных элементов в нашем направлении. Вопросы?

– От кого распоряжение? – в лоб спросил Прищепа.

– От президента, – коротко ответил старший и вновь покосился на Юлию Владимировну.

Та снова молча кивнула.

– Исполнять, – приказал старший.

Гараж наполнился топотом и лязгом. Но уже через тридцать секунд, а то и того меньше, снова установилась тишина. И в этой тишине прохрипел мертвый голос Борика:

– …понял, что главное… чтобы жизнь продолжалась…

– Эй, гражданские, – позвал сверху старший. – Вы на балкон поднимитесь. Или сидите там, чтоб вас не видно и не слышно было.

 

37

Змий подъехал к Дому Правительства и притормозил. Что-то странное во всем этом. Мало того, что остановивший их патруль купился на отмазку – мол, они посольство от своего босса к их президенту, – мало, что отпустили, так еще и любезно указали на Дом Правительства. И помянули некоего посла на мотоцикле, который тоже, видать, от Григорянца ехал.

Не то чтобы Змий считал, что эти кроткие овечки, пропагандирующие конституционное право, могут пойти на какую-то хитрость, нет. Максимум связать и в кутузку посадить, но никак не разыгрывать сложные комбинации. Однако что-то подсказывало, что во всем этом кроется какой-то подвох.

Потому у съезда в гараж дома правительства он остановил машину и попросил сидящего рядом бритоголового:

– Митя, ты сходи-ка в гараж, погляди, все ли тихо.

Бритоголовый Митя кивнул, хлопнул дверцей и исчез в темном провале ворот гаража. Вернулся через минуту вполне довольный:

– Все тихо. И этот там.

– Который «этот», Митя?

– Барбос, которого ты подстрелил. Ну, за которым по лесу бегали. Я не смотрел близко, но валяется как неживой.

И тут Змий дал маху. Забыв про свои подозрения, предчувствия и ощущения, чувствуя скорую победу, он врубил передачу и въехал в гараж.

 

38

Они въехали одна за другой. Три машины, три черных джипа. Остановились, постояли какое-то мгновение, словно ожидая подвоха. Потом распахнулась водительская дверь переднего джипа. И следом за ней пооткрывались все остальные дверцы, делая машины похожими чем-то на вспугнутых ежей.

Братки вышли из машин. Их было двенадцать. Двенадцать похожих друг на друга бритоголовых крепких мужиков. И первый, старший видимо, сразу пошел к поваленному мотоциклу. Остановился на секунду, глянул на залитое кровью сиденье и двинулся дальше. И остальные шли следом.

И когда идущие последними бритоголовые отошли от своих джипов метров на пять, раздалась короткая, как выстрел, команда:

– Пли!

Если бы Борик был жив, он порадовался бы за патрульные службы сумасшедшей бабы. В отличие от братков Григорянца они не палили впустую, кто во что горазд, а стреляли прицельно, четко, слаженно. Пули градом обрушились на растерявшихся бандюков, и через считанные секунды бритоголовые лежали на земле. Патрульные спускались с лестниц и с балкона, неторопливо подходили к упавшим телам. Настороженные, оружие на изготовку.

Наконец старший расслабился. Опустил пистолет и улыбнулся:

– Вы имеете право хранить молчание, – сообщил он трупам и повернулся к своим. – Ладно сработано, ребята. Молодцы.

Молодцы тоже заулыбались, расслабились. Тут же пошли воспоминания кто, как и по кому шарахнул. За всей этой возней не сразу заметили, как один из мертвых, казалось бы, братков подскочил и бросился к выходу.

Змий, оправдывая свое ползуче-вертлявое прозвище, может быть, и улизнул бы, если…

С балкона шарахнула автоматная очередь. Прошла по ногам, словно подкосив Змия. Тот пролетел вперед, перевернулся как-то странно и повалился на спину.

 

39

Жанна легко спрыгнула с балкона, вскинула автомат. И подошла ближе. Патрульные смотрели на нее молча, с уважением. Президентша с жалостью, впрочем, последнего никто не заметил.

Автоматчица тем временем подошла к корчащемуся на асфальте Змию. Тот катался, пытаясь поджать под себя простреленные ноги, и повторял, словно заезженная пластинка:

– Больно как. Господи, как больно. Больно как…

Жанна вскинула автомат.

– Не стрелять! – тихо и властно раздалось сзади.

– Почему это? – взвилась женщина.

– Потому что это нарушение закона. Выстрелишь, – продолжала Юлия спокойно, подходя ближе, – и мне придется тебя отдать под суд.

– Но он же сволочь! – чуть не плача вскрикнула Жанна.

– Он ранен и не сопротивляется. Потому он получит медицинскую помощь и отправится в камеру ждать решения суда.

Автоматчица снова вскинула оружие, прицелившись в причитающего Змия.

– Выстрелишь, – повторила Юлия, – и пойдешь под суд.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю.

Жанна зло сплюнула и опустила автомат.

– Ты, – обратилась президентша к Вячеславу, – возьмешь ее с собой. В сопровождение.

– Зачем? – не понял тот.

– Не понял? Или придуриваешься? – Юлия Владимировна в первый раз широко улыбнулась. – Что, в самом деле не понял? Смешной какой.

Сумасшедшая баба звонко расхохоталась, став и впрямь похожей на одержимую.

– Ты куда едешь, мальчик?

– Не знаю, – ответил Слава.

– А зачем?

– Ищу президента. Хочу понять…

– Считай, что нашел. Я президент. Может быть, успокоишься на этом? – Юлия снова была серьезной.

– Ты не тот, кто мне нужен. Я хочу найти того последнего реального президента.

– Вот потому я тебя отпускаю и даю сопровождение. Только учти, то, что ты найдешь, тебе может очень не понравиться.

Слава напрягся, смотрел на сумасшедшую бабу исподлобья.

– Вы что-то знаете?

– Я что-то знаю, – эхом повторила Юлия Владимировна. – Но сейчас тебе мое знание не нужно. Ищите, да обрящете, как было сказано в одной занятной книжке.

Патрульные рассаживались по машинам. Двое, в одном из которых Слава узнал Прищепу, протащили мимо корчащегося Змия. Интересно, откуда столько гуманизма может взяться в человеке в таком жестоком мире?

– Ты еще очень наивен, – словно читая его мысли констатировала Юлия. – Хочешь знать, почему я не позволила его шлепнуть?

– Чтоб порядок был и закон не нарушали? Чтобы совесть была чиста?

– В угадайку играешь, – нахмурилась Юлия Владимировна. – Не прав. Если б его сейчас в запарке пристрелили, то никто бы без моего акцента на этом и не заметил бы, что пристрелили уже не сопротивляющегося. Тем более что попытка к бегству налицо.

– Почему тогда? – задал Слава риторический вопрос.

– Потому что значительно более суровое наказание жить в ожидании смерти, чем умереть сразу. Жанна этого не понимает, и со своим фанатизмом бывает опасна для построенного мной общества. Потому она поедет с тобой. И запомни: в этом мире счастлив не тот, кто долго живет, а тот, кто вовремя умер. В конечном итоге мы все умрем. Только кто-то долго и мучительно, а кто-то быстро и благородно, как тот бритоголовый на мотоцикле.

– А где француз? – спохватился вдруг Слава.

Дернулся было в сторону, но Юлия придержала его за руку, молча указав назад, себе за спину.

Анри сидел под балконом на коленях. Рядом с ним распростерлось мертвое тело бритоголового мордоворота Борика. Сутенер съежился, ссутулился, плечи его подрагивали. Выглядел он жалко, словно вылезший из воды ангорский хомяк, растерявший весь свой лоск и всю свою пушистость.

По щекам Анри, путаясь в наметившейся за три дня щетине, текли слезы.

 

Пауза 1

Давайте делать паузы в словах, Произнося и умолкая снова, Чтоб лучше отдавалось в головах Значенье вышесказанного слова. Давайте делать паузы в словах…

Как давно это все было, как странно все это было. Жили люди, со своими правдами и неправдами. Со своей правотой и неправотой. И я тоже жила, и тоже, наверное, среди всех выделялась своей правотой, своей правдой.

Странно, у каждого своя правота, а сложить все вместе, получится общая неправда. Как так может быть? Тогда я этого не понимала. Не могла понять, могла это только почувствовать. Сейчас, спустя столько лет, минуя столько жизней и судеб, я это знаю. Знаю точно, а вот понять все равно не могу.

Если взглянуть на мир со стороны… Нет, не так, сперва надо понять, как это вообще возможно – взглянуть на мир со стороны. Для этого надо идти от малого. Взгляните на себя, представьте свою жизнь. Теперь представьте людей, с которыми вас жизнь сводила. Каждого в отдельности. На это нужно время, но торопиться не стоит. Когда вы сможете подчинить себе собственное сознание и представить себе все это, попробуйте увидеть, чем занимается каждый из них в данный момент. Это не толпа, не собранные в кучу сотня-другая человек. Каждый из них мыслит по-своему, делает что-то, страдает из-за чего-то, радуется, переживает.

Когда вы сможете хоть приблизительно представить себе это, идите дальше, подумайте, что у каждого из этих людей тоже есть свой круг общения. Что, попытаетесь представить и их тоже? Это уже будут тысячи людей, которые в один момент времени живут каждый своей жизнью.

Что, от этого сносит крышу? А представьте, как можно вообразить единовременно живущих собственной жизнью шесть миллиардов? А теперь, если еще способны соображать, посмотрите на это со стороны и осознайте собственное место во всем этом безумном многообразии. Самооценка и ощущение собственной исключительности и неповторимости наверное и снизится, зато можно взглянуть на вещи реально.

Я была в этом полотне всего одним узелком. Одной маленькой клеточкой. Да, за меня что-то цеплялось, да я за что-то цеплялась, но так ли значимо это в объемах всего полотна?

Так случилось, что именно рядом со мной завязался, запутался тот узел, распутать который было невозможно, не порвав полотна этого мира. И мир порвался. Разлетелся в клочья. Тот мир, которым жила я.

Сейчас, по прошествии стольких лет, я думаю, а могло ли что-то измениться, если бы этот узелок не завязался? Если б не сошлись тогда эти разные люди в одном месте? Возможен ли вариант, при котором полотно реальности не рвется? Или же вне зависимости от того, скрестились бы наши судьбы или нет, исход был бы один?

Ответа я не нахожу. Странно.

В любом случае, того мира больше нет. Он мертв. Родился этот мир. Новый. Другой. С точки зрения того, прошлого, этот теперешний мир ужасен, но если подумать, то мне он нравится больше.

Он меньше, чище и незамутненнее. Он проще и добрее того, который был. Меньше потребностей, меньше зависти, меньше злости. Тот мир был красочным и жестоким, порой безразличным, этот – серый, но значительно мягче и лояльнее.

Новый мир при своей внешней убогости и невзрачности открыт, прост и чист, как маленький ребенок. Возможно, когда-нибудь и этот мир наполнится красками. Когда и какими красками? И кто тот художник, что разрисовывает мир? А может быть, он не художник, а пьяный маляр.

И еще интересно, сможет ли когда-нибудь этот новый мир стать похожим на тот старый. И нужно ли это.

Кажется, я впадаю в старческий маразм. Что ж, наверное, уже пора.

А море серое и холодное, а когда-то было лазурным и теплым, и чайки летали. Где вы, чайки? Глупые птицы.

Как странно все это…