Сладкая мука любви

Грегори Джил

Такой ли оставила родную Монтану юная красавица Эмма Маллой? Вернувшись после шестилетнего отсутствия, она обнаружила, что старинная вражда между ее семьей и кланом Гарретсонов переросла в беспощадную войну, а вечный противник в ее детских играх Такер Гарретсон стал непревзойденным стрелком, отважным бойцом – и настоящим мужчиной. Он был ее врагом, хотел убить ее отца, разрушить ее мир, но чувство более сильное, чем ненависть, вспыхнуло между ними – и они не могли ему противиться…

 

Глава 1

Монтана, 1882 год

– С возвращением, дорогая!

Голос отца звучал хрипловато, взволнованно, и Эмма Маллой не нашла ответных слов. Она смогла лишь молча переступить порог двухэтажного здания, под крышей которого выросла.

Дом! После всех этих лет она снова дома! За спиной сгущались мягкие лавандовые сумерки Монтаны, подкрадываясь из-за неровной линии горных вершин, и дом манил к себе, распахивал знакомые объятия. Здесь прошло ее детство, и только здесь она чувствовала себя в полном смысле дома. Весело потрескивал огонь в камине, запах горящего дерева мешался с запахом свежевыпеченного хлеба, неяркий свет настольной лампы вносил свою нотку в общее ощущение уюта, но куда важнее был теплый прием тех, кто значил для Эммы больше, чем весь остальной мир, вместе взятый.

Пять лет – пять долгих лет! – проведенных далеко к востоку от Монтаны, в колледже… Но они позади, и она снова там, куда всегда мечтала вернуться, – на ранчо «Эхо». Ничто не могло омрачить ее радости. Кроме одного.

И вот об этом-то она и не станет думать, по крайней мере сейчас. Не станет – и все тут! Слишком много чести для Такера Гарретсона, если само его существование испортит ей возвращение домой!

Эмма медленно, не спеша осматривалась по сторонам, заново привыкая к знакомой обстановке, лицо ее сияло:

– Все в точности как раньше!

Уинтроп Маллой поставил на пол саквояж дочери и улыбнулся ей. По дороге домой отец был против обыкновения немногословен. В ответ на расспросы он отвечал, что все в порядке, но девушка, сама не зная почему, почувствовала вдруг беспокойство, и лишь теперь, когда улыбка осветила его грубоватое, такое родное лицо, тревога ушла.

– Я рад, что ты наконец здесь, Эмма. По-настоящему рад. Девушка без слов бросилась отцу на шею, и глаза его увлажнились.

– Ай-яй-яй, ты нисколько не изменилась! – Уинтроп Маллой ласково усмехнулся, поглаживая дочь по голове. – Все так же плачешь от радости.

– Верно. – Эмма смахнула слезинки. – И уж если на то пошло, папа, большей радости у меня не бывало все эти пять лет. Как же я скучала по тебе… по Коринне, да и по всему! Стоило только вспомнить ранчо, и нашу долину… – она глубоко вздохнула, – и весь штат Монтана. Филадельфия великолепна, но она не заменила мне дом.

– И не заменит?

– Нет.

Поддавшись новому порыву, девушка изо всех сил обняла этого громадного, кряжистого человека, который вырастил ее и воспитал. Выполняя обещание, данное умирающей жене, он отослал дочь на восток, в колледж, чтобы дать ей представление об иной жизни, иных людях, чтобы она могла сделать выбор. Выбор оказался нетрудным. Каждый день и едва ли не каждый час Эмма мечтала о возвращении, отчаянно скучая по отцу. Ей недоставало жеста, которым по утрам он ласково ерошил ей волосы, недоставало его низкого спокойного голоса, отдающего распоряжения на старте нового дня, и безмятежных вечеров, которые они проводили вдвоем в его кабинете. Она сворачивалась клубочком в громадном кресле, с романом в руках, а отец садился за расходные книги. На столе рядом с ним всегда дымилась чашка кофе с хорошей порцией виски, а над головой витало ароматное синеватое облако сигарного дыма. Эмме казалось тогда, что она вдыхает не столько смешанный запах хорошего табака и напитков, сколько аромат иной, мужской жизни.

Только первое лето из пяти она провела дома. Отец, правда, навещал ее несколько раз, но это было совсем не то. Встретиться снова в родном доме – вот о чем она мечтала все эти годы.

Глядя на дочь, видя ее искреннюю радость, Уин Маллой испытывал глубокое облегчение. Похоже, думал он, общество богатых барышень с востока не больно-то ее изменило. Конечно, дочка подросла, похорошела, но все это лишь внешние отличия. Эта красивая молодая женщина с густыми и гладкими черными волосами осталась все той же непоседливой, милой крошкой Эм, когда-то носившейся по ранчо с растрепанными косами и раскрасневшимися щеками. Разумеется, теперь ни пряди не выбивалось из модной прически, и дорожное платье было сшито с большим вкусом, но вряд ли Эмма Маллой забыла, как попасть из ружья точно в цель и как обогнать в бешеной скачке верхом любого по эту сторону Скалистых гор. Но самое главное, она по-прежнему всей душой любила Монтану и зеленую Уиспер-Вэлли, где простиралось ранчо «Эхо».

– Коринна! – вскричал Уин во весь голос. – Коринна, глянь-ка, кто приехал! Где тебя черти носят, женщина?

Не успела Эмма пройти в просторную гостиную с высоким потолком, как со стороны кухни раздался быстрый топоток, и в следующую минуту ее уже обхватили, обволокли мягкие, полные руки.

– Ну-ка, ну-ка! – раздалось над ухом. – Вы только гляньте на нее! Совсем большая, а хорошенькая… Ну прямо картинка! А где же мартышка с изодранными коленками, которая так и норовила стащить кусок пирога, стоило мне отвернуться?

– Наверное, осталась в детстве.

Невозможно было сдержать улыбку при виде маленькой, пухленькой пожилой женщины с крохотными зелеными глазками-бусинками. Прижимаясь к морщинистой щеке экономки, Эмма изо всех сил старалась не разрыдаться от счастья. Эта женщина, теперь уже совсем седая, с семи лет заменяла ей мать.

– Да уж я погляжу, и впрямь от нее следа не осталось, – продолжала Коринна, разглядывая ее с простодушным удивлением. – Ну-ка, повернись… Господи Боже, вот это платье так платье! Небось шито в самой Филадельфии?

– Не угадала. Оно сшито в Париже.

Эмма послушно поворачивалась, в то время как экономка, по-птичьи склонив голову, не сводила с нее завороженного взгляда. Черные кружева – отделка простого, но элегантного наряда девушки – заставили ее приоткрыть рот, а розовые, в тон платью, расшитые стеклярусом туфельки попросту лишили на минуту дара речи. Не менее внимательно Коринна изучала прекрасную фигуру своей любимицы, свободный разворот ее плеч и гордую посадку головы. Внезапно лицо ее озарилось широчайшей улыбкой.

– А ведь из тебя вышла настоящая леди, ну просто до кончиков ногтей! И кто бы мог подумать, что сорванец с ранчо так переменится… Теперь-то от тебя глаз не отвести!..

Она просто светилась от радости и гордости за Эмму. Та не выдержала и рассмеялась:

– Ну, не знаю. По крайней мере наряд и правда как у настоящей леди. Но если ты думаешь, что теперь твой шоколадный торт в безопасности, то сильно ошибаешься. На твоем месте я бы не стала оставлять его без присмотра.

– Вот и хорошо, что ты не на моем месте, рыбка моя, иначе ты бы сейчас с ног валилась от усталости. Я весь день жарила-парила к твоему приезду. Ладно, я тут болтаю, а праздничный ужин небось подгорает себе вовсю.

– А как пахнет! Неужели знаменитые жареные цыплята?

– А еще тушеное мясо. И жареная картошка с луком, от которой ты всегда была без ума.

– Мне помнится, там и шоколадный торт был, – вставил Уин, за что получил взгляд, полный притворного негодования.

Экономка, она же кухарка, поспешила на кухню, а хозяин дома подхватил саквояж и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к спальням. Эмма последовала за ним.

– Все так чудесно, папа!

– Все так же, как было, милая. – Уин повернул направо, к комнате Эммы. – Каждая вещь осталась на своем месте, увидишь. Но если пожелаешь что-нибудь изменить, все в твоих руках. Наверняка тебе захочется добавить каких-нибудь женских безделушек, повесить кружевные занавески… словом, что-нибудь эдакое, новомодное. Я не против перемен и во всем доме, если у тебя будет желание этим заняться. Его не помешает малость освежить.

– По правде сказать, папа, у меня есть парочка идей, вот только я не знала, как ты посмотришь на эти новшества. Я привезла кое-какие вещицы от тетушки Лоретты…

Она вдруг замолчала, позабыв, что хотела сказать. Ее детская! Ее любимая детская! И в самом деле, все здесь осталось в точности таким, как она помнила. Большая, просто и удобно обставленная комната с широкой кроватью, покрытой лоскутным одеялом, которым она укрывалась с детства. А на подушке – ее тряпичная кукла! Незатейливые ситцевые занавески успели выгореть на солнце, половичок казался тонким и немного линялым в сравнении с коврами прошедших пяти лет, но никакие сравнения в мире не могли бы принизить в глазах Эммы полированный столик и чудесную настольную лампу на нем, резной гардероб и белый, в голубой цветочек фарфоровый кувшин в таком же тазике для умывания. Взгляд Эммы задержался на фотографии матери, стоявшей на обычном месте, рядом с лампой.

– Как хорошо… нет, как прекрасно снова оказаться дома! – тихо произнесла она скорее для себя, чем для отца, и повернулась, ожидая встретить его теплый, понимающий взгляд.

Однако на лице Уинтропа Маллоя снова было то самое выражение, которое так встревожило ее по дороге домой. Нахмуренные брови, отсутствующий взгляд – все говорило о том, что хотя сам он рядом, но мысли его где-то далеко. Что-то, без сомнения, глубоко расстраивало его.

– Что случилось? Папа, скажи!

Тот вздрогнул, выведенный из глубокого и не слишком приятного раздумья. Смущение заставило его покраснеть, что случалось нечасто.

– Извини, дорогая. Тебе совершенно не о чем беспокоиться.

– Значит ли это, что тебе есть о чем? Если так, это касается и меня.

– Конечно, я обеспокоен. – Отец приблизился и легонько щелкнул ее по носу, как в детстве, когда хотел показать, что все в полном порядке. – Да и как иначе? Как только в округе прослышат, что ты вернулась такой красавицей, сюда валом повалят ухажеры. И что тогда? Отпугивать их холостыми выстрелами?

– Папа! Ты пытаешься сменить тему!

– Сейчас не время для разговора. – Уин передернул плечами. – С дороги в первую очередь нужно как следует отдохнуть. Увидимся внизу.

И Эмма осталась одна в своей детской, окруженная знакомыми вещами, запахами и воспоминаниями.

«Папа, должно быть, обдумывает какие-нибудь дела, связанные с ранчо, – успокаивала она себя, пристраивая шелковую сумочку на столе среди безделушек. – Ничего, за ужином я его разговорю».

Уже с более легким сердцем она подошла к окну и отдернула занавеску в надежде, что закат еще не вполне догорел. Но загадочный полумрак уже окутал окрестности. Чистый вечерний воздух Монтаны коснулся лица, словно нежнейшая и прохладная шелковая ткань, колеблемая легким ветерком. Спешить было некуда. Великолепные скалы и каньоны, долины, поросшие густой, сочной травой, звенящие водопады – все это уже никуда не ускользнет от нее и утром будет ждать за порогом, как годы назад.

Постройки ранчо лишь смутно угадывались в сумерках, и тем более едва различимы были горы в отдалении. Уиспер-Вэлли, подумала Эмма, самое прекрасное место на земле.

– Я никогда, никогда больше отсюда не уеду, – произнесла она едва слышно, словно давая клятву всему, что находилось за окном. И сразу вслед за этим ей вспомнилось письмо, всю дорогу пролежавшее в сумочке между носовым платком и кошельком.

Это было не просто письмо, а предложение руки и сердца, изложенное безупречным стилем и начертанное каллиграфическим почерком Дерека Карлтона. Глубокое чувство, казалось, так и сквозило в каждой строчке. Эмма выучила письмо наизусть, но до сих пор на него не ответила. «Отвечу не раньше, чем пойму, что и сама люблю его», – подумала она немного огорченно.

Любовь. Что же это такое? И как узнать, любишь или нет? Лучше Дерека не найти, когда нужен кавалер для бала, или званого вечера, или для выезда в оперу. С ним весело и легко, он хорошо целуется… но почему тогда она не испытывает той безумной страсти, о которой столько говорится в романах?

Допустим, романы далеки от реальной жизни. Допустим, любовь и есть то, что она чувствует к Дереку. Тогда дело за малым – уговорить его перебраться в Монтану или – еще лучше – на ранчо «Эхо».

Вот это и было непреодолимым препятствием. Упрямый и честолюбивый, единственный сын железнодорожного магната, Дерек заранее распланировал свою жизнь, и Монтана в эти планы отнюдь не вписывалась. Если бы любовь была таким ослепляющим безумием, как представлялось Эмме, она, вероятно, приняла бы условия Дерека. Но для нее все блага, которые сулил брак с ним, проигрывали в сравнении с жизнью в Монтане.

Сама того не замечая, девушка постепенно переводила взгляд все левее, все дальше к югу – туда, где, занимая изрядную часть прекрасной долины, находилось ранчо Гарретсонов. Она осознала, что происходит, лишь упершись взглядом в раму окна. Синие глаза раздраженно сузились. Еще чего не хватало – в первый же день думать об этих людях! Вся семейка не стоит и ломаного гроша!

Эмма торопливо задернула занавеску и отошла от окна, словно сами мысли о Гарретсонах заражали чистый воздух. Это была единственная часть ее прошлого, о которой она нисколько не скучала! Что же касается Такера… будем надеяться, что он давно уже покинул отчий дом и она его никогда не увидит. Это была бы большая удача.

Удача!.. Сбросив туфельки, Эмма забралась с ногами на кровать и задумалась.

Именно с удачи началась ссора между Гарретсонами и Маллоями. Шестнадцать лет назад к Уинтропу Маллою пришла удача – к Уинтропу, а вовсе не к Джеду Гарретсону.

Словно нарочно, чтобы оправдать прозвище Уин (Победитель), шестнадцать лет назад отец Эммы обставил соседа в покер. И не просто обставил, а отыграл у не в меру азартного Джеда половину всех его земель, тем самым превратившись за один вечер из ранчеро средней руки в крупнейшего скотопромышленника в округе. И заодно нажив себе врага на всю оставшуюся жизнь. Вернее, трех врагов сразу, а именно самого Джеда и двух его сыновей – Бо и Такера. Поморщившись, девушка вздохнула, распустила волосы и откинулась на подушку.

Гримаска скоро уступила место задумчивому, несколько неопределенному выражению. Против воли в памяти Эммы возник образ Такера Гарретсона. Он был не просто ее ровесник – он был ее заклятый враг. Вражда вошла в их жизнь еще в школьные годы, завладела всеми помыслами, ожесточила друг против друга. И так было всегда… кроме одного-единственного дня, о котором девушка предпочла бы не вспоминать, но не в силах была забыть. Какой ужасный, унизительный день!

Это случилось незадолго до ее отъезда в Филадельфию. Ей было тогда почти четырнадцать – тот малоприятный возраст, когда девочка-подросток еще не вполне превратилась в девушку, когда она кажется особенно неуклюжей и угловатой. Такеру Гарретсону исполнилось восемнадцать.

Уже тогда он выглядел как настоящий мужчина – широкоплечий и сильный, – уже тогда он был привлекателен и обещал стать еще красивее. Такое вроде бы обычное сочетание белокурых волос и синих глаз в нем казалось особенным. Солнечный свет пронизывал его густые волосы насквозь, отчего они казались золотистыми… а глаза были так загадочно глубоки…

В тот душный майский день – настолько душный, что цветы поникли в траве и аромат их повис в неподвижном воздухе; настолько душный, что четырнадцатилетняя Эмма закрутила волосы повыше, в надежде, что хоть легкий ветерок коснется влажной от испарины шеи, – она стремительно шла по тропинке, вьющейся вдоль деревьев. Ей не следовало так торопиться: оступившись на некстати подвернувшемся камне, она тяжело упала ничком. Лодыжку пронзила такая боль, что на несколько секунд все вокруг померкло.

Полежав и оправившись от падения, девочка попыталась встать, но боль вернулась с той же яростной силой. Встать не получилось. Не меньше полумили отделяло ее от дома и столько же от школы, откуда она возвращалась. Тетради и книги разлетелись во все стороны, а лучший рисунок Эммы – котенок в амбаре – порвался и испачкался.

Что же дальше? Деревья росли в стороне от тропинки, нисколько не мешая солнцу палить непокрытую голову. В лодыжке пульсировала боль. Но Эмма никогда не плакала от боли. Она ползком собрала книги и тетради, а потом заставила себя встать, с трудом удержавшись от крика. До боли стиснув зубы, она сделала первый из множества шагов, которые надо пройти до дома. Еще шаг, еще… Каждый был мукой, но что оставалось делать? Не ползти же!..

К моменту, когда она спустилась с пригорка, слезы уже застилали глаза, а между тем предстоял новый подъем. Каким-то чудом Эмме удалось перенести вес на больную лодыжку и все же устоять на ногах, но уже в следующую секунду боль словно утроилась. Окружающее затуманилось, и девочка рухнула на землю с криком отчаяния.

И надо же было Такеру появиться как раз в это время! Несмотря на слезы, Эмма все же разглядела его злорадную усмешку и разозлилась достаточно, чтобы почувствовать себя самую малость лучше. Торопливо смахнув слезы тыльной стороной ладони, она яростно уставилась на возвышавшегося над ней недруга.

– Что тебе нужно? – От злости ее голос дрожал не меньше, чем от боли.

– Вопрос не в этом, а в том, что нужно тебе. Добраться до дома, быть может?

– Нет, до Африки, дурак ты набитый! Убирайся отсюда! Поразительно, но ей еще раз удалось встать и даже не уронить при этом книги. Должно быть, праведный гнев придавал ей сил, но и его было маловато, чтобы возобновить путь. Боль стала невыносимой. Эмма пошатнулась, Такер сделал шаг вперед. Она была уверена, что он подставит ей подножку, но вместо этого Такер подхватил ее на руки. Он сделал это с такой легкостью, словно вместе со всеми своими книжками она весила не больше, чем маргаритка, которую он, не замечая, раздавил сапогом.

Первым, невольным ее движением было как следует треснуть его по голове книгами. То есть она хотела треснуть как следует, но сил хватило только на то, чтобы слегка хлопнуть его по плечу.

– Отпусти немедленно! – прошипела девочка сквозь зубы. – Я сама дойду!

– Скорее доползешь.

– Я лучше застрелюсь, чем попрошу помощи у того, кто носит фамилию Гарретсон!

– Можешь застрелиться, как только окажешься дома. Невелика потеря.

– Нет уж, когда я доберусь, я застрелю тебя! Отпусти, слышишь! Папа тебя точно пристрелит, когда узнает, что твои грязные руки прикасались ко мне!

– Ах! Ох! Умираю со страху.

Между тем он двигался вверх по склону следующего пригорка, и хотя голос его при этом обмене любезностями звучал немного напряженно, ноша как будто не слишком обременяла его. Эмме оставалось только изумленно размышлять о том, какой странный – нет, какой невозможный – оборот приняли события. Она бы в жизни не подумала, что кто-то из Гарретсонов, и уж тем более Такер, придет ей на помощь.

Не то чтобы она по-настоящему, всерьез нуждалась в помощи, думала девочка упрямо. Она прекрасно добралась бы и сама, только потратила бы больше времени. Но и теперь это, казалось, длилось целую вечность. Эмма старалась не двигаться и даже не дышать, потому что было так странно, дико и неправдоподобно находиться в объятиях злейшего врага.

Как легко было ненавидеть его до сих пор! Уже сам факт, что он носил фамилию Гарретсон, был достаточным основанием для ненависти, а если добавить к этому бесспорную внешнюю привлекательность и ум, благодаря которому Такер, один из всех, не уступал Эмме в математике и литературе…

Правда, он был старше, но что с того? Каждый раз, когда он обставлял ее на уроках, Эмма чуточку больше ненавидела его.

Вспомнив все это, она вдруг заметила самодовольную усмешку на губах Такера и то, что они были уже в пределах ранчо Маллой. Он явно ставил себе в заслугу то, что тащил ее всю дорогу и не свалился замертво от усталости!

– Приехали, солнышко! – сказал он насмешливо и остановился у овина.

– Так чего же ты ждешь? Отпусти меня!

Пожав плечами, Такер разжал руки над кучей прошлогодней соломы. Плюхнувшись на нее, Эмма не удержалась от болезненного возгласа. Он присел рядом на корточки, едва заметно посмеиваясь. Этого было достаточно, чтобы снова привести ее в ярость, но, прежде чем она придумала колкость, Такер заговорил:

– Если не хочешь падать в прелую солому, научись говорить «спасибо».

– Не тебе учить меня вежливости! У самого манеры бродяги! И убирайся с нашей земли!

– Этот кусок земли ваш только потому, что твой папаша умеет жульничать в карты, – процедил он, внезапно теряя всю свою веселость.

Рука ее сама собой взлетела, и в тишине майского дня раздался звук пощечины. Во всяком случае, Эмме показалось, что вокруг царит мертвая тишина, и лишь чуть позже она услышала ржание лошади в загоне, свист и голоса перекликающихся работников, лай отцовской гончей, другие привычные звуки. Но все это было где-то на другом краю света, в то время как она была наедине с врагом, которого только что ударила по лицу. Глаза его, похожие на две синие ледышки, впились в нее взглядом, на щеке краснел отпечаток пятерни.

– Ну, давай! – воскликнула она с вызовом. – Чего ждешь, дай мне сдачи!

– Стоило бы, – с неестественным спокойствием ответил Такер. – Ох и стоило бы, Маллой, хотя бы для того, чтобы научить тебя манерам. Для начала порядочные люди благодарят за помощь. Надо было оставить тебя валяться посреди чистого поля, чтобы к утру койоты обглодали тебе уши. Можно было догадаться, что от того, кто носит фамилию Маллой, благодарности не дождешься. – Он вдруг ухватил Эмму за ворот клетчатой рубашки, которую она носила в школу, и так рванул, что приподнял ее над кучей соломы. – Зря только силы на тебя тратил!

– Пусти! Пусти меня! Я закричу! – залепетала девочка, внезапно испугавшись, но отчаянно стараясь не показать этого.

Их лица были не более чем в паре дюймов друг от друга. Синие глаза Такера горели гневом, и жар, казалось, распространялся от них, пронизывая ее, раскаляя воздух, так что невозможно стало дышать…

– Ну так кричи! – сказал он.

– Я… я…

А потом случилось то, чего не ожидал ни один из них. Только что Такер гневно смотрел на Эмму – и вдруг он поцеловал ее.

Это длилось недолго, несколько мгновений, а потом он даже не отпустил, а оттолкнул ее, так что она снова рухнула в солому, целый год превшую у задней стены овина. Но Эмма уже не сознавала этого. По правде сказать, она не сознавала ничего. А потом осознала, и это было как вспышка молнии.

Такер Гарретсон, ее злейший враг, ее обидчик, оскорбитель ее отца, только что поцеловал ее! Девочка вытерла губы, словно они были запачканы этим поцелуем.

– Убирайся! Оставь меня в покое!

Такер поднялся и отступил с ошеломленным видом. Растерянно взъерошил волосы и огляделся, словно впервые увидел окружающее. Заметив, как пылает лицо Эммы, он тоже вспыхнул.

– Я сделал это, чтобы ты заткнулась, – объяснил он странным, чужим голосом. – Не воображай себе ничего, ясно?

– Чтоб ты провалился! Чтоб ты…

Не слушая, он повернулся и пошел прочь по тропинке, на которой началось это страннейшее в ее жизни событие. Сначала ей показалось, что он спасается бегством, прежде чем ей придет в голову позвать на помощь, но нет, он шел не спеша, как бы намеренно выказывая пренебрежение к такого рода опасности…

…Эмма очнулась от воспоминаний и раздраженно села в постели. Что с ней такое, в конце концов? Она ждала этого дня годы и должна думать только о том, что снова дома, но ей не пришло в голову ничего лучше, чем Такер Гарретсон! Будь он проклят! Будь проклята вся их семейка, включая отца и брата! От них одни неприятности. Как легка, как прекрасна была бы жизнь, если бы они взяли и исчезли из Уиспер-Вэлли, из Монтаны, с лица земли!

Усилием воли Эмма заставила себя думать о другом. О чем угодно, только не о человеке, который одним своим существованием ухитрился испортить ей возвращение.

Как только удалось остановить поток воспоминаний, девушка уловила доносящийся снизу упоительный аромат. Знаменитые цыплята Коринны уже на подходе. Самое время переодеться к ужину.

Втроем они отдали должное мастерски приготовленным блюдам, потом вышли на веранду и долго сидели там, попивая кофе и глядя во тьму. Ветерок, напоенный запахами ночи, легко касался лиц, и небо там, где давно догорел закат, все еще отливало пурпуром. Эмма не успевала отвечать на вопросы о колледже, о тетушке Лоретте, у которой жила все эти пять лет, о вечеринках, выездах на балы и в оперу, о пикниках и катаниях на лодке, о званых вечерах. Но когда она, в свою очередь, стала расспрашивать отца о жизни на ранчо, ответы последовали странно уклончивые.

– Все хорошо, – повторял он с преувеличенным оживлением. – Все просто прекрасно!

– Папа! Дела на ранчо плохи? – наконец прямо спросила Эмма.

– Отнюдь нет. «Эхо» процветает.

– Может быть, не хватает рабочих рук?

– Это еще почему? Вполне достаточно.

– Может быть, расчетные книги не в порядке? Теперь я могу помочь тебе с ними, папа. Мисс Донахью, учительница математики, всегда говорила, что у меня способности. Я могла бы…

– Доченька, все в полнейшем порядке. Тебе не о чем тревожиться.

Наступило недолгое молчание, пока девушка решала, сменить тему или продолжать расспросы. Наконец она решительно вскинула подбородок.

– Я уже не ребенок, папа, и ты это знаешь. Меня не так-то просто расстроить или напугать. Ты можешь без страха сказать мне все.

– Видишь, Коринна, к чему приводит богатое воображение, – заметил Уин Маллой с принужденной улыбкой. – Неужели в колледже намеренно развивают его?

– Хм-м… – неопределенно отреагировала экономка. Я уже сказал и повторяю, Эмма, что все в полном порядке.

Но вопреки заверениям весь его вид говорил о том, что что-то не так. Желваки на щеках, вздернутые плечи, сдвинутые брови – все отражало затаенное беспокойство. Уин Маллой мало изменился за пять лет, даже седины не прибавилось в темных волосах. Все так же аккуратно подстрижены усы, все так же упрямо выдвинут подбородок, походка не утратила упругости и легкости. Но тем более заметны были перемены другого рода, неуловимые, смутные, странным образом изменившие его больше, чем возраст. В лице Уина появилось новое, иное упрямство, несвойственное ему от рождения, под глазами легли тени давней бессонницы. Эмма повернулась к Коринне:

– Что здесь происходит?

Экономка открыла рот, но Уин метнул ей предостерегающий взгляд.

– Если я пророню хоть словечко, которое расстроит молодую хозяйку в день возвращения, хозяин даст мне расчет, так что придется мне держать мой болтливый язык за зубами. Это его собственные слова.

После этого она плотно сжала губы и умолкла, скрестив пухлые руки на груди.

– Даст расчет? Папа? Тебе? Какая нелепость!

Эмма не успела высказать все, что думала по этому поводу, – раздался стук копыт. В одно мгновение отец был на ногах: он вглядывался в темноту, сжимая в руке «кольт». Эмма и не заметила, когда он успел выхватить его. К счастью, нежданный гость приближался открыто.

– Уин, это я.

Эмма узнала голос шерифа Уэсли Гилла. Тот спешился точным, уверенным движением человека, полжизни проведшего в седле. Враскачку – так ходят моряки и ковбои – он подошел к дому и поднялся на веранду. Маллой спрятал «кольт» и уселся с видимым облегчением.

– Уин, Коринна, мои приветствия.

– И тебе того же, Уэсли.

Шериф прокашлялся, смущенно поглядывая на юную брюнетку, смотревшую на него с изумлением. Он рад был бы оказаться где угодно, только не на ранчо «Эхо» в день возвращения Эммы Маллой в родной дом. Однако этого было не избежать. Он быстро окинул внимательным взглядом эту девчонку, которая столько раз сидела за его воскресным ужином и с округлившимися глазами ловила каждое слово, когда он рассказывал сказки своим детям. Она играла в шашки с его сыном Сетом, его жена Сью Эллен учила девушку печь пироги, а однажды, в шестилетнем возрасте, эта юная особа чуть было не спалила его дом. Теперь это была молодая женщина – настоящая красавица, с роскошными черными волосами, свободно рассыпавшимися по плечам.

– Добро пожаловать в Уиспер-Вэлли, Эмма. Экой красоткой ты стала, вылитая мать! Ей-богу, ты прехорошенькая… почти как моя Сью Эллен или Коринна. – Он отвесил галантный поклон экономке, заставив ту замахать руками и хихикнуть.

– Присаживайтесь, шериф Гилл, спасибо вам за добрые слова. Хотите кофе?

Произнося все эти любезности, Эмма ломала голову над тем, что могло привести шерифа на ранчо в столь неурочный час. Никогда еще она не была так благодарна урокам вежливости, которые получила, занимая гостей тетушки Лоретты. Теперь слова автоматически срывались с языка, не мешая думать. В чем же дело? Это явно не дружеский визит, хотя долгие годы знакомства связывали их семьи.

– Спасибо, Эмма, но как-нибудь в другой раз, – ответил Уэсли Гилл, подтверждая тем самым ее подозрения. – Я заехал буквально на минутку, перемолвиться парой слов с твоим отцом. Уин?

– Само собой, Уэс. Проходи в дом.

У Эммы сжалось сердце. Отец плотно прикрыл за собой дверь. Сначала из-за нее были слышны удаляющиеся голоса, но вскоре наступила гнетущая тишина. Внимательно вслушиваясь, Эмма опустилась на стул. А затем решительно повернулась к экономке:

– Ну, Коринна, теперь, когда отца здесь нет, ты можешь с чистой совестью выложить мне все. Не нужно много ума, чтобы понять: что-то стряслось. Но что именно? Настолько, что требуется участие шерифа?

– Все дело в этих Гарретсонах! – выпалила экономка и, понизив голос, в сердцах добавила сочное проклятие.

Гарретсоны. Кто же еще? Можно было догадаться. Синие глаза Эммы потемнели, она бессознательно выпрямилась на стуле. Под ложечкой неприятно засосало.

– Что на этот раз? – отрывисто спросила она. – Теперь уже ни к чему играть в молчанку, Коринна, раз главное сказано. Ты ведь знаешь, что я не отстану.

– Кому и знать, как не мне, – заметила та, поджимая губы. – Может, внешне ты и похожа на мать, но характером вся в отца – упряма, как осел!

Эмма улыбнулась одними губами.

– Можно считать это комплиментом? – Лицо ее снова омрачилось. – А теперь рассказывай.

Коринна тяжело вздохнула, как бы признавая, что уступает невыносимому давлению.

– Чего спешить-то? Все равно завтра поутру хозяин рассказал бы все. Да уж ладно, раз тебе так не терпится. В последнее время дела между Маллоями и Гарретсонами идут не блестяще. Хуже еще не бывало.

– Ну, продолжай. – Эмма нервно сплетала и расплетала пальцы.

– Много тут всякого было, всего и не упомнишь. Вот, к примеру, как-то раз на северном пастбище пропало с полсотни голов скота. Опять же нашего надсмотрщика кто-то отлупил в городе ни за что ни про что. Доказать ничего нельзя, а только кому еще и быть, как не братьям Гарретсонам и их папаше?

– Эти никудышные, жалкие людишки! – вспылила Эмма; вскочив, она принялась мерить шагами веранду. – Так вот почему здесь шериф Гилл. Слава Богу! Раз он взялся за дело, скоро все выяснится…

– Не так все просто, девочка моя.

Экономка произнесла это таким тоном, что Эмма почувствовала, как по коже у нее побежали мурашки.

– Тогда в чем же дело?

Как уже было однажды в ее жизни, ей вдруг показалось, что воцарилась полная тишина. Лишь чуть позже стал слышен отдаленный крик совы и шорох листвы под легким ветерком. Коринна мрачно смотрела на нее, потом опустила взгляд на чашку с недопитым кофе, которую по-прежнему держала в руках.

– Позавчера Бо Гарретсона нашли убитым, – наконец сказала она. – Он был застрелен в спину… на землях Маллоев.

– Что?!

– Это верно, – негромко подтвердила Коринна.

– Боже мой, какой ужас! Кто мог это сделать?

– Неизвестно, но Джед и Такер обвиняют твоего отца. Вроде бы он застал Бо на своих землях и велел его пристрелить… если не сам и пристрелил. – Коринна покачала головой, не скрывая неодобрения. – Говорят, они поклялись отомстить.

Бо Гарретсон мертв. Убит выстрелом в спину. Эмма мысленно произнесла это и содрогнулась. Но потом до нее дошел смысл сказанного экономкой, и она гневно сжала кулаки.

– Что за ерунда! Папа никогда не выстрелил бы в спину даже злейшему врагу!

– Поди объясни это Джеду. Да и сынку его, Такеру. Этот молодой чертенок будет похуже, чем старый черт. Они совсем извели шерифа Гилла. Пусть, мол, посадит твоего отца за решетку, пока суд да дело. – Да как они смеют!

Легкая тошнота усилилась, на висках выступил ледяной пот. Эмма вдруг озябла, словно на дворе стоял не июнь, а январь, словно она вышла на мороз в одном платье.

Так вот почему отец не отвечал на вопросы! Он не хотел превратить в кошмар первый же день ее пребывания под родным кровом! Он предпочел молчать. Как он добр! Но вместе с чувством горячей любви и благодарности усилились страх и тревога.

Эти Гарретсоны… Неужели это никогда не кончится? Где они, там проблемы. Эмма искренне жалела Бо, ушедшего из жизни так рано. Она ничего не имела против него, кроме того, что он был одним из Гарретсонов. Вообще говоря, она и лица-то его не помнила. Кажется, он тоже был высоким и широкоплечим, как отец и брат, вот только волосы имел более темные, каштановые… и он был на десять лет ее старше, поэтому их дороги никогда не пересекались. Ни разу они не обменялись и словом, ни разу не бросили друг на друга иного взгляда, чем чисто по случайности.

С Такером все иначе, он как будто находил удовольствие в том, что изводил ее, не важно каким образом. И даже его ей было жаль в этот момент – его и его отца. Впрочем, что их жалеть? Бо из той же породы и наверняка втравился в какую-нибудь историю, которая закончилась для него печально. Переспал с чужой женой или смошенничал в карточной игре, вот его и пристрелили.

На землях Маллоев.

Эмма сухо глотнула. Чего ради ей жалеть Гарретсонов, чего ради им сочувствовать? Сочувствовать надо отцу, потому что именно его подло обвинили в убийстве, которого он никак не мог совершить. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы счесть Уинтропа Маллоя убийцей в спину.

– Ладно, Коринна, не переживай, – сказала девушка, убеждая больше себя, чем экономку, медленно покачивающуюся в кресле-качалке. – Все обойдется, все встанет на свои места. Шериф Гилл недаром взялся за это дело. Он во всем разберется…

– Хотелось бы верить.

Это прозвучало из темноты, окутавшей ранчо, и было сказано низким, резким от напряжения мужским голосом. От неожиданности Эмма схватилась за сердце и круто повернулась. Понурая седовласая голова Коринны дернулась вверх, кресло прекратило раскачиваться.

Темное пятно, похожее на сгусток самой тьмы, возникло перед верандой, приблизилось и превратилось в Такера Гарретсона.

 

Глава 2

Никогда, даже в самом кошмарном сне, Эмма не воображала себе одного из Гарретсонов около своего дома. Он был не просто на землях Маллоев – он был едва ли не на пороге!

– Откуда ты взялся?.. – воскликнула девушка, все еще держась за сердце.

– Ах, вот кто здесь произносит умные речи! Явилась – не запылилась, – пренебрежительно бросил Такер, ставя ногу на ступеньку веранды.

Наступила долгая, напряженная тишина. По-прежнему сияли в небе яркие звезды, все так же глухо ухала где-то сова, но все изменилось. Высокий, сильный, широкоплечий мужчина стоял не далее чем в трех футах от Эммы. Бог знает почему, сердце ее продолжало болезненно биться.

– Это ч-частная собственность! Ты не имеешь права здесь находиться!

Ответом был смешок, не менее оскорбительный, чем недавняя реплика. Возмущение боролось в девушке с любопытством – Такер Гарретсон изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. Изменился очень сильно.

Возможно, при свете дня Такер выглядел иначе, но в скудном освещении керосиновой лампы и звезд он казался могучим гигантом. До сих пор Эмме не приходило в голову выискивать параллель с живой природой, мысленно характеризуя мужчину, но на этот раз в памяти сам собой возник образ тигра, подкрадывающегося к беспечному охотнику сквозь густые джунгли. Такер, казалось, весь состоял из мышц и сухожилий – воплощенный облик идеального ковбоя. Плечи – словно высечены из гранита. Белокурые волосы стали как будто еще гуще. От него прямо-таки веяло надменностью и презрением, и у Эммы мимолетно мелькнула мысль, что причиной тому может быть нелегкая и не особенно приятная жизнь, ожесточающая его душу.

Но более всего ее поразили его глаза. Этот взгляд, острый и холодный, отнюдь не напоминал небесную синеву. Скорее, он приводил на память лезвие опасной бритвы.

Трудно сказать, сколько времени Эмма стояла бы, словно зачарованная, если бы за ее спиной Коринна не поднялась, громко скрипнув креслом-качалкой.

– Тебе здесь не место, парень, – проворчала она. Такер не удостоил ее не только слова, но и взгляда. Он продолжал бесцеремонно разглядывать Эмму.

– Если кому где и не место, – заметил он, – так этой дамочке в Монтане.

– А тебе, – огрызнулась Эмма, – пора убираться подобру-поздорову!

Раздался новый смешок, но на этот раз, кроме пренебрежения, в нем слышалось что-то еще, – что именно, девушка не смогла сообразить. Последний раз они виделись в тот день, когда она растянула лодыжку. Вспоминает ли об этом Такер, когда смотрит на нее вот так, сузив глаза?

– Сходи за отцом и шерифом, – сказала экономка, приближаясь и трогая Эмму за локоть. – Они сумеют с ним управиться.

С тем же успехом она могла бы молчать, как рыба. Поединок взглядов продолжался. Неожиданно Такер отвернулся и быстро взбежал на веранду. Эмма не менее быстро заступила ему путь к двери.

– Мне нужен твой отец.

– Он занят.

– Само собой, занят. Я вижу лошадь шерифа Гилла. – Он снова смерил девушку презрительным взглядом. – Детка, если ты думаешь, что я не войду в эту дверь, когда захочу, то очень ошибаешься. Я пришел посмотреть, как шериф надевает наручники на твоего папашу, – и я увижу это.

– Только через мой труп!

На миг ярость заглушила доводы рассудка. Эмма попыталась оттолкнуть Такера, уперев ладони ему в грудь, но это было все равно что отталкивать скалистый утес. Тогда она сжала руки в кулаки и замахнулась… Руки оказались пригвожденными к ее бокам. Хватка у Такера была почище иных наручников.

– Отпусти руки! – прошипела она. – Все равно я не позволю тебе безнаказанно оскорблять папу! Мне жаль твоего брата…

– Скажите на милость!

– Нет, правда. Мне и в самом деле его жаль.

– Тебе, дочери Уинтропа Маллоя? Солнышко, жизнь Бо значит для тебя не больше выеденного яйца. Дай дорогу. До тебя мне нет дела, мне нужен только твой отец.

Без остатка поглощенные схваткой и перепалкой, они не заметили, что дверь открылась, выпуская шерифа и хозяина дома. Голос Уина Маллоя заставил обоих вздрогнуть.

– Немедленно убери свои грязные лапы от моей дочери, – прогремел он, – иначе в тебе появится столько дырок, что даже твой папаша не опознает труп!

Уин нацелил дуло «кольта» Такеру в висок. Коринна приглушенно ахнула, шериф Гилл торопливо шагнул вперед.

– Уин, олух ты царя небесного, что ты делаешь? Прекрати, слышишь!

Такер и не подумал ослабить хватку. Эмма едва ощущала собственные руки, и ей было совершенно ясно, что она окажется свободна не раньше, чем на то будет воля Такера.

– Папа, – начала она самым спокойным, благоразумным голосом, на который только была способна. – Убери револьвер. Мы все уладим…

– Руки прочь! Пристрелю!

Эмма поняла, что отец в этот момент не способен мыслить здраво. Он не был вспыльчив по натуре, но тем неистовее оказывались его редкие приступы бешенства. К тому же он был превосходным стрелком и вполне мог снести Такеру голову, не повредив и волоска на голове дочери. Девушка заглянула в глаза своему недругу.

– Он это сделает, – тихо произнесла она. – Тебе лучше уступить.

Глаза их ненадолго встретились, и теперь, когда они были так близко друг от друга, Эмма увидела в стальной глубине сдержанный гнев и боль. Боль потери близкого человека – брата. На одно какое-то мгновение девушка искренне пожалела Такера, у нее мелькнула мысль, что он имел полное право явиться в ее дом, чтобы требовать мести. Он думал, что ее отец виновен в смерти Бо. Он ошибался, но верил в свою ошибку. Впервые в жизни она посочувствовала своему врагу.

Казалось, каждый из собравшихся на веранде задержал дыхание. Сумрак буквально вибрировал от напряжения. Наконец пальцы Такера разжались. Со вздохом облегчения Эмма поспешно отступила подальше.

– А теперь ты, папа, – сказала она просительно. – Поверь, я тоже ненавижу Гарретсонов, но нельзя же хвататься за револьвер только потому…

– Что один из них почти вломился в мой дом и при этом обидел мою дочь? Это ты хотела сказать? Ты ошибаешься, дорогая. За такой проступок я имею полное право вышибить ему мозги. Эта земля принадлежит мне…

– Поэтому смерть любому, кто ступит на нее? – холодно продолжил за него Такер. – Значит, вы признаете, что убили Бо?

– Ничего он не признает, парень! – вмешалась Коринна.

– Уинтроп Маллой прячется за юбки, – усмехнулся Такер. – Это что-то новенькое.

– Хватит, довольно! – рявкнул шериф, как только Уин сделал угрожающий шаг в сторону насмешника. – Прекратите оба, и чтобы я больше не слышал всей этой чуши! Смертью Бо займется закон, то есть я. Любой, кто с этим не согласен, окажется за решеткой, ясно?

– Только в этом случае? – возмутился Такер. – Вы что же, его не арестуете? Не потому ли, что он ваш друг?

– Твой отец мне тоже друг, Такер. И твой брат был мне другом. Да и с тобой до сих пор делить нам было нечего. Но Уин прав в том, что ты стоишь на его земле, чуть ли не в его доме. Так что, если ты немедленно не уберешься, я буду вынужден арестовать тебя. И впредь держись подальше от земель Маллоев, а я сделаю все, что смогу, чтобы найти убийцу. Кто бы он ни был, он понесет наказание, но только когда вина его будет доказана. Устраивает?

– А что мне остается? – с горечью сказал Такер. – Пока устраивает. Пока.

– А вот угрожать нам не стоит. – Эмма встала рядом с отцом.

Такер ограничился взглядом, полным презрения. Потом, не произнеся ни слова, скрылся во мраке. Все случилось очень быстро, но Эмме казалось, что прошла вечность. В наступившей тишине раздался призывный свист. Лошадь ответила на него негромким ржанием. Наконец удаляющийся стук подков дал знать, что Такер Гарретсон покидает земли Маллоев. Только тогда Эмма решилась перевести дух.

– Как ты, папа? – бросилась она к отцу.

– Я? А что я? Это ты подвергалась опасности, дорогая. Парня не помешало бы поучить хорошим манерам. Явиться сюда и испортить тебе всю радость – наглость какая! Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то разволновал тебя раньше, чем ты здесь заново устроишься.

– Папа, милый, я не ребенок. Не обращайся со мной так, словно мне пять лет. Даже в детстве ты так не оберегал меня.

Отец внимательно всмотрелся ей в лицо и облегченно вздохнул, увидев в нем только ласковый упрек и ни капли страха.

– Шериф Гилл, – между тем обратилась Эмма к гостю, – я надеюсь, вы не верите тому, что здесь наболтал этот… этот тип. Вы ведь понимаете, что папа не застрелил бы человека только за то, что он оказался на его земле? Пусть даже мы оба терпеть не можем Гарретсонов.

– Конечно, я понимаю, Эмма. Твой отец – человек порядочный и притом один из моих лучших друзей. Обещаю разобраться с этим делом как можно скорее, чтобы предотвратить дальнейшие неприятности.

– Хорошо сказано, Уэсли, – одобрил Уин. – Но если эти люди снова примутся за свое…

– Довольно угроз, – устало произнес шериф. – Вы оба до смерти меня утомили. Хватит на сегодня.

* * *

«Где оно, прекрасное чувство безмятежности и покоя? Куда девалось?»

Так думала Эмма, готовясь ко сну. Противное сосущее чувство под ложечкой не прекращалось. Будут неприятности. То, что случилось этим вечером, – лишь начало событий, в которых ей предстоит участвовать. Что ж, это только справедливо. Пока она наслаждалась жизнью у тетушки Лоретты и принимала ухаживания Дерека, здесь, в Уиспер-Вэлли, ее отец в одиночку боролся с бедами.

Но с этим покончено, думала девушка, рассеянно проводя щеткой по волосам. Она снова дома, чтобы помочь ему выстоять. Вдвоем они сумеют помешать грязным проискам Гарретсонов, положат конец кражам скота, а главное – снимут с отца подозрение в убийстве Бо.

– Теперь ты больше не один, папа, – прошептала девушка, глядя в зеркало, но видя вместо своего отражения встревоженное лицо отца.

Стряхнув оцепенение, она медленно улеглась и устроилась поудобнее под уютным лоскутным одеялом, когда-то сшитым для нее Коринной. Но сон пришел не сразу. Воспоминания о недавних событиях, о Такере, с вызывающим видом стоящем на ступеньках веранды, непрошено явились к ней. Под ложечкой засосало сильнее.

– Я ненавижу его, ненавижу этого человека… – пробормотала девушка. – Даже сильнее, чем его никчемного отца.

Джед Гарретсон так и не оправился от удара, нанесенного его гордости, так и не сумел смириться с потерей земли. Эта потеря заслонила ему весь мир, исказила восприятие. Он повсюду твердил, что его недруг разбогател только благодаря его земле, не желая признать, что вторая половина земель Маллоев и раньше процветала, что Уин был человек умный и трудолюбивый, что к его здравому суждению прислушивались. Горечь снедала Джеда, разъедала его душу, как язва, заражая всех вокруг, – его сыновей, его наемных рабочих.

Эмма не могла забыть, как смотрел Такер на ее отца в этот вечер – с холодной ненавистью и угрозой. Он никогда не был мягкосердечен, но за пять лет заметно ожесточился. Сходства между теперешним Такером и тем, которого она когда-то знала, практически не осталось.

«Он стал в тысячу раз хуже, – сказала себе Эмма и против воли добавила: – И в тысячу раз красивее».

Она вспомнила некстати пришедшую мысль о том, что, глядя на нее так пристально, Такер, быть может, вспоминал поцелуй у овина пять лет назад. Сейчас это казалось нелепым. Теперешний Такер вряд ли помнил о такой ерунде. И слава Богу.

Вот только не совсем понятно, почему сама-то она все еще помнила?.. После всего, что было за эти пять лет, после вихря знакомств и развлечений, в котором закружила ее Филадельфия.

«Лучше бы я вспомнила, как засыпают».

Девушка повернулась на бок, потом на другой, потом на спину. Все тщетно. Невольный вздох досады вырвался у нее, и, как бы отвечая на него, вдали завыл волк. Вой был протяжный, полный невыразимой тоски, словно зверь жаловался на одиночество. Но тотчас ему откликнулся целый хор.

«Да, я снова дома», – с невольной усмешкой подумала Эмма, потом поглубже зарылась под одеяло. Волчий вой был ей знаком и по-своему привычен. Она закрыла глаза и представила себе горы к западу от ранчо – серые, громадные, дикие, словно стражи самой природы вокруг прекрасной долины, а над ними бесконечный черный шелк небес. Ветер шептал что-то за окном, и этот шепот вместе с далеким волчьим воем наконец убаюкали девушку.

 

Глава 3

Утро выдалось прохладное, в дымке. Проснувшись, Эмма первым делом бросилась к окну, чтобы убедиться, что оно выходит на все те красоты, по которым она скучала. Она чувствовала себя превосходно и с нетерпением ждала начала нового дня. Он прошел чудесно, именно так, как ей хотелось, и ни разу на всем его протяжении она не вспомнила о Гарретсонах. Сколько всего нужно было увидеть, со скольким заново познакомиться!

Для начала Эмма обошла ранчо, осмотрела постройки и лошадей, узнала имена работников. Было что-то удивительно приятное в этих повседневных делах – даже лучше, чем она предвкушала. К ее большому облегчению, настроение у людей было далеким от подавленности и работа как будто шла гладко. Ранчо и впрямь процветало, никаких следов упадка Эмма не замечала. Загоны, амбары – на всем до самого последнего сарая лежала печать благополучия. Появился новый надсмотрщик – весьма энергичный. Среди прочего Уин Маллой приобрел молодую кобылку несказанной красоты, в которую девушка влюбилась с первого взгляда и немедленно объявила ее своей верховой лошадью. Для пробы она отправилась на прогулку в предгорья и вернулась убежденная, что Энджел – алмаз чистой воды. Как раз когда она заботливо обрабатывала бока лошадки скребницей, подошел отец.

– Сегодня у нас гости, – сказал он. – Я подумал, что ты не будешь против небольшой вечеринки в честь возвращения.

Он помолчал, наблюдая за ловкими, уверенными движениями дочери. Она нисколько не потеряла сноровки, думал он удовлетворенно. Эмма подсыпала лошади овса и повернулась, отряхивая руки.

– Будут только самые близкие друзья, – продолжал Уин. – Я пригласил Уэсли и Сью Эллен, Дока Карсона, а также Росса Маккуэйда и Тэру.

– Тэра тоже придет! – обрадовалась Эмма. Она часто вспоминала подругу детства с темно-каштановыми косами и кроткой улыбкой.

– Я знал, что это тебя порадует, – ласково усмехнулся отец. – Она подросла, как и ты, и превратилась в милую юную леди. А также в учительницу младшего класса.

– Вот как, – заметила девушка. – Дети, должно быть, любят ее куда больше, чем мистера Хьюита.

Она непроизвольно поморщилась, но потом вдруг снова улыбнулась:

– Тэра, подумать только! Так хочется повидать ее! Когда под руку с отцом девушка шла к дому, улыбка играла на ее губах. Она думала о Маккуэйдах. Маленькое ранчо, принадлежавшее этой семье, располагалось на берегу быстрой речки, ниже по течению которой пролегала южная граница ранчо «Эхо». Давние приятельские отношения связывали Уинтропа Маллоя и Росса Маккуэйда. Отец Тэры находился за игорным столом в ту ночь, когда азарт Джеда Гарретсона стоил ему части земель, и был свидетелем роковой партии в покер. Ну а сама Тэра была неотъемлемой частью детства Эммы. На скольких школьных пикниках они побывали – не перечесть. А как-то раз, выступая в паре, они выиграли забег в мешках из-под картошки, впервые за несколько лет оттеснив с первого места Элизабет Миллер и Джейн Браунеллен.

После отъезда в колледж Эмма несколько раз писала подруге, и та отвечала, но переписка быстро сошла на нет, и девушки передавали друг другу новости через Уина во время его визитов в Филадельфию. Неудивительно, что Эмме не терпелось увидеть Тэру и наговориться всласть. Переодеваясь к ужину, она, сама того не замечая, напевала. Вопросы возникали один за другим. Как сложились судьбы одноклассников? Что сталось с мистером Хьюитом, грозой учеников, человеком суровым, даже жестоким, которому нравилось публично унижать любого, кто посмеет не выучить урок.

Однажды он особенно разошелся, издеваясь над недалеким Харви Уэллсом. Это был единственный раз, когда Эмма полностью встала на сторону своего врага, – Такер Гарретсон внезапно вскочил с места и схватил учителя за грудки. Тот в ярости замахнулся на наглеца тростью, но Такер легко сломал ее о колено, а потом просто пошел к выходу. В дверях он повернулся и сказал, что свернет учителю шею, если тот еще хоть раз обидит Харви.

В классе повисла мертвая тишина. Ученики ждали реакции мистера Хьюита, но тот только молча открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Не дождавшись ответа, Такер исчез за дверью и с тех пор в школе не появлялся.

Эмма вдруг поняла, что стоит посреди комнаты полуодетая, держа в руках платье, приготовленное для выхода к ужину. Что это на нее нашло? Гости, наверное, уже собрались. И чего ради вспоминать о Такере Гарретсоне теперь, когда целый день прошел без единой мысли о нем и его семье?

Девушка приблизилась к окну и выглянула из-за занавески. Дали уже подернулись лиловой дымкой. Там, на западе, так же волновались травы на широких лугах, но скот в той стороне носил клеймо Гарретсонов. На опушке стоял простой, но внушительный бревенчатый дом. Эмма никогда не ступала через его порог и никогда не видела его вблизи, потому что в доме этом обитали те самые Гарретсоны.

На сегодняшний день семья Гарретсонов состояла всего из двух человек. Эмме пришло в голову, что дом должен казаться Такеру и его отцу опустевшим, – теперь, когда Бо перебрался на кладбище и лежал там рядом с матерью. Некому было утешить мужчин в их горе.

Холодок пробежал по спине Эммы, заставив ее поежиться. Она от души посочувствовала Такеру, которому предстояло отныне делить кров только с отцом, едва ли не самым угрюмым человеком на всей земле.

«А если бы я выросла не здесь, а в «Кленах» и Джед был бы мне отцом? Какой бы я стала? Бесцеремонной, неулыбчивой, с огрубевшей душой?»

Вот это новости! Уж не пытается ли она извинить поступки Такера, прошлые и будущие, объясняя их тяжелым детством? А почему бы и нет? Разве нельзя пожалеть даже врага в минуту его горя? Если бы только Бо не попал в историю, не важно какую, и не позволил себя застрелить… а это наверняка так и было. Нет уж, если начать сочувствовать этим людям, то лучше сразу вернуться в Филадельфию, а этого она делать не собирается. Не для того возвращалась. Еще и первый восторг воссоединения с Монтаной не успел развеяться, и даже сумрак, нисходящий на горы, кажется даром Божьим. Здесь можно прожить сто лет и так и не насмотреться на эту красоту.

Не сразу Эмме удалось отвлечься от неуместных мыслей. Самое время – первые звезды уже высыпали на потемневшем небе. Чувствуя себя счастливой, девушка надела голубое муслиновое платье и высокие ботиночки в тон ему, застегнула в ушах жемчужные сережки. Подумав, добавила аметистовый медальон в форме сердечка и поспешила вниз по лестнице, в щедро освещенную гостиную.

Оказалось, что Маккуэйды только что прибыли.

– Тэра, о Господи! Ты совершенно не изменилась! – воскликнула Эмма, заключая в объятия подругу детства, потом спохватилась: – То есть я хотела сказать, что ты чудо как похорошела, но все равно я узнала бы тебя издалека.

Тэра Маккуэйд улыбнулась, показав милые ямочки на веснушчатых щеках. Ее большие темные глаза хранили все то же кроткое выражение, отличавшее ее с детства.

– Нет, это ты чудо как похорошела, Эмма! – возразила она, окидывая восхищенным взглядом прекрасную фигуру и элегантный наряд подруги. – Ты просто красавица! Поверить не могу, что ты снова здесь, с нами. Учти, я замучу тебя вопросами. Хочу знать все о жизни в Филадельфии. Должно быть, ты сто раз бывала в опере и тысячу раз – на балу. Каких только развлечений там не бывает, верно? Я просто сгораю от любопытства!

– Я еще успею надоесть тебе до смерти рассказами, – засмеялась Эмма. – Только не вздумай слушать из вежливости, лучше зевни как следует, когда надоест моя болтовня.

Подошел Росс Маккуэйд, и девушка тепло ему улыбнулась.

– Вы прекрасно выглядите, мистер Маккуэйд.

– Да уж, не жалуюсь, – ответил тот с тяжелым вздохом.

Эмма с трудом удержалась от улыбки – этот тощий, болезненного вида человек только и делал, что жаловался. Всего несколькими годами старше отца, Росс Маккуэйд являл собой образец преждевременно состарившегося человека. Лицо его имело желтоватый оттенок, тонкие седые волосы были зализаны на внушительную плешь. Растратив юность на мечты, он так ничего и не создал: бродяжничал, нанимался на случайно подвернувшуюся работу – пока не женился и не осел в Уиспер-Вэлли. Только тут он взялся за ум и завел маленькое ранчо. Словно в память о прежних мечтах и надеждах Росс назвал его пышно – «Империя», но небольшое хозяйство так и не разрослось. Тем не менее с годами Маккуэйд приобрел известную сноровку и даже заслужил уважение соседей вопреки тому, что к каждой фразе добавлял жалобу, а то и две. Он был вечно недоволен погодой, сбытом, ценами на скот, собственным здоровьем. К тому же он так и не избавился от страсти к картам. Но вообще это был человек компанейский, по-своему неглупый, и любящий отец, каких мало. Тэра была зеницей его ока. Верный друг, Росс по сей день приятельствовал и с Маллоями, и с Гарретсонами и никогда не принимал сторону одного против другого.

– Немного вина перед ужином?

Тэра кивнула. Уин налил девушкам по бокалу, а себе и Россу по стакану бренди.

– Ну же, – заторопила гостья Эмму, – рассказывай, как там, в Филадельфии? Должно быть, голова кругом идет!

– Идет, но не так, как у учительницы младшего класса в Уиспер-Вэлли. Тебе часто подкладывают в стол змей и пауков? Помнится, мистера Хьюита этим просто замучили.

– Не часто. Последний раз это была дохлая мышь. – Тэра скорчила шутливую гримаску. – К счастью, в тот день зашел Бо и…

Внезапно она оборвала себя и досадливо передернула плечами. Наступила неловкая тишина.

– Бо? – переспросила Эмма. – Бо Гарретсон, ты имеешь в виду?

– Он самый, – пояснил Росс Маккуэйд, смущенно откашлявшись. – Он ведь ухаживал за Тэрой какое-то время, а потом… потом… хм…

– Потом его застрелили, – продолжил Уин без всякого выражения.

– Прошу вас, не будем об этом… – прошептала Тэра и понурилась.

В простом сером платьице с закрытым, как у пуританки, воротом, она казалась в этот момент олицетворением скорби. Каменное выражение лица Уина Маллоя смягчилось.

– Прости, Тэра, девочка. Я знаю, как много для тебя значил этот… ну, кто бы он ни был.

– Кажется, еще гости! – воскликнула Эмма оживленно.

Никогда еще она не была так рада возможности прервать разговор. Но даже сияя приветливой улыбкой и приглашая в дом Дока Карсона и чету Гиллов, она не переставала думать о том, что Тэра встречалась с Бо Гарретсоном.

Снова эти люди! Неужели не о чем больше говорить, не о чем вспоминать, как только о них? Дух Бо, казалось, витал среди гостей, навевая печальные мысли. Ну нет, она не позволит испортить этот праздничный ужин. Коринна так старалась, готовила… А потом – ведь это первый ее «светский вечер» в Монтане!

– Ну-с, дорогая моя мисс Эмма, – начал Док Карсон, степенный мужчина с седыми висками, передавая блюдо с кукурузными лепешками соседям по столу и заново наполняя свою тарелку жареной свининой, – могу предсказать твое ближайшее будущее. Очень скоро молодежь прослышит о твоем возвращении, и придется тебе отбиваться от женихов. – Тут он подмигнул Уину. – Я бы на твоем месте хорошенько вычистил ружье, старина. Выстрел-другой в воздух не помешает, когда целая орава ковбоев начнет слоняться у твоего крыльца.

– Ничего, Эмма не из тех, кто любит попусту кружить парням голову, – ответил Маллой, гордо поглядывая на дочь, которая слегка покраснела и вздернула брови. – Правда, в Филадельфии у нее не было недостатка в поклонниках (по крайней мере так утверждает ее тетка Лоретта, а уж она врать не станет), но Эмма без труда держала их на почтительном расстоянии. Характером она вся в меня: уж если что решит, так решит. За кого захочет, за того и пойдет, и я не стану препятствовать, клянусь Богом. Мне бы только подержать на коленях внука, пока не истек мой земной срок.

– А у нас уже не только внук, но и внучка, – похвастался Эмме шериф Гилл. – Они все живут в Бозмане, и послезавтра мы едем их навестить. Нет ничего лучше внучат, скажу я вам. Увидишь сам. – И он, в свою очередь, подмигнул Уину. – Бьюсь об заклад, какой-нибудь прыткий ковбой еще до конца лета умыкнет твою дочь, а через год ты будешь качать в колыбельке внука.

Эмма поперхнулась вином.

– Боже мой! – воскликнула она, отдышавшись. – Нельзя ли поубавить обороты? Папа, я к тебе обращаюсь! Сейчас твоя очередь разразиться речью, и я не удивлюсь, если окажется, что и подвенечный наряд готов, и со священником ты уже договорился…

– Дорогая, я только хотел…

– Всем известно, чего именно, – перебила Сью Эллен и погрозила пальцем всем трем мужчинам сразу. – Проказники, дайте же девочке вздохнуть свободно. Чего доброго, вы прямо из-за стола потащите ее к алтарю, а ведь она и недели не пробыла дома. – Подложив себе еще немного бобов, миссис Гилл сменила тему, к большому облегчению Эммы. – Дорогая, Уин рассказывал, что ты изучала музыку у лучшего учителя Филадельфии. Может быть, после ужина ты что-нибудь для нас сыграешь?

– Я бы с удовольствием, особенно если ты согласишься спеть, Тэра. Помнится, у тебя был божественный голос… и рисовала ты отменно. – Внезапно припомнив все это, Эмма ласково улыбнулась подруге. – Мне далеко до тебя. Когда ты делала копии со знаменитых картин, их едва можно было отличить. Я не могла, во всяком случае. Я лезла из кожи вон, чтобы научиться рисовать, как ты, но так и не научилась. Мои кролики почему-то всегда были больше похожи на поросят.

– Если бы ты чаще рисовала… – начала Тэра.

– Сколько ни рисуй, толку не будет, если нет таланта, – со смехом перебила Эмма. – Так ты споешь?

– Да, но сегодня твой вечер, – возразила ее подруга. – Мы собрались, чтобы отпраздновать твое возвращение и заодно оценить твои достижения.

– Что, сразу все? Однако! Неужели мне придется ходить по гостиной с книгой на голове? Папа, где у нас самая тяжелая – та, что в кожаном переплете? Именно таким образом нас учили правильной осанке. Так что же, устроить вам представление? Клянусь, вы будете потрясены.

Все засмеялись.

– Папа, по-моему, у тебя были какие-то планы на сегодня, – вдруг сказала Тэра отцу. – Ты что-то хотел сообщить мистеру Маллою?

Рука Росса Маккуэйда замерла на полдороге ко рту. Он нахмурился и опустил стакан обратно на стол.

– Да, но… не за ужином же, радость моя! Как-то не ко времени, на мой взгляд.

– О чем речь? – оживилась Эмма. Ей хотелось, чтобы было весело, чтобы все говорили что-то хорошее.

Но это, видимо, был не тот случай, потому что Росс, и без того смущенный, еще больше заерзал на сиденье. Он явно расстроился оттого, что дочь так рано заговорила на эту тему.

– Потом, – буркнул он. – После ужина.

– Ужин почти закончен, – заметил Уин, внимательно за ним наблюдавший. – Насколько я вижу, все уже отодвинули тарелки. Если у тебя есть что сказать, Росс, говори.

– Папа, я не хотела… это вырвалось как-то само собой… может быть, от смущения, – заговорила Тэра, кусая губы. – Ради Бога, извини!

– Не переживай так, радость моя, – вздохнул Маккуэйд, приглаживая редкие волосы. – Вырвалось так вырвалось, назад не вернешь. – Оглядев собравшихся за столом, он расправил плечи и прокашлялся. – Я вот тут подумал… Одним словом, не назначить ли вознаграждение за любые сведения насчет убийства Бо?

Наступила мертвая тишина. Обычно полные дружеского тепла, глаза Уина Маллоя с холодным недовольством впились в лицо друга:

– Я так и подумал, что речь опять пойдет о Гарретсонах.

– Мистер Маккуэйд, – начала Эмма, не замечая, как ее руки комкают кружевную скатерть, – а почему вы решили, что нам следует это сделать?

– Потому что все эти слухи и разговоры ни к чему хорошему не ведут. Особенно это не на пользу твоему отцу, девочка. Город так и бурлит.

– А мы при чем? – спросила Коринна с подозрением.

– Чем скорее удастся докопаться до сути дела, тем лучше для всех нас. Между Гарретсонами и Маллоями идет настоящая война, и всем это не по душе. Нам хочется жить в мире.

– А почему бы Джеду Гарретсону не назначить вознаграждение? – процедил Уин, сверкнув глазами.

– Он уже это сделал, – вставил шериф Гилл. – Посулил тысячу долларов любому, кто докажет твою виновность, Уин.

– Боже правый!

Эмма оттолкнула стул и вскочила. Сдержанный гнев отца усилил ее собственное возмущение.

– Да как он додумался до такого? Шериф, это какое-то безумие! Ведь это не что иное, как публичное обвинение в убийстве! И вы это так оставите?

– А что я могу сделать? Разве что найти настоящего убийцу.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Никого, – мрачно ответил Уэсли Гилл. – Именно поэтому я согласен с Россом. Его идея неплоха. Если Бо занимался незаконными махинациями, то единственный способ заставить его сообщников разговориться – это посулить им денег. На такую приманку многие клевали.

– А почему вы решили, что Бо преступил закон?

– Я ничего такого не утверждаю, просто не исключаю такой возможности. Черт знает что такое! Прости, Сью Эллен, но тут и ягненок взбесится. Бо казался таким приличным парнем, у него и врагов-то не было… кроме, конечно, твоего отца, Эмма.

– Он и был хорошим парнем, – медленно сказала Тэра, с вызовом глядя на обоих Маллоев. – И честным.

– По крайней мере мы все так думали, – примирительно заметил шериф. – Он и Такер работали не покладая рук, особенно в последнее время, когда у Джеда стало сдавать сердце. Кому понадобилось убивать Бо, ума не приложу. И потом, как он оказался на землях Маллой?

– Хотел бы и я это знать, – сурово вставил Уин. – И я, – эхом откликнулась Эмма. Последовала нелегкая тишина, которую Коринна нарушила наконец стуком убираемых тарелок.

– Вот что я скажу: на сегодня мы достаточно обсуждали Гарретсонов и это убийство, – заявила она. – Хватит! Собирались-то мы отпраздновать возвращение Эммы, показать ей, как рады снова видеть ее здесь. Неужто и поговорить больше не о чем?

– Вполне согласна, – быстро проговорила Тэра и поднялась. – Можно я помогу вам убрать со стола?

– Нет, уж лучше я. – Сью Эллен отобрала у экономки пустое блюдо из-под жареной свинины. – А вы, девушки, найдите себе занятие поинтереснее. Можете прогуляться или просто поболтать, а к десерту возвращайтесь. За пять лет одних сплетен накопилось столько, что и за час не пересказать!

Мужчины удалились в кабинет с сигарами и виски, а Эмма и Тэра вышли на крыльцо.

Стояла удивительно ясная ночь. Поднимись ветер, она могла бы показаться холодной, но ни один листок не шевелился вокруг. Звезды казались крупнее обычного; от старой сосны доносился аромат смолы и хвои. Какое-то время девушки оживленно болтали об общих знакомых: кто на ком женился, кто покинул городок, у кого семейная жизнь не задалась, кто произвел на свет близнецов и прочие подробности жизни маленького изолированного мирка, в котором каждый знал о другом практически все. Эмма слушала с интересом, но где-то в глубине сознания по-прежнему жило воспоминание о том, какое выражение приняло лицо отца при известии о поступке Джеда Гарретсона.

Сердце ее болезненно ныло от сочувствия. Как давно дела приняли такой неприятный оборот? Почему она не вернулась раньше? Как слепа она была! Отец нуждался в ней – нуждался в близком человеке, который мог бы принять его сторону против надвигающейся беды, а она? Она торчала, как кукла, в ложе оперы или вальсировала на балу с каким-нибудь светским болваном, у которого на языке были только звучные имена: Элторпы, Вандербильты и, конечно, Карлтоны. Семья Дерека была одной из самых богатых и влиятельных в Филадельфии.

Воспоминания о вихре развлечений, еще недавно такие приятные, теперь наполняли Эмму стыдом. Почему она не вернулась раньше? Даже если отец ни словом не упоминал о своих проблемах, она должна была почувствовать, догадаться!

Что делать, как ему помочь? Неужели нельзя рассеять нависшие подозрения, положить конец слухам, опутавшим его как паутина.

Постепенно Эмма перестала слышать Тэру и, когда та на мгновение замолчала, внезапно спросила:

– Что ты знаешь о смерти Бо Гарретсона?

– Что, прости? – изумилась сбитая с мысли подруга. – Ты о чем?

– Я хочу узнать как можно больше об этом происшествии. Где именно Бо был убит? И когда, в какое время суток? – Эмма вдруг вспомнила, как поникла Тэра при упоминании о своем погибшем поклоннике, и быстро добавила: – То есть если тебе не хочется об этом говорить, то не нужно. Но мне важно знать все подробности.

– Его нашли на самом южном из ваших пастбищ, – сказала подруга тихо; глаза ее стали большими и печальными, – примерно в полумиле от речки. Нашел его один из работников с вашего ранчо… Насколько я помню, зовут его Ред Петерсон. В тот день он осматривал стадо в поисках больных животных.

Эмма заметила, как девушка подавила дрожь, и сердце ее сжалось от жалости.

– И он был убит выстрелом в спину? – спросила она так мягко, как могла.

– Да, – откликнулась Тэра, по-прежнему не поднимая глаз. – Именно в спину.

– Ну вот видишь! – воскликнула Эмма. – Это же очевидно, что папа не виноват, в этом и состоит доказательство! Ни за что на свете Уинтроп Маллой не выстрелил бы в спину человеку, будь то сам дьявол во плоти! Так поступают только люди низкие, трусы!

– Эмма, дорогая, я понимаю, как тебе хочется доказать невиновность отца. Я бы на твоем месте вела себя точно так же. Мы все, его друзья, верим, что он никак не причастен к убийству. Да и в городе… во всей долине его уважают.

– Вряд ли стараниями Джеда Гарретсона, – с горечью заметила Эмма.

– То есть потому, что тот твердит, будто бы потерял землю в результате жульничества?

– Это ложь! Отец в жизни никого не обманул!

– Я знаю, дорогая, знаю, – тихо сказала Тэра и ласково сжала руку подруги. – Кому и знать, как не мне. Ведь папа был свидетелем игры. Сколько раз он повторял мне, что Джеду нужно смириться с потерей, раз уж так вышло. Но не такой это человек, вряд ли он когда-нибудь примет случившееся.

– Я не могу понять одного, – произнесла Эмма почти шепотом, скорее для себя. – Ведь врагами они стали шестнадцать лет назад. Почему же именно теперь вражда так обострилась? Должна быть конкретная причина того, что происходит последние несколько месяцев между Гарретсонами и Маллоями.

– Если бы знать…

Эмма искоса взглянула на подругу и прочла в ее лице глубокое сочувствие, искреннюю заинтересованность. Внезапное чувство благодарности захлестнуло ее. Пяти лет как будто не бывало, их дружба только окрепла в разлуке! Кроткая и непритязательная Тэра стоила десятка разодетых светских красавиц, все мысли которых сводились к драгоценностям и нарядам, а целью жизни было заполучить в мужья богатого наследника.

– Спасибо за все, – сказала она, пытаясь улыбнуться, – и прости, что начала этот разговор.

Тэра полуотвернулась, плечи ее поникли. Но уже через минуту она выпрямилась и прямо взглянула в глаза подруге.

– Давай сменим тему на более приятную, хорошо? «Господи, где же мой такт, где все мое воспитание? – с досадой подумала Эмма. – Все мысли только о себе, а ведь Тэра только что потеряла близкого человека! Тетя Лоретта возмутилась бы при виде такого отсутствия хороших манер».

Девушка лихорадочно искала иную, и впрямь приятную тему для разговора, но тут Коринна вышла на веранду и позвала подруг отведать десерт. Ее сопровождал аромат кофе и только что испеченного яблочного пирога.

– Я только что поняла, – сказала Тэра, когда они присоединились к остальным в столовой, – что успела рассказать тебе столько всего, а сама так и не узнала о Филадельфии. Я хочу знать абсолютно все о людях, которых ты встречала, и обо всех твоих развлечениях.

– Ничего страшного, мы можем поговорить об этом когда угодно.

Эмма просительно улыбнулась, хотя в душе знала, что ей все равно не избежать рассказов об ослепительной и пустой светской жизни.

Так оно и вышло. Бесконечно долго (или ей так казалось) она говорила о чудесах большого города, и все это время ее не оставляла мысль, что, в сущности, она мало узнала о настоящей Филадельфии, как мало знает о море пассажир судна, скользящего по водной глади. К тому же блестящая светская жизнь имела оборотную сторону, которая и заставила Эмму рваться назад, в Монтану.

Тетушку Лоретту она искренне любила, ей нравились ее знакомые. Но не все, отнюдь не все, особенно среди светской молодежи. Большинство из них жили в замкнутом изысканном мирке, где правили богатство и положение, где характер, ум, широта кругозора оказывались всего лишь приложением к ним и немногого стоили сами по себе. Эмма выросла на Западе, где жизнь была естественнее, проще, где человека ценили за личные качества и достижения, и ее невероятно раздражала необходимость общаться с каким-нибудь напыщенным ничтожеством. В Монтане трудолюбивого, открытого и честного, но небогатого ранчеро уважали не меньше, чем крупного скотопромышленника вроде ее отца, и вот этого Дерек Карлтон попросту не мог постигнуть, потому что с детства привык оценивать людей по их происхождению, богатству, количеству слуг, роскоши особняка и частоте выездов в свет.

Все это казалось ему весьма важным, но для Эммы не имело ни малейшего значения. Она так и не приняла для себя кодекс и систему ценностей светского общества и очень сомневалась, что из них с Дереком выйдет хорошая пара. Правда, как утверждал Дерек, он нисколько не возражал, что ее отец не получил все свои земли в наследство, а построил маленькую империю собственным упорным трудом. Он не раз говорил, что любовь закрывает глаза на такие вещи.

«Но что бы он сказал, если бы увидел меня моющей посуду или метущей полы в столовой после ухода гостей? Наверное, ничего. Он просто грохнулся бы в обморок, – думала Эмма позже, помогая Коринне убираться. – И вот поэтому мы вряд ли поженимся, пусть даже Дерек и нравится мне, пусть даже он утверждает, что сумеет сделать меня счастливой».

Они были слишком разными, слишком. Настолько, что от этого нельзя было просто отмахнуться. Но дело даже не в этом. Чего-то не хватало. Не хватало страсти. Что-то подсказывало Эмме, что любовь и страсть идут рука об руку, что все было бы иначе, если бы она по-настоящему любила Дерека.

Стоя посреди сияющей чистотой кухни, девушка невольно вздохнула.

Дерек. Он, без сомнения, привлекателен. Волевой подбородок, волнистые каштановые волосы, лукавые черные глаза. Он нравится женщинам, в том числе многим из ее подруг по колледжу. Голос у него негромкий, низкий, убедительный, его смех заразителен. К тому же он не какой-нибудь слабак, он плечистый и крепкий. Его манеры безупречны, образование блестяще, комплименты всегда свежи и оригинальны. Что еще? Губы мягкие, теплые, дающие… но поцелуи будят в ней разве что слабый отклик. Совсем другое дело…

Эмма окаменела на полушаге к двери и усилием воли оттеснила явившуюся мысль. Но та вернулась.

Совсем другое дело было, когда пять лет назад ее поцеловал Такер Гарретсон. А ведь она была тогда еще девчонкой!

Тяжело вздохнув, девушка вышла из кухни и поднялась к себе в комнату. «Ну и чего ради ты это затеяла? – спросила она себя. – Чего ради думать о своем недруге… о недруге своего отца?» Правда, он красив, как дьявол, и буквально излучает силу и мощь. Господи, да от одного взгляда на него дыхание занимается! Ужасный человек. Держится так, словно владеет половиной мира, а груб, как последний бродяга. Между ними стоят годы и годы взаимной ненависти, так что ни о каких дальнейших поцелуях нечего и думать. То есть, конечно, она и не думает – какая нелепость!

И вообще, лучше забыть о том, что было пять лет назад. Потому что он-то точно забыл.

Эта мысль должна была наполнить душу Эммы покоем, принести безмятежность, но вышло наоборот. Причесываясь, переодеваясь и укладываясь в постель, она упрямо воображала себе Дерека и его поцелуи, которых было множество. Но чем дальше, тем больше образ его ускользал, пока на его месте не образовалось попросту темное пятно. Пустота. Ничто.

«Чтоб ты пропал, Такер Гарретсон, – подумала она с бессильным гневом. – Чтоб ты провалился в преисподнюю, откуда явился!»

 

Глава 4

На другое утро Эмма проснулась в совсем ином настроении. Ее манили к себе просторные равнины с волнами трав, которые неустанно гнал ветер. Энджел была явно не против как следует размять ноги, или скорее крылья, судя по тому, что в галопе она едва касалась копытами земли.

Однако потехе час, а делу время, сказала себе Эмма, надевая простую клетчатую рубашку и парусиновую юбку. Волосы она собрала на макушке в незатейливый «конский хвост».

«Вот бы Дереку посмотреть на меня сейчас!» – подумала девушка, глядя на свое отражение, и не удержалась от смеха. Он потерял бы дар речи… если бы вообще узнал ее. Ведь в таком виде она ничем не напоминала ухоженную, тщательно и со вкусом причесанную леди в воздушных шелках, которую не так давно он сопровождал на бал к Вандербильтам.

Последующие несколько часов были отданы бурной деятельности. Солнце едва поднялось над горизонтом, а Эмма уже хлопотала бок о бок с Коринной в общей столовой, где ковбои сидели за завтраком. Это было принято не на каждом ранчо, но Уин Маллой считал, что утро тех, кто на него работает, должно начинаться с плотной трапезы: яичница с ветчиной, жареные колбаски, тосты с мармеладом, консервированные персики и, разумеется, крепкий кофе. За завтраком последовали неизбежная уборка и мытье посуды, да и двухэтажный дом нуждался в постоянном внимании и уходе. Эмма нисколько не возражала против такого рода хлопот, а когда все было сделано, отправилась на птичник. Благодаря ее помощи Коринна намного раньше взялась за стирку и штопку.

В полдень девушка наскоро перекусила бутербродами, замесила тесто и переделала еще множество мелких домашних дел. Лишь во второй половине дня она решила, что на сегодня довольно трудов праведных, и отправилась седлать Энджел.

…Грунтовая дорога вилась между холмов, то ныряя в ложбину, то взбегая на склон, и воздух свистел в ушах, когда девушка быстрее ветра неслась верхом. Горы дремали в послеполуденном зное, сиренево-синие ближе к горизонту, буровато-зеленые поблизости. Рощицы и купы кустов стремительно проносились мимо. Запах лета и солнца пропитывал все вокруг, и невозможно было им надышаться. Разбросанные повсюду скалы скрывали за собой то лужайку алых маков, то несколько длинных стеблей крупных синих колокольчиков, то стайку диких астр, и все это вместе расцвечивало ковер травы яркими красками.

«Быстрее, быстрее!» – одними губами шептала Эмма, пока все вокруг не слилось в сплошной зеленый вихрь, несущийся мимо. Только горы – такие близкие на вид, а на деле такие далекие – все так же невозмутимо высились кругом.

Впереди блеснуло серебро бурливой речки, а чуть дальше виднелся водопад. Издалека он был похож на обрывок голубоватой ленты, и даже шума его не было слышно. Не было слышно ничего, кроме топота копыт и свиста ветра в ушах. А вверху раскинулось необъятное небо, распростерлось над головой, такое синее и сияющее, что все остальное, даже горы, казалось крохотным. Небо было шире и глубже, чем сто морей, вместе взятых.

Синее-синее небо.

Небо, трава, деревья, горы…

Свобода!

Эмма вдруг поняла, почему ей так хорошо, и засмеялась от сознания чистой радости бытия.

А потом раздался выстрел. Пуля просвистела совсем близко, ударила в скалу и отколола кусочек песчаника.

Девушка круто осадила лошадь, отчего норовистое животное поднялось на дыбы. Поспешно огляделась, но в первый момент ничего не увидела. Бросив второй, более внимательный взгляд вокруг, она заметила всадника, галопом удаляющегося за рощицу кедровника. К сожалению, он был слишком далеко, чтобы рассмотреть его внешность.

– Ну нет, тебе не уйти… – пробормотала она со смешанным чувством тревоги и гнева и повернула лошадь в ту же сторону.

Кедровник рос на небольшом пригорке. На ходу Эмма выхватила маленький «кольт» с перламутровой рукояткой, без которого ей не пришло бы в голову выехать из дому. Это был Запад – земля не только достойных ковбоев, но и людей вне закона.

Со взведенным курком, держа оружие наготове, девушка вихрем взлетела на взгорок, но всадник исчез. Просто исчез, и все тут. На мягкой травянистой земле могли бы остаться следы, но здесь кругом был камень да местами мох. Куда же он мог подеваться?

Ни следа покоя не осталось в душе Эммы. Ей казалось, что сам воздух пропитан угрозой. Напрягая слух, она помедлила в нерешительности и наконец спешилась в надежде, что таким образом удастся заметить хоть какой-то след. Прежде чем опуститься на колени, чтобы осмотреть каменистую землю, она еще раз внимательно огляделась. Никого. Только птицы перепрыгивали с ветки на ветку, беспечно насвистывая и уже забыв о вспугнувшем их выстреле. Белка скользнула по стволу, заставив Эмму вздрогнуть от неожиданности. Сердце заколотилось сильнее, и она не сразу расслышала…

Стук копыт.

Вот тут сердце, казалось, прыгнуло к самому горлу. Кто-то приближался через кедровник. Стиснув пистолет до боли в пальцах, Эмма приказала себе успокоиться. Внезапно густой подлесок расступился, и громадный гнедой жеребец вынес на открытое место Такера Гарретсона, склонившегося к самой гриве в бешеной скачке.

Эмма зажмурилась, уверенная, что сейчас будет затоптана насмерть. Она даже не подумала хотя бы отскочить в сторону. Однако ей лишь дунуло в лицо ветром, крепко пахнущим конским потом, – жеребец на полном скаку взял в сторону. Приоткрыв глаза, Эмма увидела, как взлетели из-под его копыт сухие иглы. В следующий момент он уже стоял как вкопанный, а Такер выскакивал из седла, как чертик из табакерки. Она вспомнила про пистолет лишь тогда, когда Гарретсон сделал длинный прыжок в ее сторону, словно хищник к добыче.

Инстинкт заставил девушку вскинуть оружие и прицелиться, но рука дрожала так сильно, что дуло ходило ходуном. Что с того? Чтобы сделать выстрел в упор, меткости не требуется.

– Ни шагу больше! – тяжело дыша, выкрикнула Эмма. Наверное, это прозвучало не слишком убедительно, потому что Такер даже не замедлил шага. Громадный, в линялой рубашке и пыльных джинсах, он несся на нее, как рассерженный бык.

– Стой!

Никакой реакции.

«Да он свихнулся!» – в отчаянии успела подумать девушка, но тут он налетел на нее, вырвал «кольт» и пренебрежительно швырнул куда-то в сторону. Потом схватил Эмму за плечи и хорошенько встряхнул.

– Ты что, совсем сдурела, Маллой?

Откровенная грубость его тона вывела ее из оцепенения, пробудила притихший было гнев. Она попробовала вырваться, но с тем же успехом можно было рваться из медвежьего капкана. Тогда Эмма изо всех сил пнула его носком ботинка в голень и с радостью отметила, что это возымело действие. Но радость сменилась страхом, когда глаза Такера заледенели.

– Дура бестолковая! – рявкнул он.

– А ты убери свои ручищи! – огрызнулась Эмма дрожащим голосом.

– Когда надо, тогда и уберу.

И тут она сообразила, что минуту назад могла бы убить его, если бы нажала на курок.

Если бы. Но она не нажала. Почему? Трудно было раздумывать на эту тему, находясь в стальных тисках. Такер смотрел с таким видом, словно едва сдерживался, чтобы немедленно ее не придушить. И все это происходило в месте весьма уединенном, все равно что на краю света, где нечего рассчитывать на помощь. И ранчо, и ковбои были словно в тысяче миль от взгорка, где только безмолвные кедры, птицы и полевые цветы оказались бы свидетелями, случись с ней что-нибудь.

Эмма собралась с силами и толкнула Такера в грудь. Он и глазом не моргнул, не говоря уже о том, чтобы отпустить ее.

Более того, он начал шаг за шагом теснить ее назад, пока не прижал к ближайшему стволу. Неровности коры очень скоро стали ощутимы даже сквозь плотную ткань рубашки. Проклятие, как это все неудобно! Он был слишком близко – почти вплотную – к ней. Чувствовать себя настолько беспомощной было очень неприятно.

– Чтоб тебя черти взяли, Гарретсон!

Эмма снова забилась, но только еще больше разгорячилась и вспотела. Испарина на висках собралась в капельки, которые щекотно заскользили вниз. Ничего худшего с ней в жизни не случалось! Сознавать себя слабой, беззащитной, уязвимой, особенно перед ним, – что может быть хуже!

Она отчетливо осознала, что сопротивление бесполезно. И тотчас прекратила биться, так же внезапно, как и начала. Вскинув голову, она застыла в полной неподвижности, и только волны неуправляемой дрожи время от времени сотрясали ее тело. Волосы растрепались во время тщетной борьбы и тоже раздражающе щекотали лицо, которое, должно быть, блестело от испарины и пламенело чересчур ярким румянцем. Зато Такер за это время обрел спокойствие и как будто ждал, что она выкинет еще. Глаза его, как оказалось, были все-таки синими… очень синими. Синее, чем небо Монтаны.

«Тем более чтоб его черти взяли!»

Дыхание постепенно выравнивалось, лицо перестало отчаянно пылать. Все это время Эмма не сводила вызывающего взгляда с бесстрастного лица, смотревшего на нее сверху вниз.

– Ну, Гарретсон? – наконец сказала она, с радостью отметив, что голос больше не дрожит. – Ты захватил меня в плен, и что дальше? Как ты намерен со мной расправиться? Связать и оставить на солнцепеке? Пристрелить? Или ты умеешь стрелять только в спину, а так – духу не хватит?

Такер выслушал эту пылкую тираду молча. С трудом сдерживая ярость, он в упор разглядывал эту бешеную кошку. «Тигрица с лицом ангела», – вдруг пришло ему в голову. Она умела разозлить его, эта девчонка Маллой… но до чего же хороша! Никогда еще ему не случалось встречать женщин с волосами черными, как ночь, гладкими и блестящими, как шелк, и глазами цвета моря, о котором он знал лишь понаслышке. Но море должно быть именно таким, думал Такер, и синим, зеленым и бездонным, и беспокойным, и живым. С какой страстью она бросала ему в лицо насмешливые слова, и какой волнующей казалась эта ярость в девушке с нежной кожей и чувственными губами. В такие волосы хорошо, должно быть, зарываться лицом, пропускать их сквозь пальцы. Ее губы, наверное, станут еще красивее, когда припухнут от поцелуев…

Какое-то время Такер просто смотрел на свою пленницу, потерявшись в неожиданных и приятных размышлениях, потом заметил, что его настойчивый взгляд смущает ее. Наконец Эмма непроизвольно дернулась, снова пытаясь высвободиться.

«Вот и хорошо!»

Теперь уже намеренно он обвел медленным, оценивающим взглядом ее лицо, потом опустил взгляд ниже. Он наслаждался ее смущением, при этом не переставая удивляться, что это существо, настолько злое на язык, может быть настолько привлекательным. Она была не только красива, Эмма Маллой. Она будила жар плоти, дремлющий в каждом мужчине до встречи с желанной женщиной.

А вот это уже ни к чему, раздраженно подумал Такер. Девчонка так и норовит проникнуть не только в его мысли, но и в кровь. Что тому причиной? Красота? Да, конечно, но он и раньше встречал красивых женщин. Темперамент? Можно сказать то же самое. Пожалуй, виновато особенное сочетание внешней привлекательности и манеры держаться. Ей бы следовало стыдиться того, что деньги на наряды, образование, побрякушки дала ей краденая земля. Она же ведет себя так, словно имеет на них полное право, словно она лучше всех. Впрочем, нет. Она считает себя только лучше Гарретсонов. Для любого другого она сама доброта, само милосердие. Добрая соседка. Улыбчивая подруга. Но все это куда-то пропадает, стоит ей бросить взгляд в его сторону.

Тем более нелепо позволить себе увлечься ею.

Между тем тактика Такера сработала. Подняв ленивый, оскорбительный взгляд, он заметил, что под вызовом в глазах Эммы таился страх. Губы ее дрожали, и она прикусила нижнюю, пытаясь это скрыть. Против воли он отдал должное ее выдержке. Она, конечно, Маллой – то есть мошенница и лгунья, – но в храбрости ей не откажешь.

– Да успокойся ты! – Внезапно рассердившись, Такер снова встряхнул девушку.

– Вот как, я должна успокоиться? После того как в меня стреляли? Ты что, решил сделать из меня мишень, чтобы набить руку в стрельбе?

– Если бы это стрелял я, ты уже была бы трупом.

– Что значит, «если бы стрелял я»? А кто же?

– Будь у тебя побольше мозгов, ты бы сообразила, почему это никак не мог быть я.

– Да? И почему же?

– Я не стреляю в женщин, даже в таких, как ты. Взбешенная, Эмма снова пнула его по ноге. В то же самое место. На этот раз Такер охнул и высказался так крепко, что она оторопела. Но не настолько, чтобы не рвануться прочь, когда хватка его на миг ослабла. Ей удалось выбежать из рощи на луг, но тут Такер догнал ее, бросил навзничь в траву и больно придавил ей плечи ладонями.

Закричав от страха и негодования, Эмма забилась так, что прежнее сопротивление просто в счет не шло. Она лягалась и извивалась, она пыталась выгнуться дугой. Наконец она изнемогла и притихла, с присвистом дыша.

– Ублюдок! – еле выговорила она.

– Так, повеселились – и хватит. Если пнешь меня еще раз, заработаешь хорошую оплеуху.

Впрочем, Такер не собирался давать ей такую возможность – обе ее ноги были прижаты к земле его согнутой в колене ногой.

– Мерзавец!

– Неплохо ругаешься, Маллой, – холодно одобрил он. – Неплохо для полной идиотки. И отец твой идиот. Будь он поумнее, он ни за что не отпустил бы такую безмозглую дочь одну.

От такого ливня оскорблений Эмма несколько опешила.

– Это почему? – только и нашлась она.

– Я был неподалеку, в ущелье, и появился оттуда как раз тогда, когда в тебя стреляли. И что же я увидел? Ты повела себя как полная дура. Ты не спряталась в укрытие, нет. Тебе взбрело в голову гоняться за тем, кто чуть тебя не убил!

– А ты бы что сделал? – ощетинилась Эмма, гневно уставившись в возмутительно непроницаемое лицо с синими ледышками глаз. – Что-то не верится, что спрятался бы. Или все Гарретсоны – трусы?

– Есть большая разница в том, что сделал бы я и что надо было сделать тебе.

– Это еще почему? Потому что я ношу юбку?

– Именно так. Потому что ты женщина.

– Вот как? А я думала, ты этого не заметил!

Не успели эти слова вырваться, как Эмма отчаянно захотела взять их назад. Что заставило ее сказать такую нелепость? Однако дело было сделано.

Такер открыл рот, наверняка готовясь снова как-нибудь ее оскорбить. Девушка мысленно приготовилась ответить, но тут поблизости раздался шорох. С быстротой молнии Такер прикрыл ее своим телом и выхватил «кольт». Однако тревога оказалась ложной: всего лишь лисица пробиралась в траве. Участившееся было дыхание Такера выровнялось, что-то вроде облегченного вздоха сорвалось с губ. Наступила тишина. Все было тихо, мирно вокруг. Он приподнялся, чтобы спрятать револьвер в кобуру, потом снова посмотрел на девушку, беспомощно распростертую под ним.

Глаза их встретились. Что-то новое, необъяснимое возникло между ними, и Эмма ощутила это. Казалось, воздух наэлектризовался, как перед грозой, и дышать стало труднее. Губы пересохли. Девушка нервно облизнула их. Что-то сладостное и острое заполнило ее тело и медленно отхлынуло.

Такер Гарретсон снова пришел ей на помощь, пусть даже против воображаемой опасности. Не колеблясь ни секунды, он прикрыл ее своим телом.

«Господи, что происходит? Где я? – думала она ошеломленно, одурманенно. – Неужели и впрямь лежу в траве, а он сверху, Такер Гарретсон…»

Она пошевелилась, смущенная, вдруг ощутив тяжесть мужского тела и исходящий от него жар.

– Я погналась за ним, потому что у меня был с собой револьвер, – поспешно сказала она, пытаясь возобновить подобие беседы, прерванной появлением лисы. – Я хотела знать, кто в меня стрелял. Если нужно, и я бы выстрелила.

– Да ну?

– Да!

– Так же, как в меня? – саркастически уточнил он.

– Лучше бы я выстрелила!

– Но ты этого не сделала, – безжалостно продолжал Такер. – А ведь была уверена, что выстрелил в тебя я. Так что же помешало выстрелить и тебе?

«И правда, что же?» – снова спросила себя Эмма. В ту минуту она всей душой верила, что именно Такер выстрелил в нее. Она готова была на все… и не сделала ничего. Почему?

Внезапно солнечный свет стал невыносимо жарким, синие глаза больше не леденили, а обжигали ее. Эмма опустила веки, опаленная этим двойным жаром. Она и без того не в силах была отделаться от образа юного Такера, такого высокого, стройного, с дразнящим огоньком в глазах, но Такер возмужавший был неотразим. Он превратился в мужчину – могучего, властного, грубого. Когда его дыхание коснулось ее щеки, когда она всем своим существом ощутила жар и тяжесть его тела, Эмма почувствовала себя совершенно беспомощной – не только физически. Пять лет она не могла забыть случайный поцелуй юного Такера. Какую же власть над ней обрел Такер-мужчина?

С минуту Такер смотрел на недвижную, с закрытыми глазами Эмму, потом встревожился:

– Маллой? Маллой, что с тобой? Эй, очнись!

С таким чисто женским явлением, как обморок, ему еще никогда не приходилось иметь дела. В приступе паники он вскочил, потом подхватил Эмму на руки. Однако та тотчас открыла глаза.

– Придется тебя разочаровать, Гарретсон. Я в полном порядке. Надеюсь, ты наконец поймешь, что женщины не всегда такие, какими ты их воображаешь. Может, кто-то из них и прячется от пуль, кто-то теряет сознание от одного твоего взгляда, но только не я! Ты ни черта не знаешь обо мне!

– Не очень-то и хотелось! – огрызнулся Такер.

Он хотел разозлиться, но не мог, – он по-прежнему держал ее на руках. Почему держать эту девчонку в объятиях так приятно? Нежная, стройная. Женственная. Запах маргариток, на которых недавно покоилась ее голова, все еще исходил от растрепанных волос. Казалось, она вся пахнет маргаритками, и эта мысль вызвала острое, знойное чувство… желание.

Такер вспомнил девочку-подростка, которую пять лет назад нес домой на руках вопреки ее протестам. Упрямую, нескладную, голенастую девочку, которая мужественно пыталась добраться домой сама. Она подросла, та девочка из прошлого, стала грациозной, милой девушкой, изысканно красивой. Она была привлекательна уже тогда, но теперь поистине расцвела. И все-таки что-то осталось в ней от нахальной девчонки, которая наотрез отказалась поблагодарить его за помощь. С каким пылом она защищала тогда отца! Если бы он был человек достойный, такая дочь сделала бы ему честь.

На ее месте он защищал бы своего отца так же. В этом они похожи.

Взгляд Такера вернулся к упрямо сжатым губам Эммы. Они по-прежнему оставались полными и зовущими. Словно магнит потянул его к ним, заставил наклонить голову.

– Не надо… – прошептала она.

Глаза ее расширились, губы приоткрылись. Это заставило его бессознательно крепче прижать ее к себе.

– Даже не думай об этом, Гарретсон! – Девушка попыталась вырваться.

– Не думать о чем, Маллой?

– Ты сам знаешь… – Она покраснела.

Такер подумал, что надо немедленно отпустить ее и отойти на пару шагов для верности, но намерение осталось намерением. Он попросту не мог отпустить ее.

– Мало ли что ты можешь иметь в виду, – медленно произнес он, поднимая свою ношу выше. – Скажи, и я буду знать.

– Нет! – крикнула она, вырываясь. – Пусти меня, пусти!

– Так о чем же мне все-таки даже и не думать? – насмешливо настаивал Такер. – Может, о поцелуях?

– Нет! Нет!

Такер молча наклонил голову, одновременно приподнимая Эмму еще выше. Теперь их губы почти соприкасались.

– Да, о поцелуях… – вдруг вырвалось у нее.

– И что насчет поцелуев? Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Да ты что! – возмутилась она дрожащим голосом. – Нет, конечно! Чего ради?

– А я думал, ты кое-что вспомнила, – засмеялся он. – Помнишь тот день, когда одна нахальная девчонка растянула лодыжку, и…

– Не помню я никаких дней и никаких лодыжек!

– Ну как же! Ты тогда еще поцеловала меня.

– Что?! – вскричала Эмма пронзительно, не помня себя от изумления и возмущения. – Я поцеловала тебя? Да это неслыханно! Это ты поцеловал меня, и притом против моей воли! Полностью против моей воли, и совершенно, и абсолютно, и…

– «О женщина! Так гневно протестуя, ты выдаешь себя», – пробормотал Такер себе под нос.

– Шекспир? Ты цитируешь Шекспира? Я думала, ты и читать-то давным-давно разучился! – Если бы не возмущение и не острое сознание того, что она все еще находится в его объятиях, Эмма могла бы безудержно расхохотаться.

– Значит, ты знаешь обо мне еще меньше, чем я о тебе.

– Но я точно знаю, что это ты поцеловал меня тогда, а не наоборот. Это был… это был… худший момент в моей жизни! Я пять лет старалась о нем забыть, потому что, вспоминая, содрогалась от ужаса! И надо же было тебе появиться в тот самый день, когда я только переступила порог родного дома!

– Значит, я испортил тебе возвращение?

– По крайней мере ты очень старался! Но черт меня возьми, если я позволю тебе портить мою жизнь и впредь! Вот что я скажу тебе, Гарретсон! Если ты еще раз хотя бы подумаешь о том, чтобы меня поцеловать…

– Чего это ради мне об этом думать?

Такер вдруг отпустил Эмму, а вернее, позволил ей плюхнуться на примятую густую траву, как когда-то – на кучу прелой соломы. Какое-то время она сидела, восхитительно ошеломленная и обескураженная, настолько похожая на Эмму пятилетней давности, что он испытал сильнейшее желание снова схватить ее в объятия и на этот раз зацеловать до потери сознания.

Однако!

Он вовремя пришел в себя. Хмурый, как грозовая туча, Такер демонстративно отвернулся, мысленно давая себе хорошую взбучку.

И о чем только он думает! Вообще-то ни о чем – действует под влиянием минуты, попросту поддался этой синеглазой колдунье, ведьме, которая, должно быть, может приворожить и гремучую змею. Во всяком случае, он в ее присутствии забыл не только о себе, но и обо всем, что их разделяет.

Внезапно Такер протянул руку и рывком поднял Эмму на ноги. «Хватит! – подумал он. – Впредь надо держаться от нее на почтительном расстоянии». И он будет держаться.

– Пора тебе домой, – сказал он холодно, наклоняясь за шляпой, свалившейся во время «укрощения строптивой». – Беда в том, что ты слишком мало знаешь о последних событиях. Будь ты в курсе, ты бы не слонялась где попало. Да и вообще лучше тебе будет убраться отсюда.

– Ты имеешь в виду Филадельфию? А вот этому не бывать! Здесь мой дом, и здесь мое место.

– Красиво, но глупо, – усмехнулся Такер. – Тебе кажется, что ты самая умная, что ты все устроишь и решишь, но это не так.

– Да, я все устрою, – надменно заверила Эмма, но вдруг неожиданно для них обоих закричала во весь голос: – Нашего надсмотрщика избили! Наш скот воруют! Что это? Гарретсоны встали на тропу войны?

– Стоило ли тратить время на уговоры… – бросил Такер, пожимая плечами.

– Ты не хочешь признать, что все это дело рук вашей семейки?

– Конечно, нет.

– И ты не стрелял в меня сегодня?

– Тебе не место в Уиспер-Вэлли, Маллой, – только и сказал он в ответ. – Филадельфия куда безопаснее.

– Ты был бы до смерти рад, если бы я уехала, правда? Тогда отец снова остался бы один против тебя, твоего папаши и твоего…

Эмма в ужасе осеклась. В гневе она совершенно забыла о том, что Гарретсонов осталось только двое, что Бо мертв. От Такера не укрылась ее обмолвка. Губы его сжались, лицо вытянулось, но вместо того, чтобы поймать ее на слове, он повторил:

– Здесь опасно. Лучше уезжай поскорее.

– Иначе что? Уж не угрожаешь ли ты?

Глаза их снова встретились. Июньская жара стекала с неба потоком солнечных лучей. Все было тихо вокруг, только жаворонок заливался в вышине.

– Понимай как хочешь, – наконец сказал Такер ровно. Он вдруг сделал быстрое движение в сторону Эммы, и та отшатнулась. Но он всего лишь наклонился поднять ее револьвер.

– А с этим не расставайся. Он может тебе пригодиться.

Тон Такера был бесстрастный, ледяной, но когда девушка протянула руку за «кольтом» и пальцы их на миг соприкоснулись, его были даже более горячи, чем ее. Там, где его пальцы коснулись ее, осталось странное ощущение, похожее на ожог, которое быстро распространилось по всему телу.

В бессознательной потребности поскорее увеличить дистанцию между Такером и собой, Эмма сунула оружие в карман и пошла к лошади.

– Кстати, – раздалось сзади, – мы находимся на моей земле. Ты нарушила права собственности.

Эмма замерла на полушаге. Это невозможно! Никогда Маллой не ступали на земли Гарретсонов! Она повернулась, надменно вскинув голову:

– Это что же, шутка? Думаешь, я не знаю, что мое, а что нет?

И тут она вдруг осознала, что и впрямь находится на чужой земле, потому что вершина взгорка с кедровой порослью была границей между двумя земельными владениями. Преследуя злоумышленника, она забылась и нарушила эту границу.

– Да… на этот раз ты прав, – не без усилия произнесла она. – Я прошу прощения. Больше этого не повторится.

– Да уж, постарайся.

Деревянной походкой девушка подошла к Энджел, которая паслась под деревьями, и уселась в седло. Походка и движения Такера, когда тот шел к своему жеребцу, были куда более непринужденные, и жажда мести не позволила Эмме оставить за ним последнее слово.

– Кстати, – небрежно заметила она, проезжая мимо, – тебе и впрямь не стоило тратить время, уговаривая меня уехать, хотя бы потому, что мой жених приедет как раз ко Дню независимости. Мы решили осесть в Монтане, и он хочет как можно скорее познакомиться с моими друзьями. Ты можешь не трудиться наносить нам визит.

Выпустив эту «парфянскую стрелу», девушка пустила лошадь в галоп.

 

Глава 5

Такер нашел отца пятью милями севернее, где тот с двумя работниками разыскивал отбившихся от стада животных. Одного взгляда на лицо Джеда Гарретсона было достаточно, чтобы понять, что летняя жара ему не на пользу, и Такер зло выругал себя за задержку. Нездоровый румянец пятнами покрывал лицо отца, пот так и струился, пропитывая красный шейный платок, свистящее дыхание говорило о предельной усталости.

– Проклятие, ты плохо выглядишь!

В тревоге Такер произнес эти слова резче и громче, чем собирался. Один из подручных, старик Небраски, проработавший на ранчо не меньше десяти лет, бросил на него неодобрительный взгляд, но промолчал, только махнул рукой в знак приветствия. Заметив пасущуюся невдалеке корову, он ударил лошадь пятками и направил ее в ту сторону, оставив Такера наедине с отцом.

Джед Гарретсон сплюнул и сверкнул на сына глазами:

– Со мной все в порядке. Что это ты выдумал?

– А то, что сегодня чертовская жара. Ты устал, только и всего.

Джед бросил на него испепеляющий взгляд, но Такер давно привык к норову своего папаши и выдержал его, не дрогнув. Когда он чувствовал, что прав (а в этот момент он был прав на все сто), то нечего было и стараться поставить его на место взглядом. В такую жару человеку с больным сердцем нечего делать на улице, и Джед это знал. Он хотел доказать как себе, так и окружающим, что он все еще в отличной форме, что он все еще настоящий мужчина и хороший работник.

– В самом деле, поезжай домой и прими пару ложек лекарства, которое прописал Док Карсон. Я сам справлюсь.

– Ты с кем разговариваешь, парень! – взвился Джед, и румянец на его щеках стал еще ярче. – Я тебе не какой-нибудь старый пень, я еще покрепче твоего буду, так что прикуси язык и не смей говорить, что я плохо выгляжу, когда самочувствие у меня отличное!

– Ну да, ну да. Язык я прикушу, но завтра на всякий случай съезжу в город – закажу гроб. При такой жизни он очень скоро тебе пригодится.

– Тогда что ж ты явился сюда, ехал бы уж сразу за гробом! Или я тебе еще зачем-то нужен, парень? Может быть, затем, чтобы кусать меня, как ядовитая змея!

Они раздраженно уставились друг на друга; затем Такер вдруг, не сдержавшись, фыркнул. Как может он винить отца за упрямство, если сам упрям, как осел? Правда, упрямее Джеда Гарретсона не сыскать на всем свете. Уж таков он уродился.

– Чего это ты фыркаешь? Что смешного? – сурово осведомился Джед. – Ну? Скажешь или будешь целый час хихикать, как школьница?

Такер начал подыскивать ответ, который умилостивил бы отца, но тут подъехал Небраски, погоняя перед собой корову.

– Все, хозяин, эта была последняя. Мы с Лесом отгоним их на пастбище.

– Здесь, может, и последняя, – рявкнул Джед вслед старому ковбою. – Я еще съезжу проверю за Плоской скалой.

– Нет, не съездишь, – твердо возразил Такер, ухватив отцовскую лошадь за поводья. – Время терпит.

– Уже нет, – отрезал Джед. – Из-за этого ублюдка Маллоя у нас теперь на две руки меньше.

Пальцы Такера сами собой разжались, и поводья упали. Вопреки жаре ему показалось, что его окатили ушатом ледяной воды. Это все, что означала для отца смерть Бо? Потерю рабочих рук?

Но уже в следующую минуту здравый смысл возобладал. Этого не могло быть. Просто Джед не из тех, кто горюет открыто. Он никогда бы не признался, что любил старшего сына, что тоскует по нему. Он почти никогда не упоминал о Бо с самого дня похорон, и это означало, что душевная рана его не затянулась. Точно так же он никогда не говорил об умершей жене. Такер знал лишь, что Дороти Гарретсон умерла, давая ему жизнь, и что отец очень любил ее. Иногда Такеру казалось, что отец так и не смог простить ему смерти матери, как не сумел оправиться от удара, нанесенного этой внезапной потерей.

И не только этой.

– Сегодня в девчонку Маллой стреляли, – вдруг вырвалось у Такера.

Это сумело привлечь внимание отца, и тот приостановил лошадь. С минуту он молчал, как бы размышляя.

– Кто?

– Не знаю. Я был слишком далеко и только мельком видел его. По виду мужчина, в черном, на темной лошади.

Такер мысленно отметил, что одежда на отце черная и что лошадь у него темно-гнедая.

– Ну? Убили ее?

Равнодушие в его голосе почему-то наполнило Такера гневом. Странным, нелогичным гневом, который нельзя было выказать.

– Кто бы то ни был, он промахнулся, – сдержанно ответил он, – а поскольку местные стреляют превосходно, то скорее всего ее пытались просто припугнуть.

– Тогда к чему болтать об этом? Какое нам обоим дело до девчонки Маллой?

Джед впился взглядом в лицо сына, и тот постарался встретить его спокойно, но внутри у него все кипело. Каким бездушным, холодным голосом спросил отец, убили Эмму или нет! В момент, когда в нее стреляли, Джед Гарретсон был занят поиском отбившихся коров. Значит, это точно не он. Но как можно быть таким равнодушным к участи ни в чем не повинной девушки, пусть даже из семьи Маллоев? У Такера возникло зловещее предчувствие. Все и без того из рук вон плохо, но в любой момент могло стать еще хуже.

– Какое нам дело? Никакого, отец, если только это не был один из наших ковбоев. Может, кому-то пришло в голову расплатиться за смерть Бо.

– Да ты спятил, парень! – проворчал Джед, стаскивая шляпу и отмахиваясь от слепней, норовивших куснуть лошадь в ухо. – Среди наших людей нет сброда. Они, конечно, ребята горячие и за хозяина в огонь и в воду, но стрелять в бабенку не станут, будь она даже Маллой.

– Может, так оно и есть.

Немного поразмыслив, Такер пришел к выводу, что отец скорее всего прав. Но он был слишком встревожен и предпочел бы знать наверняка.

– Я все-таки зайду – поговорю с нашими ребятами.

– Дело твое.

Несколько минут без шляпы не сослужили Джеду доброй службы. Теперь он буквально обливался потом, так что черная рубаха промокла на груди насквозь. Он уже почти тронул лошадь, но вдруг передумал.

– Вот что я скажу тебе, парень, и ты лучше запомни мои слова. Если шериф Гилл вскорости не упрячет Маллоя за решетку, то следующим, кто выстрелит, буду я сам. И выстрелю я не в спину.

– Только не делай ничего скоропалительного, – быстро сказал Такер, бестрепетно встречая суровый взгляд отца. – Дай шерифу время и возможность сделать свою работу. Ну а если толку от него не будет, я сам займусь Уинтропом Маллоем. Негодяй заплатит за все зло, которое причинил нашей семье. Уж я найду способ, даю слово!

С полминуты Джед пристально смотрел сыну в глаза, словно хотел заглянуть ему в самую душу, потом кивнул, удовлетворенный. У него не было причин сомневаться в преданности Такера, ведь яростная ненависть к Маллоям была в той же мере частью их семейной жизни, как и любовь к ранчо. Кроме того, они вместе оплакивали смерть Бо, хотя старый Гарретсон ни за что не признался бы в этом. Печаль о погибшем сыне была тем сильнее, что не имела выхода и тлела глубоко в душе, еще больше разъедая ее. Не было и часа, чтобы Джед не думал о мести.

Маллой должен расплатиться за все! Когда это случится, многолетняя вражда, теперь уже кровная, наконец прекратится. Но не это главное. Главное, что победа останется за Гарретсонами.

– Вот что, – вдруг сказал он, надвигая поглубже шляпу, чтобы скрыть от сына смертельную усталость, – поеду-ка я и впрямь домой, а к Плоской скале отправляйся ты. За всеми этими делами я подзапустил расчетные книги. Сам знаешь, чем дольше за них не садишься, тем легче потом запутаться. В конце концов, ты мой младший партнер в бизнесе, вот и отрабатывай свою долю, хе-хе!

– Не откажусь, – легким тоном заверил Такер и добавил еще небрежнее: – Не забудь выпить лекарство. Оно в верхнем ящике…

– Черт возьми, парень, придержи язык! По-твоему, я не знаю, где это чертово лекарство? У меня не в порядке сердце, а не мозги!

– Конечно, конечно, – примирительно сказал Такер и подстегнул лошадь, прежде чем отцу пришла в голову еще какая-нибудь колкость.

Сумерки уже опускались на «Клены», стояла тишина, когда он вернулся домой. Солнце едва нырнуло за линию гор, поэтому их вершины все еще были окрашены в тревожный кроваво-красный цвет. Такер миновал барак для ковбоев – те как раз сидели за ужином – и направился к дому, невольно замедляя шаги по мере приближения. Ему нисколько не улыбалось провести очередной вечер вдвоем с угрюмым отцом.

Когда он шагнул через порог, словно холодная рука коснулась его спины и скользнула вдоль нее. Какая бы жара ни царила снаружи, в доме всегда было прохладно, даже холодно. Возможно, он был велик для троих… а для двоих стал непомерно просторен. А может, каждому дому нужна женщина, чтобы наполнить его теплом, радостью, добрыми чувствами?..

В этом доме ничто не говорило о том, что под его кровлей когда-нибудь находилась женщина. Голые полы не прикрывал ни единый, даже самый потертый ковер. Не было ни комнатных растений, ни мягких подушек на диване – ничего от уюта и комфорта. Только старое индейское одеяло небрежно свисало с отцовского кресла, из швов которого торчал конский волос. В домах других ранчеро Такеру приходилось видеть множество черточек благополучия – вроде кружевных занавесок и картин, но в этом доме шторы были тяжелые, темные, стулья и стол грубые, какими бывают предметы самой первой необходимости. О красивой скатерти и речи не шло. На непокрытом дубовом столе расставлялись разнородные миски и кружки, а затем старый повар Куки, сутулый и рыжеусый, просто бухал на середину стола огромное блюдо с мясом, а рядом – миску с картошкой или бобами.

Никто не обвинил бы Гарретсонов в привычке к роскоши и комфорту.

Вот и хорошо, с вызовом подумал Такер. Кому нужны роскошь и комфорт? Только какому-нибудь слабаку, неспособному довольствоваться малым. Он не из таких, отец тоже. Да и Бо был парень простой, без дурацких затей.

Роскошь и комфорт нужны разве что женщинам. Например, Эмме Маллой. Можно представить, сколько безделушек в ее доме… привезенных, должно быть, из самой Филадельфии.

Вот и хорошо, пусть любуется на них, ему-то что за дело до этого? У него в брюхе урчит, как у голодного волка!

Но как ни хмурился Такер, как ни злился на себя, он так и не сумел за целый день выбросить Эмму из головы. По правде сказать, он думал о ней с самого ее возвращения, с той минуты, когда увидел на веранде, явившись без приглашения в дом Маллой. Она выглядела такой изящной, почти хрупкой, в своем воздушном платьице, но как храбро она загородила ему дорогу! Она всегда была не робкого десятка, Эмма Маллой. Даже когда он бросил ее в траву и грубо навалился сверху, она не испугалась… Хотя, впрочем, испугалась, конечно, но, кроме страха, в ее глазах были гнев, возмущение, протест. И ожидание. Он мог бы поклясться, что, пусть недолго, видел в ее глазах ожидание.

Чего? Поцелуя? Почему бы и нет?

Правда, она ужасно возмущалась и даже заявила, что день пятилетней давности был худшим в ее жизни, но в это как-то не верилось.

Такер усмехнулся, беспокойно меряя шагами узкое пространство своей спартанской комнаты.

Эмма Маллой помнила тот поцелуй, как помнили его поцелуи и ласки другие женщины, с которыми ему приходилось бывать. Он никогда не задавался вопросом почему, принимая как данность, что нравится женскому полу. Но он был доволен, что произвел впечатление именно на эту девушку. Более чем доволен, – только справедливо, что она помнила его поцелуй, раз он тоже помнил. Он тоже помнил. Почему?

Может быть, потому, что до той минуты ему не приходилось целовать невинную девушку. Ему было восемнадцать тогда, и весь его опыт по части женщин ограничивался возней в сене с податливой местной красоткой по имени Сьюзи Мэй и одним посещением номера со шлюхой из городского салуна, который оплатил Бо в виде подарка на день рождения.

Так или иначе, он не мог забыть поцелуй за овином на ранчо Маллоев. С тех пор Эмма приходила ему на ум бессчетное число раз и в самое неожиданное время – например, когда он проезжал мимо школы, а то и во время отгона скота на торги, когда ковбои к ночи валились с ног от усталости.

Сколько раз он говорил себе, что это нелепо, глупо! Подумаешь, поцеловал угловатую девчонку!

Вот только ему казалось, что она первая потянулась тогда к нему. И потом, она была не просто девчонка. Она была Эмма Маллой, дочь его злейшего врага.

Но прошлое оставалось в прошлом – до сегодняшнего дня, – и он никогда не мечтал повторить тот поцелуй. Он даже не был уверен, что захочет снова поцеловать ее. Теперь он знал, что желает этого, но объект его желаний стал еще более запретным, чем прежде.

Взрослая Эмма оказалась еще более упрямой и вредной, чем маленькая. Легче управиться с дверью, которую заклинило, чем с ней. Ядовитые замечания так и сыплются у нее с языка. И надо же, чтобы при этом она была изысканна и хрупка на вид, как тончайший хрустальный бокал!

Такер вдруг перестал шагать. Ни с того ни с сего ему пришло в голову, что в доме Гарретсонов все-таки есть кое-что по-настоящему красивое, что можно назвать предметом роскоши. Это была фарфоровая статуэтка арфистки, принадлежавшая его матери. Она стояла в гостиной на столике, рядом с портретом в потемневшей серебряной рамке, и своей изысканной, хрупкой прелестью контрастировала с остальным убранством дома. И все же Джед не убирал ее с глаз подальше.

К своему удивлению, Такер понял, что фигурка напоминает ему Эмму Маллой. У нее была так же гордо повернута головка, а застывшее движение руки и пальцев, касающихся струн, было грациозным, как движения Эммы. Эту прекрасную, хрупкую фигурку так легко было разбить! Но уязвимость делала ее красоту совершенной.

Между тем подошло время ужина. Такер спустился в столовую, стараясь глядеть прямо перед собой, чтобы ненароком не бросить взгляд на фигурку.

Следовало бы давным-давно остепениться и завести семью, думал он мрачно. Тогда и думать было бы не о чем. Ему случалось размышлять о том, что неплохо бы жениться, чтобы возвращаться домой не только к ворчанию отца и бесконечным препирательствам с ним по любому поводу, но и к приветливой улыбке, к теплу и ласке.

Он знал, что кое-кто из горожанок и одна-две дочери местных ранчеро, как тактично говаривала Сью Эллен, «неровно к нему дышали». Однако связать свою жизнь с одной из них означало бы проститься со свободой. Про себя Такер называл это – «попасть в загон», а он ненавидел всякого рода изгороди и заборы. Жениться означало начать достойную жизнь и навсегда покончить с визитами в заведение «Иезавель», с салуном, игорными столами и девицами на любой вкус. Отказаться от выпивки с друзьями, от хорошей партии в покер, от ночей каждый раз с другой и заняться только работой – тяжелой работой изо дня в день, без просвета. И всегда отчитываться в каждом своем шаге, в каждой отлучке, в каждом опоздании.

Наконец по здравом размышлении Такер пришел к выводу, что нет на свете женщины, которая стоила бы свободы. Что он попросту не из тех, кто женится.

Так-то оно и лучше, заключил он. Вот взять Бо. Когда Бо было двадцать, Патриция Стоктон разбила ему сердце, выйдя замуж за Генри Дэниелса и уехав в Уичито. Понадобились годы, чтобы он пришел в себя от удара и начал ухаживать за Тэрой Маккуэйд.

Но только дело наладилось, как появился Уинтроп Маллой с заряженным ружьем и ненавистью в сердце и превратил любовную драму в кровавую трагедию.

Можно было не сомневаться, что женственная и хрупкая внешность его дочери скрывает черное сердце, – так порой прекрасный цветок прячет яд в своей сердцевине. В конце концов, в ней текла ядовитая кровь Маллоев. Правильнее всего выбросить прелести Эммы из головы и заняться вплотную убийством Бо, чтобы заклеймить хозяина ранчо «Эхо» как преступника.

Но выстрел, прозвучавший в этот жаркий день, не выходил у Такера из головы. Он был сделан на границе двух земельных владений, и потому подозрение падало прежде всего на людей Гарретсонов…

– Ты совсем мало ешь, – заметил он, выходя из задумчивости.

До этого они с отцом, сидя друг против друга за обеденным столом, поглощали ужин в молчании. Верхушки гор почти утратили свои закатные краски, и в долине залегли серые, унылые тени.

– Нет аппетита, – лаконично ответил Джед.

Он с отвращением посмотрел на жареную говядину с картошкой и бобами на своей тарелке, словно прикидывая, не отодвинуть ли все это, но потом все-таки подхватил на вилку еще кусочек. Он ел нехотя, потому что таков был вечерний ритуал, но с удовольствием прекратил бы это занятие. Взгляд его был скорее печален, чем угрюм.

– Вспоминаешь Бо? – не удержался Такер и тут же снова уткнулся в почти пустую тарелку.

– Чего ради? Воспоминаниями его не воскресишь, – буркнул отец.

Два оставшихся в живых Гарретсона посмотрели друг на друга. Некогда густые волосы Джеда сильно поредели за последние годы, и в них все больше проступала проседь. Он был одного роста с Уином Маллоем и все еще выглядел крепким, но Такер уже знал, как порой обманчива внешность. Еще полгода назад Джед мог сделать вдвое больше, чем теперь. Нынче он легко уставал, а порой доходил до полного изнеможения, но ни за что не признался бы в этом. Признать себя больным означало для него признать себя слабаком. Это касалось и внешних проявлений горя.

– Если бы Бо не убили, скоро все могло бы измениться для нас троих, – задумчиво произнес Такер. – Он женился бы на Тэре Маккуэйд и поселился здесь, в «Кленах», а потом они завели бы детишек. Пару, а то и троих. Дом сразу ожил бы…

– Если бы да кабы! – перебил отец резко. – Что толку рассуждать о том, чего все равно уже не будет?

– Наймешь кого-нибудь?

– Нет, – буркнул Джед и атаковал вилкой кусок мяса, словно врага. – Сам справлюсь. Я и сейчас могу работать за троих.

– Неделю. А потом помрешь.

Вилка со стуком полетела в тарелку. За этим последовал удар кулаком по столу, от которого подпрыгнули кружки.

– Хватит делать из меня старикашку, парень! Я выполнял большую часть работы на этом ранчо, когда вы с братом еще под стол пешком ходили!

– Я давно уже не хожу пешком под стол, если ты заметил, – возразил Такер невозмутимо, в душе поражаясь своему терпению. – И потом я тоже имею право голоса в делах ранчо, включая и твое здоровье.

– Мое здоровье оставь мне, парень.

– Дьявольщина! Ты хоть раз в жизни можешь уступить? Судьбу тебе не одолеть, пойми ты это!

– Уступить? К дьяволу! Я не знаю, как это делается!

Остывая, Джед достал две сигары из нагрудного кармана и бросил одну из них через стол сыну. Такер ловко ее поймал, и они прикурили в мрачном молчании. Вопреки только что разразившемуся спору странное чувство близости и взаимопонимания возникло между Гарретсонами.

Пока дымились сигары, ничего больше не было сказано, и только ночные шорохи и звуки, доносящиеся в открытое окно, нарушали тишину. Затушив окурок, Джед заговорил так, словно сказанное само собой разумелось.

– Пожалуй, стоит кого-нибудь нанять. Лишних рук на ранчо не бывает.

– Вот и славно.

– Не воображай, что переспорил меня.

Такер счел за лучшее промолчать. Он чувствовал, что разговор еще не закончен.

– По-моему, ты что-то задумал, – сказал он чуть погодя. – Скажешь, что именно, или я должен догадаться?

– Я думал о том, что эта девчонка вернулась.

– Ты говоришь о Маллой?

– Угу. Слышал, она красотка. Не знаю, я ее раньше вообще не замечал.

– Ну и как это связано с наймом еще одного подручного? – поинтересовался Такер.

– Очень даже близко связано, если хорошо подумать. – Старый Гарретсон многозначительно улыбнулся. – Когда ее папашу вздернут за убийство Бо, у девчонки на руках останется громадное ранчо. Работы там невпроворот. Она захочет от него избавиться – если не сразу, то после того, как наломается всласть. – Улыбка его стала шире от предвкушения. – Могу побиться об заклад, что мы заполучим «Эхо».

Перед мысленным взором Такера явились упрямо вздернутый подбородок и сверкающие решимостью синие глаза.

– А я бы не поставил на это, – сухо заметил он.

– Есть способы убедить самого несговорчивого человека. Что ж, подумал Такер, все это не лишено смысла. План вполне может удаться. Когда отца Эммы повесят, она наверняка от позора сбежит назад в Филадельфию. Девчонка не посмеет и носа показать в округе, если будет носить клеймо дочери убийцы. А зачем ей тогда ранчо? Только чтобы управляющий воровал в отсутствие хозяина?

Выходит, недалек день, когда Уиспер-Вэлли освободится от Маллоев раз и навсегда. Гарретсоны вернут свое с лихвой, а через десяток лет о вражде будут вспоминать как о чем-то давно минувшем.

– Ты прав, отец. Это вполне возможно, – согласился Такер медленно.

Он вытянул ноги и уселся поудобнее, насколько это позволял стул с прямой жесткой спинкой. Ему пришло в голову, что день изгнания Маллоев, день расплаты, может прийти совсем скоро, если кто-нибудь, прельстившись наградой, донесет на убийцу.

– Хорошо, что мы назначили вознаграждение. Алчность может подтолкнуть свидетелей. Кто знает, не окажется ли Уинтроп Маллой за решеткой уже через пару дней?..

– Вот и я на это надеюсь. Значит, нам надо поскорее нанять еще кого-нибудь, а может, и не одного. У меня предчувствие, что к осени дел будет по горло. Только на то, чтобы купить и переклеймить скот, потребуется уйма времени и сил, а потом его еще надо перегнать. Да нам нужно нанять не меньше дюжины!

В довольной улыбке Джеда проскользнуло злорадство.

Такер, напротив, не чувствовал никакой радости, ему не терпелось поскорее покончить с разговором. Он хотел, чтобы справедливость восторжествовала. Хотел, чтобы вражда закончилась раньше, чем прольется новая кровь. Смерть Уинтропа Маллоя решала обе эти проблемы.

– Сейчас я еду в город, – сказал он, вставая. – Там я дам знать, что мы ищем работников.

– Правильно, мой мальчик, правильно!

Немного погодя, направляясь к выходу, сквозь распахнутую дверь кабинета Такер увидел отца, уже склонившегося над расходной книгой. Дом казался не более шумным и оживленным, чем притихшая, безветренная ночь за его стенами. Такер направился к бараку наемных работников. В отличие от кое-как сколоченных сараев, в которых ютились ковбои на своих ранчо, в «Кленах» они жили в добротном бревенчатом строении, толщиной стен не уступающем хозяйскому дому. Здесь же находились плита, на которой старый Куки готовил свои незатейливые блюда, и камин на случай холодов. На стенах там и сям висели над нарами картинки, вырезанные из журналов. На вырезках сияли ослепительными улыбками красотки в купальных костюмах, роскошных бальных платьях, огромных, украшенных перьями шляпах.

К появлению Такера в бараке уже царило мирное вечернее настроение, предшествующее скорому сну утомленных нелегкой работой мужчин. Небраски и Линк Таннер лениво перекидывались в карты, Лес углубился в дешевый роман, Билл Рейберн что-то вырезал ножом из куска дерева. Это было его любимое занятие перед сном – на полочке над его койкой уже собралась целая коллекция кроликов, белок и енотов. На сей раз к ним должна была, судя по уже готовому крылу, присоединиться какая-то птица. На самой дальней койке кто-то похрапывал, кто-то писал письмо.

Люди занимались чем придется, в зависимости от интересов и привычек, и когда молодой хозяин ступил через порог, его приветствовали с уважительной фамильярностью, столь распространенной на Западе.

Прежде чем заговорить, Такер оглядел ковбоев, задержав на каждом пытливый взгляд. Все это были люди проверенные, давно ему знакомые, они работали на Гарретсонов годами. Невозможно было представить ни одного из них стреляющим в женщину, пусть даже для того только, чтобы ее попугать. Уважающий себя ковбой считал зазорным даже выругаться в присутствии женщины.

– Сегодня кто-то стрелял в Эмму Маллой, – наконец негромко произнес Такер.

До этого на него были устремлены взгляды, полные сдержанного любопытства, но теперь на лицах выразилось напряженное внимание. Наступило молчание настолько полное, что спящий проснулся и приподнялся на локте. Билл Рейберн, который учился с Эммой и Такером в одном классе, застыл с ножом в руке.

– Что с ней? – быстро спросил он.

– С ней все в порядке. Стрелявший промахнулся. Немая сцена на этом закончилась, ковбои зашевелились с явным облегчением. Однако ни один из них не вернулся к своему занятию. Все ждали продолжения.

– Может, кто-то что-то видел или слышал? Чужие в округе не появлялись?

Поднялся негромкий шум, напоминающий гудение пчел в улье, – ковбои переговаривались, обменивались замечаниями. Потом гул голосов сменился отрицательным покачиванием голов. Такер видел на лицах только неодобрение: стрелять в женщину! Стыд и срам!

– Это правда, ее отец застрелил Бо, но это не причина, чтобы опозорить себя, стреляя в его дочь.

– Ее здесь даже не было, когда Бо был убит, – заметил Такер.

– Верно, – согласился Лес, ероша густые и длинные черные волосы, унаследованные от индейских предков. – И потом, Эмма Маллой прехорошенькая. У кого поднимется рука выстрелить в нее?

– Я знал ее, когда она была росточком с котенка, – проворчал старик Небраски.

– Если бы мне и захотелось сделать что-нибудь с Эммой Маллой, то уж точно не пристрелить, – сказал Билл Рейберн и подмигнул Такеру.

Было ясно, что ковбои хорошо поняли цель его позднего визита, и им были вовсе не по душе подозрения, пусть даже и не высказанные.

– Что ж, я рад, что мы понимаем друг друга, – со значением произнес Такер, – но все же еще раз повторю, что враждуем мы с Уинтропом Маллоем, и только с ним. Когда его станут вешать за убийство, мы все придем посмотреть на казнь и скажем: туда ему и дорога. Но дочь его не имеет к этому никакого отношения. Ее не было в долине в день убийства Бо, и пусть каждый помнит об этом.

Ответом ему был одобрительный гул. Кивнув на прощание, Такер покинул барак и на этот раз направился на конюшню. Он надеялся, что теперь, после разговора с ковбоями, сумеет выбросить из головы события дня, но не тут-то было. По дороге к городу он продолжал размышлять и вспоминать.

Постепенно недавнее облегчение сменилось раздражением. Какого черта он так печется о безопасности Эммы Маллой? Какое ему вообще до нее дело? Пусть этот болван, ее жених, приезжает и кудахчет над ней, как курица!

Жених.

Такеру вспомнилась «парфянская стрела», выпущенная Эммой, когда они расставались. Само собой, у нее есть жених. У таких, как она, поклонников хватает, и один из них очень скоро становится женихом, самый напористый и самый богатый. Думает небось, что выиграл большой приз, и знать не знает, что сидит на крючке, как глупая рыбина, попавшаяся на приманку. Ну и ладно, кто бы он ни был, ничуть его не жалко!

Однако болван-жених скоро заявится в долину собственной персоной. Эмма наверняка будет таскать его повсюду, выставляя напоказ, а под конец заявится с ним на танцы в честь Дня независимости. То есть через две недели.

Вот и славно! Будет кому присмотреть за тем, чтобы ей не снесли ее бестолковую голову, подумал Такер нарочито грубо и выругался в полной тишине на залитой лунным светом дороге. Внезапно ему ужасно захотелось выпить – не воды, а виски в заведении «Иезавель»; он сухо сглотнул. А к виски всегда прилагалась девочка, все равно какая, они там все неплохи. Блондинки, одна к одной. На Западе любят блондинок. Брюнеток с синими глазами в заведении отродясь не бывало.

Девочки, к которым он ехал, иначе двигались, иначе смеялись, но они умели заставить его забыть долгие и одинокие ночи в доме, где боль и ненависть укоренились крепче, чем радость и веселье.

«Интересно, – вдруг подумал Такер, – удастся ли забыть и то, что самая красивая женщина в мире – мой кровный враг?» Внезапно он усомнился в этом. Что ж, кроме девочек было еще виски, и уж оно никогда не подводило.

 

Глава 6

Прошло несколько дней. Эмма в двуколке отправилась в город, чтобы зайти в банк и в центральный магазин, а также на почту, где, без сомнения, ожидало ее письмо от Дерека.

Однако ее ожидало и еще кое-что, а вернее, кое-кто. Оказывается, не только ей пришло в голову посетить городок в этот день. Такер Гарретсон поил лошадь перед заведением «Иезавель». Ну и вырядился же он, фыркнула Эмма, окинув взглядом черные брюки, туго обтянувшие мускулистые ноги, распахнутую на груди рубашку и синий шейный платок. То, что все это ему очень шло, было вопиюще несправедливо. К тому же он по-приятельски болтал с Мэри Лу Кент, отцу которой принадлежал магазин, куда Эмма направлялась. Просто бросалось в глаза, как откровенно Мэри Лу кокетничала с Такером, призывно поглядывая из-под возмутительно длинных ресниц и встряхивая рыжими кудрями. Пока Эмма мрачно наблюдала, девушка смело взяла своего собеседника под руку, что совсем уже не лезло ни в какие ворота!

Интересно, что за общие темы у них могут быть, ядовито спросила себя Эмма. О чем они могут так оживленно беседовать? О росте цен на корма? О новой партии ленточек для бархоток?

Сама того не замечая, она скривила рот в презрительной гримасе, внезапно вспомнив, что еще со школьных дней терпеть не могла Мэри Лу Кент.

Вот уж подлинно созданы друг для друга. Один слова доброго не стоит, и другая ему под стать! Нечего ей делать в магазине этих Кентов! В банк, потом на почту – и домой.

Девушка резко отвернулась и налетела на Мэйбл Барнз. Эмма мячиком отскочила от ее громадного бюста, уронив сумочку на тротуар.

– Боже милостивый! Дитя мое, тебе следует быть внимательнее!

– Ради Бога, простите, миссис Барнз! Я не нарочно! Вспыхнув от неловкости, Эмма поспешно подняла сумочку и поправила сбившуюся соломенную шляпку.

– Ничего страшного, дитя мое, ничего страшного, – благодушно отмахнулась Мэйбл, с улыбкой ее разглядывая.

Барнзы были владельцами «Гранд-отеля», единственной гостиницы в городе, – вообще говоря, это была единственная гостиница во всей долине, чем мистер и миссис Барнз несказанно гордились. Вместе со Сью Эллен Мэйбл принимала живое участие в устройстве местных торжеств, а значит, и праздничного вечера в День независимости. Эмма уже знала, что предстоит фейерверк.

– Напротив, я даже рада была наткнуться на тебя, Эмма. То есть, я хочу сказать, я рада, что ты наткнулась на меня, – пошутила Мэйбл и промокнула носовым платком могучую шею, поскольку июньское солнце так и палило. – Сью Эллен упоминала о твоем возвращении и много о тебе рассказывала. Как мило с твоей стороны вернуться к самому празднику! Разумеется, ты на нем будешь, не так ли, дорогая?

– Я бы ни за что на свете не пропустила такое событие, миссис Барнз, – заверила Эмма, стараясь улыбаться как можно шире и искреннее. – Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Что-то принести? Вы только скажите, что требуется.

– Ну да, я как раз отвечаю за прохладительные напитки и десерт. Если ты добавишь к тому, что уже задумано… мм… лимонный пирог, например, будет славно. Или ванильный торт. Или… мм… – На миг выпуклые карие глаза Мэйбл затуманились, потом вдруг раскрылись еще шире. – Знаю! Коринна печет превосходное имбирное печенье. В прошлом году оно имело такой успех, что мой Джеймс три дня ни о чем другом не мог говорить. Но, возможно, лучше будет… – Она снова помедлила, крутя в руках влажный носовой платок. – Боже мой, такая ответственность! Как трудно отвечать за столь серьезные вещи! Чего стоит принять решение!

– Я вас очень хорошо понимаю, – сочувственно заметила Эмма, украдкой оглядываясь в поисках спасения. – Но я могу принести и лимонный пирог, и печенье?

– Дитя мое, что за превосходная идея! – Мэйбл просияла и стиснула ее руку. – Ах, я вижу Мэри Лу! Она приготовит пирог с ревенем. Бьюсь об заклад, Такер его обожает.

С минуту она следила за парой, полностью погруженной в беседу, и лицо ее приобрело задумчивый вид.

– Мэри Лу давно уже неровно дышит к Такеру, – сообщила она заговорщицки. – Беда в том, что не она одна. Долорес Томпсон уговорила его прийти на воскресный обед (правда, пока не ясно, в какое именно воскресенье), а Элизабет Миллер…

– Меня нимало не интересует, кто неравнодушен к Такеру Гарретсону! – решительно прервала Эмма, но это прозвучало так резко, что она тут же рассыпалась в извинениях.

– Ничего, дитя мое, я понимаю. Эта ваша давняя вражда… Удивительно, как я могла позабыть об этом. Это ты должна простить меня, Эмма. Поверь, я знаю от Сью Эллен, что дела ваши ухудшились. Наверняка тебе неприятно, когда кто-то произносит имя Гарретсонов.

– Да нет, дело совсем не в этом…. просто мне нужно в банк и… словом, мне пора.

– Конечно, конечно, мы ведь уже все обсудили. – Мэйбл похлопала ее по руке. – Увидимся на танцах. И не забудь печенье и пирог.

Эмма заспешила прочь, но миссис Барнз еще не все сказала.

– Это будет праздник так праздник, дитя мое! – продолжала она, все повышая голос по мере того, как Эмма удалялась. – Воздушные шары, фейерверк! Скрипачи, танцы. Недостатка в кавалерах не будет, можешь быть уверена! Я слыхала, что молодые люди со всей округи наносят визиты в «Эхо»! Не оставляют тебя в покое! Помяни мое слово, быть тебе королевой бала!

Движения Эммы становились все более скованными, плечи свело от напряжения, лицо и шея покраснели. Голос Мэйбл Барнз гремел на всю Мэйн-стрит, как иерихонская труба, и надо было быть совсем глухим, чтобы не расслышать каждое слово. Без сомнения, слышал ее и Такер. И очень, верно, удивился, что молодые люди наносят визиты в «Эхо», хотя дочь хозяина обручена. Должно быть, он также задался вопросом, как может женщина без пяти минут замужняя стать королевой бала.

Такер Гарретсон мог быть кем угодно и каким угодно – высокомерным, грубым, невыносимым, – но глупым он точно не был. Если разнообразные молодые люди наносят визиты в «Эхо» (а так оно и было, Мэйбл Барнз нисколько не преувеличила), это означает, что Эмма Маллой вовсе не обручена и никакого жениха у нее нет.

«Господи, угораздило же меня выдумать эту нелепицу!»

Однако Дерек ведь существует, уныло думала Эмма. И он действительно собирается жениться на ней. Она просто не ответила официальным согласием – пока.

Не ответила и не то чтобы по-настоящему собиралась. Тогда зачем же она солгала Такеру, что все решено и обговорено?

Чтобы разозлить его, чтобы оставить за собой последнее слово в тот день. Просто на случай, если ему взбрело в голову, что она мечтает о его поцелуях. Хотелось показать, что у нее в жизни есть кое-что поинтереснее, что его внимание меньше всего ее интересует.

И ведь так оно и есть, зерно? Ей на него совершенно наплевать.

Именно поэтому Эмма была в высшей степени раздосадована, когда выяснилось, что Такер покончил со своей оживленной беседой и направил стопы в сторону банка. Более того, он оказался у дверей раньше нее.

Вместо того чтобы войти, он медленно повернулся и наблюдал за приближением Эммы, насмешливо сузив глаза. Когда она подошла к двери, он попросту загородил ей дорогу.

– Это еще что за шутки? – возмутилась девушка.

– Поговорим.

– Не о чем нам с тобой разговаривать!

– Отчего же. Интересно было бы послушать, чего ради ты тогда состряпала такую нелепую ложь? – ехидно заметил Такер, делая вид, что не замечает, как Эмма непроизвольно притопывает ногой в сильнейшем раздражении.

– Не понимаю, о чем ты! Будь добр, дай мне пройти.

– Ну нет, ты очень хорошо понимаешь, о чем я, – возразил он, небрежно скрестив руки на груди. – Никакого жениха у тебя нет, Маллой. Наоборот, ты свободна – свободнее некуда, раз целыми днями развлекаешь «молодых людей со всей округи». Ну и, конечно, готовишься стать королевой бала.

– Обсуди это с Мэйбл Барнз. Это ее слова, не мои.

– Тогда почему ты не раскрыла ей глаза? Если ты обручена, то подобные слухи не украшают твое доброе имя. Или ты намеренно утаила истину, чтобы вволю подурачить бедных, ни в чем не повинных местных простаков? Сделай одолжение, пощади их, пусть топчутся на тех ранчо, где девушки и в самом деле свободны. – Он усмехнулся. – И еще один вопрос. Почему это ты облекла своим доверием именно меня?

Эмма лихорадочно подыскивала хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, чувствуя, что щеки по-прежнему пылают. Как назло, ничего не приходило в голову. И конечно, ее растерянность не укрылась от глаз Такера Гарретсона, потому что усмешка превратилась в улыбку – ехидную, ленивую, знающую улыбку. Эмма готова была убить его на месте!

– Не знаю, почему я должна давать тебе какие бы то ни было объяснения, – наконец начала она холодным, подчеркнуто вежливым тоном, каким тетушка Лоретта распекала нерадивых слуг, – но раз уж разговор об этом зашел, то… словом, мы с моим жен… с Дереком пока официально Не обручены. Пока. Хотя это тебя совершенно не касается.

– Интересно, – заметил Такер, не обратив никакого внимания на ее неуклюжую попытку добавить колкость. – Тогда что же между вами было, если вы официально не обручены?

– А то, что Дерек сделал мне предложение! Я не ответила согласием – пока. – «Господи, чего ради я вдаюсь в эти объяснения! И перед кем!»

Похоже, у нее от жары помутился рассудок, иначе с чего бы она стала перед ним оправдываться.

– Дай же мне пройти! – повторила она раздраженно. Такер разразился обидным смехом, и она едва удержалась, чтобы не вцепиться ему в физиономию.

– После вас, мэм.

Он распахнул дверь, все еще смеясь. Эмма ринулась мимо него в прохладные недра банка. К единственному окошечку тянулась очередь. Едва различая окружающее, с пылающими от ярости и смущения щеками, девушка заняла место в самом хвосте.

– Эмма, как приятно тебя видеть! – обрадовалась ее давняя знакомая Пэтси Фезер. – Оглянувшись на играющего рядом сына, она снова перевела взгляд на Эмму: – Боже, как ты раскраснелась! Может, у тебя температура? На тебе просто лица нет. Или жара действует на сердце?

– С сердцем у меня все в порядке, – резче, чем хотела бы, откликнулась Эмма.

– Да в чем же тогда дело? – настаивала Пэтси, понижая голос.

– В неотесанных, невоспитанных типах, которым нечего делать, кроме как болтаться по городу! – Эмма, наоборот, намеренно повысила голос. – Особенно в одном из них.

Тут Пэтси увидела Такера. Тот галантно приподнял шляпу и молча занял очередь сразу за Эммой. Так же как и Билл Рейберн, Пэтси была одноклассницей Такера и Эммы, и ей сразу вспомнилась пара-тройка случаев, в особенности одна диктовка, во время которой Эмма и Такер поспорили из-за того, как пишется какое-то слово. Они препирались до изнеможения, очень забавляя этим весь класс.

– Понятно, – сказала она со вздохом. – Эта ваша вражда.

– Вражда в данном случае ни при чем! – отрезала Эмма еще громче, так что впереди стоящие, которые и без того с любопытством прислушивались, дружно оглянулись. – Точно так же я отношусь к любому, в ком нет ни на грош от джентльмена!

– Надеюсь, ко мне это не относится? – с шутливой тревогой спросил Пит Шугар, веснушчатый и крепкий ковбой с одного из окрестных ранчо, на которого Эмме случилось гневно взглянуть во время своей тирады.

Послышались смешки.

– Как ты мог подумать такое! – запротестовала девушка и одарила его сияющей улыбкой, от которой тот порозовел и расплылся в ответной улыбке.

Она ясно почувствовала, как напрягся позади нее Такер. Трудно сказать, как дальше повернулись бы события, если бы от двери не последовал резкий окрик:

– Ни с места! Это – ограбление!

Увлеченные развернувшейся сценой, посетители не обратили никакого внимания на группу из четырех субъектов мужского пола, с минуту назад появившихся в банке, и тем без помех удалось надвинуть на лица повязки, какими обычно пользовались грабители на Западе. Теперь между темной тканью и полями шляп виднелись только глаза. Оружие тоже было наготове, и не оставляло ни малейших сомнений, что окрик не был шуткой. Очередь распалась, посетители сбились в испуганную стайку.

Кассир, хилый старик Перкинс, потянулся было к кнопке под конторкой, но прогремел выстрел в воздух, и рука его замерла на полдороге. Один из грабителей, тощий и длинный, сделал угрожающий шаг вперед. Синий дымок струился из дула его револьвера.

Испуганный выстрелом, малыш Билли Фезер разразился плачем. Пэтси тотчас подхватила его на руки и прижала к груди, поглаживая дрожащей рукой.

– Тихо, милый, ради Бога, тихо! – шептала она.

– Не стреляйте!.. – обратился кассир к тощему грабителю, похожему на главаря.

– Это зависит… – хрипловато хохотнул тот, – зависит в первую очередь от того, какую скорость ты наберешь, открывая хранилище. Ну, шевели своими старыми костями!

Для верности он помахал револьвером, и Перкинс заторопился.

Все это время Эмму мучило желание выхватить свой маленький пистолет, лежащий в кармане платья. Несмотря на размер, он был таким же смертельным оружием, как и «кольт» сорок пятого калибра. Прежде она брала пистолет только на верховые прогулки, но после истории с выстрелом у кедровой рощи носила его с собой постоянно, даже выезжая в такое спокойное место, как город. Когда один из грабителей выстрелил, рука ее сама собой дернулась к карману, но рассудок взял верх. Дело было не только в количестве бандитов, но и в безоружной толпе у конторки. Риск, что кто-то из посетителей пострадает в перестрелке, был слишком велик. Судя по тому, как возбужденно поблескивали глаза над самодельными масками, грабители были готовы стрелять по малейшему поводу.

Отказавшись от намерения защищаться, девушка решила выяснить о бандитах все, что можно, и начала пристально разглядывать главаря. Его руки были смуглыми до желтизны, а сам он – жилист и тонок, как ивовый прут; пыльная одежда, без каких-либо особых примет, висела на нем мешком. Маска, закрывающая лицо, оставляла на виду только злые, бегающие глазки. Глаза у бандита были светлые, а удивительно густые и длинные ресницы – черные, как, впрочем, и небрежно схваченные сзади волосы. Он словно кипел энергией и, казалось, не мог дождаться, когда кто-нибудь даст ему повод выстрелить.

Однако посетители, совершенно парализованные страхом, застыли как группа восковых фигур в музее. Внезапно Эмма осознала, что Такер часто и шумно дышит у нее за спиной, и ей пришел на ум горячий темперамент Гарретсонов. Этот безумец наверняка что-то задумал. Он не стерпит, и из-за него всех поубивают.

– Не вздумай ничего предпринимать, – прошептала она через плечо, едва заметно повернувшись.

Но от главаря не укрылся бы и самый тихий вздох. Тотчас его злобные глаза метнулись к девушке, и дуло нацелилось ей в грудь.

– Эй ты! Молчать!

Эмма и не думала продолжать разговор, однако бандит счел недостаточным только одернуть ее и направился туда, где стояли она и Такер. Девушка заставила себя встретить взгляд светлых глаз.

– Не то чтобы мне было не по душе послушать такую милашку, но порой это только отвлекает. Мы не на гулянке здесь, а по делу.

– В таком случае займитесь им.

Главарь изумленно замигал. Он ожидал чего угодно, но только не холодной, презрительной реплики. Однако удивление длилось недолго, сменившись вспышкой злобы. Девчонка напоминала сочный персик, но держалась точь-в-точь как его старая школьная учительница, которой не раз случалось выбивать розгами пыль из его одежды.

Эмма ни на миг не отвела взгляда и заметила нехороший блеск в светлых глазах главаря. Костяшки пальцев, сжимающих оружие, побелели. Следующую реплику бандит прямо-таки пролаял, и страх холодком прошел по ее спине.

– Леди остра на язык? Может, его укоротить? Эмма хотела ответить, но горло сжалось, и не удалось произнести ни слова. Однако возмущение пересилило страх. Маллой никогда и не перед кем не пасовали! Девушка еще больше выпрямилась.

– Я только хотела сказать, чтоб вы делали поживее свое дело и уходили. Или вам нравится пугать невинных людей и детишек?

– Так ты все-таки остра на язык! Придется поучить тебя манерам…

Главарь занес руку для удара, и Эмма, не дрогнув, приготовилась встретить его. Однако в следующий миг широкая спина Такера заслонила ее от бандита.

– Я бы не советовал, – сказал он спокойно, но так твердо, что занесенная рука опустилась.

Главарю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что вместо слабой женщины он вдруг оказался лицом к лицу с рослым мужчиной, явно не робкого десятка.

– Не было никакой необходимости бросаться на мою защиту, – сказала Эмма, слегка задыхаясь. – Я вполне могу сама за себя постоять.

– Скорее полежать после хорошего удара, – тотчас отпарировал Такер, не потрудившись повернуться, так как ни на миг не спускал взгляда с главаря.

Другой грабитель размахивал «кольтом» из глубины магазина и выкрикивал угрозы, но это не могло положить конец яростному поединку взглядов, который главарь явно проигрывал.

– Так вот, на твоем месте… – Такер помедлил и продолжал, – я бы и впрямь занялся делом. Шериф может оказаться здесь раньше, чем вы закончите.

На лице грабителя появилось нерешительное выражение, глаза снова забегали, но он, казалось, тут же взял себя в руки.

– Что, черт возьми, там происходит? – рявкнул он в сторону остальных, не решаясь повернуться к Такеру спиной. – Заберете вы когда-нибудь эти чертовы деньги или нет?

– Уже забрали, – буркнул его дружок, поворачиваясь от окошечка кассы и шевеля кустистыми черными бровями, которые, без сомнения, можно было назвать особой приметой.

В левой руке он сжимал туго набитый мешок, в правой держал револьвер, продолжая на всякий случай целиться в старого Перкинса. На этом все и кончилось бы, к большому облегчению как посетителей банка, так и самих грабителей, если бы внезапно дверь на улицу не отворилась и через порог не ступила жена кузнеца Гарриэт Таннер, ведя за руки двух внучек в одинаковых ситцевых платьицах и с одинаково торчащими косичками.

– Господи Боже, что здесь… – начала она испуганно, но тут один из бандитов поймал ее за подол платья и втянул внутрь, толкнув к остальным, а сам принялся шаг за шагом отступать к двери. Миссис Таннер влетела в толпу, девочки хором заплакали. Сынок Пэтси, которого только удалось успокоить, тотчас снова раскричался у нее на руках. Весь этот переполох окончательно вывел главаря из себя.

– Да заткни ты наконец своего щенка! – заорал он и щелкнул курком, целясь в мать и ребенка.

Тут уж Эмма не выдержала. Страх за подругу и яростный гнев на бандитов полностью затуманили рассудок. Каким-то чудом оттолкнув Такера, она кинулась на главаря и, как кошка, вцепилась ему в спину. В результате оба повалились на пол. Девушка кусалась, царапалась и лягалась, и некоторое время ошеломленный бандит попросту отмахивался от нее, затем нанес ей сокрушительный удар по лицу, еще и еще. Боль взорвалась в голове, как снаряд, и тьма стремительно заволокла сознание Эммы.

В какой-то момент придя в себя, она, с трудом повернув голову, увидела, что Такер сидит рядом – верхом на распростертом главаре, – и кулаки его ритмично вздымаются и опускаются, а лицо искажено бешеной яростью.

Вокруг сновали люди, слышались вопли и выстрелы. Эмма снова потеряла сознание.

Неизвестно, сколько длилось беспамятство. Может быть, четверть часа, а может, мгновение. Вокруг все еще стоял шум, странным образом затихая по мере того, как стихал неприятный гул у Эммы в голове. Однако пульсирующая боль в висках осталась, и сесть удалось лишь с трудом. Девушка осторожно повела головой, оглядываясь. Пэтси и Пит Шугар поспешно подхватили ее под руки, помогая подняться.

– Чем… чем все кончилось?

– Двоим удалось уйти, – недовольно сообщил Пит, поддерживая ее за талию. – Жаль! Бровастого Такер застрелил, а я вот промазал в того, что ошивался сзади. При первом же выстреле народ кинулся во все стороны, и в этой суматохе они с главарем ускользнули, чтоб им пусто было! Они и денежки успели прихватить.

Взгляд Эммы наткнулся на окровавленное тело в самом центре зала, но Пэтси с возгласом: «Не смотри на этот ужас!» – за плечи повернула ее к выходу.

– Это зрелище не для женщин! Пойдем-ка лучше подышим свежим воздухом.

Только тут девушка сообразила, что, кроме них и старого Перкинса, полулежавшего на конторке на грани обморока, в банке никого не осталось.

– Гарриэт забрала Билли вместе с девочками, – объяснила Пэтси, поймав ее ищущий взгляд. – Негоже ребенку видеть трупы, да еще все в крови. А я осталась с тобой. Дорогая, то, что ты сделала… Словом, это был храбрый поступок.

– Я тоже так считаю, – поддержал Пит.

– А я нет! Это был идиотский поступок! – В дверях, опираясь плечом о притолоку, стоял Такер.

Все молча уставились на него, но он смотрел только на Эмму, едва державшуюся на ногах, с громадным набухающим синяком на скуле.

– За теми, что ушли, уже пустились в погоню, – объяснил он. – Шерифа Гилла, как назло, в городе нет: они с женой навещают внуков. Но его помощник Клем собрал группу добровольцев. Они поскакали на север – туда вроде бы направилась парочка. – Тут он снова окинул Эмму холодным, осуждающим взглядом. – По-моему, ты делаешь все, чтобы поскорее перейти в лучший мир.

– Такер, это несправедливо! – возразила Пэтси. – Сейчас не время для сведения старых счетов. Если бы не Эмма, кто знает, что сталось бы с Билли. Я содрогаюсь, когда подумаю…

– А ты поменьше думай, – перебил он. – Займись лучше своим ребенком.

Если бы Такера в этот момент спросили, почему он так незаслуженно груб, он вряд ли сумел бы объяснить. Может быть, виной тому был безобразный синяк, набухающий на скуле Эммы Маллой, и ее смертельная бледность.

– Сегодня ты чуть было не оказалась там, куда так рвешься, – процедил он сквозь зубы.

– По-твоему, надо было ждать, пока эта тварь убьет ребенка? – Эмма вдруг пошатнулась.

Такер успел поддержать ее, прежде чем она осела на землю.

– От… отпусти…

– Позаботься о ней, – обратился он к Питу Шугару, слегка подталкивая Эмму в его сторону. – Хотя у нее вместо мозгов одни кости, можно разбить и кости, свалившись головой на камень.

– Все… в порядке… со мной… – упорствовала Эмма.

– Оно и видно. И даже слышно. Пит, отвези-ка ее домой!

– Со мной все…

– Но, Эмма, ты очень плохо выглядишь!.. – робко вмешался веснушчатый здоровяк, смутился и покраснел. – То есть выглядишь ты просто потрясающе… как всегда… но этот ужасный синяк… и потом тебя шатает. Может, я все-таки отвезу тебя?

– Я… сама, – твердо ответила девушка, гигантским усилием воли подавляя приступ дурноты.

– Упрямая ослица! – бросил Такер, повернулся и вышел из банка.

Но Эмма просто не могла позволить себе расслабиться и поддаться тошноте и головокружению. Сегодня Такер уже высмеял ее, нельзя было допустить, чтобы это случилось снова. Лучше быть в его глазах упрямой ослицей, чем кисейной барышней.

Именно поэтому Эмма снова ответила отказом на предложение Пита отвезти ее домой. День должен идти своим чередом, как будто ничего не случилось, чтобы попусту не тревожить отца. Разумеется, ограбление банка не останется для него тайной, но ему совсем не обязательно знать, какой опасности подвергалась его дочь.

Девушка отважно попыталась выполнить все намеченные дела. Какое-то время ей удавалось игнорировать головокружение, а также отвратительную боль в висках. Сделав покупки, она забрала на почте письмо от Дерека, но поняла, что не в силах даже распечатать его. Ладно, с тем же успехом можно прочесть письмо и дома. Надежда на то, что постепенно ужасная дурнота пройдет, не оправдалась, и час спустя девушка чувствовала себя еще хуже. Она мечтала лишь о том, чтобы рухнуть на кровать и забыться.

Однако у самой двуколки ее остановил Док Карсон, которому хотелось с кем-нибудь поделиться своим возмущением по поводу дерзкого ограбления. Он посочувствовал Эмме и добавил, что помощник шерифа захочет взять у нее показания.

– Не только у тебя, конечно. Он опросит каждого, кто в это время находился в банке. Правда, словесный портрет уже составлен, но может выплыть что-то новое, что ускользнуло от остальных.

В этот момент Эмма снова пошатнулась. Доктор нахмурил седые брови и покачал головой.

– Каков негодяй! Прости мою прямоту, дорогая, но вид у тебя… краше в гроб кладут. Давай-ка зайдем ко мне в кабинет, я сделаю примочку на этот кровоподтек и накапаю тебе успокоительного. Очень советую, иначе щека у тебя распухнет, а глаз заплывет.

– Нет-нет, это совершенно излишне! Дома мне сделает примочку Коринна.

– Я бы на твоем месте не отказывался, – уговаривал доктор, с тревогой глядя на ее бледное, осунувшееся лицо. – Впрочем, ты уже взрослая и знаешь, что делаешь. Только обещай мне дома сразу лечь и как следует отдохнуть. Что ж, до завтра.

– До завтра, Док. Я непременно зайду к помощнику шерифа Клему и отвечу на все его вопросы. И можете не сомневаться, я лягу отдохнуть сразу, как только окажусь дома.

Каким-то чудом Эмме удалось улыбнуться доктору.

– Вот и хорошо, – с сомнением сказал тот. – Страшно жаль, что все так обернулось, и притом незадолго до Дня независимости. Мне все-таки не нравится эта твоя бледность и…

– Все будет в полном порядке, – заверила Эмма. Она позволила доктору уложить ее свертки в двуколку, без проблем уселась в нее и хлестнула лошадей. Когда маленький экипаж катился по Мэйн-стрит, девушка думала о том, что никогда еще солнце не палило так яростно.

Ну почему каждый норовит предложить ей помощь, словно она не в состоянии сама о себе позаботиться? Все дело в этом ограблении… но ведь оно в прошлом. Оно в прошлом, и она чувствует себя хорошо… просто прекрасно… насколько это возможно при такой ломоте в висках и боли в скуле… Но это еще не значит, что она потеряет сознание прямо на ходу…

Девушка вдруг осознала, что именно это вот-вот и случится. Она уже находилась в полумиле от города, на открытом участке дороги. Солнце палило, словно задалось целью испепелить весь мир, глаза резало от бликов отраженного света, горло было сухим и шершавым, как грубый войлок. Дурнота набегала волнами, и наконец очередная пришла с такой силой, что Эмма со стоном рванула поводья, заставив двуколку вильнуть. Лошадь остановилась. Закрыв лицо руками, девушка сделала еще одну попытку отдалить обморок усилием воли.

– Этому не бывать, этому не бывать, этому не бывать… – бормотала она, едва слыша собственный голос, в то время как огненный жар надвигался со всех сторон, собираясь ее поглотить.

– Я так и знал, что она хлопнется в обморок, – послышалось рядом, и она узнала голос, но не сразу смогла вспомнить, кому он принадлежит.

А когда вспомнила, ей уже было все равно. Безразличная ко всему, даже к унижению, Эмма провалилась во тьму беспамятства.

 

Глава 7

– Что за упрямая ослица! – пробормотал Такер, бережно опуская Эмму на поникшую от жары траву.

Он подхватил ее в то самое мгновение, когда она вываливалась из двуколки. Проклиная все на свете, особенно женское упрямство, Такер присел рядом с недвижной, мертвенно-бледной девушкой, прикидывая, что делать дальше. Она казалась хрупкой, как надломленная лилия, покрытая каплями росы, – кожа ее была вся в болезненной испарине. На нежной белизне кровоподтек выделялся особенно сильно и напоминал огромного темного жука, усевшегося на лицо.

И почему он не бросился на главаря банды на долю секунды раньше, чем она? Ведь собирался же, потому что ни на минуту не сомневался, что эта дуреха кинется в атаку. А все потому, что здравого смысла ни на грош, зато упрямства на троих!

Поколебавшись, Такер развязал ленты шляпки, сбившейся набок, и начал обмахивать бледное лицо в. надежде, что ток воздуха поможет Эмме прийти в себя.

И действительно, она застонала и шевельнулась, но потом снова впала в оцепенение. И неудивительно – в платье с таким узким и высоким воротом, застегнутым на множество мелких пуговок! Да в нем невозможно дышать! Бормоча витиеватые проклятия, Такер расстегнул несколько перламутровых пуговок, которые едва удавалось ухватить, настолько они были крохотные.

– Эмма, Эмма! Очнись!

Ресницы ее затрепетали. У него невольно вырвался облегченный вздох.

– Ну же, приходи в себя!

Веки медленно приподнялись, и какое-то время бирюзовые глаза смотрели Такеру в лицо невидящим взглядом. Потом они вдруг округлились, и девушка попыталась резко сесть.

– Эй-эй, что это на тебя нашло! Я не укушу! – Он мягко схватил ее за плечи и снова опустил на траву. – Сидеть тебе еще рано.

Сидеть? Эмма и не думала садиться. Просто ее чуть было не стошнило. Все вокруг зыбилось и кружилось самым неприятным образом. Склонившееся над ней лицо искажалось и уплывало, и это непрестанное движение снова заставило девушку схватиться за грудь. Голова болела страшно.

– Уходи… – прошептала она, зажмурившись, чтобы остановить кружение.

– И оставить тебя стервятникам? Может, и стоило бы.

Но вместо этого рука скользнула ей под голову и приподняла. Стало самую малость лучше. Вообще его присутствие странным образом ободряло. Эмма даже попыталась вспомнить, что происходит. Ах да! Ограбление!.. Возвращение домой в двуколке… Безумная жара, головокружение, боль в висках… И темнота.

– Я что же, вывалилась на ходу?

– Ты это вполне заслужила, – заметил Такер нелюбезным тоном, – но увы, Маллой, я как раз проезжал мимо и, хотя джентльмена во мне ни на грош, подхватил тебя. И как ты там, в Филадельфии, без меня жила? Кто, интересно, над тобой кудахтал?

Его колкость подействовала лучше нюхательной соли. Эмма открыла глаза и обнаружила, что кружение остановилось.

– Я прекрасно справлялась без твоей помощи, Гарретсон. И намерена справляться впредь. Что ты сделал с двуколкой?

– Изрубил на дрова, разумеется. Развел костер и поджарил лошадь на вертеле, а потом съел целиком. Ты что, шуток не понимаешь? – хмыкнул он, когда девушка попыталась сесть и оглядеться. – Вон твоя двуколка, никуда не делась. И лошадь цела.

Такер отчасти был встревожен ее упорными, но слабыми попытками подняться, отчасти забавлялся ими.

– Дай же мне встать, Гарретсон! Я уже в полном порядке и…

– Ты и в городе это твердила.

– Ничего страшного не случилось…

– И не случится, потому что пара хороших шлепков по заду лечит даже такую болезнь, как упрямство.

Эмма уставилась на него широко раскрытыми глазами. Кто знает, на что способен тип, у которого так стиснуты зубы и сверкают глаза?

– Ты не посмеешь!

– Кто знает.

Негодование и страх так недвусмысленно отразились на лице девушки, что Такер рассмеялся:

– Да успокойся ты! Я вовсе не собираюсь перекинуть тебя через колено… по крайней мере в данную минуту. Но полежать и набраться сил тебе придется, а потом мы поедем домой.

– Мы? Мы?! Я с тобой никуда не поеду!

– Это ты так думаешь, а я… Черт побери, да лежи ты спокойно, в конце-то концов! – На этот раз Такер придержал Эмму уже далеко не так любезно. – В городе я позволил тебе настоять на своем – и чего ты этим добилась? Нет уж, солнышко, теперь будет по-моему.

– Черта с два! Такер расхохотался.

– Что, черт возьми, смешного?

– Как что? Такая благовоспитанная леди, а бранится, как сапожник.

– Только когда есть на кого браниться! По-хорошему с тобой не договориться…

Эмма проглотила остаток фразы, потому что Такер подхватил ее под плечи и колени. Вид у него был самый решительный.

– Что это ты собрался делать? – не без опаски спросила она.

– Этот спор мне надоел. Я сделаю то, что собирался, а именно отвезу тебя домой.

Не обращая внимания на протесты и неуклюжие попытки вырваться, он подхватил Эмму на руки и поднял с легкостью, словно ребенка. Может быть, следовало бы продолжить сопротивление, но каждый шаг Такера, когда он нес ее к двуколке, отдавался ударами молота в висках.

– Что с тобой? – встревожился он, когда она бессильно поникла.

Девушка могла только вяло отмахнуться.

– Эй, уж не собираешься ли ты снова грохнуться в обморок?

– Нет, конечно… просто голова болит…

Это заставило Такера помедлить в нерешительности. Что предпринять? Если ей нужен доктор, нет смысла везти ее на ранчо. Пока он колебался, раздался двойной стук подков. С нехорошим предчувствием он повернулся, крепче прижимая к себе Эмму.

Но это были не бандиты, алчущие мести. Уин Маллой и его надсмотрщик сукин сын Курт Слейд вихрем неслись по дороге.

Ничего не оставалось, кроме как встретить этих разъяренных быков с достоинством. Уложить Эмму в двуколку времени уже не оставалось, потому что выражение лица ее папаши говорило яснее всяких слов. Казалось, его сейчас хватит удар.

– Гарретсон, ты труп! – заревел он, как пароходный гудок.

– Папа… – слабым голосом воскликнула Эмма, – погоди, папа…

– Отпусти ее сейчас же! – ревел Маллой.

Нежданные «гости» круто осадили лошадей, подняв копытами тучу пыли. Не успела Эмма сказать хоть слово, как ее отец уже стоял рядом с ней.

– Девочка моя, что случилось? Что этот гнусный ублюдок сделал с тобой? – Увидев кровоподтек на ее скуле, он налился кровью и затрясся от ярости. – Я убью тебя, Гарретсон!

Такер старался одним глазом следить за ним, а другим за Слейдом, который тоже спешился. Надсмотрщик был коренаст, но двигался с удивительной быстротой и ловкостью. Узкие глаза, черные, как терновые ягоды, блеснули злобной радостью, когда он выхватывал револьвер. С другой стороны, как воплощение праведного гнева, надвигался Уинтроп Маллой.

– Да папа же! – крикнула Эмма, собравшись с силами. – Такер ничего плохого мне не сделал!

Ее отец остановился на полушаге и вперил взгляд в высокого, сильного молодого человека, который так дерзко держал на руках его дочь. Брови его озадаченно сошлись на переносице.

– Тогда кто же это был?

– Я все тебе объясню, только отвези меня домой!

– Слыхал? – сурово спросил Маллой и смерил взглядом Такера, который был ни на дюйм его не ниже, зато моложе и сильнее физически. – Отпусти Эмму, а то хуже будет.

Такер пожал плечами и передал девушку с рук на руки отцу.

– Папа, я и сама могу… – начала было Эмма, но слабость и боль вдруг навалились с новой силой, и голос ее прервался.

– Тише, дорогая, тише, – только и сказал отец. – Я с тобой, и теперь все в порядке. Мы едем домой.

Пока он нес ее к двуколке и бережно устраивал на сиденье, Такер не мог отвести глаз от этой сцены. Уинтроп Маллой – минуту назад воплощенная ярость – вдруг превратился в заботливого, нежного отца. Он обращался с Эммой осторожнее, чем с хрустальной вазой, и его суровое, грубоватое лицо дышало любовью, которую он не стыдился выказывать. Что касается Эммы, та явно чувствовала себя хуже некуда, и тем не менее пыталась ободряюще улыбаться отцу.

Странные чувства ожили в душе Такера при виде такой картины, хотя он ни за что не признался бы, что завидует семье Маллоев и против воли сравнивает их взаимную любовь с мрачной, безрадостной атмосферой в собственной семье.

И в то же время он недоумевал: что это на него нашло? Какое дело ему до взаимоотношений в этой семейке? Он и без того за один только день потратил на Эмму столько времени, что хватит на всю жизнь.

Такер отвернулся… и получил жестокий удар в челюсть. От неожиданности он опрокинулся навзничь, к большой радости Курта Слейда.

– Это научит тебя держать руки подальше от дочери моего хозяина, Гарретсон. Не смей больше никогда прикасаться к ней, ясно? А чтобы ты лучше запомнил это, вот тебе еще…

Возбужденно блестя глазами, надсмотрщик занес ногу, собираясь пнуть Такера в висок. В этот момент Уин Маллой уже возвращался к лошади, поэтому и он, и Эмма из двуколки могли видеть, что происходит. Эмма зажмурилась и в ужасе вскрикнула, уверенная, что для Такера все кончено.

Но подлый пинок не достиг цели. Такер мгновенно перекатился на бок, в сторону от тяжелого сапога Слейда. В следующую секунду он ухватил надсмотрщика за ногу и дернул изо всех сил. Тяжелое тело с грохотом рухнуло на землю.

Они покатились по траве, награждая друг друга пинками и ударами кулаков.

Слейд, здоровый как бык, был куда тяжелее Такера. Каждый раз, когда он заносил тяжелый, как молот, кулак, у Эммы заходилось сердце. Но молодой Гарретсон был удивительно ловок и с легкостью избегал большей части ударов. И он, без сомнения, был не менее свиреп, чем надсмотрщик с ранчо Маллоев.

Внезапный хук правой в челюсть ошеломил Слейда лишь ненадолго, но Такер тут же нанес ему такой удар левой в живот, что дыхание надсмотрщика пресеклось, и он согнулся в три погибели. Такер немедленно оседлал его, и Эмма – уже второй раз за этот день – увидела, как ритмично вздымаются и опускаются его кулаки.

– Довольно! – крикнул Уин Маллой, пытаясь остановить потасовку, превратившуюся в избиение.

Но Такер словно оглох. Бешеный темперамент Гарретсонов снова одержал над ним верх, и все остальное потеряло значение.

– Хватит! Хватит! – взмолилась девушка, насколько хватало голоса, чувствуя, как снова подступает дурнота.

И неизвестно, что подействовало на Гарретсона – ее слабые мольбы или то, что надсмотрщик уже некоторое время не сопротивлялся, но только избиение вдруг прекратилось. Такер выпрямился, отер лоб и поднялся, пошатываясь.

Зловещая тишина повисла в солнечном июньском воздухе.

– Если ты убил его!.. – начал Маллой, делая шаг вперед и сжимая кулаки.

– Ничего с таким не сделается, – тяжело дыша, ответил Такер. – Он живехонек, чего не скажешь о моем брате.

Он смотрел исподлобья, словно готов был немедленно взяться за следующего противника, сделай Маллой еще хоть шаг. Эмма затаила дыхание. Но ее отец, как ни ярился, предпочел не провоцировать Такера.

– Вот что я скажу тебе, Гарретсон, на сегодня ты натворил достаточно дел. Чтоб тебя черти взяли! Мне нужно как можно скорее отвезти дочь домой, но не могу же я оставить Слейда на твою милость. Ты его прикончишь!

– Довольно с меня вашего Слейда! И вас вместе с ним. И тебя, солнышко, – сказал Такер мрачно.

Подбородок у него саднило. Какого дьявола он позволил этому подонку Слейду дать ему по физиономии? С десяти лет никому не удавалось пальцем до него дотронуться, не то что ударить. Виной всему девчонка, зло подумал Такер. Если бы он поменьше думал о ней и повнимательнее смотрел по сторонам, ничего бы не случилось.

А теперь он получил по заслугам.

Он вскочил в седло, не обращая внимания на Маллоя, помогавшего стонущему Слейду подняться. Но он не мог не бросить взгляд в сторону двуколки. Эмма провожала его взглядом. Лицо ее было по-прежнему бледным. И испуганным.

Вот и хорошо. Ей не помешает немного страха, если нет здравого смысла.

Он крепко сжал поводья, собираясь пустить Пайка в галоп. И вдруг придержал коня.

– Потрудись вызвать Дока Карсона, Маллой. Доктор понадобится твоей дочери, а не Слейду.

Не дожидаясь ответа, он стиснул зубы и стегнул Пайка. Какого дьявола он все время о ней заботится?

Эмма тоже недоумевала. Курт Слейд как будто легко отделался, если не считать разбитого в кровь носа, заплывших глаз и нескольких приличных ссадин, но это не уменьшило смешанного чувства благоговения, испуга и изумления. Она не могла оторвать взгляда от быстро удаляющегося Такера.

Он пугал ее своей свирепостью, безудержной яростью. Дважды за один день она видела его в неистовстве. Как легко он одолел Слейда! Но Такер умел быть заботливым, умел быть добрым. Он снова пришел к ней на помощь, и даже после ужасной схватки не забыл напомнить ее отцу насчет доктора. Непонятные, смутные эмоции наполняли Эмму, и причиной тому был он, Такер Гарретсон.

Совершенно опустошенная, девушка почувствовала, что теряет способность связно мыслить, и откинулась на спинку сиденья в полуобмороке. К счастью, отец уже был рядом и подбирал вожжи.

– Похоже, Слейд не слишком пострадал. Он согласился съездить за Доком Карсоном. Теперь мы можем отправляться домой, дорогая. Закрой глаза и подремли немного, так время пройдет быстрее. И ничего не говори мне пока… но позже я бы хотел знать, что именно случилось, все подробности.

«Интересно, что скажет отец, когда все узнает?» – мелькнула у нее смутная мысль.

 

Глава 8

Вечером того же дня Эмму навестила Тэра. Она нашла подругу в постели в едва освещенной спальне. Док Карсон уже побывал на ранчо, осмотрел Эмму и предписал постельный режим и как можно меньше волнений. Он строго запретил ей спускаться к столу, поэтому Коринна принесла поднос с ужином прямо в спальню. И экономка, и хозяин ходили по дому на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не потревожить больную.

– Я уже неплохо себя чувствую, – уверяла девушка подругу, хотя на деле пульсирующая боль в висках продолжалась.

Всегда такая живая и энергичная, сейчас она втайне наслаждалась возможностью полного покоя. Спальня казалась ей оплотом безопасности, где так хорошо сидеть, откинувшись на подушки, и пить мелкими глотками чай с лимоном.

– Откуда ты узнала, что я прикована к постели… по крайней мере на сегодня?

– От Такера.

Эмма чуть не поперхнулась чаем, но все же сдержалась и не выдала своего изумления.

– Неужели? – спросила она, очень стараясь говорить совершенно равнодушно.

– Так уж получилось, что сегодня вечером я была в «Кленах» – навещала Гарретсонов. Испекла яблочный пирог… не знаю, правда, понравится ли он им. Когда нет женщины в доме, мужчин и побаловать некому.

Эмма молчала.

– Я хорошо отношусь к ним обоим, понимаешь? – виновато продолжала Тэра, глядя на нее кроткими, как у лани, карими глазами и как бы умоляя понять. – Это вовсе не значит, что я предпочитаю Гарретсонов Маллоям. Все дело в Бо. Благодаря ему я лучше узнала этих людей. Теперь я… я сочувствую им. Вдвоем в таком огромном доме…

– Ты хорошо сделала, что испекла для них пирог, – сказала Эмма, отставляя пустую чашку. Затем откинулась на подушки и спросила небрежно: – И что же Такер тебе рассказал?

– Совсем немногое. Ты ведь знаешь, что он бывает многословным, только если разозлится, – ответила Тэра с легкой улыбкой. – Он сказал, что сроду не встречал такой упрямой ослицы, что тебе досталось во время ограбления банка поделом, что твой поступок, хотя и выглядел храбрым, на деле был идиотским и что самая подходящая награда за такое – хорошая оплеуха, которую ты и получила.

– Что?! – вспылила Эмма. – Это он заслужил оплеуху и жаль, что не получил! В жизни не встречала такого олуха!

– Как поразительно сходны ваши мнения друг о друге! – заметила Тэра.

– В таком случае мы квиты!

– Когда я приехала, доктор еще был у вас. Он как раз описывал мистеру Маллою случившееся, так что теперь я тоже в курсе. Эмма, на мой взгляд, ты вела себя на редкость храбро…

– Каждый на моем месте поступил бы так же, если бы увидел револьвер, нацеленный в малыша Билли! – пылко заверила Эмма.

Она утратила осторожность и разгорячилась, о чем тут же пожалела, – резкая боль пронзила голову от виска до виска, словно невидимый вертел. Осев в подушки, она зажмурилась, пережидая приступ, потом продолжала много тише:

– Знаешь, мне не хочется больше обсуждать это, Тэра. И даже думать на эту тему. Не припомню другого дня в своей жизни, настолько полного событий и волнений. А начался он так обыденно… Я отправилась в город сделать покупки и узнать насчет писем…

Письмо от Дерека! Оно так и лежит на туалетном столике!

– Тэра, ты видишь на столике письмо?

Ее подруга молча поднялась, огляделась, отошла и вернулась с запечатанным конвертом.

– Это?

– Оно самое. Не могла бы ты прочесть его мне? Док Карсон уверяет, что через пару дней все вернется в норму, но пока вместо строчек я вижу лишь размытые линии.

– Конечно, я прочту, – заверила Тэра, возвращаясь на свое место и доставая из конверта листок дорогой обрезной бумаги. – От кого оно?

– От Дерека Карлтона.

Тэра приподняла одну из темных бровей, как бы безмолвно вопрошая, кто бы это мог быть. Эмма только улыбнулась.

– Поклонник? – не выдержала подруга.

– Даже более того. – Эмма улыбнулась шире. – Он сделал мне предложение. Возможно, я отвечу согласием, особенно если Дерек повторяет его в этом письме и обещает быть здесь к Дню независимости.

Внезапно ее затопили теплые, трогательные воспоминания о том, как нежен был с ней Дерек, как добр и щедр, какими комплиментами ее осыпал, как беспокоился о том, чтобы ей было удобно. На щеках, все еще бледных, появился слабый румянец. Против воли девушка сравнила двух мужчин, и сравнение было не в пользу Такера, всегда такого грубого…

Тэра, внимательно за ней следившая, тихо засмеялась:

– Это чудесно! Но ты уверена, что письмо стоит читать вслух? Оно ведь очень личное.

– Какие могут быть тайны от лучшей подруги! – запротестовала Эмма. – И потом я сгораю от любопытства. Я должна знать сейчас же, немедленно, что в этом письме, а раз я не могу прочесть его сама, не папу же мне просить! Так что эта почетная миссия возлагается на тебя.

– Ну хорошо, тогда начнем. «Дражайшая Эмма! – Девушка помедлила и взглянула на подругу, все еще не вполне уверенная, что стоит продолжать. – Мне страшно тебя недостает. С тех пор как ты покинула Филадельфию, и солнце светит не так ярко, и луна выглядит просто тусклым светильником по сравнению с той, на которую мы еще недавно смотрели вместе». – Тут она не удержалась от одобрительного комментария: – Он, должно быть, романтик, этот мистер Карлтон!

– Просто он ко мне неравнодушен.

Эмма легко представила Дерека в элегантном кабинете внушительного особняка Карлтонов. Вот он склоняется над письмом, вот вскидывает голову и задумчиво смотрит в окно в поисках самых убедительных, самых проникновенных слов. Дерек Карлтон как никто знал, что именно способно тронуть сердце женщины! Во всяком случае, он сумел подыскать слова, которые тронули ее сердце.

– Ну же, продолжай! – поощрила Эмма.

– «Никакая сила в мире не сможет воспрепятствовать моему приезду в Монтану на ваш маленький местный праздник. Ничто не помешает мне снова увидеть тебя. Уже третьего июня я буду у вас. Увидимся ли мы немедленно? Я не хочу ждать и минутой дольше, чем необходимо, чтобы снова усладить свой взор прелестью твоих черт.

А когда первый голод моей души, моего сердца будет наконец утолен, я задам тебе вопрос, ответ на который важнее всего. И я знаю, каким он будет, твой ответ. Ты не найдешь в себе сил отвергнуть того, кто живет и дышит лишь тобой. Не так ли, моя несравненная Эмма? Вечно твой Дерек».

Тэра откинулась в кресле, уронив письмо на колени. Весь этот ливень нежных слов потряс ее.

– Боже… – только и вымолвила она.

– Да уж, Дерек всегда знает, чего хочет, – медленно произнесла Эмма.

Ей вдруг стало стыдно, что она так легко отнеслась к его письму. Содержание послания не обмануло ее ожиданий, скорее даже превзошло их. По сравнению с обожанием Дерека ее собственное прохладное отношение казалось душевной черствостью.

– Хотелось бы мне быть настолько же уверенной в своих чувствах…

– То есть ты еще не решила, выйдешь ли за него? Почему? Расскажи мне о нем.

Эмма принялась рассеянно накручивать на палец прядь черных волос. Как описать элегантного, хорошо воспитанного и образованного молодого человека из высшего общества? Сказать, что с ним легко? Что он остроумен и галантен?

– Лучшего мужа, чем Дерек, нельзя и желать, – начала она, подыскивая слова. – Высокий. Привлекательный. Тетушка Лоретта повторяла, что он сама элегантность, и я не могу с ней не согласиться. Он может очаровать с первых минут знакомства, остроты так и сыплются у него с языка. Польстить женскому полу он тоже умеет на диво. Он добр и великодушен по натуре. Что касается деловых качеств, то они выше всяких похвал.

– Одним словом, он само совершенство, – подытожила Тэра. – Я полагаю, ко всему прочему он еще и богат.

К своему удивлению, Эмма расслышала в ее голосе зависть. Должно быть, девушка тоже осознала это, потому что вдруг вспыхнула и прижала ладони к щекам.

– Это был бестактный и глупый вопрос, Эмма! Богат он или нет, для тебя не имеет значения, правда ведь?

– Для многих имеет, и немаловажное, но не для меня. – Эмма развела руки, как бы желая заключить в объятия и комнату, и ранчо, и все, что лежало вокруг, такое чудесное, такое родное. – Ах, Тэра, мне ничего не нужно, кроме того, что я уже имею! Однако ты спросила, и я отвечу. Да, семья Дерека очень богата. И влиятельна в высших кругах Филадельфии.

– И он так тебя любит!

– Похоже, да.

– Но тогда в чем же дело, Эмма, милая? Почему ты не хватаешься за такую возможность?

– Почему? – эхом откликнулась та, поглубже зарываясь под одеяло, так как ночь дышала в открытое окно прохладой. – По одной-единственной причине. Я хочу жить здесь, и только здесь, а Дерек не мыслит себе иной жизни для нас, кроме Филадельфии. Если он куда-либо и переберется, то разве что в Нью-Йорк, чтобы расширить отцовский бизнес.

– Нью-Йорк… Филадельфия… Неужели тебе не хочется жить в большом городе?

– Вспомни, ведь я жила в большом городе пять лет, – сказала Эмма и вздохнула. – Не было дня, чтобы я не мечтала покинуть его и вернуться в Монтану.

– Одним словом, ты не примешь предложение мистера Карлтона и не уедешь отсюда?

– Ни за что на свете. Однако если он согласится переехать сюда, я все-таки приму его предложение. – Эмма вдруг засмеялась. – Раз он живет и дышит только мной, то сумеет сделать правильный выбор, как по-твоему?

– Не знаю… не мне судить. Меня никто не любил так сильно.

– А как же Бо Гарретсон? – мягко спросила Эмма. Ее подруга вздрогнула всем телом, и письмо соскользнуло с колен на пол. Вспыхнув, Тэра поспешно подняла его.

– Ради Бога, прости! – Эмма готова была откусить себе язык за сорвавшуюся бестактность. – Я знаю, как больно тебе говорить и даже слышать о нем. Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

– Нет-нет, ничего страшного…

Тэра сидела с низко опущенной головой, разглаживая помятый листок. Казалось, она не может отвести от него глаз.

– Мы с Бо любили друг друга… по крайней мере я думаю, что и он любил меня. Но он погиб раньше, чем решился признаться мне в своих чувствах.

– Мне очень жаль. Клянусь, Тэра, мне жаль! И все же… – Эмма вдруг испугалась, что та будет оплакивать несостоявшуюся любовь всю оставшуюся жизнь. – Но все проходит… время лечит сердечные раны. Однажды появится другой, и ты…

– Таких, как Бо, нет и не будет! – воскликнула Тэра с неистовством, обычно ей несвойственным. – Он был единственный, понимаешь?

Она закрыла лицо руками и зарыдала.

Ужаснувшись, Эмма откинула одеяло, неуверенно опустила ноги на пол и двинулась к подруге. Ей было хуже, чем когда бы то ни было, по большей части от стыда за свое полное отсутствие такта. Присев около Тэры, она крепко обняла ее за плечи.

– Прости меня, милая, прости! Как я могла наговорить тебе все эти глупости! И это в то время, когда рана так свежа! Можешь ли ты простить меня?

– Ничего… – судорожным шепотом откликнулась Тэра, пытаясь подавить рыдания. – Ты… хотела, как лучше… но когда я вспоминаю Бо, я… у меня просто сердце разрывается…

– Знаешь, а я тебе завидую, хотя это и звучит странно, – тихо произнесла Эмма, заглядывая в грустное, залитое слезами лицо. – Тебе выпало счастье любить всей душой. Не каждому дается такой шанс. Многие так и живут, не зная, что такое настоящая любовь.

– Может быть, ты найдешь ее с Дереком? – прошептала Тэра, стараясь улыбнуться. – Обещай мне, что хотя бы попытаешься, Эмма. Я хочу, чтобы ты была счастлива… за нас обеих сразу.

– Я и так счастлива, честное слово. – Эмма не без усилия поднялась и вернулась в постель. – Жить на ранчо вместе с папой – это ли не счастье? Правда… – она поморщилась, опускаясь на подушки, – правда, получать здесь удары по голове мне не слишком нравится. Надеюсь, погоня будет успешной и этих негодяев поймают, чтобы никто больше не пострадал.

Однако вышло иначе. Группа преследователей во главе с помощником шерифа вернулась ни с чем, до предела измотанная. Шериф Гилл прибыл вскоре после этого, только чтобы узнать, что жители Уиспер-Вэлли лишились двух тысяч долларов.

Это были новости не из тех, что поднимают настроение, но близость праздника не позволила горожанам, семьям ранчеро и ковбоям предаваться долгому унынию.

Что касается Эммы, она ждала теперь праздника с еще большим нетерпением, чем прежде.

Третьего июня Эмма с отцом вместе отправились в город, чтобы встретить Дерека. Почтовый дилижанс, как обычно, прибыл в полдень. Погода была ясная, небо – синее и безоблачное. Самый вид дилижанса заставил сердце Эммы забиться сильнее, а уж когда Дерек спрыгнул с подножки на залитую солнцем улицу, радости ее не было предела.

– Так вот он какой, твой молодой человек! – одобрительно заметил Уин.

Он понизил голос, так как гость приближался быстро, обычной своей легкой, энергичной походкой. Да, отец имел все основания одобрить то, что увидел, подумала Эмма. На мостовой провинциального городка Дерек Карлтон выглядел сногсшибательно. Солнце играло в его густых каштановых волосах. Элегантный костюм, дорогой, но неброский, – ничего показного нет в его облике. А глубокие черные глаза смотрят только на Эмму и полны такого откровенного восторга, такого обожания!

– Папа, он пока не мой, – возразила она мягко. Дерек взял обе ее руки в свои и по очереди поднес к губам.

– Эмма! Ты все так же прекрасна… нет, еще прекраснее! Ты ослепительна! Не могу выразить, как мне тебя недоставало. Ах, это, должно быть, твой отец? Простите мою рассеянность, сэр. – Он наконец-то выпустил руки Эммы, чтобы обменяться рукопожатием с Уином. – Весьма рад познакомиться.

Это было так похоже на Дерека – с первой минуты оценить ситуацию и взять ее под контроль. Он был равно напорист как в делах, так и в личной жизни, и этим отчасти напоминал Эмме отца. Может быть, именно напор был залогом успеха.

– Надеюсь, ты добрался благополучно? – спросила девушка, когда с приветствиями было покончено.

– Лучше и быть не могло! Всю дорогу я думал о тебе – прекрасно провел время.

Дерек подкрепил свои слова улыбкой, и Эмма ощутила, что снова подпадает под его очарование.

– Итак, где здесь отель? – осведомился он, забирая у кучера дилижанса красивый кожаный чемодан.

– Ну уж нет, молодой человек, никаких отелей! – воскликнул Уин. – Вы остановитесь у нас на ранчо.

– Ну, теперь ты знаешь, что такое западное гостеприимство, – засмеялась Эмма, беря Дерека под руку.

– Очень любезно с вашей стороны, но к чему лишнее беспокойство?

– Никакого беспокойства! Места у нас в доме хоть отбавляй. К тому же если ты остановишься в отеле, то мы не сможем так часто видеться.

– И верно, это было бы непростительной тратой времени. В конце концов, единственное, зачем я приехал в эти Богом забытые места, – это повидать Эмму. Только ради тебя, дорогая! Только ради тебя.

– Богом забытые места? – переспросила девушка, сузив глаза. – А я называю их землей обетованной!

Обиженная уничижительной характеристикой, данной милой ее сердцу Монтане, она хотела добавить еще что-нибудь, но тут заметила Такера Гарретсона, выходящего из салуна. Одна из девиц висела у него на руке с таким видом, словно не могла уже стоять на ногах без посторонней помощи.

– Меня сейчас стошнит!

Уин и Дерек с тревогой посмотрели на Эмму, и она сообразила, что произнесла эти слова вслух.

– Опять те ужасные головные боли, дорогая? – сразу забеспокоился ее отец. – Я надеялся, что все прошло.

– Дело не в этом, папа!

Ей совсем не хотелось, чтобы Дерек в первый же свой день в Монтане оказался свидетелем вульгарной потасовки между отцом и Такером.

– Может быть, это жара? – беспокойно спрашивал Дерек. – Позволь, я помогу тебе подняться в коляску.

– Ради Бога, Дерек, я превосходно себя чувствую! Я хотела сказать, что меня тошнит от тех, кто твердит, что Монтана – это забытый Богом край земли! Не понимаю, как можно думать такое!..

Лицо Эммы прояснилось, а потом и вовсе расцвело улыбкой, обращенной к поклоннику. Тот не замедлил в ответ нежно подхватить ее под руку.

– Взгляни вокруг, посмотри на небо! – продолжала девушка, сияя улыбкой и очень надеясь на то, что Такер эту улыбку видит. – Разве все это не великолепно? Ну же, Дерек, признайся, что ты никогда не видел такой красоты!

– Я никогда не видел такой красоты, – повторил тот, многозначительно глядя при этом ей в глаза.

Уин Маллой сделал вид, что не замечает этой романтической сценки, с преувеличенным старанием устраиваясь на сиденье коляски. Дерек галантно помог Эмме усесться рядом с ним.

Когда лошади зацокали копытами по мостовой, Эмма рискнула бросить быстрый взгляд через плечо. Такер смотрел вслед коляске, и лицо его было мрачным как туча. По крайней мере ей показалось, что он хмурился в сторону удаляющегося экипажа, но разглядеть как следует не хватило времени, поскольку она тотчас отвернулась. Не хватало еще, чтобы этот тип решил, что она оглядывается на него!

А на кого же еще она оглянулась? Именно на него. Интересно, чего ради? Эмма раздраженно прикусила нижнюю губу. На всем свете ее интересовали только двое мужчин, и оба они находились рядом с ней в коляске. Дерек проехал столько миль, чтобы повидать ее и повторить свое предложение, а она пялится на Такера Гарретсона, вместо того чтобы окружить вниманием будущего жениха!

Внезапно Эмму озарило, что от нее потребуют ответа на предложение, стоит только им с Дереком остаться наедине хоть на минуту. Боже, почему это раньше не пришло ей в голову? Потому что приезд Дерека означал для нее только одно: она окажется наконец слишком занята, чтобы думать о разных неприятных вещах. Таких, как убийство Бо Гарретсона и паутина подозрений, в которой запутался ее отец; таких, как выстрел, прозвучавший на границе двух ранчо, и дерзкое ограбление банка, не прошедшее для нее даром. А главное, она выбросит из головы Такера Гарретсона, мысли о котором не давали ей ни минуты покоя.

Если бы только эти неприятные люди покинули долину! Уехали бы куда-нибудь – куда угодно! Какое спокойствие снизошло бы на ее душу!

Короче говоря, она надеялась, что общество Дерека сразу поможет ей забыться. Однако пока, призналась себе Эмма, глядя на кедровые и кленовые рощи, мимо которых коляска быстро катилась к ранчо, Дерек не помог.

Все, о чем она могла думать, было: сумела она досадить Такеру, когда улыбалась Дереку, или нет.

* * *

В тот же вечер Эмма повела гостя на прогулку по окрестностям. Длинные сиренево-серые тени Скалистых гор уже протянулись через долину. Девушка пропела Дерека по ранчо, показывая ему постройки и лошадей, и наконец повернула к берегу речки, где высилось несколько пирамидальных тополей. Лужайка была сплошь покрыта белыми и розовыми цветами клевера. Густой сладкий аромат облаком висел в воздухе.

Невозможно было подыскать более романтический уголок для первого поцелуя после долгой разлуки, и Дерек не упустил такой возможности. Поцелуй был долгим, бесконечно долгим. Эмма вдыхала изысканный запах дорогого одеколона и думала о том, как опытны губы, так жадно прижавшиеся к ее губам, так властно раскрывшие их. Отстранившись, Дерек заглянул ей в глаза и прошептал, что она прекрасна, прекрасна…

Девушка обвила его шею руками и поцеловала в ответ.

Ей хотелось плакать, потому что ни поцелуй, ни прикосновения этого мужчины не вызвали в ней никакого отклика.

Она ничего не чувствовала, ни плотью своей, ни душой.

Ничего абсолютно.

И виноват в этом был Такер Гарретсон.

 

Глава 9

Вот уже третий год торжественный вечер с танцами в честь Дня независимости проходил в вестибюле ресторана «Гранд-отель». На этот раз устроители превзошли самих себя, украшая узкий непритязательный холл гостиницы, который в обычные дни мог похвастаться только самой необходимой обстановкой и потертыми коврами. Теперь это был настоящий бальный зал – хорошо освещенный, утопающий в цветах, пестрящий патриотическими лозунгами. Повсюду: под потолком, на перилах лестницы, на оконных рамах – были укреплены десятки разноцветных воздушных шаров, колеблющихся от малейшего сквозняка и придающих помещению воздушную легкость. Большую часть мебели вынесли, старые ковры скатали, полы на совесть натерли, и не хватало здесь только танцующих пар. Впрочем, было ясно, что за ними дело не станет, так как толпы возбужденных горожан и гостей со всей округи уже заполнили нижний этаж «Гранд-отеля».

Все собрались здесь в этот вечер. Седые усы Дока Карсона были, против обыкновения, тщательно расчесаны. Сью Эллен и Уэсли Гилл фланировали под руку друг с другом. Пэтси и Эд Фезер то и дело унимали расшалившегося Билли. Ковбои с окрестных ранчо по такому случаю втиснулись в воскресные костюмы, куда менее привычные для них, чем повседневная джинсовая одежда. Волосы, зализанные с помощью различных средств, отливали блеском не хуже, чем начищенные ботинки.

Мало-помалу собрался оркестр. Помощник шерифа Клем Трэй уже наигрывал на губной гармонике рядом с Уилбером Кентом, отцом Мэри Лу, настраивающим банджо. Харви Уэллс, безобидный и медлительный (тот самый, которого когда-то изводил насмешками мистер Хьюит, школьный учитель), теперь работал в магазине Кентов, и никто не мог с ним сравниться в игре на флейте. Как только торжественная часть и концерт закончились, музыканты обсудили репертуар, и несколько пробных аккордов дали собравшимся понять, что они вложат в игру всю душу.

Эмма приостановилась на пороге, держа под руки отца и Дерека. Оба ее кавалера были весьма импозантны в темных костюмах, белых рубашках и черных галстуках-шнурках. А что касается самой Эммы, то она была чудо как хороша: бирюзовый шелк платья оттенял цвет ее глаз и гармонировал с атласом ее волос, гладко зачесанных назад и ниспадавших на одно плечо каскадом тщательно завитых локонов. Колье из гагатов и бирюзы и длинные серьги-подвески в тон ему подчеркивали белизну кожи и низкий вырез платья. Узкий корсаж не скрывал пышных округлостей груди, а подол был достаточно широк, чтобы не мешать танцевальным па. Даже полный профан догадался бы, что платье сшито по последней моде. Девушка чувствовала, что все ей к лицу, что она прекрасно выглядит, и только что не притопывала туфелькой от нетерпения в ожидании танца.

Харви Уэллс улыбнулся ей со своей импровизированной эстрады, и она дружески махнула ему в ответ. От усердия на его круглом, гладко выбритом лице выступила испарина. Толпа приветствовала новый мотив рукоплесканиями.

– Надеюсь, первый танец мой, мисс Маллой? – официальным тоном осведомился Дерек громко, но глаза его ласково светились.

– Без сомнения, мистер Карлтон.

Эмма со смехом положила руку на его плечо, другую вложила в раскрытую ладонь… и увидела Такера Гарретсона с Мэри Лу Кент. Судя по всему, он был весьма доволен собой. Смех замер на губах Эммы, свет померк в ее глазах, веселье потеряло всякий смысл. Праздничное настроение, благодаря которому все виделось в розовом свете, растаяло. Эмма вдруг поняла, что в зале тесно и накурено, что от танцующих пахнет виски и дешевой помадой для волос. Шумный говор толпы заглушал музыку, да и сам мотив, веселый и легкий, показался вдруг безвкусным, пошлым.

– Что с тобой, дорогая? – встревожился Дерек, когда она сбилась с шага. – Ты хмуришься. В чем дело?

– Все в порядке, – возразила девушка, улыбаясь одними губами. – Почему ты решил, что что-то не так?

– Потому что у тебя рассерженный вид. Кто-нибудь наступил на ногу? Или я мало хвалил твой наряд? Он несказанно прекрасен, никто никогда не носил ничего подобного!

Дерек поддразнивал девушку в надежде развеселить – он не поверил ее улыбке. Эмма попыталась улыбнуться еще раз.

– Ты обрушил на меня целый ливень комплиментов. Совсем вогнал в краску, – в свою очередь, поддразнила она.

– Ты зарделась так мило, что я потерял дар речи.

– Дерек!.. – начала Эмма.

И забыла, что хотела сказать. Совсем рядом с ними проплыли в вальсе Такер и Мэри Лу.

«Боже мой, да они почти трутся друг о друга! В Филадельфии за подобное поведение их попросили бы покинуть дансинг! Что за бесстыдство!»

– Эмма!

– Да, Дерек?

– Ты уже один раз сказала «Дерек», и на этом все кончилось.

– Ах да!.. Дерек…

Пристыженная, Эмма подняла взгляд на склоненное к ней лицо, немного растерянное, удивленное. Сурово она напомнила себе, что Дерек – само совершенство; он неизменно галантен и терпелив ко всем переменам ее настроения, и уже за одно это можно быть с ним полюбезнее. А также и за то, что он не настаивал на немедленном ответе, чего она больше всего опасалась. Он давал ей время подумать.

– Дерек, тебе совсем не обязательно осыпать меня комплиментами. Я ведь не тщеславна. И потом на тебя просто невозможно сердиться.

– Если ты не рассержена, значит, рассеянна. Музыка внезапно смолкла, и Эмма по инерции сделала еще один поворот, выскользнув из рук остановившегося Дерека и едва не потеряв равновесие. Это и впрямь рассеянность, подумала она, опираясь на руку подоспевшего Дерека.

– Я думаю о печенье! – брякнула она, чтобы хоть как-то объяснить свою отстраненность.

– О печенье? – опешил Дерек.

– Ну да! Я испекла имбирное печенье для праздника. По-моему, оно удалось! Надеюсь, миссис Барнз найдет для него достойное место на столе, иначе никто его не попробует. Оно должно быть восхитительно на вкус.

– Эмма, дорогая, все, что ты делаешь, восхитительно! Девушка прикусила язык, сдерживая готовую сорваться колкость. Он что же, задался целью весь вечер говорить только пошлые комплименты? Если это не кончится, она просто закричит! В Филадельфии Дерек вел себя иначе, не с такой утомительной галантностью, и комплименты его были не в пример оригинальнее. Ей пришло в голову, что он пытается лестью подтолкнуть ее к положительному ответу. Увы, эффект был обратный, и чем дальше, тем больше. Желание оказаться подальше от не в меру заботливого кавалера стало нестерпимым.

Девушка выдавила из себя еще одну принужденную улыбку.

– Извини, Дерек, я ненадолго. Только узнаю про печенье, и вернусь.

Не дожидаясь ответа, она бросилась прочь. Пересечь зал оказалось не так-то просто, поскольку толпа состояла из одних знакомых, и каждый останавливал Эмму, чтобы перекинуться с ней парой слов. К тому же она постоянно оглядывалась, не идет ли Дерек следом, и из-за этого столкнулась с кем-то у стола с прохладительными напитками. Тот, на кого она налетела, как раз подносил к губам стакан с пуншем. От толчка пунш выплеснулся и залил весь перед его клетчатой рубашки.

– Ради Бога, про…

Эмма прикусила губу, встретившись с суровым взглядом Джеда Гарретсона. Извиняться перед этим человеком? Ни за что! Скорее она рассыплется в извинениях перед стадом обезумевших быков!

– Ну, погляди, что ты наделала, – проворчал Джед. От презрения его морщинистое лицо сморщилось еще больше. Ледяной взгляд буравил девушку. – Даже и не думает извиняться! Само собой! Маллои никогда не утруждали себя элементарной вежливостью.

– Я не нарочно, – отчеканила Эмма. – Прошу прощения.

– Лучше подай-ка мне какую-нибудь салфетку, девушка. Это хоть отчасти извинит твою неуклюжесть.

Эмма подумала, что шейный платок мог бы послужить этой цели куда лучше хлипкой бумажной салфетки, но промолчала. Она была не так плохо воспитана, как полагал этот мужлан, а потому молча взяла из вазочки салфетку и протянула ее.

– Вот.

– Только не жди, что я расшаркаюсь перед тобой.

– Никогда не ждала этого от Гарретсонов, – процедила Эмма и добавила ледяным тоном: – Сэр.

Удаляясь от стола, она еще раз оглянулась на тот угол, где оставила Дерека, и – надо же такому случиться! – снова с кем-то столкнулась. Рука ее была перехвачена повыше локтя, стоило только сделать шаг в сторону.

– Не так быстро, Маллой.

Эмма подняла глаза. Сердце ее бешено заколотилось. Господи, как же он был красив! И, Бог знает почему, среди окружающей праздничной мишуры особенно грозен. Он тоже приоделся для торжества и побрился – запах одеколона был свежим, хвойным. Он держал ее руку крепко, но мягко, и ощущение огрубевшей ладони на нежной коже волновало сильнее самого ласкового прикосновения. В синих глазах был опасный блеск, и что-то в душе девушки немедленно откликнулось, ответило на вызов.

Ну что за невезение, подумала Эмма. Такер был прямо перед ней, его отец – в двух шагах позади. Попала прямо в осиное гнездо!

«Что ж, посмотрим, кто кого! И не надейтесь меня запугать».

– Я спешу. Отпусти, пожалуйста.

– Спешишь к женишку – хлопать перед ним своими красивыми глазами?

«Красивыми глазами? Он что же, считает, что у меня красивые глаза?»

Пораженная, Эмма молча уставилась на Такера.

– Передо мной можешь не хлопать – не поможет.

– Отпусти!

Она сделала попытку вырваться, но добилась лишь того, что и другая рука оказалась плененной. Хватка усилилась.

– Мне больно!

Такер как будто опомнился и сразу ее отпустил. У него даже хватило воспитания выказать смущение:

– Я не нарочно.

– С чего это ты вздумал перед ней извиняться, парень? Она не заслуживает мягкого обращения хотя бы потому, что одна из Маллоев. Сколько раз надо повторять одно и то же? Извиняться перед Маллоями – все равно что извиняться перед кучей свиного навоза!

– Отец! – резко произнес Такер. – Довольно!

– И кроме того, – продолжал Джед, не обратив на сына никакого внимания, – пять минут назад по милости этой девчонки я пролил на себя пунш. Что ты думаешь, она извинилась передо мной? И не подумала! Сразу видно, что папаша не утруждал себя воспитанием дочки. Маллой, одно слово!

– Как вам не стыдно! – не выдержала Эмма. – Не смейте так говорить про папу! Он настоящий джентльмен, а вы недостойны чистить ему ботинки!

– Успокойся, дорогая, я сам разберусь, – послышалось за спиной, и девушку мягко, но решительно оттеснили в сторону.

Уин Маллой занял ее место, воинственно расставив ноги и сверля оскорбителей взглядом.

– Ну, и кто из вас, жалкие вы трусы, затеял свару с моей дочерью?

– Сбавь обороты, Маллой, а то как бы не пожалеть! – пригрозил Такер.

– Вот это новости! – вскричал Джед. – Не думал я, что меня когда-нибудь назовет жалким трусом человек, способный выстрелить в спину!

Он сделал выпад, но Уин Маллой увернулся и, в свою очередь, замахнулся кулаком. Такер без труда отразил удар. Меньше всего Эмма желала стать причиной драки, поэтому бросилась вперед и вцепилась Такеру в правую руку.

– Прекратите!

Молодой Гарретсон мог стряхнуть ее одним движением, но почему-то не сделал этого. Возможно, вмешательство девушки заставило бы мужчин опомниться, но в это самое время на место действия явился Дерек Карлтон. Странное оживление у стола с прохладительными напитками, а главное, бирюзовое платье Эммы в самом центре суматохи, заставили его устремиться в ту сторону. Все, что касается Маллоев, касается и его, рассудил Дерек и без дальнейших раздумий принял боксерскую стойку.

Ничто не могло бы удивить Такера сильнее, чем удар, нанесенный столичным хлыщом прямо ему в челюсть.

– Дерек, ради Бога! – воскликнула Эмма.

Сразу вслед за этим толпа зевак расступилась, пропуская шерифа Гилла и Росса Маккуэйда. Не сговариваясь, оба встали плечо к плечу между Гарретсонами и Маллоями, словно живая стена. Однако не их своевременное появление спасло Дерека Карлтона от выволочки, а Тэра Маккуэйд, повисшая на другой руке Такера. Он выглядел бы довольно забавно, если бы не разъяренное выражение лица, недвусмысленно говорившее, чем бы все кончилось, будь хотя бы одна из его рук свободна.

– Повеселились – и хватит! – рявкнул шериф Гилл. – Здесь вам не задворки салуна, где никому не зазорно расквасить друг другу носы! Люди собрались повеселиться, так что нечего портить им вечер, тем более что бывает он раз в году!

Такеру наконец надоело изображать из себя пленника, и он легким движением стряхнул с себя обеих девушек, не причинив им при этом вреда. Зато взгляд, обращенный на Дерека Карлтона, был настолько тяжел, что тот невольно сделал шаг назад.

– А как насчет нашего с отцом вечера? За то, что нам его испортили, я бы хоть разок врезал этому хлыщу.

– Такер, ради Бога! – воззвала на этот раз Тэра. Он повернулся и взглянул в ее расстроенное лицо.

– Пожалуйста! – тихо попросила она и слабо улыбнулась. – Вечер еще можно исправить. Может быть, потанцуем?

Такер огляделся. Его отец и Уин Маллой, стараясь перекричать друг друга, доказывали что-то шерифу Гиллу. Эмма стояла чуть в стороне и казалась воплощением красоты и женственности, выделяясь среди других, словно жемчужина среди стекляруса. Кавалер нашептывал ей, должно быть, что-то утешительное, собственническим жестом обнимая за плечи, и – Господи Боже! – до чего же хорошо они смотрелись вместе! В безукоризненно сшитом костюме, подчеркнуто галантный, столичный денди был самым подходящим кавалером для Эммы Маллой.

Такер отвернулся с отвращением.

– Что ж, Тэра, я с удовольствием потанцую с тобой, – сказал он, надеясь, что это прозвучало любезно.

Эмма видела, как ее кровный враг выводит ее лучшую подругу в круг танцующих. Удивительно, но вид Тэры в объятиях Такера порадовал ее ничуть не больше, чем Мэри Лу. Однажды проснувшись, ревность не желала униматься.

Тем временем общее замешательство прошло, и гости вернулись к прерванным занятиям: кто-то потянулся за пуншем, кто-то накладывал еду на тарелку, кто-то вступил в беседу. Громкая музыка снова заполнила импровизированный бальный зал.

– Все в порядке, дорогая?

Это вернулся Уин Маллой. В углу зала шериф и Росс тщетно старались успокоить распалившегося Джеда Гарретсона.

– Конечно, все в порядке, папа, – заверила Эмма. – Жаль, что так получилось, но я просто не выдержала. Не терплю, когда задевают тебя… нас.

– Я тоже этого не потерплю, сэр, заверяю вас! – вмешался Дерек, бросая презрительный взгляд в сторону Джеда Гарретсона. – Какие-то ничтожества, а смеют подавать голос! Дикари! – Не замечая этого, он потер покрасневшие костяшки пальцев. – Жаль только, что все слишком быстро кончилось и мне не представилось возможности научить одного из них хорошим манерам.

Эмма содрогнулась. Она-то хорошо знала, чем бы кончился для Дерека урок хороших манер, не вмешайся вовремя шериф Гилл. Как боксер, он был неплох, потому что учился у самого мистера Ксандера, лучшего тренера Филадельфии. Но боксерский матч не шел ни в какое сравнение с настоящей жестокой дракой. Если бы Такеру пришло в голову как следует взяться за Дерека, тому бы не поздоровилось – мягко выражаясь. Слейд был покрепче Дерека, а что с ним сделал Такер…

Шериф Гилл… Нет, это не он спас Дерека! В ярости Такер скорее всего не обратил бы на его вмешательство никакого внимания. Его остановили мольбы Тэры Маккуэйд.

Бог знает почему, это ужасно не нравилось Эмме.

– Ай-яй-яй! – воскликнула Сью Эллен, приближаясь вместе с Коринной и грозя Уину пальцем. – Дай мне слово, что на сегодня с петушиными боями покончено. Понять тебя я могу, но не извинить. Из вас двоих кто-то должен проявить благоразумие. В конце концов, здесь праздник.

– Много чести для Гарретсонов, испортить из-за них танцы, – проворчала экономка. – Этот сынок Джеда, красавчик Такер, вконец обнаглел! Думает, если за ним бегают все окрестные девчонки, так все ему и позволено?

– Да ну тебя, Коринна! – отмахнулась Сью Эллен. – Не мели чепухи. Ты не хуже моего знаешь, что Такер – очень приличный молодой человек. Правда, чуточку слишком темпераментный, особенно когда дело касается жен… кхм! Ну, не важно! – запнулась она, поймав взгляд суженных глаз Уина и Эммы.

Коринна зацокала языком, укоризненно качая головой.

– Короче, дай слово, Уин, что сегодня будешь вести себя паинькой.

– Я и вел и веду! – мрачно возразил тот. – Джед первый начал. Впрочем, обещаю сегодня держаться от него подальше… по возможности.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Сью Эллен и повернулась к Эмме: – Выглядишь умопомрачительно, дорогая! Печенье и пирог, что ты принесла, всем очень нравятся. По-моему, Пит Шугар один съел половину. Ага, вот и он! Наверняка собирается пригласить на танец.

Подмигнув Дереку, она удалилась в другой конец зала, без сомнения, намереваясь вырвать согласие «быть паинькой» теперь уже у Джеда Гарретсона.

И в самом деле от стола приближался веснушчатый ковбой самого простецкого вида с выражением наивного обожания на лице.

– Эмма, могу я… – начал Дерек, недовольный этой неуместной, по его мнению, помехой.

– Привет, Эмма! – застенчиво, но громогласно провозгласил Пит, отвешивая на редкость неуклюжий поклон (пунш прибавил ему уверенности и развязал язык). – Что ты ответишь бедняге ковбою, если тот попросит минутку радости, чтобы вспоминать о ней в долгие одинокие ночи?

Это было так нелепо и мило, что Эмма засмеялась. Пит слушал ее мелодичный смех с детским удовольствием.

– Я скажу: эта минутка твоя, красавчик! – кокетливо ответила девушка, к большому неудовольствию Дерека.

Оглянувшись, чтобы взглядом извиниться перед своим кавалером, Эмма увидела его раздосадованное лицо и почти пожалела, что пошла танцевать с Питом. Но она тут же вспомнила, что собиралась нанести ему удар потяжелее, а именно – наотрез отказать. Возможно, если она будет танцевать со всеми, кроме него, Дерек начнет догадываться и все пройдет легче. Она боялась минуты объяснения, но чем дальше, тем отчетливее сознавала, что не сможет провести рядом с этим человеком всю свою жизнь – каждый из дней ее, каждую из ночей.

После множества мелких, от случая к случаю, нелестных замечаний насчет Монтаны она уже не питала иллюзий. Дерек и думать бы не стал о жизни в Монтане. Он все давно решил… А она ни за что не уедет отсюда…

Вот если бы еще и Гарретсоны не болтались все время поблизости. Упрямые, невоспитанные, несносные люди! Должно быть, во всем свете только одна такая семья и есть! Однако бедняжка Тэра время от времени посещала их дом и нисколько не возражала против компании Такера. Вот и теперь она весьма охотно танцует с ним. Более того, пока Пит неумело, но энергично кружил ее в вальсе, Эмма заметила удовольствие, почти радость на лице «бедняжки».

«Не может быть! Она просто по натуре добра. Только ради Бо она выносит общество этого типа! Общая утрата роднит их, вот и все».

Обязательно нужно предостеречь Тэру против пресловутого обаяния молодого Гарретсона. И против его темперамента заодно. Он – как змея, способная зачаровать беспомощную птичку. Если Тэра не поостережется…

«То попадет в ту же ловушку, что и я», – со странной смесью гнева и отчаяния подумала девушка. Это же надо – годами вспоминать поцелуй такого невозможного типа!

Она пылко пожелала, чтобы Такеру ненароком не пришло в голову поцеловать Тэру.

– Что с тобой, Эмма?

– М-м? Нет, ничего! – поспешно заверила девушка.

– Но у тебя такой вид, будто ты вспоминаешь то злосчастное ограбление… Нет, будто во рту у тебя лимон!

– Что ты, Пит, совсем нет! Я беззаботна, как бабочка весной!

Усилием воли Эмма заставила себя широко улыбнуться. Раз приклеив к лицу улыбку, она дала себе слово с ней не расставаться и придерживалась этого довольно долго, танцуя по очереди с Биллом Рейберном, Доком Карсоном, Редом Петерсоном и другими, пока не оказалась в паре с Куртом Слейдом. Поначалу танец шел своим чередом, и Эмма отвлеклась, механически поддерживая ничего не значащую беседу. Опомнилась она лишь тогда, когда Слейд вдруг увлек ее в коридорчик, ведущий из вестибюля гостиницы на кухню.

В коридорчике не было ни души. Внезапно остановившись, партнер Эммы прижал ее к стене. Вне себя от изумления, она уставилась на него. По неприятно самодовольному выражению его лица она поняла, что сделал он это намеренно.

– В чем дело? Вы хотите сказать мне что-то наедине?

– Да ничего особенного, мэм.

Слейд старался держаться и говорить любезно, но ничего любезного не было в его взгляде. Сказать по правде, этот взгляд был попросту оскорбителен, когда шарил по округлостям ее грудей над корсажем. Да он представлял ее обнаженной, поняла она вдруг.

– В таком случае что же мы делаем здесь? – холодно осведомилась она и ловко проскользнула под одной из рук Слейда, упертых ладонями в стену.

Однако он схватил ее за руку и остановил:

– Мы здесь потому, что я хочу предостеречь вас, мэм.

– Вот как?

– Именно. Держитесь подальше от этого Такера Гарретсона. Он на все способен.

– Полагаю, что знаю об этом не хуже вашего, мистер Слейд. Впрочем, вы-то знаете об этом, так сказать, из первых рук! – не удержалась Эмма, возмущенная этой демонстрацией грубой силы. – Он здорово врезал вам в тот день. Кстати, как ваши ушибы, не беспокоят?

Черные глаза Слейда полыхнули яростью, и девушка поняла, что задела его за живое. Однако ее торжество сразу сменилось испугом, и это не укрылось от надсмотрщика. Гнусная улыбка появилась у него на губах, поскольку он был свято уверен, что женщину нужно держать в страхе. Тогда она будет помнить свое место. Однако он не собирался уж слишком запугивать Эмму Маллой. С некоторых пор он лелеял кое-какие планы, в которых ей была отведена важная роль. До поры до времени с ней стоило держаться помягче, чтобы потом объездить, как молодую кобылку.

Настанет день, когда он наездится на ней всласть. Подумаешь, красотка! Куда важнее, что она чертовски богата. Сварливый характер тоже не помешает: веселее будет коротать долгие зимние ночи. Когда они заворкуют, как два голубка, вся Монтана позавидует Курту Слейду. Ради такого будущего можно пошаркать ножкой перед этой куколкой до поры до времени. Поухаживать, жениться и однажды, когда старик Маллой окочурится, заполучить ранчо со всем прочим, что к нему относится.

Именно эти далеко идущие планы заставили Курта Слейда наняться в надсмотрщики в «Эхо» накануне возвращения дочери хозяина. Красотка едва удостоила его взглядом в первый день, зато сам Слейд лишь утвердился в своих намерениях.

В качестве первого шага на пути к успеху он решил намять бока Такеру Гарретсону и тем самым произвести на Эмму незабываемое впечатление. Однако обстоятельства сложились иначе, и пункт первый плана пошел прахом. Впрочем, думал Слейд, Гарретсон за это заплатит так или иначе. Теперь, после насмешек Эммы, он занес и ее в список своих должников. Но месть тем слаще, чем неожиданнее. Пусть куколка считает, что последнее слово осталось за ней. Они еще сочтутся.

Курт Слейд не так уж хорошо знал женщин. Ему приходилось иметь дело с девицами из кордебалета, служанками и шлюхами. Однако он понимал, что дочки богатых ранчеро – совсем другое дело. Разумеется, все они из одного теста и охотно подчиняются грубой силе, но эти неженки любят строить из себя недотрог. Комплименты, ужимки, поклоны – без этого не обойтись.

– Как мило с вашей стороны беспокоиться обо мне, мэм, – сказал он с фальшивым простодушием. – Но я не настолько пострадал, чтобы забивать этим такую хорошенькую головку. Ну а Такер еще получит свое. Ему просто повезло, скажу я вам. Я куда крепче него, сами увидите.

Эмма попробовала ускользнуть, но надсмотрщик загородил ей дорогу.

– Со мной вам нечего опасаться. Курт Слейд – лучшая защита и от Гарретсонов, и от любого другого, кто осмелится протянуть к вам свои грязные лапы. Сами посудите, мэм, ведь вы нуждаетесь в защите – я об этой кутерьме между «Кленами» и «Эхом». Может, мне сопровождать вас во время верховых прогулок?

– Нет, благодарю вас, мистер Слейд. Когда я сочту нужным ездить с телохранителем, то извещу вас об этом. Если даже отец не возражает против моих одиноких прогулок, то вас это тем более не касается. А теперь позвольте мне…

– Ваш отец! – фыркнул Слейд пренебрежительно, что совсем не понравилось Эмме. – Он вас балует, вот что я скажу. Хотя не могу винить его за это.

С минуту он молча разглядывал девушку с головы до ног, почесывая подбородок, затем усмехнулся:

– Такую куколку грех не баловать, что там говорить. Я бы на месте вашего папаши тоже позволил вам поступать как вздумается… но не всегда и не во всем, мэм, так-то вот. Негоже эдакой красотке в одиночку шататься по лесам да полям. Люди могут подумать, что нет на нее управы. А люди-то не любят строптивых. Им больше по душе, если есть кому поправить строптивый норов, если есть мужчина, который…

– Мистер Слейд, оставьте остальное при себе. С меня хватит разговоров…

– Золотые слова! – обрадовался надсмотрщик. – Хватит разговоров. Настало время показать на деле, каков он, Курт Слейд.

Не успела Эмма опомниться, как вдруг оказалась в объятиях, от которых хрустнули ребра, и, к своему ужасу и негодованию, почувствовала на губах мокрый рот Слейда.

Поцелуй Слейда был засасывающим, удушливым. Зубы стукнулись о зубы, в рот проник вкус табака и виски. Отвращение захлестнуло Эмму, придав ей сил. Ткнув каблуком в носок сапога, она надавила на него всем весом, потом пнула надсмотрщика в голень. Ей удалось высвободить рот из мокрой, жадной ловушки.

– Немедленно отпусти меня, Слейд!

К ее отчаянию, сопротивление только распалило его.

– Нравится мне такой запал, нравится! – игриво прорычал Слейд, прижав Эмму к себе еще крепче, и снова обрушился на ее рот, как хищник на добычу.

В отчаянии и ярости девушка занесла руку и со всей силой ударила надсмотрщика по щеке. Раздался гулкий шлепок. Должно быть, это была первая пощечина в жизни Слейда, потому что он немедленно пришел в бешенство.

– А вот это было лишнее, мисс Эмма, вы уж поверьте. Не будь я душа-человек, я бы мог обидеться. Подумал бы даже, что вы имеете что-то против моих поцелуев…

– Боже, какой болван! – едва выговорила девушка. – Только попробуй еще раз до меня дотронуться! Я закричу, а когда все сбегутся, расскажу, что ты себе позволил! Да отец тебя просто пристрелит, и никто даже не вмешается! И уж конечно, он в два счета вышибет тебя с ранчо, так что и опомниться не успеешь!

– Не слишком на это рассчитывайте, – насмешливо заметил Слейд и хрипло хохотнул, отчего Эмму передернуло. – Я нужен вашему папаше, потому что я лучший надсмотрщик во всей долине.

– Эмма! – послышалось поблизости от входа. Слейд выругался вполголоса.

Как оказалось, Дерек снова пустился на поиски своей дамы. Эмма ощутила невыразимое облегчение.

– Я здесь! – поспешно отозвалась она.

Через пару секунд Дерек возник в темном проеме и застыл в изумлении, сообразив, что Эмма находится здесь наедине с каким-то мужчиной.

– Дорогая, ты в порядке? Что здесь происходит?

 

Глава 10

Дереку достаточно было бросить взгляд на возмущенное, пылающее лицо Эммы, чтобы сообразить, что случилось.

– Этот человек позволил себе лишнее? – спросил он сквозь зубы.

– Ничего такого, с чем я не сумела бы справиться. – Эмма скользнула к выходу мимо Слейда, на щеке которого все еще можно было видеть отпечаток ее ладони. – Вернемся в зал.

– Однако, Эмма! Если он вел себя нагло, нужно его проучить.

Эмма, не слушая, потянула его за руку к выходу. Слейд проводил их насмешливым хохотом, но она не обратила на это никакого внимания – она не отрывала взгляда от гневного лица Дерека. Нужно во что бы то ни стало предотвратить стычку, потому что она закончится для него ничуть не лучше, чем драка с Такером Гарретсоном.

– Все, что мне нужно, это глоток свежего воздуха. Довольно на сегодня сцен!

– Да, но он…

– Дерек! Я хочу покоя!

– Что ж, будь по-твоему, – наконец неохотно уступил он. – Я провожу тебя.

Эмма пулей вылетела из дверей, услужливо распахнутых перед ней Дереком, и сразу бросилась за угол гостиницы. Там, привалившись спиной к глухой задней стене, пару минут она лишь молча и жадно дышала, уговаривая себя успокоиться. Вид ночного неба с мигающими бриллиантиками звезд был благословением после инцидента в коридоре.

Если бы ей пришло в голову пройти еще несколько шагов и повернуть еще раз за угол, она оказалась бы рядом с другой дверью, где чуть раньше Такер устроился покурить.

«Говорить ли папе про Слейда?»

Девушка пыталась прийти к какому-нибудь решению, но безуспешно. Отомстив надсмотрщику за наглость, она тем самым лишила бы отца одного из лучших людей. Увы, Слейд был прав, когда сказал, что нужен Уину Маллою. В какой-то мере ранчо процветало благодаря его усилиям. Что, если он немедленно предложит свои услуги Гарретсонам? Этого только не хватало! Своими руками способствовать их процветанию!

Один лишь намек на сегодняшнее поведение надсмотрщика приведет к его увольнению. А где взять другого, такого же опытного и работящего?

– Боже мой, я понятия не имею, как быть! – вырвалось у Эммы.

Она вдруг вспомнила, что не одна. Дерек молча наблюдал за ней. Теряясь в сомнениях, девушка совершенно забыла о его присутствии, но теперь встретила взгляд, до такой степени полный тревоги и заботы, что сердце ее дрогнуло. Пусть он не ставил в грош землю, которую она любила всем сердцем, зато она сама, Эмма Маллой, много для него значила. Более того, он был добр и великодушен по натуре, и мысль о том, что придется отказать ему, была невыносима.

– Впервые слышу, что ты не имеешь понятия, как быть, – поддразнил Дерек. – Помнится, в Филадельфии тебя считали образцом спокойствия и уверенности в себе. «Невозмутимая мисс Маллой», помнишь?

– На этот раз я не подхожу под описание, – невесело усмехнулась Эмма.

– Может быть, я смогу тебе помочь? Расскажи, в чем дело!

При этих словах Такер скривил губы в саркастической усмешке: «До чего же ты наивен, мистер! Все это женские штучки, чтобы крутить нашим братом, как заблагорассудится». Он едва сумел подавить рвущийся наружу смех, думая о том, что Эмма Маллой научилась в колледже многому, в том числе дурить голову влюбленным бедолагам. «Подожди, пока тебя окольцуют, запрягут, как лошадь! До скончания жизни будешь ходить в узде, решая «проблемы», которыми она тебя еще замучает».

Такер прикинул, не выйти ли ему внезапно из-за угла и тем самым доставить «невозмутимой мисс Маллой» несколько неприятных минут, но все изменилось, стоило ей начать рассказ. Улыбка его исчезла, глаза сузились. Теперь он и не думал выдавать свое присутствие, наоборот, даже затаил дыхание. Эмма не вдавалась в подробности, поскольку Дерек и без того был возмущен до глубины души, но нетрудно было предположить, что надсмотрщик нарушил границы дозволенного и оскорбил ее.

Если бы кто-нибудь мог видеть Такера в этот момент, он поразился бы мрачному, пугающему выражению его лица. Застань он Слейда в тот момент, он задал бы ему такую взбучку, что из коридора надсмотрщика унесли бы за руки и за ноги. Правда, постороннего вмешательства не потребовалось. Дерек Карлтон подоспел вовремя и пресек дальнейшие гнусности. Каким образом? Не важно. Раз он собирался жениться на Эмме Маллой, он и был в ответе за ее покой и безопасность.

Так что же он, Такер, беспокоится?

– Теперь ты знаешь, что случилось, – говорила между тем Эмма. – Слейд… У меня от него мурашки бегут по коже! Как бы я хотела все рассказать отцу! Присутствие этого человека на ранчо отныне будет для меня невыносимым.

– Так за чем же дело стало! Расскажи, и пусть мистер Маллой уволит его.

– Все не так просто, Дерек. Ты многого не знаешь и не понимаешь, какая создалась ситуация. Со дня моего возвращения отец поет Слейду дифирамбы, повторяет, что без него ранчо никогда не достигло бы такого расцвета. А эти люди, Гарретсоны… никто не знает, как они дальше себя поведут…

– Эмма!

Дерек приподнял ее лицо за подбородок. Девушка умолкла и подняла на него взгляд.

– Не понимаю, зачем тебе усложнять свою жизнь, – начал он, осторожно убирая выбившийся непокорный локон. – Выходи за меня замуж и перебирайся в Филадельфию. Твое место там, а не среди дикарей вроде Слейда и этих Гарретсонов. Нет-нет, выслушай меня! – заторопился он, когда Эмма попыталась вставить слово. – В Филадельфии ты будешь хозяйкой дома, заживешь в роскоши, окруженная слугами, готовыми выполнить каждое твое желание. Достаточно только щелкнуть пальцами, и все прелести городской жизни к твоим услугам. К тому же я буду рядом. Со мной тебе нечего бояться, не о чем тревожиться, останется только быть счастливой. Эта проблема со Слейдом сразу перестанет быть проблемой. Посуди сама: он останется на ранчо работать, как и прежде, при этом не раздражая тебя своим присутствием. Ни он, ни кто-то другой больше не побеспокоят тебя, даю слово.

– Это очень мило с твоей стороны, Дерек, но… – Девушка помолчала, подбирая слова, чтобы не обидеть его: – Видишь ли, я не могу покинуть Уиспер-Вэлли, Монтану. Это часть моей жизни, неотъемлемая часть. Лишиться этого для меня – все равно что лишиться души или сердца.

– Это все только слова! – воскликнул Дерек убежденно.

Однако в его голосе прозвучало нечто новое. Досада. Ведь он ожидал немедленного согласия.

– Я хочу быть твоим мужем и всю жизнь выполнять твои прихоти, заботиться о тебе, приносить тебе счастье. Ты даже не представляешь, как будешь счастлива со мной! Но только не здесь, не в этой дикой глуши. Я просто не могу перебраться сюда, как ты не понимаешь! Все мои деловые интересы находятся там! А потом нас ждет Нью-Йорк. – Лицо его приняло мечтательное выражение, глаза загорелись. – Влиятельные круги, сильные, могущественные люди… те, что основали и строят нашу страну, истинный цвет нации. Империи, династии, финансовые и биржевые магнаты – и мы среди них. Твоя красота, острый ум, живость характера, широта интересов, твое умение очаровать самого толстокожего бизнесмена! Все эти качества необходимы жене человека с амбициями. Если бы даже я искал еще десять, двадцать лет, то не нашел бы женщины, подобной тебе, Эмма. В тебе воплощается все, о чем я мечтаю. Неужели тебе не хочется стать чем-то большим, чем владелица ранчо в захолустье? Стать моей женой, моим сотоварищем в делах, хозяйкой дома, куда будут рваться сильные мира сего!..

– Позволь мне задать один вопрос, – перебила Эмма, сдвигая брови. – Какая именно роль уготована мне в твоей жизни? Роль любимой жены или сотоварища в делах и хозяйки дома, в который могли бы рваться сильные мира сего? О чем ты мечтаешь больше?

– Одно не исключает другого! Вернее даже, они идут рука об руку. Не каждой женщине по плечу играть несколько ролей сразу, но ты с этим справишься без труда! Если ты будешь рядом, я смогу все, абсолютно все… кроме, конечно, переезда в Монтану.

И Дерек широко улыбнулся, приглашая посмеяться шутке.

– Итак, о переезде не может быть и речи?

– Абсолютно исключено.

– В таком случае, Дерек, мы с тобой оказались перед неразрешимой проблемой.

Улыбка его померкла. Эмма смотрела на него, упрямо выпятив подбородок, и прекрасные глаза ее с вызовом встретили его взгляд.

Дерек нахмурился:

– Перестань, дорогая, ты не можешь всерьез отказать мне!

Подбородок вздернулся выше.

– Боже милостивый, до чего же ты упряма! – вырвалось у Дерека, и Такер за углом не мог не согласиться с этим криком души.

Не впервые Эмму обвиняли в упрямстве, но на этот раз она ничуть не обиделась. Во-первых, Дерек прав, упрямства ей не занимать. И потом, это совсем не то же самое, что получить прозвище «упрямая ослица», за которое она до сих пор была обижена на Такера Гарретсона. В конце концов, она упрямилась только по принципиальным вопросам!

– В таком случае давай поищем обоюдное решение, – сказал Дерек медленно и очень неохотно. – Ведь неразрешимых проблем нет, было бы только желание. Возможно, мы могли бы жить попеременно в Филадельфии и Монтане. Мне придется немало ездить, но… почему бы и нет, особенно если мы с отцом все-таки решим вложить деньги в скотоводство… – Он вдруг запнулся и долго, старательно откашливался, прежде чем продолжить: – Но ты должна обещать мне, что по крайней мере полгода будешь проводить в Филадельфии и Нью-Йорке. Эмма, дорогая Эмма, любовь моя! Ты не можешь отказать мне, раз я иду на такие жертвы! Скажи, что выйдешь за меня!

Девушка молча смотрела на него, остро сознавая, что ночь вокруг дышит романтикой и очарованием, что луна и звезды льют на землю мягкий матовый свет, что воздух напоен свежестью и ароматами цветов. Еле слышно шелестела листва в парке, в кроне дерева ночная птица повторяла мелодичную трель. Но как ни хотелось Эмме сделать Дерека счастливым, она просто не могла. Если бы не страх разбить его сердце, она отказала бы наотрез, потому что теперь ясно видела, до чего они разные.

– Может быть… – наконец осторожно ответила она в надежде, что полное отсутствие энтузиазма с ее стороны пройдет незамеченным.

Однако это не укрылось от Дерека.

– Может быть? Не более того? – спросил он подавленно. – Как понимать это «может быть»?

Такер за углом пристально разглядывал тлеющий кончик очередной сигары и тоже ждал.

– Я еще не готова дать окончательный ответ… Такер задержал дыхание, чтобы не дать ему вырваться облегченным вздохом. Он не мог понять, откуда это облегчение. Он вообще не понимал, зачем прячется за углом, подслушивая объяснение Эммы Маллой с ее поклонником, и что ему за радость от того, что она пока не сказала «да» этому влюбленному болвану.

Он услышал вздох, а потом тихий, такой волнующий голос продолжал:

– Ты мне очень дорог, Дерек, по-настоящему дорог, но, видишь ли, я не знаю, люблю ли тебя.

Тот засмеялся:

– Разумеется, ты меня любишь! Иначе и быть не может. Позволь мне доказать тебе это. Я знаю превосходный способ.

Что это за способ, можно было догадаться без труда, и девушка не удивилась, когда Дерек склонился к ней для поцелуя. Рот его прильнул к ее губам, и волей-неволей она сравнила свои ощущения с теми, что испытывала, когда ее целовал Слейд. Тот поцелуй был насилием, этот… Этот говорил об опыте, полученном в ухоженных парках, на бархатных сиденьях экипажей и в полумраке модных салонов.

Когда за углом наступила полная тишина, Такер не удержался от искушения и бесшумно выглянул из-за угла: столичный хлыщ целовал Эмму. Но не это заставило его до боли закусить губу. Эмма целовала хлыща в ответ, да еще как!

«Чтоб его разорвало, ублюдка! А ее чтоб черти взяли!»

Эмма и впрямь прильнула к Дереку и отвечала на поцелуй со всем пылом, какой только сумела в себе обнаружить. Что-то откликнулось в ней на несколько мгновений, словно бабочка затрепетала крыльями. Откликнулось и умерло.

В отчаянии девушка изображала страсть, которой не чувствовала. Ее ответный поцелуй стал неистовым.

В бешенстве Такер нырнул назад в темноту. Он проклинал себя за то, что оказался не там и не в то время, но еще сильнее проклинал Эмму. Конечно, она имела полное право по доброй воле целовать того, кого хотела. Но те странные, темные, никогда не испытанные ощущения, которые мучили его теперь… Она, и только она, была виновата в том, что они возникли! Что это за ощущения – лучше не задумываться.

Когда минутой позже Дерек отстранился, на губах его играла довольная улыбка.

– Ну, видишь теперь? – прошептал он, скользнув кончиком пальца по белой шее Эммы. – Теперь-то у тебя нет никаких сомнений?

– Теперь у меня нет никаких сомнений, – эхом откликнулась она, полная горечи и разочарования.

– В таком случае будем считать это официальной помолвкой! – И он начал склоняться к ней снова.

Эмма поняла, что ни за какие блага мира не сумеет еще раз притвориться.

– Помолвка! – воскликнула она поспешно. – Что, прямо здесь, на задворках? По-твоему, это будет романтично?

– Нет, конечно, – засмеялся Дерек. – Честно говоря, не знаю, что на меня нашло. Требовать ответа на предложение руки и сердца на задворках! Ты совсем свела меня с ума, дорогая!

– Неужели?

– Больше, чем я полагал возможным. – Дерек ограничился тем, что чмокнул Эмму в нос, к большому ее облегчению. – Вот что, давай завтра отправимся на пикник и там на досуге обсудим, когда и как официально огласить помолвку.

Какое счастье, что он не собирается делать этого немедленно, подумала девушка. Завтра казалось ей в этот момент более далеким, чем иное столетие. Она надеялась, что за ночь подыщет нужные слова, чтобы объяснить Дереку разницу между привязанностью и любовью.

– Мистер Карлтон?

Она едва не вскрикнула, узнав голос, нарушивший тишину парка. Такер Гарретсон! Что ему нужно?

Пока тот приближался своим бесшумным шагом (словно подкрадывается, подумала она), лицо ее успел покрыть малиновый румянец смущения. Интересно, он успел что-нибудь заметить? С такого типа вполне сталось бы подслушать все от слова до слова! Может быть, даже подглядывал!

– Это опять вы! – вскричал Дерек в негодовании. – Гарретсон, не так ли? Хотите добавки к тому, что уже получили?

Отстранив Эмму, он принял боксерскую стойку. Боже, это никогда не кончится! Здесь некому будет прийти Дереку на помощь.

Но Такер только смерил его насмешливым взглядом:

– Эй-эй, столичная штучка! Ты лучше штаны подтяни, чем кулаками махать. Я здесь не затем, чтобы валять дурака. – Он сменил тон на любезный и слегка поклонился. – Пришла какая-то телеграмма, сэр, и вас ищут по всей гостинице. По-моему, телеграмма из Нью-Йорка…

– Что? Господи, это от Уэббинга и… Боже!

Всякая враждебность тотчас оставила Дерека. Сказать по правде, он забыл не только о Такере, но, кажется, и об Эмме. У него был такой вид, словно, прогуливаясь, он набрел на сундук с сокровищами.

– Где телеграмма? Говорите же!

– Джон Хатуэй вроде держал ее, когда я уходил. Договорив, Такер впервые посмотрел на Эмму. Если он и заметил, как восхитительно она выглядит в ладно сидящем платье, как красиво ниспадают локоны на ее обнаженное плечо, то виду не подал.

– Мисс Маллой, задержитесь на пару слов, – невозмутимо произнес он.

«Задержитесь на пару слов»! Такер внутренне скривился. Мало того, что он выдумал несуществующую телеграмму, так теперь еще и изъясняется, как этот столичный хлыщ!

Но это платье! Оно облегает, как вторая кожа! Можно без труда представить себе очертания тела под ним! И как смотрят эти глаза… заглядывают прямо в душу!

– Нет, мисс Маллой пойдет со мной, – спохватился Дерек, вспомнив о существовании Эммы, и взял ее под руку.

В первый момент девушка и не думала сопротивляться, но что-то во взгляде Такера – насмешка или вызов – заставило ее высвободить руку. Он как будто спрашивал, отважится ли она остаться наедине с ним во мраке ночи, вдали от толпы, хватит ли у нее смелости.

– Пожалуй, я задержусь, Дерек. Мы не в таких хороших отношениях с этим человеком, чтобы речь могла идти о пустяках. Очевидно, он хочет сообщить мне нечто важное.

– Хм… – Дерек сдвинул брови, разрываясь между галантностью и нетерпением. – Ты уверена?

– Абсолютно.

Однако уже через пару секунд после того, как Дерек повернул за угол и оставил ее наедине с Такером Гарретсоном, Эмма задалась вопросом, в своем ли она уме. Похоже, ей было мало неприятностей со Слейдом, мало публичного скандала между Маллоями и Гарретсонами. На десерт, очевидно, предстояло получить от Такера парочку словесных стрел, пропитанных ядом.

Пока Эмма обменивалась репликами со своим кавалером, Такер стоял молча, с бесстрастным видом. Лунный свет подчеркивал четкие, жесткие линии его лица. В непривычном освещении глаза его казались не суровыми, а загадочными, странно чужими на этом чеканном лице. Само молчание Такера тревожило и почти пугало. С уходом Дерека тихий уголок парка показался Эмме еще более уединенным и темным. Совсем рядом, буквально за стеной, продолжался праздничный вечер, люди смеялись, шумели, пели, но сюда долетал лишь слабый отзвук веселья.

– Не думал я, что ты останешься, – наконец заметил Такер, делая шаг к девушке.

– Ну так подумай еще раз!

Она храбрилась, но сердце стучало все сильнее, дыхание участилось. Как пристально он смотрит! Что в этом взгляде? Она должна прочесть его! Неужели в нем… восхищение? И… ласка?

Притянутая, словно магнитом, Эмма тоже сделала шаг. Не прочь, а навстречу. Она готова была сделать и следующий, но опомнилась.

 

Глава 11

Такер в два шага оказался рядом.

– Должно быть, ты совершенно выбилась из сил, – произнес он насмешливо, но негромко и потому мягко.

Наверняка это была первая из словесных стрел, но Эмма не поняла, о чем идет речь, и не нашлась, что ответить. По правде сказать, она не думала вообще, просто любовалась лицом, которое вдруг оказалось так близко.

Он красив именно настолько, насколько ей помнилось… нет, более того. Почему это сочетание светлых волос и синих глаз кажется таким необыкновенным? Вороненая сталь отливает такой же густой синевой и так же тревожит одним своим видом, так же волнует и пугает. От него так и веет силой, и сама себе кажешься хрупкой… хочется прильнуть к этому могучему телу и вдохнуть запах волос, кожи, хвойный запах одеколона…

– Это почему же я выбилась из сил? – наконец спросила она, и вышло это медленно, как во сне.

– Потому что слишком много танцевала. И со слишком многими. Я бы сказал, с каждым, кто носит брюки.

Вот как, он следил за ней! Это было первое в жизни Эммы мгновение чисто женского триумфа. Кровь забурлила в ее жилах, как шампанское.

– Что это значит, Гарретсон? – иронически осведомилась девушка, разом очнувшись от своего сладкого забытья. – Неужели тебе не все равно, как я провожу время?

– Абсолютно все равно. Не воображай о себе много, Маллой! – тем же тоном, что и она, отрезал Такер. – Все очень просто: куда бы я ни бросил взгляд, везде натыкался на тебя, каждый раз в паре с новым кавалером. Твоему женишку, наверное, глубоко на это наплевать.

– Просто Дерек хорошо воспитан. К тому же я танцевала не с каждым, кто носит брюки. Ты их вроде тоже носишь.

– Мы не танцевали, потому что я тебя не пригласил.

– И правильно сделал. Я бы не пошла.

– Правда?

– Клянусь, – надменно заверила Эмма.

Но Такер только засмеялся, когда она вскинула голову с видом принцессы перед слугой. Не может же он думать, что обидел ее, обойдя приглашением на танец! Или может? Если так, он ошибается! Жестоко ошибается. И все-таки лучше бы не упоминать о том, что они не танцевали вместе, с досадой подумала девушка.

Такер между тем придвинулся ближе, и ей стало не по себе. Оказаться так близко с человеком вроде него… с непредсказуемым типом, было опасно. Дерек и другие поклонники Эммы всегда держались галантно, с уважением, в границах дозволенного. Кодекс неписаных правил поведения джентльмена гласил, что ситуацией всегда владеет женщина, что она решает, как далеко можно зайти. Именно поэтому с Дереком можно было остаться наедине в темном уголке парка. Но не с Такером, и Эмма вдруг осознала это. С Такером ни о каких правилах и речи не шло. Все, что угодно, могло взбрести ему в голову. Таким он был раньше, таким и остался. Должно быть, для него главное – получить удовольствие, а остальное в счет не шло.

Но куда хуже, если боишься не столько мужчины, сколько себя самой! Когда смотришь и не можешь оторвать взгляда. Если бы он был просто красив, как Дерек Карлтон, или просто жесток и опасен, как Курт Слейд, или внимателен и заботлив, как Пит Шугар! Но Такер воплощал в себе сразу все! Он бывал таким разным, что невозможно было решить, какой же он на самом деле. В облачении простого ковбоя он держался высокомерно, словно наследный принц, а сейчас, одетый для торжественного случая, почему-то казался едва прирученным хищником. Без сомнения, он мог преступить границы дозволенного в любой момент. Порой он отталкивал, порой к нему влекло… Нет, пожалуй, влекло к нему всегда, иначе почему бы она думала только о нем одном чуть ли не с детства – с четырнадцати лет…

Впрочем, разве о нем? О поцелуе. Именно поцелуй запал в душу четырнадцатилетней девчонке. А может, она просто все придумала? Девочка, которую впервые поцеловали… Вряд ли поцелуй поразил бы так девушку, которая знала их немало. Может быть, если Такер поцелует ее снова, станет ясно, что то была лишь иллюзия. Детское увлечение наконец кончится, и все встанет на свои места. Потому что ни один поцелуй в мире не может потрясти до глубины души и оставить след на всю жизнь.

Ну да, конечно! Они должны еще раз поцеловаться – и все будет ясно. Чары рассеются, она обретет свободу.

– Вот что, Маллой… – услышала она и вернулась к действительности.

Оказывается, пока она размышляла. Такер подкрался еще ближе. Они стояли теперь так близко, что она ощущала жар его тела, запах его одеколона. Это было почти то же самое, что находиться в его объятиях, у него на руках. Почти. Теперь, чтобы заглянуть ему в лицо, Эмме пришлось запрокинуть голову. Взгляд ее остановился на его губах. Губы двигались, произнося слова, которых она не слышала. Она представляла себе…

«Нет, – подумала девушка, – этого не должно случиться! Целуя его, я предам все, во что верю. Предам папу… предам всех Маллоев, которые когда-либо ступали по земле!»

Она вдруг поняла, что к ней обращаются. Такер говорил негромко, медленно, насмешливо. Он снова пытался задеть ее.

– Я бы пригласил тебя потанцевать, солнышко, хотя бы потому, что ты немало потрудилась над своей прической. Но я не сделал этого. Знаешь, почему? Потому что этот номер не прошел бы.

– Этот номер? – повторила она, тщетно пытаясь собраться с мыслями.

Он стоял так близко! Почему она не отойдет хотя бы на шаг? Что он говорит? Сердце билось слишком громко, заглушая его голос. Почему ни с кем, кроме него, она не бывала такой беспомощной, такой нелепой?

– Ну да, этот номер не прошел бы. Гарретсон и Маллой кружатся в вальсе! Все бы попадали замертво.

– Вот уж не думала, что ты боишься мнения общества! Что касается меня, я дорожу только мнением своего отца. Поскольку он вряд ли пришел бы в восторг, увидев нас вальсирующими, то я, конечно, отказала бы тебе!

«Боже, что я говорю! Ведь это означает, что я отказала бы только ради отца!»

– Я хотела сказать, что пойду с тобой танцевать, только когда выживу из ума!

Такер улыбнулся. Это была именно улыбка, а не усмешка. Медленная, многозначительная улыбка. Без сомнения, он истолковал ее слова именно так, как она предположила.

Что, если он сочтет это поощрением и поцелует ее? Желание бежать боролось в Эмме с желанием – отчаянным желанием, чтобы он ее поцеловал.

– Если это все, что ты хотел сказать мне…

– Нет, не все.

Она уже сделала шаг прочь, и Такеру пришлось поймать ее за руку. Не сразу, но Эмма повернулась к нему. Он и впрямь хотел что-то добавить, но вдруг забыл, что именно. На обнаженном белом плече каскад локонов был очень черным. И тем белее, тем нежнее казалась кожа. Контраст искушал.

Что же, черт возьми, он собирался добавить?

– Ну? Если у тебя есть, что сказать, говори. Меня ждет…

– Жених? – Такер услышал собственный иронический смешок. – Насколько мне известно, он еще не заслужил это высокое звание. И заслужит не раньше, чем ты пройдешься по Мэйн-стрит голой.

– Как ты смеешь!

Эмма занесла руку для пощечины. Такер перехватил ее за запястье и рывком притянул девушку к себе.

– Значит, ты все-таки выйдешь за этого хлыща?

– Не твое дело! Отпусти, иначе закричу!

На сегодня с нее, пожалуй, довольно насилия. Сначала этот негодяй Слейд, а теперь еще и Гарретсон! В конце концов это может надоесть! И вдруг она поняла, что рука ее лежит на груди Такера, накрытая его ладонью, что он вовсе не удерживает ее.

– Я закричу! – повторила она, совершенно теряясь. Другая ладонь мягко легла на ее рот.

– Не нужно кричать, солнышко. Людям не понравится, если им снова испортят вечер. К тому же твой отец взбесится, начнется драка, и кто-нибудь может пострадать.

– Ну хорошо, кричать я не стану, – мрачно сказала девушка, когда рот ее оказался свободен. – Только ты меня отпусти, сейчас же!

Такер демонстративно развел руки в стороны, показывая, что не держит ее. Эмма бросилась прочь.

– Я вспомнил, что собирался сказать. Она остановилась и повернулась:

– Что же?

– Как твое здоровье?

– Как мое – что? – Эмма опешила.

– Когда мы виделись в последний раз, оно было не в лучшем состоянии. Ты даже упала в обморок. Я слышал, Док Карсон пару раз бывал у вас на ранчо. Так как твое здоровье?

– Превосходно! Я вполне оправилась. Просто полежала несколько дней. Одним словом, ничего серьезного. – Она помолчала, кусая губы, потом решилась. – Я должна поблагодарить тебя.

– Это ни к чему.

– Я лучше знаю, к чему или нет! – отрезала девушка и подступила к Такеру с внезапным гневом. – Маллой не то что Гарретсоны, они люди воспитанные! Если есть за что благодарить, я не постесняюсь это сделать. В тот день… – она запнулась, но заставила себя продолжить, – ты мне очень помог. Спасибо тебе.

– Тогда уж скажи спасибо и за другой день. Тот, что был пять лет назад.

– Понятия не имею, о чем ты! Такер расхохотался.

– Послушай, Маллой, почему бы нам наконец не поставить точку на том дне? Ты не хочешь выразить благодарность в словах. Может, сойдемся на поцелуе? Это меня устроит в качестве «спасибо».

– Что ты такое говоришь… Нет, что ты делаешь?! Эмма оказалась в кольце рук, а потом Такер мягко притянул ее к себе.

– Если не хочешь, я не стану этого делать, – услышала она. – Но только если ты скажешь «не надо». Говори сейчас, немедленно или молчи. Я хочу покончить с этим раз и навсегда.

– Я не понимаю…

– Молчи, Маллой!

И она умолкла. Она видела рот, видела приоткрытые губы. Медленно, очень медленно и неотвратимо они приближались.

Эмма замерла в томительном, сладостном, испуганном ожидании. Смутно она сознавала, что должна отбиваться, кричать. Но на нее в упор смотрели глаза, которые казались темными, а были на самом деле синими, как небо Монтаны. Однажды подняв на них взгляд, она не могла уже оторвать его.

Ведь ничего не случится, думала она. Ничего потрясающего. Это всего лишь поцелуй – обычный поцелуй, как любой другой.

Это было подобно безмолвному требованию, и ее губы уступили, раскрылись. Поцелуй был берущий, властный, и властным было объятие. Никогда раньше, прижимаясь в поцелуе, Эмма не сознавала, что прижимается к мужскому телу, точнее, не придавала этому значения. Поцелуй оставался поцелуем, только и всего. Но на этот раз она впервые остро ощутила все, что скрыто одеждой. Сладкий дурман заполнил ее, внезапная слабость заставила прижаться еще теснее. Неприлично тесно.

Господи, она ничего, ничего не придумала! Поцелуй мог, мог быть вспышкой молнии и раскатом грома, поцелуй мог потрясти весь мир! Волна дрожи прошла по телу, И Эмма не удержалась от стона удовольствия.

«Что я делаю! – мелькнула мысль. – Это ошибка! Я не должна позволять ему…»

Позволять ему? Разве она просто позволила? Она ждала и не могла дождаться, и Такер услышал ее безмолвный зов – вот почему все случилось! Может быть, он тоже хотел этого, но не сильнее, чем сама она. А теперь уже поздно протестовать. Ни один из них не способен остановиться. Какое счастье! Потому что ничего лучше просто не бывает! Потому что это… наслаждение!

Такер целовал ее снова и снова, отстраняясь и снова приникая к губам. Поцелуи его были то нежными, то жадными, но каждый был откровением. Эмма знала теперь, что истинный поцелуй лишает воли, лишает рассудка, что все теряет смысл, кроме одного – желания оставаться в объятиях мужчины. На одно безумное мгновение она снова испытала триумф – этот мужчина желал именно ее, он выбрал ее из множества женщин, собравшихся на праздник. От этой мысли что-то перевернулось в ней. С неистовством, никогда прежде не испытанным, Эмма обвила руками горячую шею и прижалась так тесно, как только могла. Она отвечала на поцелуи не просто со страстью, а с какой-то яростной жаждой, смутно желая большего.

Объятия Такера стали сокрушительными, болезненными, он совсем потерял голову, но Эмме была сладостна эта боль, она лишь добавляла наслаждения. А сама она? Почему молчал голос рассудка? Когда Такер вдруг оторвался от ее губ и начал осыпать поцелуями шею и плечи, Эмма, запрокинув голову, услышала собственный счастливый смех. Это было безумие – сладкое, упоительное безумие! Он желал ее, Такер Гарретсон, невозможно было обмануться в этом, невозможно насытиться его поцелуями…

Неожиданно он отстранился, и жестокое разочарование охватило Эмму. Он дышал часто и хрипловато. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Никакая сила на свете не могла бы заставить Эмму разжать руки, сплетенные на шее Такера. Он был потрясен не меньше, чем она сама, и это смутно радовало ее. Она по-прежнему прижималась к нему всем телом и потому слышала, как сильно бьется его сердце, ощущала все, что с ним происходит.

– Пропади все пропадом! – вдруг произнес Такер хрипло и снова впился в ее губы поцелуем.

Он хотел ее! Она чувствовала это так ясно, словно оба они были совершенно голыми. И она хотела его! Как же еще мог называться этот огонь в ее крови, если не желанием?

Они хотят друг друга, и все остальное уже не важно. Ни ранчо, ни земля, ни кровная вражда. Только он и его поцелуи имеют значение.

Ни ранчо, ни кровная вражда…

Действительность вернулась. Руки Эммы разжались, уперлись в плечи, попытались оттолкнуть. Тщетно.

– Хватит! Такер, перестань!

Эмма хотела выкрикнуть это, но лишь прошептала, едва слыша свой голос.

– Прошу тебя, прошу! Хватит! Так нельзя!

Когда ее мольба достигла сознания, Такер замер. Он все еще сжимал в объятиях ее нежное и податливое тело, все еще вдыхал ее особенный запах – запах лета и солнца. От страсти щеки ее пылали, а глаза были широко распахнуты, тревожны, как предгрозовое море. Он не мог выпустить эту девушку из объятий.

– Все верно, – произнес он с кривой усмешкой, – мы не должны были этого делать. Но я никогда не играл по правилам.

Он изнемогал от желания снова напиться ее свежести, ее чистоты, и потому опять склонился к приоткрытым припухшим губам.

– Нет! – крикнула Эмма, упираясь ладонями ему в грудь.

Такер прочел страх на ее лице, увидел слезы в глазах и разжал руки.

Поспешно он отступил на пару шагов, боясь снова не совладать с собой.

– Ты и правда думаешь, что это невозможно?

– Нет! То есть да! Я не знаю, не знаю! Я только не хочу желать… желать этого! – Эмма сделала неопределенный жест, как бы перечеркивая то, что случилось.

– Тогда лучше уходи!

Он не хотел, чтобы это прозвучало грубо, но против воли разочарование и досада сделали его слова резкими. С другими все было легче и проще. Почему же с ней все так сложно?

Нет, Эмма Маллой не должна догадываться, что с ним происходит.

– Мне надо было уйти раньше, гораздо раньше… Обещай никогда больше этого не делать.

– Это сделал не я, а мы оба. Ты хотела этого, так ведь? Имей мужество признаться.

– Только чтобы понять…

– Понять что?

– Будь ты проклят, Гарретсон, будь ты проклят! – вдруг крикнула девушка, подхватила юбки и бросилась прочь, оставив Такера одного в залитом лунным светом парке.

В дверях она чуть не налетела на Дерека.

– Представляешь, никакой телеграммы не было! Этот мерзавец сделал из меня дурака! Что и говорить, месть, достойная настоящего мужчины! Однако, Эмма, у тебя расстроенный вид. О чем шла речь? Что он сказал?

– Он… Боже мой, Дерек, я не хочу об этом говорить! Как-нибудь потом. Просто потанцуй со мной, и я снова буду в полном порядке.

Она почти насильно затащила его в зал. Веселье шло своим чередом, и это казалось очень странным. Музыка и гул голосов после тишины парка, яркие краски после полутьмы – все это обрушилось на Эмму, голова пошла кругом. Но она упрямо тянула Дерека танцевать.

Только заскользив вместе с Дереком по навощенному полу, она решилась обвести взглядом окружающее. Первым ей бросился в глаза Джед Гарретсон. Эмма досадливо отвернулась и с другой стороны зала увидела отца, что-то оживленно обсуждавшего с Коринной. Поймав ее взгляд, он весело помахал ей.

Все это было невыносимо, невыносимо! Невольный стон сорвался с губ девушки.

– Эмма!

– Все хорошо, Дерек, все просто прекрасно!

Но у нее возникла тоскливая уверенность в том, что ничего и никогда уже не будет прекрасно.

 

Глава 12

Такер толчком распахнул дверь и вошел в полицейский участок.

– Гилл!

Ответа не последовало. Никого. Такер обошел большой дубовый стол, заваленный бумагами, миновал этажерку с папками, пару объявлений с крупными заголовками «Разыскивается!», окно с опущенными зелеными жалюзи и выглянул в коридор, куда выходили двери обеих камер, сейчас пустых.

Шерифа нигде не было. Такер тихо выругался. В город он приехал по делам, а в участок зашел по дороге, чтобы потребовать у Уэсли Гилла объяснений. Время шло, ничего нового не происходило, и пора было выяснить, что, собственно говоря, делается для раскрытия преступления. Ждать возвращения шерифа Такер не мог, поскольку вечером предстояло клеймить молодых бычков – момент, весьма неподходящий для того, чтобы прохлаждаться в конторе Уэсли Гилла.

Поразмыслив, он решил оставить на видном месте записку и начал шарить среди бумаг в поисках чистого листка. И сразу же его внимание привлекла папка с надписью «Дело об убийстве Бо Гарретсона», лежавшая под стопкой газет.

Не колеблясь, Такер уселся за стол и раскрыл папку. Внутри лежал один-единственный лист, исписанный почерком Гилла. Такер пробежал взглядом сухо изложенные факты: время и место убийства, описание трупа и несколько строк свидетельских показаний ковбоя, который его обнаружил. В колонке «подозреваемые» было лишь одно имя – Уинтроп Маллой.

Закрыв папку, Такер собрался вернуть ее на место, но заметил скрепку, что-то крепившую к задней обложке. Это оказался бумажный пакет, а в нем – желтая шелковая головная повязка в зеленых травяных пятнах.

Поразмыслить над тем, что это может значить, он не успел. Дверь открылась, и появился шериф Гилл.

– Это еще что за новости? – гаркнул он, увидев Такера. – Много себе позволяешь, Гарретсон! Кто тебе позволил рыться в моих бумагах и совать нос в официальное расследование?

– Не кто, а что, – холодно отрезал Такер. – Смерть брата!

Он поднялся и медленно вышел из-за стола. Шериф был уже немолод и успел многое повидать, в том числе людей вне закона. Не раз ему приходилось встречать взгляд, говоривший, что человек готов на все. Именно такой взгляд был в этот момент у Такера Гарретсона, и это очень не понравилось Уэсли Гиллу.

– Я хочу знать, что это за платок.

– Узнаешь в конце расследования.

Шериф подошел, взял грязный кусок желтого шелка из рук Такера и, не сводя с Такера предостерегающего взгляда, сунул в пакет, который вместе с папкой спрятал в ящик, придавив сводом законов.

– Если не уберешься отсюда, Гарретсон, я тебя арестую.

– Попробуй! – сказал Такер, выпячивая подбородок.

Уэсли Гилл поморщился. Этот парень слишком много мнил о себе! Но не время обострять отношения с Гарретсонами. От проблем голова шла кругом. Помимо убийства Бо, было еще ограбление банка, и если во втором случае ни единой ниточки не вело к разгадке, то с первым дело обстояло куда более скверно. Сколько еще можно было скрывать некоторые подробности?

– А я говорю, что узнаю, какого черта этот платок пришит к делу об убийстве Бо! – не унимался Такер. – Пока не узнаю, не уйду!

Шериф молча занял свое место за столом, потер глаза и внезапно почувствовал себя старым и усталым. Он был сыт по горло упрямством как Гарретсонов, так и Маллоев.

– Ты мне всю голову раздолбил своим криком, – хмуро сказал он, в то время как Такер сверлил его яростным взглядом. – Ладно, будь по-твоему. В день смерти Бо я нашел эту повязку на южном пастбище Маллоя, неподалеку от старой сосны, что называется Деревом висельника. Это совсем рядом с местом преступления.

– Уже известно, кому эта тряпка принадлежит?

– Известно, – мрачно ответил шериф. – Уину Маллою.

Такер заскрежетал зубами. Перед его мысленным взором явилось окровавленное мертвое тело брата и сразу вслед за этим – Уинтроп Маллой на празднике в честь Дня независимости, со стаканом виски в руке, смеющийся и болтающий как ни в чем не бывало, словно совесть его была чиста. В эту минуту Такер отдал бы все за то, чтобы собственноручно всадить пулю меж глаз этому негодяю.

Он бросился к двери. Шериф выскочил из-за стола, кинулся вслед и ухватил его за рубашку у самого порога:

– Стой, парень! Я здесь представляю закон и требую…

Такер рванулся так, что затрещала ткань. Лицо его было искажено яростью.

– Закон, говоришь? Похоже, закона здесь нет! Скажи-ка мне, мистер законник, давно ты знаешь, чья это повязка?

– С первого же дня, – глухо ответил Гилл, отводя взгляд. – Когда я подобрал платок, сразу вспомнил, что видел такой на Уине. Для начала я решил прямо спросить его, но случай представился только в день приезда Эммы. Помнишь тот вечер, когда ты заявился в «Эхо»?

Довольно трудно было бы забыть, подумал Такер. Он помнил тот вечер по двум причинам. Во-первых, новая встреча с Эммой Маллой, после пяти лет воспоминаний о ней. Он был поражен тогда, как она переменилась. Уже с того вечера он не мог выбросить ее из головы, а после Дня независимости стало и того хуже.

Но была и вторая причина. В тот вечер он рассчитывал стать свидетелем ареста Уина Маллоя, – но ничего не вышло. Человек, застреливший его брата в спину, по-прежнему разгуливал на свободе.

– Ну и как прошла беседа? – зло усмехнулся он. – В теплой, дружеской обстановке?

– Уин сразу признался, что повязка принадлежит ему. Да погоди ты сучить руками, парень, дослушай до конца! Он не отрицает, что повязка его, но клянется, что понятия не имеет, как она попала на южное пастбище. По его словам, в то утро он не выезжал и уж тем более не стрелял никому в спину.

– А чего ты ожидал? Что он повалится тебе в ноги и во всем признается? – Такер презрительно, с ненавистью рассмеялся; смех этот был больше похож на скрип гравия. – Ты постарел и размяк, шериф. Говоришь, что представляешь закон, но ставишь дружбу превыше закона. Можешь ты, положа руку на сердце, сказать, что Маллой невиновен? Нет, не можешь! Ты хочешь верить в это, но в душе знаешь, что ошибаешься.

– А вот это не так, парень! Если бы нашелся человек, который видел все своими глазами, тогда другое дело. А так любой мог застрелить Бо и подбросить повязку, чтобы подозрение пало на хозяина ранчо, где совершено преступление. Достаточно того, что это случилось на землях Маллоев, чтобы предположить, что он – убийца, из-за вашей чертовой вражды.

– Он и есть убийца, кто же еще? У Бо не было врагов, кроме него. Все это знают, и ты тоже, шериф!

Последовало короткое молчание.

– Я делаю все, что могу, чтобы раскрыть это преступление, – наконец сказал Гилл. – Очень может быть, что вскоре Маллой окажется за решеткой. Устраивает тебя это?

– Нет! Меня устроит, если он будет арестован немедленно!

Лицо шерифа окаменело.

– А теперь выслушай меня, парень, выслушай и запомни. Никто в долине – ни ты, ни твой отец – не будет командовать мной и диктовать свои условия. Я ношу звезду шерифа, и я решаю, кого арестовать и когда. Когда появятся неопровержимые улики, арест будет произведен, а дело передано в суд.

– Тогда Маллой, вероятно, подкупит судью, – мрачно бросил Такер и вышел, не дожидаясь ответа.

Он с ходу пустил лошадь в галоп и нахлестывал всю дорогу до «Кленов», не находя выхода ярости, клокотавшей в груди. На ранчо он немедленно присоединился к другим ковбоям и работал, стиснув зубы, до самого вечера. От обеда он отказался и не ушел домой до тех пор, пока наступившие сумерки не положили конец его занятию. Он был измучен до предела, но, оставшись наедине с отцом за ужином, ни словом не обмолвился о том, что узнал в этот день.

А что еще ему оставалось? Скажи он хоть слово про желтую повязку, отец наверняка придет в не меньшую ярость и кинется к шерифу за объяснениями, а то и попросту пристрелит Уина Маллоя. Как одно, так и другое могло закончиться для него плачевно. Каждое новое потрясение способно убить старика, особенно в эти жаркие, душные дни.

Поэтому Такер промолчал. Он решил дать шерифу еще несколько дней. А потом…

Если ничего не будет сделано, он возьмет правосудие в свои руки.

Шорти Браун круто осадил лошадь у самых ступеней, подняв клуб пыли. Ред Петерсон последовал его примеру.

– Хозяин! – крикнул первый из ковбоев, привставая на стременах, чтобы заглянуть в раскрытое окно. – Беда, хозяин! Скорее!

Уин Маллой наслаждался утренним кофе и сигарой. Он, Эмма и Дерек были заняты оживленной беседой. Отец и дочь вскочили.

– Теперь еще что? – отрывисто спросил Уин, ни к кому конкретно не обращаясь, и зашагал к двери.

Эмма с забившимся сердцем бросилась на веранду, забыв о Дереке. Тот, аккуратно потушив свою сигару, последовал за ней.

– Скот отравлен! – взахлеб рассказывали Шорти и Ред. – Голов пятьдесят валяются дохлые на нижнем пастбище, еще десять вот-вот свалятся!

– На сей раз эти негодяи зашли чересчур далеко! – процедил Маллой, поворачивая к конюшне. – Что ж, мерзавцы, хотите войны – вы ее получите, клянусь Богом!

– Я могу помочь, папа? – крикнула вслед Эмма, у которой мороз пробежал по коже от этих слов.

– Только тем, что не станешь вмешиваться. Займи мистера Карлтона. Прости, дорогая, но это будет мерзко, по-настоящему мерзко, и мне совсем не хочется, чтобы ты была свидетелем. Они еще пожалеют, что развязали войну. Мы им воздадим сторицей!

Он ушел, а Эмма осталась стоять, глядя вслед. Ей было плохо, пожалуй, как никогда. Отравить скот соседа на Западе было все равно что официально объявить ему войну. Открытую войну с кровопролитием и жертвами. Девушка слышала про такое, но не чаяла оказаться в центре подобных событий.

Внезапно перед ней возник образ Такера, и ноги подкосились. Эмма рухнула в ближайшее плетеное кресло, оледенев от страха. Не страха перед ним. Страха за него.

Такер!

Все то время, что прошло со Дня независимости, она только и делала, что боролась с мыслями о нем. В тот вечер она поняла, что не зря берегла в душе воспоминания о прошлом, что в них не было ни капли самообмана. Объятия и поцелуи Такера перевернули все с ног на голову, заставили ее забыть не только про Дерека, но и про саму кровную вражду. Ее система ценностей рухнула, привычные понятия смешались.

Зато теперь она знала, что существует истинная близость, отчаянное и яростное слияние тел и душ, возможное, должно быть, лишь однажды в жизни, лишь с одним мужчиной…

– Лично я, – послышался голос Дерека, возвращая ее к действительности, – предпочитаю более цивилизованные методы конкуренции. Я имею в виду те, что приняты в финансовых кругах Филадельфии. Они по-своему жестоки, но исключают кровопролитие.

– Господи, Дерек! Замолчи! – воскликнула Эмма. Она была сыта по горло бесконечной критикой жизни на Западе. Дерек уставился на нее с удивлением. Не замечая этого, девушка побежала на конюшню. Оставаться в стороне и мучиться неопределенностью было не в ее характере.

Спустя некоторое время она смотрела с седла на раздутые трупы животных у реки.

Кто мог сделать это? Только не Такер, с уверенностью ответила Эмма себе самой, вспоминая множество сцен, которые не вязались с тем, что она теперь видела. Человек не может быть отчасти жестоким и подлым, отчасти открытым и великодушным. Такер не раз приходил ей на помощь: в день, когда в нее стреляли, в банке во время ограбления, по дороге на ранчо, когда ей сделалось дурно. Еще школьником он вступился за беднягу Харви Уэллса. При всей своей внешней грубости и свирепости Такер не был жесток.

Он попросту не мог отравить животных, чтобы досадить врагу.

Зато это вполне мог сделать его отец. И это, без сомнения, было первым, что предположил Уин Маллой.

Вот почему девушку ничуть не удивил план военной кампании, предложенный отцом за ужином. Для начала он приказал ей не отлучаться далеко от дома. Верховые прогулки за пределы ранчо отменялись «вплоть до дальнейших распоряжений».

– Однако, папа! – запротестовала Эмма, расстроенная как за себя, так и за Энджел. – Я все-таки женщина! Не станут же в меня стрелять!

И прикусила язык, вспомнив, что такое уже случилось однажды. Она утаила неприятное происшествие от отца, не желая его тревожить.

Уин тем временем продолжал, не обратив внимания на ее внезапное молчание.

– Нельзя сказать с уверенностью, дорогая. Береженого Бог бережет. Итак, решено. Теперь другое – и не спорь, прошу тебя. Не могу же я в одно и то же время воевать с Гарретсонами и с тобой!

– Тебе не нужно воевать со мной, папа. Я на твоей стороне. Чем могу, помогу тебе.

Уин кивнул, одобрительно улыбнувшись. Однако суровое, упрямое выражение лица тотчас снова вернулось.

– Доченька, я настаиваю, чтобы ты не ездила в город в одиночку до тех пор, пока не кончится заваруха. Более того, если по какой-то причине нужно будет покинуть пределы ранчо (помни, что о верховых прогулках и речи не идет), бери с собой одного из наших людей – любого. И чтобы ружье всегда было у него под рукой.

– Сэр, вы можете быть совершенно спокойны. Я присмотрю за Эммой. – Дерек придвинулся ближе к девушке и взял ее руку в свои.

– Ловлю на слове, мистер Карлтон, и надеюсь на вас. Затем Уин Маллой направился в барак, чтобы обсудить план кампании с Куртом Слейдом и остальными. Отныне ранчо ни на час не должно оставаться без присмотра, денно и нощно двое часовых будут объезжать границы дозором. От надсмотрщика требовалось установить очередность и в случае необходимости нанять еще людей. Любой ценой следовало избегать дальнейших потерь скота. Дозорным разрешалось стрелять без предупреждения. Скот Гарретсонов, случись ему забрести на земли Маллоев, следовало без промедления отлавливать и клеймить.

Эта последняя мера вызвала бурное одобрение. Гарретсоны все равно что задолжали Маллоям шестьдесят голов скота, и долг требовал возврата тем или иным способом.

Разумеется, за шерифом послали сразу, как только обнаружилась подлая выходка с отравлением скота.

В тот же день поздно вечером Дерек и Эмма сидели в гостиной на диване, вполголоса обсуждая непредвиденный оборот событий. Уин и Коринна отправились по своим комнатам гораздо раньше, и ничто не нарушало тишину дома за исключением ночных шорохов, доносящихся в открытое окно.

– Ты не находишь, Эмма, что довольно уже играть мной? Я хочу наконец получить ответ.

Девушка бросила взгляд на Дерека и тотчас отвела глаза. Она чувствовала себя виноватой, поскольку он был отчасти прав. Дерек проехал много миль, чтобы повторить предложение, и имел право ожидать согласия, потому что не встретил возражений по поводу приезда. Должно быть, он чувствовал себя нелепо все эти дни, находясь в состоянии неопределенности, но не терял надежды, что, как писали в романах, «стрела купидона все же найдет дорогу к ее сердцу».

Надежда оказалась тщетной. Он еще не знал этого, но Эмма знала, и знала наверняка. В Монтане Дерек был куда более чужд ей, чем в Филадельфии. Там, в привычном окружении, он умел блистать, но здесь…

Здесь он как-то не вписывался в окружающее, выбивался из общей картины. Это не укрылось и от глаз Коринны, которая держалась с гостем подчеркнуто вежливо, но с прохладцей, и в глазах Эммы то был недвусмысленный знак пренебрежения. Уин Маллой одобрял выбор дочери, восхищаясь деловой хваткой Дерека, его обширными познаниями по части биржевых и финансовых операций, даже в скотоводстве. Но он не знал о поставленном условии перебраться в Филадельфию, а если бы узнал, то восторг его изрядно поубавился бы. Не для того он шестнадцать лет строил свою маленькую империю, чтобы потерять ту, что должна была унаследовать каждый дюйм его земель.

И все же девушка знала, что решать будет она. Если она ответит Дереку согласием, отцу придется смириться, и он смирится – добровольно, всей душой желая ей счастья. Но о согласии и речи не шло, особенно после Дня независимости, когда Эмма со всей определенностью поняла, что не любит Дерека.

Довольно долго они встречались, и многие, в том числе и сама Эмма, принимали это как знак возможного брака. Возможного. Как могла она выйти за того, чьи поцелуи не будили в ней даже легчайшего трепета, особенно теперь, когда она поняла, что именно должна чувствовать. Она узнала это в объятиях Такера Гарретсона. И всем своим существом желала повторить то, что случилось тогда…

И понимала, что это невозможно. Ни за что на свете нельзя снова оказаться в его руках, ощутить его поцелуи. Это приведет к катастрофе, только и всего.

Когда-то Эмме казалось, что достаточно всего лишь одного поцелуя, чтобы освободиться, разрушить чары, которыми ее полудетское воображение наделило Такера. Но получилось иначе. Чары были реальны, а воспоминания пятилетней давности верны. Какие-то необъятные, неуправляемые силы проснулись в ней в тот вечер, когда он вновь поцеловал ее, и страшно было оказаться игрушкой этих сил.

Поэтому нужно держаться подальше от Такера – и точка.

– Эмма, я жду, – терпеливо напомнил Дерек, видя, что девушка глубоко ушла в размышления, и надеясь, что они касаются его.

Она колебалась, набираясь храбрости и не решаясь поднять глаза. Дерек мягко приподнял ее лицо за подбородок, и глаза их встретились.

– Прости, – почти шепотом произнесла Эмма. – Я не могу выйти за тебя. Ты мне дорог, но это не любовь.

Молодой человек нахмурился и покачал головой в знак того, что отказывается понимать ее.

– Но это же нелепо, дорогая! Неужели все дело в моем отказе перебраться в Монтану? Я же обещал, что мы найдем компромисс!

– Дело не в этом, Дерек… дело во мне. Замуж нужно выходить по любви, иначе это будет несправедливо по отношению к тебе.

– Несправедливо? А так, как сейчас, это справедливо? Я бросил все, тащился сюда черт знает сколько миль, как болван, участвовал в вашем идиотском местном торжестве! И это в то время, как Вандербильты прислали мне приглашение на День независимости! Я пренебрег им, и после этого ты мне отказываешь?

Пикник в День независимости у Вандербильтов. Эмме приходилось бывать там с Дереком. Салют в честь национального праздника над озером в парке финансового магната. Устрицы и шампанское на белоснежных скатертях, расстеленных на безукоризненно подстриженной лужайке. Дамы, усыпанные бриллиантами, как рождественские елки – игрушками. И конечно, бал в грандиозном особняке, убранном орхидеями, с оркестром, выписанным по этому случаю из Европы.

– Мне очень жаль, – только и могла сказать Эмма. Рука его отдернулась, губы сжались.

– Я не понимаю здешней жизни и не понимаю тебя. Почему ты так упорно цепляешься за эту дикость? Здесь пыльно и скучно, здесь жуют табак и меняют рубашки раз в неделю, здесь…

– Довольно, Дерек, все это я уже слышала.

Эмма поднялась, стараясь подавить гнев. Чего ради тратить его на несостоявшегося жениха, если есть Гарретсоны?

Дерек стал прошлым в этот вечер, в то время как эта семейка еще обещала в будущем много неожиданностей.

– Полагаю, ты захочешь как можно скорее покинуть Монтану?

– Задерживаться бессмысленно, так ведь? – осведомился он с горечью. – Я верил, что все будет иначе, потому что люблю тебя. Верил, что это взаимно.

– Я тоже люблю тебя, Дерек, но совсем не так, как следует любить будущего мужа. Доброй ночи.

Эмма улыбнулась, но улыбка вышла бледной, и куда больше в ней было сожаления и чувства вины, чем настоящего тепла. Молодой человек ощутил это и отвернулся.

– Что ж, доброй ночи.

Его тон тоже стал совсем иным, сдержанно-вежливым. Эмме стало грустно. Дождавшись, когда Дерек поднимется по лестнице, она потушила лампу и с минуту стояла в полной темноте. Дом был очень тих, словно притаился в тревожном ожидании завтрашнего дня. Что готовил этот день? Насилие? Смерть?

Неожиданно для себя Эмма страстно пожелала, чтобы в дверях появился Такер. Чтобы своим насмешливым, снисходительным тоном он заявил, что не имеет ничего общего с отравлением скота. Она бы поверила, Бог свидетель!

А потом он прижал бы ее к груди и не отпускал, пока на душу не снизошел бы покой.

Ей так хотелось ощутить себя в полной безопасности, забыть о том, что предстояло.

Плотные облака скрывали луну, и за окном царила кромешная тьма, но никто не таился под покровом мрака. Со вздохом девушка повернулась и отправилась к себе.

 

Глава 13

Дереку Карлтону не удалось покинуть долину так скоро, как он жаждал. Почтовый дилижанс проезжал через городок дважды в неделю: один раз – по дороге дальше на запад, один раз – обратно. Вот этого-то обратного дилижанса Дереку и предстояло ждать еще два дня. На это время он намеревался перебраться в гостиницу.

– Может быть, передумаешь, Дерек? – спросила Эмма. – Вернемся на ранчо?..

– Зачем? Ничего ведь не изменится.

Он говорил тоном обиженного ребенка, которому отказали в сладком, и Эмме вдруг пришло в голову, что гордость его задета куда сильнее, чем сердце. От этого она почувствовала такое облегчение, что едва удержалась от улыбки.

Они стояли на дощатом тротуаре, роскошный кожаный чемодан Дерека покоился у его ног.

– Ты прав, ничего не изменится, но на ранчо тебе было бы удобнее.

– Я останусь в городе. Надеюсь, отель здесь не самый захудалый. По-твоему, мне легко каждый день встречаться с тобой, жить под одной крышей – и помнить, что ты меня отвергла? Нет уж, лучше гостиница.

– В таком случае мне пора.

Дерек подхватил чемодан и посмотрел на небо, покрытое темно-серыми тучами. В воздухе висело ожидание ливня: стояла страшная духота и царило то особенное затишье, которое всегда предшествует грозе.

Памятуя о приказе Уина Маллоя никогда не оставлять его дочь без присмотра, в город Эмму и Дерека отвез Шорти. Прозвище он получил явно в насмешку – Шорти был на редкость долговяз. Пока длилось прощание, ковбой успел съездить в лавку и закупить припасы. Пристроив их в крытом фургоне, который Эмма выбрала специально на случай грозы, он переминался с ноги на ногу на почтительном расстоянии, ожидая указаний.

– Надеюсь, мы останемся друзьями? Счастливого пути, Дерек. Скорее всего я не появлюсь в городе до отправления дилижанса.

– Да, конечно, понимаю… Прощай, Эмма. Молодой человек склонился к девушке для поцелуя, но в последний момент опомнился и отшатнулся, хмурясь.

– Прости, – произнес он угрюмо. – Желаю всего наилучшего, хотя и отказываюсь понимать, что наилучшего может случиться с тобой в этой дикой, безотрадной… – Не договорив, он закусил губу и криво усмехнулся. – Впрочем, не важно. Похоже, мы и в самом деле мало подходим друг другу. Наверное, ты приняла правильное решение.

Эмма привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки.

– Вот увидишь, все еще обернется к лучшему! Однажды ты встретишь ту, которая ответит на твои чувства всем сердцем.

Дерек взглянул на нее удивленно, потом расправил плечи и постарался беспечно улыбнуться.

– В этом можешь не сомневаться, – заверил он с задором, который когда-то так очаровал Эмму. – Но тебя я не забуду никогда.

С этими словами он отвернулся и направился к дверям гостиницы. Эмма, в свою очередь, повернула к фургону.

С ним все будет в полном порядке, думала она с куда более легким сердцем, чем раньше. Похоже, ему уже не терпится поскорее оказаться в знакомой обстановке. Должно быть, Монтана будет сниться ему в страшных снах!

Очнувшись от раздумий, девушка вдруг заметила, что фургон стоит у тротуара сам по себе. Шорти не было ни на козлах, ни рядом. Но она не успела еще с удивлением оглядеться, как долговязый ковбой выбежал из конторы, служившей Доку Карсону приемным кабинетом.

– Мисс Эмма, прошу прощения. Я только забегал узнать, как там Абигайль. Слышал, что ей нездоровится.

Абигайль Портер, молодая вдовушка с веселым веснушчатым лицом, держала пансион на окраине городка. Шорти был с ней обручен и намеревался скрепить отношения браком не позже чем через месяц.

– Что случилось? – встревожилась Эмма.

– Не нравится мне это, вот что я скажу. Док Карсон боится, что у нее инфлюэнца! Бедняжка прямо-таки горит! Лиззи – та, что убирает и готовит, – как раз уехала навестить сестру и вернется только к вечеру. Абигайль совсем одна… Я бы остался с ней, хотя бы до возвращения Лиззи…

– Само собой, – поспешно сказала Эмма, тронутая умоляющим тоном Шорти. – Может, нужна помощь?

– Вы так добры, мисс Эмма, но я сделаю все, что надо. Только не знаю, как быть с вами. Подождите разве в гостинице…

Девушка невольно взглянула на небо. Где-то за вереницей гор собиралась гроза, и судя по воспаленному небу над вершинами, к вечеру вполне могла разыграться буря. Это помешает Лиззи вернуться, а что тогда? Ждать до утра? Но отец сойдет с ума от беспокойства! Он подумает худшее! Нет, если уж ехать, так прямо сейчас.

К тому же не годится оставлять отца надолго одного. Кто знает, что может случиться?

– Вот что, Шорти, оставайся, а я поеду.

– Не пойдет! – воскликнул тот без колебания. – Ваш отец из меня за это котлету сделает!

– Я заступлюсь, не бойся. Пойми же: это нелепо – Гарретсоны никогда не посмеют поднять на меня руку! Ну а если посмеют, то стреляю я получше твоего. Одним словом, мне надо вернуться домой еще до грозы, потому что иначе отец бросится меня разыскивать, невзирая на непогоду, а мне этого совсем не хочется. – Девушка просительно коснулась жилистой руки. – Шорти! Только подумай, что будет, если гроза помешает Лиззи вернуться. Волнения, тревоги и прочее. А так я объясню отцу, что случилось, и он поймет.

Ковбой нерешительно переступал с ноги на ногу.

– Не нравится мне это, мисс Эмма, – повторил он любимое присловье. – И хозяину тоже не понравится.

– Ему куда больше не понравится, если придется разыскивать нас под дождем, вместо того чтобы в тепле и уюте объедаться жареной курицей, которую Коринна обещала приготовить сегодня на ужин, – шутливо возразила девушка. – Ну же, беги к своей Абигайль!

Внезапно приняв решение, Шорти бросил на нее благодарный взгляд и устремился вниз по улице, а Эмма направила лошадей в противоположном направлении.

Чем дальше, тем сильнее она подхлестывала их, поглядывая на небо. Хорошо бы отец и его люди вернулись раньше, чем разразится гроза. Конечно, не все ковбои переждут ее под крышей, кое-кому придется дозором объезжать земли, потому что нет лучшего времени, чем непогода, для разного рода темных делишек.

Первый гром прокатился по небу, когда фургон спускался к реке, пересекая широкое пастбище. Эмма оглянулась и удостоверилась, что грозовые тучи черными клубами вырвались из-за линии горных вершин. До дома все еще оставалось миль пять, и судя по тому, как стремительно приближалась буря, от нее не убежать.

Но Эмма тотчас забыла о надвигающейся грозе, услышав лошадиное ржание. Звук донесся из-за пригорка налево от нее, поросшего деревьями и кустарником. Не выпуская вожжей, девушка достала из-под сиденья ружье, чувствуя, как забилось сердце.

Кто это мог быть? Отец и его люди? Тогда бояться нечего. Но если это Гарретсоны… Пальцы сами собой стиснули ружье.

Не колеблясь, Эмма направила лошадей в сторону от дороги, огибая пригорок, за которым простирался широкий участок травянистой равнины. Глазам ее открылась неожиданная картина.

Неподалеку трое ковбоев во главе с Куртом Слейдом кого-то жестоко избивали ногами. Эмма узнала Реда Петерсона и Эйса Уитлока. Пока она приглядывалась, лежащий попробовал подняться, но снова упал. Слейд добавил к пинкам тяжелый удар кулаком.

Человек на земле попытался откатиться в сторону, но Эйс остановил его новым пинком. Ред собрался было последовать его примеру, однако занесенная нога так и не опустилась. Ружейный выстрел заставил нападавших на мгновение окаменеть, потом схватиться за ружья. Однако вид одинокой женской фигурки в фургоне, отчаянно нахлестывающей лошадей, удивил их еще больше.

– Прочь! Прочь! – кричала Эмма, приближаясь.

Трое на одного! Ее трясло от негодования. Фургон еще катился, а она уже спрыгнула на землю и подбежала к группе мужчин, замерших в нерешительности. Возмущение сменилось ледяным ужасом, когда взгляд ее упал на окровавленное лицо. Это был Такер Гарретсон.

– Бросьте ружья! Два шага назад! – приказала Эмма сквозь зубы.

Что-то бормоча себе под нос, троица отступила от лежащего. Ни Ред, ни Эйс не осмеливались поднять взгляда и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Неожиданное появление хозяйской дочери привело их в полную растерянность.

– Мисс Эмма, негоже вам вмешиваться в мужские дела, – наконец не выдержал Ред, когда девушка присела на корточки рядом с Такером. – Ехали бы вы домой…

Она не подала виду, что слышала, охваченная страхом за жизнь Такера. Судя по всему, тому досталось как следует, – он едва дышал. Эмма легонько похлопала его по щекам. Синие глаза открылись, но они ничего не видели. Кровь была повсюду: на лице, на одежде.

– Ну-ка, помогите мне! Несите его в фургон!

Эйс и Ред послушно сделали шаг вперед, но их остановил резкий окрик Курта Слейда. Тот смотрел на Эмму сверху вниз недобро прищуренными глазами:

– Вот что, мэм, ни к чему вам марать руки ядовитой кровью этой крысы. Нам приказано было стрелять без предупреждения в любого, кто ступит на земли Маллоев. Ему еще мало досталось…

– Не смей возражать! – прошипела Эмма с такой яростью, что Слейд удивленно уставился на нее. – Ред, Эйс! Быстро сюда и помогите мне, одна я не справлюсь.

Ковбои переглянулись, переминаясь с ноги на ногу и потирая руки. Однако ни один не решился подойти.

– Чтоб вам сгореть в аду, трусы несчастные!

Эмма подхватила Такера под плечи, готовясь приподнять его.

– Послушайте, – снова обратился к ней Слейд, – леди здесь не место. Это – наше дело, не забивайте этим голову. Вам не понять…

– Отчего же, я поняла все превосходно! – перебила Эмма, сверкнув на него глазами. – Нетрудно понять, что к чему, когда видишь, как трое избивают одного до смерти! Ковбои так не поступают, Слейд, и сдается мне, что это твоя затея. Что ж, ты начал, а я закончу! Ты уволен, прямо здесь и сейчас!

– Ну, мэм!.. – Поначалу надсмотрщик даже не нашелся, что сказать, потом вытер рот ладонью и медленно произнес: – Советую подумать, иначе…

– Ты еще и угрожаешь? Убирайся к дьяволу, а то пристрелю, как собаку, потому что ты собака и есть! Собирай вещи – и чтоб духу твоего не было утром на ранчо! Когда отец узнает, он и говорить с тобой не захочет.

Первоначальное изумление сменилось бешенством. Взгляд Слейда был полон такой неприкрытой ненависти, что она отшатнулась бы, не будь так испугана за Такера. Эмма вновь повернулась к Реду и Эйсу:

– Ну, чего ждете? Чтобы и вас уволили?

Толкая друг друга, ковбои бросились выполнять приказ, не обращая больше внимания на Слейда, стоявшего со стиснутыми кулаками. Челюсти его были сжаты с такой силой, что казалось, он попросту не сумеет больше их расцепить. Когда Ред и Эйс укладывали Такера на пол фургона, молния полоснула совсем близко. Под парусиновым навесом дождь был не так страшен, но Эмма с тревогой заметила, что избитый потерял сознание. Вообще он выглядел так, словно одной ногой уже был в могиле.

– А теперь прочь! Не прикасайтесь больше к нему! С дороги!

Растолкав ковбоев, Эмма торопливо взобралась в фургон и подхватила брошенные вожжи. Ред и Эйс наблюдали за ней в мрачном молчании, но с почтительного расстояния.

– Все уладится, – проговорила девушка, обращаясь к бездыханному Такеру. – Вот увидишь, все будет в порядке!

Ливень упал стеной. Плодородная почва пастбища почти сразу превратилась в вязкое болото. Лошади, нахлестываемые Эммой, рвались вперед изо всех сил, – фургон кренился и вилял. Ветер налетал яростными порывами, щедро швыряя дождевую воду под парусину.

Над головой клубились тучи, полыхали молнии. Рявкнул гром, и лошади шарахнулись в сторону. К ливню примешался крупный ледяной град. Ветер усилился настолько, что дождь летел почти параллельно земле, обильно орошая все, что было в фургоне. Каким-то образом Эмма ухитрилась набросить на Такера плед. Сама она давно промокла насквозь, но не чувствовала холода, разгоряченная борьбой с артачившейся упряжкой.

– Тихо, тихо! – выкрикивала она, но рев стихии перекрывал возгласы.

Где бы спрятаться? Эмма вспомнила про хижину в устье каньона Длинных Скал. До ранчо все еще оставалось три мили, до хижины – только полмили. Это было ближайшее укрытие. Дорога в той стороне каменистая, лошади не увязнут; они доберутся быстро.

Когда упряжка повернула в сторону каньона, в одинокое сухое дерево, буквально в двух шагах от них, ударила молния. Несмотря на дождь, дерево вспыхнуло факелом. Лошади взвились на дыбы, и девушка еле-еле справилась с упряжкой.

– Ради Бога, милые мои! – в отчаянии уговаривала она усталых и перепуганных лошадей. – Потерпите еще немного!

Наконец под рев бури и вспышки молний, под неослабевающим ливнем ей удалось достичь цели.

– Такер, очнись! Слышишь, ты должен очнуться! Я не смогу одна!..

Глядя на распростертое тело Такера, она вдруг поняла, что не сумеет в одиночку перетащить его в хижину. Он по-прежнему не подавал признаков жизни. Осторожно, потом все сильнее девушка потрясла его за плечо.

Никакой реакции. Слезы отчаяния брызнули у нее из глаз. Тяжело дыша и всхлипывая, она тянула и толкала мокрое неподвижное тело. Дощатый пол фургона был залит кровавой водой.

Гром снова ударил прямо над головой. Эмма не заметила бы этого, если бы не лошади, сильно толкнувшие фургон назад и едва не сбившие ее с ног. Она бросила безумный взгляд на хижину, полускрытую стеной дождя. До двери было футов двадцать, не больше, но подъехать ближе мешали два каменных уступа, похожие на широкие ступени. С таким же успехом хижина могла быть на другом краю света.

– Такер, прошу тебя… прошу тебя!

Послышался звук, похожий разом на смешок и на сдавленный стон. Веки Такера приоткрылись.

– Выше… голову, Маллой… и дай дорогу…

Он говорил с трудом. Глаза закрылись, потом снова приоткрылись. Однако Такер сумел привстать. Эмма закинула его руку себе на плечи и приготовилась принять на себя вес тела.

– Дай… дорогу…

– Я помогу!

– Рухну… на тебя…

– Не посмеешь!

Гримаса исказила его лицо, но Эмма поняла, что Такер пытался улыбнуться. Неописуемо медленно он начал выбираться из фургона. В последнюю минуту, не удержав равновесия, он сполз вниз, всей тяжестью навалившись на девушку. Ей показалось, что она слышит хруст собственных костей, но удержалась и не вскрикнула.

Какое-то время – целую вечность – Такер просто висел на ней, тяжело дыша. Эмма смотрела на дверь. Ступени! Их предстоит одолеть!

– Почти пришли, – задыхаясь, проговорила она. Дождь, ненадолго притихший, снова обрушился на них как из ведра. Ветер с воем трепал и рвал кустарник и деревья, среди которых была укрыта хижина, но Эмма едва замечала все это. Чтобы волочить Такера вверх по ступеням, требовалась масса усилий. Когда дверь распахнулась под тяжестью их тел, Эмма с трудом удержалась, чтобы не свалиться самой и не дать упасть Такеру…

Наконец все оказалось позади. Такер лежал на деревянных нарах, накрытых соломенным тюфяком. В четырех стенах было сухо и даже душновато после холода снаружи.

Царило молчание. Такер, должно быть, снова впал в забытье. Девушка лихорадочно решала, что предпринять в первую очередь: заняться им, лошадьми или огнем в очаге.

Для начала она зажгла керосиновую лампу на столе. Свет показался ярким и согревал если не тело, то душу. Хижиной ковбои пользовались нечасто, только в экстренных случаях, но все же в ней должен был быть неприкосновенный запас.

При свете лампы Такер выглядел еще ужаснее. Он был избит до неузнаваемости. От сострадания сердце девушки заныло. Протянув руку, она осторожно убрала с его лба волосы, настолько влажные, что они казались темными. Что-то горячее упало на руку, потом еще и еще. «Да это же я плачу!..» – подумала Эмма. Она зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Такер смотрел на нее.

– Не капай на… меня, Маллой. Я и так… и так почти утонул… в этом ливне.

– Я и не думаю плакать! Это дождевая вода.

– Значит… идет горячий… дождь.

Эмма насупилась и вдруг заметила, что гладит Такера по мокрым волосам. Она отдернула руку.

– Как ты?

– Бывало и хуже.

– Здесь должны быть какие-нибудь лекарства, но сначала нужно промыть раны.

– Лошади…

– Что?

– Займись ими.

– Да, но…

– Ты слышала? Займись лошадьми…

Кажется, жизнь начинает возвращаться к Такеру, раз он заговорил таким непререкаемым тоном.

– Ты ковбой до мозга костей, – заметила Эмма, качая головой. – Животные всегда прежде всего.

Тот, кто всю жизнь провел на ранчо, знал цену хорошей лошади и скорее пренебрег бы своим здоровьем и безопасностью, чем поставил под угрозу животное. Обтереть и накормить лошадь было задачей номер один, каким бы усталым ни был хозяин после долгой дороги.

– К хижине пристроен навес, я отведу лошадей туда. – Девушка поднялась на ноги, убирая с лица мокрые пряди. – Никуда не уходи, Гарретсон, я на минутку.

У двери она помедлила пару секунд, собираясь с духом, потом бросилась в ливень, как в омут. Ей удалось выпрячь лошадей без особых проблем, но когда она вела их в поводу к навесу, гром грянул снова, жутким трескучим эхом отдавшись в каньоне. Животные, и без того напуганные, вскинулись на дыбы. Эмма отпрянула, чтобы не попасть под копыта, и лошади, ощутив свободу, вслепую ринулись прочь и исчезли в потоках дождя.

«Ну вот, теперь мы все равно что на необитаемом острове».

Лошади, конечно же, вернутся на ранчо – одни, без фургона. Отец обезумеет от тревоги за нее. Но в данный момент ничего сделать нельзя. Надо заняться Такером.

Когда она вошла в дом, оставляя за собой мокрую дорожку, он уже сидел на нарах. Лицо его распухло и было покрыто кровоподтеками и царапинами; кое-где виднелись кровоточащие ранки, особенно на подбородке. Сердце Эммы снова сжалось.

– Ну как? – спросил Такер.

– Сбежали.

– Тебе досталось?

– Нет, просто обидно, что не справилась. Он сделал движение опустить ноги с нар.

– Ну нет, Гарретсон, ты это брось! Даже и не думай вставать!

К ее большому облегчению, он подчинился и остался сидеть, привалившись спиной к стене. Веки его медленно опустились.

Вне себя от беспокойства, Эмма кинулась обшаривать хижину в поисках каких-нибудь лекарств. Все необходимое оказалось в жестяной коробке на полке в углу: чистые тряпки, которые можно порвать на бинты, корпия и склянка с примочкой. Девушка поспешила к Такеру. Однако когда она приблизилась, он открыл глаза.

– Сначала ты, Маллой, – произнес он тихо, но твердо. – Нельзя оставаться в мокром – простудишься. Снимай все это…

– И что дальше? Я не подумала захватить с собой дорожный баул со сменой одежды.

Ей удалось насмешливо улыбнуться, но вид Такера беспокоил ее все больше. А вдруг у него повреждено что-то внутри?

– Поищи одеяло. Наверняка оно здесь есть. Разожги огонь в очаге, закутайся в одеяло, а одежду развесь сушиться.

– Отличная идея! Так я и поступлю… с твоей одеждой. А о своей подумаю позже.

Эмма торопливо повернулась к очагу, ожидая возражений. Но их не последовало. Тревожно обернувшись, она поняла почему.

Он смотрел на нее. И не просто смотрел, а уставился как завороженный. Только тут она догадалась, что муслиновая рубашка ее слишком тонка и что, промокнув, она совершенно облепила тело. Взгляд Такера не отрывался от округлостей груди, отчетливо обрисованных мокрой тканью. Эмма с трудом удержалась, чтобы не прикрыться руками, чувствуя, как начинают полыхать щеки. Он посмотрел ей в лицо. Глаза его горели таким желанием, что у нее перехватило дыхание.

Она быстро повернулась к очагу: «Думай только о его ранах. Больше ни о чем».

Пока огонь разгорался, Эмма снова приблизилась к Такеру. Обмакнув тряпку в теплую воду, Эмма начала обмывать разбитое лицо – от смущения, пожалуй, слишком неловко.

– Черт! Ты как будто оттираешь пятна с одежды! Это как-никак мое лицо, – не выдержал Такер.

– Так тебе и надо! – буркнула Эмма, но все-таки умерила пыл.

Дойдя до раны на подбородке, она промыла ее и, согрев кусочек сосновой смолы, залепила ранку, потом принялась смазывать остальные ссадины жидкой мазью. Такер вздрагивал, но молчал.

– Линимент, – вдруг сказал он.

– Именно так. Не шевели бровями, мне неудобно.

– Нет, ты скажи, как, по-твоему, пишется это слово.

– Я знаю, как пишется «линимент», Гарретсон, – сказала она ледяным тоном.

– Это теперь. А раньше не знала! Помнишь тот конкурс по правописанию… Ой! Ты это нарочно сделала?

Конечно, нарочно! Эмма хорошо помнила ту диктовку, в которой они с Такером оказались лучшими. Выиграл он только потому, что она не сумела правильно написать одно слово. Она написала «ленимент».

– Невежда, – сказал он мягко и сжал ее пальцы своими. – И притом до сих пор злишься.

– Ошибаешься. Если бы я до сих пор злилась, то не только проехала бы мимо, когда тебя пинали ногами, но еще бы и посмеялась. Сказать по правде, ты это заслужил, потому что совсем меня не ценишь…

Она хотела сказать «совсем не ценишь моих забот», но от волнения оговорилась.

– Я ценю тебя, Маллой.

«Только спокойствие!» – сказала себе Эмма, сделала глубокий вдох и отдала все внимание опухоли над глазом. Такер открыл рот еще для какого-то замечания, но девушка скомандовала: «Тихо!» – и продолжала наносить мазь. При этом она все время чувствовала на себе его упорный взгляд.

– Ну вот, а теперь надо снять рубашку, – деловито сказала она, закончив обработку лица.

Лежа под одеялом в фургоне, Такер вымок не так сильно, как она на козлах, но по дороге до хижины и ему досталась приличная порция холодной воды. К тому же рубашка пропиталась кровью, и надо было выяснить, откуда эта кровь. Эмма закусила губу и протянула руку к верхней пуговице.

Вопреки боли во всем теле Такер едва удержался от улыбки. Снаружи ревела буря, порывы ветра сотрясали крепкую бревенчатую хижину. А здесь красивая женщина, омытая янтарным светом лампы, осторожно и неумело расстегивала ему рубашку. Красивая женщина, которая спасла ему жизнь.

Еще более взволнована была Эмма. Никогда в жизни ей не приходилось расстегивать на мужчине рубашку, тем более на таком молодом и красивом. Пальцы стали неловкими и, как нарочно, не слушались. Стиснув зубы, она заставила Себя шевелиться живее, но когда настало время снять рубашку, нервы ее чуть не сдали. Грудь под рубашкой была покрыта светлыми, золотистыми в свете лампы волосами. Эмму омыло волной жара. Она не могла оторвать глаза от его груди.

– Что, плохо дело? – сдержанно спросил Такер, и Эмма наконец встряхнулась.

– Н-нет… пара кровоподтеков… – Она пыталась говорить с бесстрастностью настоящей медицинской сестры. По счастью, кровоподтеки и вправду были не смертельны.

Смазывая ушибы мазью, она то и дело отвлекалась. Взгляд так и норовил скользнуть по груди, по плечам – по всему загорелому, могучему торсу. Да он просто великолепен, думала Эмма, трепеща. Сплошные мышцы, и эти золотистые волосы…

– Как по-твоему, ребра не сломаны? – нерешительно спросила она.

– Выяснить это просто, – ответил Такер. – Нажимай на каждое по очереди.

Девушка заколебалась, но насмешка в его взгляде помогла справиться с собой.

– Если какое-нибудь ребро сломано, будет больно, – зачем-то предупредила она и положила кончики пальцев на левое нижнее ребро.

Она постаралась нажать осторожно, легко, но увидела, как напряглись мышцы живота над ремнем брюк. Такер промолчал, и она двинулась выше. В какой-то момент, подняв глаза, она встретилась с ним взглядом и тотчас снова уставилась на свои пальцы. Насмешки не было в глазах Такера. Они потемнели, взгляд стал тяжелым.

Это не от боли, поняла она вдруг. Не от боли, а по совсем иной причине. Щеки загорелись, и она поспешила убрать руку.

– Ничего не сломано. Тебе повезло.

– Конечно, повезло, – согласился Такер. – В том, что ты наткнулась на нас.

Взгляды их встретились снова и на этот раз долго не отрывались друг от друга. Странное ощущение затопило Эмму. Оно само по себе было наслаждением, от которого кружилась голова. Она заставила себя отвести взгляд.

– Здесь еще опухоль на боку…

Такер молча кивнул, и девушка заставила себя коснуться его тела как можно спокойнее. Если вообще возможно спокойно прикасаться к полуголому мужскому телу. Беспокойный жар снова и снова омывал ее, и казалось, что пальцы ее должны обжигать. К счастью, одежда все еще была мокрой, зубы постукивали, и можно было скрыть свое состояние.

Можно ли? Только не от Такера Гарретсона с его пронизывающим взглядом. Ему достаточно присмотреться внимательнее, чтобы все понять!

Измученная усилиями скрыть то, что с ней происходило, Эмма наконец не выдержала и с вызовом подняла взгляд. У нее мог бы вырваться облегченный вздох, если бы не страх.

Такер снова потерял сознание.

 

Глава 14

Дождь продолжал хлестать по крыше бревенчатой хижины. Эмма сидела на краю нар, глядя на спящего Такера. Догадавшись, что он не в обмороке, а просто заснул, она, как сумела, укутала его ветхим одеялом и все смотрела и смотрела, и не могла насмотреться, поражаясь себе самой.

Эмма упорно отказывалась называть вещи своими именами, не желала размышлять над тем, что означает эта потребность в завороженном созерцании, эта мучительная нежность к лежащему рядом мужчине.

Мокрая ткань платья леденила кожу, губы, должно быть, посинели, и девушка заставила себя подняться и подойти к очагу, в котором огонь едва теплился.

Вскоре пламя вспыхнуло вновь, жадно облизывая дрова множеством золотистых языков, и благословенное тепло распространилось по хижине. Рубашку и юбку Эмма сняла и развешала для просушки, но нижнюю юбку и тонкий матерчатый корсет оставила, рассудив, что у огня те скоро высохнут и так.

От прически ничего не осталось. Заколки не позволили волосам совсем растрепаться, но большая часть прядей выбилась и перепуталась. Остальное выглядело чуть лучше вороньего гнезда, так что пришлось немало потрудиться, чтобы распустить волосы. За неимением гребня Эмма расчесала их пальцами.

В прикрытом крышкой бочонке нашлись жестянка с кофе, галеты и сухофрукты. Запах свежезаваренного напитка показался девушке божественным. Она ожидала, что он разбудит Такера, но того, похоже, не сумели бы разбудить даже ароматы райского сада.

Присев у очага, не столько голодная, сколько измученная и озябшая, Эмма прихлебывала горячий кофе и вспоминала все, что случилось.

Чем кончилась бы встреча Такера со Слейдом и его людьми, не окажись она поблизости? Ведь это была чистая случайность, что поездка домой и драка совпали по времени. А если бы гроза уже бушевала? Разве она услышала бы что-нибудь за шумом ливня и раскатами грома?..

Сама мысль о том, как все могло бы повернуться, наполнила ее гневом и ужасом. Кофе вдруг стал очень горьким, но она заставила себя допить его, чтобы подкрепить силы. На данный момент она сделала для Такера все, что могла, но сразу после грозы необходимо как-то доставить его в город, к доктору.

Не хотелось даже и думать о том, что скажет отец, когда узнает, что она вмешалась в драку и приняла сторону одного из Гарретсонов.

Эмма прикинула, сколько сейчас может быть времени. За окном царила непроглядная тьма – то ли уже стемнело, то ли из-за грозовых туч. Скорее всего время ужина миновало, однако девушка не чувствовала голода. Она чувствовала только страх. Страх перед завтрашним днем и перед собственным безрассудством.

Что же случилось с рассудительной, известной своим самообладанием юной леди, которая всегда знала все ответы, которая поступала разумно и последовательно? «Случился Такер Гарретсон», – ответила Эмма самой себе.

В тот же миг запоздалая молния осветила мир за окошком хижины, и небо раскололось от громового удара. Девушка вскочила на ноги, дрожа всем телом. Выждала минуту. Ничего неожиданного больше не случилось, и она перевела дух, глядя на спящего Такера.

«Враг мой, – подумала она, – враг моего отца. Надо же было увлечься им… Потому что это увлечение – сумасшедшее, невозможное увлечение, с которым нужно как-то покончить! Как?»

Устало развернув еще одно потертое и изъеденное молью одеяло, Эмма завернулась в него и забилась в противоположный угол. Будь это возможно, она еще больше увеличила бы расстояние между собой и Такером, как раз потому, что хотелось быть к нему как можно ближе. Сидя с подтянутыми к подбородку коленями, она еще какое-то время клевала носом, пытаясь бодрствовать, но постепенно сон сморил ее. Имя кровного врага, которому она вопреки всему спасла жизнь, было на ее губах, в мыслях и в сердце.

Опустошенная, она спала так крепко, что проснулась не вдруг, а постепенно, разбуженная ощущением полета. Оказалось, что она и впрямь оторвалась от земляного пола хижины и что ее кто-то поднял на руки.

– Такер, что ты делаешь? Зачем это?

Однако у нее не было сил даже на то, чтобы барахтаться. Пару раз безрезультатно повторив свой вопрос, девушка умолкла и позволила опустить себя на соломенный тюфяк.

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой усталой. А вот Такер, похоже, успел оправиться от вчерашнего избиения. Во всяком случае, на его мужское упрямство это избиение явно не повлияло, поскольку он не спешил отвечать на вопросы.

– Как интересно, – заметил он, внимательно глядя на нее из-под длинных ресниц. – Ты назвала меня по имени. И мне это нравится.

– Только не надейся услышать это от меня еще хоть раз! Это вышло случайно, спросонок. А теперь дай мне встать и ляг сюда сам.

– Нет, – только и сказал он и уселся рядом. Разбитый рот Такера припух, и ссадины выделялись запекшимися рубчиками. Должно быть, это было чертовски болезненно – улыбаться разбитыми губами. И все же он сумел улыбнуться.

– Тебе не следовало вставать, Гарретсон.

– Я проснулся и увидел, что ты спишь, скорчившись в углу, – объяснил он терпеливо. – А пол-то земляной. Еще, чего доброго, простудишься.

– Какой неожиданный приступ галантности! Я-то вполне здорова, а вот тебе досталось. Поскольку ты все равно под моим присмотром, изволь подчиняться хотя бы до тех пор, пока гроза не кончится…

Такер молча указал на окошко, за которым светало. Трудно было сказать, когда именно кончился дождь, но теперь брезжил рассвет, свежий и ясный.

– О!

– Огонь прогорел, но все равно до настоящего утра твоя одежда совсем просохнет.

Только тут девушка вспомнила, что накануне осталась в одном нижнем белье. Немедленно вспомнилось и еще кое-что: как мужские руки прикасались к обнаженной коже там, где еще никто и никогда не прикасался. Не то чтобы Такер позволил себе хоть что-то, он просто перенес ее и уложил, но… пылая от смущения, Эмма подхватила край одеяла и прикрыла грудь. Она ожидала насмешливого взгляда, но встретила ласковый, и смутилась окончательно.

– А потом я провожу вас домой, мисс Маллой, – поддразнил Такер.

– Мисс Маллой? – повторила Эмма в изумлении. – Мисс?

Такеру потребовалась вся его выдержка, чтобы не схватить ее в объятия и не затискать, как ребенок тискает пушистого котенка. Она понятия не имела, какой милой казалась, когда бывала искренне удивлена. А теперь, с рассыпавшимися по плечам черными волосами, с распахнутыми, затуманенными недавним сном глазами, она была само очарование. Ему хотелось зарыться пальцами в каскад блестящих густых прядей, хотелось отбросить одеяло и прямо сейчас овладеть ею.

Он напомнил себе, что в долгу у Эммы, и сумел сохранить самообладание. Физическое влечение к красивой женщине он находил совершенно естественным, его еще никогда не приходилось так жестоко подавлять, и это само по себе было мучительно.

И потом, если бы она была просто красивой женщиной! Она была одновременно врагом и защитницей, она была всем сразу.

– Боюсь, Гарретсон, от тебя я не перенесу галантности, – сказала Эмма. – Я начинаю подозревать, что за этим грубым и холодным фасадом таится настоящий джентльмен.

– Черт побери, Маллой, фасад, может, и груб, но уж никак не холоден!

Такер говорил легко, но взгляд его оставался напряженным, он касался обнаженной кожи, как невидимые ласкающие пальцы. Внезапно девушке захотелось потянуться к нему, обнять за шею и ощутить вкус разбитых, припухших губ.

Но если бы это случилось, если бы она позволила себе забыться до такой степени, она бы погибла.

Почему, ну почему он должен был стать таким… таким влекущим? Даже теперь, со всеми своими синяками, кровоподтеками и запекшимися рубцами, он оставался на редкость привлекательным.

«Привлекательным? Почему бы тебе не быть откровенной хотя бы с собой, Эмма Маллой? Он великолепен! К нему влечет даже тогда, когда он просто сидит и смотрит не прикасаясь!»

Не в силах больше бороться с собой, Эмма села на нарах и сделала попытку спрыгнуть с них, но Такер поймал ее за руку. Одеяло соскользнуло на пол. Эмма замерла.

– Послушай, – медленно произнес Такер, не отводя взгляда от ее руки, – есть два пути. Бороться с собой и мучиться или позволить этому случиться. Позволить только однажды – и забыть.

– О чем ты?

Но, едва успев выговорить это, она поняла. Две пары глаз: синие, как небо, и бирюзовые, как океанские волны, – встретились и тотчас разошлись в стороны.

– О нас с тобой, Маллой. О том, что с нами происходит. Нет смысла притворяться хотя бы друг перед другом. Это происходит с тех самых пор, когда мы были подростками, с того дня, когда я на руках нес тебя домой.

Эмма попыталась вырваться.

– Сколько можно лгать? – продолжал Такер. – Мы выросли, Маллой. Теперь ты женщина, а я мужчина. Мы оба знаем, чего хотим.

– Я знаю только, что тебя пинали еще и в голову! И повредили мозги! Это нелепо…

– Вот именно, это нелепо! – резко перебил Такер.

Продолжая удерживать Эмму, другой рукой он приподнял ее лицо за подбородок, и на этот раз взгляды скрестились в безмолвном поединке.

– Это черт знает как нелепо, – повторил Такер и начал наклоняться.

Боже милостивый, да он собирается ее поцеловать!

– Нет, не делай этого! – Девушка резко отдернулась. Голос ее был полон отчаянной мольбы. Именно мольба заставила Такера помедлить. Он был возбужден и словно горел в огне, сохраняя рассудок лишь усилием воли.

– Назови хоть одну причину, по которой я не должен этого делать, Маллой.

– Ты отравил наш скот!

– Глупости.

– Почему же сегодня ты оказался на нашей земле? Один Бог знает, что еще ты собирался сделать…

– Ноги моей не было на вашей земле! Этот подонок Слейд и его люди напали на меня на нашей земле! Думаешь, почему я оказался в их руках? На своей земле я не опасался засады. Они меня подстерегли, связали и приволокли на вашу сторону, чтобы все выглядело «по закону»!

– Нет! – Ее охватил ужас. Такер молчал, не сводя с нее глаз.

Эмма схватилась за горло, словно услышанное душило ее. Она знала, что Такер сказал правду, что именно так все и было. Это хорошо вязалось с подлой натурой Курта Слейда. Девушка скользнула взглядом по красивому суровому лицу своего врага. Оно казалось таким чеканным, словно и впрямь было скроено из материала, куда более грубого и неуступчивого, чем плоть, но взгляд был мягким, ищущим.

Что он хотел увидеть в ее глазах? Может быть, пытался заглянуть в ее душу, узнать, что она чувствует?

О, она чувствовала слишком многое, слишком!

– Это отвратительно! – прошептала она, испытывая вину за людей, работавших на нее. – Прости!

Такер заметил слезы у нее на глазах. Эмма Маллой тяжело переживала эту историю. Только потому, что стыдилась за своих людей? Или потому, что сочувствовала ему?

Так или иначе, он желал ее – желал до боли. Она была такой разной, такой непредсказуемой! Она умела быть резкой и даже грубоватой, не боялась испытаний и лицом к лицу встречала опасность. И еще она была великодушной, и в конечном счете сердце ее было мягче утиного пуха. Так и хотелось схватить ее в объятия и убедиться, что она так же нежна и трепетна, как ее сердце.

Желать ее было для него погибелью. Это мучило сильнее, чем ушибы и ранки, нанесенные накануне. Все тело Такера ныло не от боли, а от потребности прижать ее к груди, узнать ее запах, ее вкус, познать ее, как это возможно между мужчиной и женщиной.

– Маллой… – он помедлил, – давай покончим с этим. Мы хотим друг друга.

– Только не я!

– Зачем ты лжешь?

Взгляд его был так настойчив, что казалось, он может расплавить, как солнечный луч весной плавит лед. Эмма отпрянула. Как ни странно, Такер не препятствовал, и она воспользовалась этим, чтобы, отталкиваясь ногами, подвинуться в сторону, подальше от него.

– Оставь меня в покое! Отправляйся вон туда! – Она махнула рукой в сторону угла, в котором провела ночь.

Уголки его рта приподнялись в насмешливой улыбке, почти мальчишеской и очень открытой, но настойчивый взгляд был взрослым, совершенно мужским.

– Даже старому негодяю Хьюиту не удавалось поставить меня в угол, так что забудь об этом.

– Я просто хочу, чтобы ты убрался подальше от меня!

– Да неужто! – преувеличенно удивился Такер и подвинулся чуть ближе.

– Даю слово! – Эмма, в свою очередь, отодвинулась. Некоторое время эта странная игра продолжалась. Дюйм за дюймом они двигались все дальше в угол.

– Хватит!

– Почему? Боишься, Маллой?

– Только не тебя, Гарретсон!

– Тогда кого же? Может быть, себя? Того, что произойдет, если ты допустишь хоть один-единственный поцелуй, если позволишь себе забыться…

– Ты спятил! По-твоему, мне уже и думать не о чем, кроме как о поцелуях, тем более твоих? Меня это не интересует, сколько раз можно повторять? Не ин-те-ре-су-ет! Понял теперь? Господи, оставишь ты меня в покое или нет?

Но чем больше она протестовала, тем с большей настойчивостью и как будто с удовольствием Такер преследовал ее, не ускоряя движений, но и не замедляя их, пока ритм сам по себе не стал завораживающим. Наконец Эмма оказалась зажатой в самый угол, спиной к бревенчатой стене. Упрямое, решительное выражение на лице Такера пугало ее и волновало. Он дотронулся до ее вытянутой ноги. Девушка рывком спрятала ногу под себя. Он коснулся ее руки, провел вверх по одной из них, – невыразимо медленно, нежно, восхитительно.

– Ты нравился мне куда больше, когда валялся без сознания! – торопливо заговорила Эмма, не желая подпадать под сладкий гипноз. – Кстати, ты что-то очень быстро оправился.

– За мной очень заботливо ухаживали.

– Послушай… Утро почти наступило, самое время убраться отсюда…

– Самое время разобраться с этим, Маллой, раз и навсегда.

Эмма не хотела разбираться с чем бы то ни было. Она хотела бежать – бежать без оглядки: от Такера и от себя самой. И от смутных, тревожных, сладостных эмоций, до предела заполнивших ее, которых она не понимала и не хотела понимать.

Но момент для бегства был упущен. Пальцы, едва касаясь, скользили по руке до самого плеча, и это лишало воли. Каким-то чудом Эмме удалось оторвать взгляд от синих глаз, но теперь он упал на губы, горячее прикосновение которых она так хорошо помнила. Она знала вкус этого рта, и ощущение его на своих губах, и как эти губы умели касаться ее волос, ее кожи…

Сердце колотилось как бешеное, и в отчаянном смущении, борясь с паникой, она опустила взгляд ниже – на грудь в золотистых завитках волос. Под бронзовой от загара кожей при каждом движении двигались могучие мышцы.

– Боже мой, Боже… – прошептала она едва слышно, словно и впрямь молилась неведомо кому, неведомо о чем.

Такер молча взял ее за плечи и притянул к себе. Эмма не нашла в себе сил противиться, и только смотрела, не отрываясь, ему в глаза.

– Так не может продолжаться, – говорил он. – Мы должны покончить с этим, Маллой, должны освободиться. Ты так меня измучила…

«Я? Я измучила тебя? Разве не наоборот?» Его пальцы касались ее волос, убаюкивая и одновременно волнуя.

Шелк, настоящий шелк, думал Такер. Такие мягкие, такие густые… Зарываться руками в эти волосы было мукой – сладкой мукой, которую хотелось растянуть на целую вечность. Лицо казалось фарфоровым в обрамлении черных блестящих прядей. Изящество и хрупкость статуэтки, которую страшно повредить, но к которой хочется прикасаться снова и снова.

Пожар в крови подстегивал, требовал забыть обо всем и прислушаться к зову плоти, и немалых усилий стоило подавить нарастающее желание. Прекрасная, нежная, хрупкая девушка доверчиво лежала в его объятиях, и невозможно было просто обрушить на нее все свое неистовство. В синих глазах были смятение, растерянность и – Такер вдруг понял это – ответное желание.

– Если мы позволим этому случиться, то потом станет легче – намного легче, Маллой! Мы станем наконец свободны друг от друга.

– Неужели это возможно?

В своем удивлении девушка забылась и бездумно устроилась поудобнее в кольце рук, положив голову на сгиб одной из них. Она чувствовала исходящий от Такера жар, ощущала всем телом, как играют мышцы на его груди и животе. Неужели это возможно? Один раз позволить себе все: позволить объятия, и поцелуи, и… и все остальное!

Но что потом? Стоит ли обретенная свобода утраченной чести? На миг ей захотелось оттолкнуть Такера, но вместо этого она впилась ищущим взглядом ему в лицо:

– Ты думаешь, это поможет?

Такер глубоко вздохнул, чтобы голос не срывался. Это было не просто – вести разговор, когда Эмма лежала в его объятиях, полураздетая, когда округлости ее грудей часто вздымались над тонким корсажем, когда можно было видеть бледно-розовые полукружья, едва прикрытые кружевами.

– Это нужно каждому из нас! – произнес он хрипловато и более резко, чем намеревался. – Мы позволим себе только один раз, чтобы покончить с этой пыткой. Это будет сегодня, сейчас – и это будет избавление. Мы покончим с безумием, которое мешает нам жить. Мы будем свободны.

Такер повторил последнюю фразу дважды, убеждая не только Эмму, но и себя самого. Он говорил о том, что надо покончить с безумием, но чувствовал себя так, словно мало-помалу впадал в безумие. Рассудок его туманился, желание мешало мысли. Однако оставалось одно очень важное обстоятельство, которое нужно было обсудить перед тем, что произойдет.

– Я должен честно предупредить тебя, Маллой, что речь идет вовсе не о брачной ночи, которая случится чуть раньше, чем венчание. Я не собираюсь обременять себя женой и детьми, а если бы и собирался, то никогда не выбрал бы дочь Уина Маллоя.

Он чувствовал, что произносит гнусности, но упрямо приказал себе продолжать, потому что хотел быть честным до конца.

– Не обижайся, но это значило бы предать все, с чем я вырос, предать отца…

– Можешь быть спокоен, – перебила Эмма. – Я скорее пошла бы за черта, чем за сына Джеда Гарретсона.

– Вот и хорошо. – Такер облегченно вздохнул. – Значит, все, во что верит каждый из нас, не пострадает. Я рад, что ты не восприняла это как оскорбление. Я вообще не из тех, кто женится. Не спрашивай, почему тогда я потерял голову из-за тебя. Просто иногда женщина может пронять до самого нутра…

Он умолк и подумал, что так оно, конечно, и есть – с каждым случается. С кем не бывает? Правда, с ним до сих пор такого не происходило. Никогда еще женщина не становилась наваждением, никогда еще он не желал ее так отчаянно, так яростно. Но он точно знал, как избавиться от этого наваждения: нужно только уложить ее в кровать, и все встанет на свои места. Жизнь будет продолжаться, словно ничего и не было, останутся только приятные, волнующие воспоминания, ничуть не бередящие душу.

– Так почему бы не начать прямо сейчас? – продолжил он вслух.

– Да, верно, прямо сейчас! – выдохнула Эмма, впиваясь пальцами ему в руку. – Я не могу больше жить с мыслями о тебе, не могу больше представлять, как…

Значит, это происходило и с ней? Такер едва справился с собой. В паху у него болезненно и сладко ныло, и желание было мукой куда более невыносимой, чем боль, которую причинили Слейд и его люди.

Еще пара минут, приказал он себе. Потерпи еще пару минут!

– Мы сделаем это – и все кончится, – заверил он и добавил тише: – Я думаю.

– Ты думаешь? Но не знаешь наверняка? – Эмма вздрогнула.

– Скажем так: я почти уверен. Ты ведь не хочешь и дальше мучиться? Что до меня, я готов на все, лишь бы освободиться, потому что так никогда еще не было…

Он до боли прикусил губу. Черт его дернул высказаться! Глаза Эммы вспыхнули, и он понял, что своими неосторожными словами дал ей надежду… На что? Поймать его в ловушку?

– Но это будет только раз, запомни! – напомнил он властно. – Только раз, и никогда больше. Мы станем чужими друг другу, Маллой.

– Чужими, как и должно быть, – подтвердила девушка, энергично кивнув.

Она больше не в состоянии была рассуждать, поглощенная желанием испытать все то, что обещал Такер. Он был так близко, и она желала его – желала до боли.

– Гарретсон!

– Что, Маллой?

– Мы ведь уже обговорили все, что можно, не так ли? Теперь ты можешь меня поцеловать. Целуй скорее, потому что я не могу больше ждать! Я как будто умираю от какой-то болезни, которую только ты можешь вылечить, слышишь!

Ее искренность трогала и волновала. То был знак невинной и страстной натуры, и Такер чувствовал, что это сулит ощущения, прежде неизведанные. Ему хотелось смеяться от счастья и стонать от мучительной жажды обладания.

Эмма сумела выразить в словах то, что не удалось ему. То, что снедало его, было сродни тяжкой болезни. Не меньше, чем она, он стремился к выздоровлению. В этот момент он искренне верил, что может излечиться. Они займутся любовью – все равно что выпьют лекарство.

– Я буду целовать тебя столько, сколько захочешь, солнышко мое, – сказал он тихо, разрешая себе нежность – ненадолго, на один-единственный раз. – Иди ко мне.

Безумие, болезнь, мука – что бы то ни было, оно бесчинствовало в его крови. Такер вспомнил поцелуй пятилетней давности, короткий и почти невинный, и другой, случившийся не так уж давно и куда более страстный и неистовый. А потом воспоминания отступили, потому что он уже снова целовал Эмму, узнавая вкус ее губ, впивая ее невинность, ее сладость.

Если он и собирался прикоснуться к ней с обдуманной медлительностью, то забыл об этом, как только их губы прижались друг к другу. Двойной стон раздался в хижине, едва освещенной сквозь крохотное оконце занимающимся рассветом. Что-то темное, властное, первобытное завладело Эммой. Это чувство было сродни голоду, который отчаянно хотелось утолить.

– Все пройдет… – прошептал Такер, не слыша себя, на миг отстранившись.

Глаза Эммы затуманились от страсти, он чувствовал дрожь ее тела. А потом она прильнула к нему с неожиданным неистовством, с таким исступленным пылом, что ему захотелось умереть от счастья. Но не раньше, чем он возьмет эту девушку, не раньше, чем узнает ее.

– Скажи мне еще раз, – прошептала она. – Скажи, что это поможет…

Голос ее был низким, тягучим, бесконечно волнующим.

– Конечно.

– И никогда больше я не буду жаждать твоих поцелуев?

– Само собой.

Отвечая, он вдыхал ее запах. Все было в ней иным, выше сравнений, все было… неповторимым? Ее губы были нежны, как лепестки полевого цветка, и дыхание пахло цветами.

Это все мания, безумие, повторял про себя Такер. Самообман. Все точно так же, как с другими, просто других не приходилось желать так долго и мучительно. Он хватался за доводы рассудка, как утопающий за соломинку.

– И я тоже перестану жаждать… тебя…

– Это будет славно, – снова послышался прерывистый шепот. – Мы станем врагами по-настоящему, как должно быть…

– И будем помнить, на чьей стороне каждый из нас. Насколько легче нам станет жить, только подумай.

– Легче… нам станет легче…

Такер снова отстранился в потребности насытиться видом Эммы так же, как и вкусом ее. Невозможно было вообразить ничего соблазнительнее, чем это полное томления лицо с полузакрытыми глазами.

– Да, легче. Если ты снова заметишь, как ваши люди избивают меня, то отвернешься и равнодушно проедешь мимо.

– И это будет правильно… – согласилась девушка, при этом зарываясь пальцами в его волосы. – Я буду в ладу сама с собой…

– Конечно.

Она потянулась к нему губами. Поцелуй был неопытным, но долгим и пылким.

– Поклянись, что так будет…

– Клянусь.

Смутная мысль, что все эти страстные поцелуи и пылкие объятия должны быть болезненны для Такера, что он еще не вполне оправился от побоев, явилась и растаяла. Он не мог бы отдаваться ласкам с таким самозабвением, если бы страдал от боли. Его прикосновения были жадными и одновременно нежными, осторожными. Но когда Такер опустил Эмму на постель и прилег рядом, она расслышала слабый стон, который он не сумел удержать.

– Тебе больно!..

Разбитых, припухших губ коснулась улыбка.

– Будет куда больнее, если ты передумаешь и оттолкнешь меня, солнышко мое.

А потом прикосновения и ласки стали более смелыми, и Эмма забыла свои тревоги. Она отдавалась наслаждению, даже не пытаясь подавить приглушенных стонов.

Она желала этого мужчину – желала всем существом. И она хотела наконец знать…

Она так и не заметила, когда одежда полетела на пол. Зато она уловила момент, когда солнце, появившись из-за горизонта, послало на землю свой первый луч, потому что тот, проникнув в хижину через оконце, позолотил плечи Такера, склонившегося к ее обнаженной груди. Она ощущала поцелуи и осторожные укусы, и это сводило ее с ума. Как чудесно было ощущать сверху его тяжесть! Старенькие нары прогибались и скрипели, когда тела исступленно прижимались друг к другу. От Такера пахло кожей, лошадьми и особенным запахом мужского возбуждения, и ничего более волнующего ей не приходилось вдыхать за всю жизнь.

В отличие от горожанок, которые порой до самой свадьбы ничего не знают о физической стороне любви, Эмма, выросшая на ранчо, была неопытной, но не наивной. Она полагала, что знает все о спаривании и что ничего не сможет ее удивить.

Как же она ошибалась! Самые смелые картины ее воображения не шли ни в какое сравнение с тем, как это было – заниматься любовью с Такером Гарретсоном.

Она тонула в сладостном, неописуемом водовороте ощущений, в котором существовали только она и Такер – только они двое, сплетенные в сумасшедшем объятии. В одинаковой потребности познать друг друга они прикасались, целовали, сжимали в объятиях, и было это так прекрасно, что хотелось рыдать от счастья.

Потом все стало происходить очень быстро. Эмме казалось, что ее несет куда-то все выше и выше – ее и Такера. Внезапно ее пронзила острая боль. Слезы выступили на глазах, и она закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

Такер замер.

– Эмма, тебе больно? – спросил он, тревожно заглядывая ей в глаза.

Она молча кивнула. Эмма! Он назвал ее Эммой!

С какой нежностью он произнес ее имя! Ощущение резкой, дергающей боли внезапно отступило – все отступило перед отчаянной потребностью достигнуть пика наслаждения.

– Нет, мне хорошо…

Такер встретил взгляд и прочел в нем безоглядное доверие. Нежность пронзила его, словно предательски брошенный нож. Эмма была так прекрасна в его объятиях, так совершенна, и так сладостно было то, что происходило! Аромат ее тела кружил голову, припухшие губы звали к поцелуям, и казалось невозможным, что этой прелестью можно когда-нибудь насытиться.

– Вместе, солнышко мое, – прошептал он, не зная точно, только ли мгновение полного наслаждения имеет в виду или нечто большее, – только вместе…

Тела с силой столкнулись, и Такер ощутил, что теряет ощущение реальности. Осталось только самозабвенное движение, танец физической любви, и что-то нарастало, нарастало – и вдруг завершилось вспышкой, на миг ослепившей обоих. Безумное, судорожное, всеобъемлющее пришло наслаждение, которого Эмма не могла даже предвидеть и которого Такер не знал до сих пор.

Они не сознавали, что солнце заливает светом их влажные, измученные наслаждением тела, и только сжимали друг друга в объятии, которое для каждого стало откровением.

 

Глава 15

Эмма проснулась с восхитительным ощущением легкости и покоя. Она как будто стала невесомой, но при этом и сытой, словно только что вернулась с банкета, на котором подали по меньшей мере пять перемен блюд. Однако стоило открыть глаза, как радость растаяла, и действительность вернулась со всей своей беспощадностью. Солнечный свет лился сквозь крохотное оконце и освещал каждый убогий, пыльный дюйм замкнутого пространства хижины. И еще он освещал нары с двумя распростертыми нагими телами – ее и Такера.

Сердце девушки екнуло – к ней внезапно вернулось воспоминание об этой ночи. Она помнила каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое слово. Сначала ее окатило горячей волной стыда, потом ледяной волной отчаяния. С бесконечной осторожностью Эмма повернула голову и посмотрела на спящего рядом мужчину.

Она сама только что спала так же мирно и безмятежно. Это потому, поняла вдруг она, что и во сне он держал ее в своих объятиях. Мужская нога все еще была закинута на ее ноги, загорелая, покрытая золотистыми волосками рука все еще лежала на ее талии.

Медленно-медленно, стараясь не разбудить Такера, Эмма высвободилась и села, подтянув колени к груди, скользя взглядом по его лицу, по подбородку с тенью утренней щетины, по светлым волосам, разметавшимся по одеялу. Она едва могла дышать от противоречивых чувств. Он был красив, – еще лучше, чем прежде. Силен, неистов в своей страсти и в то же время нежен, ласков.

Вдруг она затрепетала, как пушинка под порывом ветра. Его длинные ресницы дрогнули, глаза вот-вот откроются! Но она не может встретить их взгляд! Не после того, что случилось!

Собственная нагота, которая на пороге рассвета казалась такой естественной, наполнила девушку стыдом. Она не могла отвести взгляда от Такера, спящего ничком во всем своем великолепии, и в то же время сознавала, что совершила ужасную, непоправимую ошибку!

Потому что ничего не изменилось. Излечения не наступило. Она не была свободна от этого человека.

После того, что было между ними, она все еще желала его. Нет, теперь она желала его неизмеримо больше!

Отчаяние захлестнуло Эмму. Что же дальше, думала она. Сейчас он проснется и посмотрит на нее холодным, равнодушным взглядом. Он не захочет не только целовать ее или заниматься с ней любовью, но даже видеть ее хоть изредка. В точности как и обещал.

Но она-то, она-то хочет видеть его! Не только видеть, но и повторить то, что было. Снова ощутить тяжесть его тела, и сладость проникновения, и упоение экстаза.

В этот момент девушка поняла, что выздоровление для нее невозможно, что она обречена желать Такера всю оставшуюся жизнь.

Лишь нечеловеческим усилием воли ей удалось подавить рвущиеся наружу рыдания. Спустившись с нар, она потянулась за одеждой, белой грудой кружев лежащей на полу рядом с мужскими брюками.

Ей почти удалось ускользнуть прежде, чем Такер проснулся. Почти. Она уже была полностью одета, и чувство собственного достоинства вернулось вместе с одеждой. По возможности расчесав волосы пальцами и оставив их свободно рассыпаться по плечам, Эмма на цыпочках двинулась к двери.

– Ты куда, солнышко? – спросил Такер, садясь на нарах.

Голос его был низким и хрипловатым со сна и очень напоминал тот, который она слышала в минуту их близости. Эмма затрепетала.

Опомнись, приказала она себе, борясь с предательской слабостью. Мужчины и женщины делают это сплошь и рядом, и никто не просыпается утром, умирая от желания, от готовности отбросить все – честь, совесть, семейную гордость – ради того, чтобы все повторилось. Ты уже взрослая и должна мыслить здраво. Если он прочтет твои мысли, то станет презирать тебя за безволие.

Девушка заставила себя повернуться и посмотреть на Такера.

«Она ненавидит меня за то, что случилось», – подумал тот.

Эмма была бледна, изящные черты лица обострились, глаза смотрели отчужденно. Этот взгляд напомнил Такеру четырнадцатилетнюю девочку, лежащую на земле с растянутой лодыжкой. Именно так, отчужденно и недоверчиво, смотрела на него та девочка. Словно ожидала от него всего самого наихудшего. Доверие, открытость, искренность – все то, что она дарила ему в час рассвета, – исчезли без следа. Если вообще существовали. Если он не вообразил себе все это.

– Отец наверняка уже разыскивает меня. Собственный голос показался Эмме чужим и каким-то деревянным. Но она даже была рада этому, зная, что маскирует боль, от которой разрывается на части ее душа. И все же Эмма знала: скажи Такер хоть слово, даже попросту молча раскрой ей объятия – и она бросится к нему безоглядно.

Ничего подобного, конечно, не случилось. Такер кивнул. Лицо его было бесстрастно.

– Если немного подождешь, я провожу.

– Зачем? Мы на землях Маллоев. Здесь я в безопасности.

– И верно, я забыл, – признал он, усаживаясь спиной к стене.

– На твоем месте я бы поскорее оделась и взяла ноги в руки. Отец и его люди могут явиться сюда в любой момент. Как ты? Сможешь дойти до дома? – Она внезапно заколебалась. – Если нет, я вернусь с лошадью…

– Что бы это значило, Маллой? Что я все еще под твоей опекой?

Такер постарался произнести это легким, поддразнивающим тоном, надеясь тем самым вызвать у нее улыбку. На миг ему почудилось, что уголки рта девушки дрогнули. Она смотрела на него в нерешительности, и по мере того, как взгляд Эммы скользил по его избитому телу, выражение его смягчалось. Вот она посмотрела на нары, на которых они совсем недавно лежали в объятиях друг друга. Губы ее приоткрылись, и Такер решил, что пробился сквозь ее холодность. Взгляды их встретились. Он мог бы поклясться, что она вспоминает. Вспоминает эту ночь, и страсть, и нежность, которые они разделили.

Но девушка лишь глубоко вздохнула, и взгляд снова стал отчужденным, словно она попросту вычеркнула эту ночь из своей жизни.

– Нет, Гарретсон, это было вчера. А сегодня мне нет до тебя дела.

Он должен был бы чувствовать облегчение. Совершенно очевидно, что нелепая страсть, которую они ощутили друг к другу – вопреки всякой логике, вопреки всему, что их разделяло, – отгорела для Эммы Маллой.

Все это было прекрасно, просто прекрасно… Вот только ему-то не удалось покончить с этой историей. Может быть, на этот день, но отнюдь не навсегда.

Такер сел и свесил ноги с нар. Он с трудом удержался, чтобы не застонать. Как обычно, настоящая боль пришла не сразу, а много позднее побоев. Теперь болела каждая косточка, каждая мышца, каждая связка. Где-то ныло, а где-то дергало или слабо, но неприятно пульсировало, и можно было с легкостью определить, куда пришелся каждый удар. Впрочем, боль могла подождать. Эмма собиралась уйти, и не ясно было, увидятся они еще когда-нибудь или нет.

– Может, увидимся как-нибудь? – вырвалось у Такера, и в ту же минуту он почувствовал себя круглым идиотом.

– Это еще зачем? – осведомилась Эмма тоном, способным заморозить и эскимоса.

В глазах ее что-то мелькнуло на одно мгновение – и исчезло. Теперь они выглядели, как два кусочка бирюзы в глазах прекрасной языческой статуи.

– Все было лишь для того, чтобы перебеситься, не так ли? С этим покончено. Так мы договорились.

Эмме хотелось, чтобы Такер бросился к ней, схватил ее в объятия так грубо, как только пожелает, и сказал, что не отпустит ее, что все только начинается. Тогда ужасная пустота в душе исчезнет, сомнения развеются и вернется все то, во что она поверила на несколько часов.

Но он лишь молча смотрел с обычным своим непроницаемым видом.

– Что ж, прощай, – пробормотала девушка и повернулась к двери прежде, чем на глаза навернутся слезы.

– Любой договор можно пересмотреть, – послышалось за спиной.

Она оглянулась. Такер стоял теперь возле нар с задумчивым и несколько настороженным видом. На нем были только брюки, ничего больше. Она в отчаянии смотрела, как солнечные лучи пронизывали его спутанные волосы, золотили поросль на груди… И небо за окошком не могло соперничать с синевой его глаз. Вот только небо было приветливым, а глаза Такера – упрямыми и холодными. Они не всегда бывали такими, теперь она знала это. Совсем иначе он смотрел на нее на их импровизированном ложе страсти, когда они сплетались в объятии, которое было естественным, как дыхание. Ей казалось тогда, что можно утонуть в его глазах, в его любви…

Девушка резко оборвала неуместные мысли. Это была слабость, не более того, заставлявшая хвататься за соломинку. Что надеялась она прочесть во взгляде Такера? Сомнения в том, что страсть, которую они разделили, поставила точку на их влечении друг к другу? Надежду, что само это влечение не было ошибкой.

Но если он думал так, то почему молчал? Почему не пытался удержать ее? Он всегда был активной стороной, значит, и теперь поступил бы по-своему вопреки ее протестам. Но ничего не происходило, и Эмма поняла, что больше не выдержит.

– Не вижу причины пересматривать наш договор! – резко проговорила она. – Впрочем, если ты думаешь иначе, говори. Я слушаю.

– Думаю иначе? С чего ты взяла? Что до меня, все кончено.

«Она, должно быть, не чает оказаться как можно дальше от хижины и от меня!» – подумал Такер.

А почему бы и нет? В ярком утреннем свете все видится иначе, чем во мраке ночи. То, что казалось правильным или хотя бы допустимым, выглядит безумием. Распря между Гарретсонами и Маллоями продолжалась слишком долго, чтобы одна ночь любви могла перечеркнуть ее. Между детьми враждующих отцов возможны только неприязнь и недоверие, ничего больше. Когда-то они были слишком юными и неопытными, чтобы это понимать, и потому позволили прорасти семечку страсти, которое вдруг расцвело пышным цветом. Но цветение не длится долго. В огне кровной вражды не выживет никакой цветок.

Все отгорело, остался только пепел.

Но если так, почему он все еще испытывал властную потребность сжать эту девушку в объятиях и целовать до тех пор, пока статуя снова не оживет? Но что тогда? Катастрофа, бедствие.

Вне стен этой хижины для них нет будущего.

– Прощай, солнышко, – тихо сказал Такер.

Он заставил себя произнести это ровным, бесстрастным тоном. Если бы только нашлись слова, которые могли бы запасть ей в душу!

– Ты не женщина, а вулкан.

Он сказал это и понял, что совершил ошибку. Эмму передернуло, и глаза, начавшие оттаивать, снова заледенели. Такер отдал бы все на свете за то, чтобы эти слова не были сказаны, но понимал, что вернуть их назад невозможно. Он все равно что заклеймил Эмму, дал ей понять, что нашел в ней отличную партнершу для постели, но не более того.

Дьявольщина, но ведь он никогда прежде не был в постели с кровным врагом! Он не мог научиться галантности за те несколько минут, пока Эмма шла к двери! На деле он имел в виду, что она прекрасна, желанна, незабываема…

– Убирайся с нашей земли, Гарретсон! – процедила Эмма сквозь зубы. – Перемирие окончено, и с этой минуты ты находишься на вражеской территории.

Она изо всех сил хлопнула дверью и бросилась прочь не оглядываясь. Солнце щедро заливало землю теплом и светом, дали тонули в мягкой дымке, но девушке казалось, что она пробивается сквозь снежный буран.

Она не видела, куда идет, зная лишь, что к дому. Слезы текли и текли, и она даже не пыталась бороться с ними.

– Если я никогда его больше не увижу, это все равно будет слишком скоро! – бормотала она, спотыкаясь о кочки и кусая губы, чтобы не зарыдать в голос.

«Если я никогда его больше не увижу, я умру! Господи, пусть он появится, пусть скажет, что чувствует хоть что-то, хоть тень того, что я чувствую к нему!»

– О нет, ты не умрешь, Эмма Маллой! – упрямо сказала она себе, спускаясь с каменистого склона. Она шла все быстрее, потом пустилась бегом через ближайшее к ранчо пастбище. – Ты сильная, ты выживешь. Ты сможешь превосходно обойтись без Такера Гарретсона! Он тебе нисколечко не нужен.

Но, не удержавшись, она бросила взгляд через плечо. Там были горы, небо и луг, поросший сочной травой, – но Такера там не было.

Он и не думал догонять ее. С какой стати? Он ведь получил все, что хотел.

Слезы хлынули градом.

 

Глава 16

Впереди уже виднелись ворота с резной надписью «Эхо» на арке, когда позади послышался стук копыт. Меньше всего Эмме хотелось в эту минуту видеть кого бы то ни было, кроме разве что Коринны. Она надеялась упросить экономку передать отцу, что она дома и в полном порядке, и тем самым избежать неминуемых расспросов. Девушка жаждала укрыться в своей комнате, как в тихой гавани. Однако всадник пустил лошадь в галоп, торопясь догнать ее.

Ничего не оставалось, как встретить его лицом к лицу. Девушка сделала глубокий вдох, собираясь с силами, и повернулась.

Нахлестывая лошадь, к ней приближался Джед Гарретсон.

Натянув удила, он с минуту удивленно разглядывал Эмму, не делая попытки спешиться. В лазурном небе плыли кружевные облачка, и было в этом особенное естественное изящество. Но ничего изящного, ничего хоть отдаленно приятного для взгляда не было ни в дубленом лице Джеда Гарретсона, ни в его взгляде, полном подозрения и неприязни, ни в корявых пальцах, сжимающих поводья.

– Эй, барышня, что с вами стряслось? – наконец загремел он, сдвигая седеющие брови.

Эмма почти подпрыгнула от неожиданности. Она настолько не ожидала встретить еще одного Гарретсона на своей земле, почти у дверей дома, что совсем забыла о своем залитом слезами лице. С досадой она отерла щеки тыльной стороной ладони.

– Ну же, девочка! Что стряслось?

«Спросите своего сына!» – могла бы ответить Эмма, но лишь расправила плечи и выпрямилась.

– Что вам здесь нужно… мистер… Гарретсон? Если отец увидит, он…

– Что? Пристрелит меня, как пристрелил Бо? По крайней мере ему придется стрелять мне в грудь, а не в спину!

Пара глубоких вдохов помогла Эмме не вспылить.

– Лучше уезжайте, пока не случилось беды, – сказала она как можно спокойнее. – Больше мне нечего вам сказать.

Она отвернулась и сделала шаг к воротам. Джед хлестнул лошадь и поставил ее поперек, перекрыв дорогу.

– Нет уж, барышня, тебе не улизнуть! Сначала ответь, что стало с моим сыном? Я говорю о младшем, о Такере.

Девушка заколебалась. Ей хотелось бы пройти мимо, словно не замечая тревогу, искажавшую черты Джеда, страх, который он не в силах был скрыть. Пока она решала, что сказать, а что утаить, он поспешно заговорил:

– Такер вчера не вернулся к ужину… да и вообще не вернулся до сих пор. Правда, бывает, что он проводит ночь в городе, но на этот раз я нутром чую, что дело куда хуже, потому что… – голос его дрогнул, – потому что лошадь прибежала на конюшню одна, без седока. Я знаю, знаю, что с моим парнем стряслось что-то очень паршивое!

Он дышал все чаще; загорелое лицо приобрело бурый оттенок, левая щека подергивалась.

– Клянусь Богом, барышня, если твой папаша убил и младшего…

– Ни к чему угрожать мне, мистер Гарретсон, – перебила Эмма со смешанным чувством возмущения и сочувствия. – Вы напрасно беспокоитесь за сына. С ним ничего не случилось… почти. Но отец не имеет к этому никакого отношения.

– Почти? Я его убью, убью! – хрипло прокаркал Джед. – Клянусь, ему не жить! Давно уже надо было…

Внезапно он как будто подавился словами, сдавленно охнул и осел в седле. Пальцы его разжались, поводья выскользнули. Глаза, только что сверкавшие гневом, расширились и остекленели. Хватаясь рукой за грудь, Гарретсон-старший начал сползать с седла. Эмма бросилась на помощь.

– Что с вами, что?.. – беспомощно повторяла она, со страхом глядя на пузырьки пены на губах старика, в то время как лицо его из багрового делалось пепельным. – Мистер Гарретсон, вы меня слышите? Чем я могу помочь?

Расширенные болью зрачки уставились на нее.

– Сумка… лекарство…

Эмма бросилась к испуганно пританцовывающей лошади и рванула завязки седельной сумки. Там действительно нашлась полупустая склянка с янтарной жидкостью, которую она подала Джеду. Тот молча протянул за ней скрюченные пальцы. Девушка затаила дыхание, когда он, давясь, сделал глоток. На один пугающий миг Джед закрыл глаза и откинулся на спину, мертвенно-бледный и умирающий, но потом лицо постепенно стало розоветь.

– Полежите немного. Не вставайте сразу!

Джед упрямо попытался приподняться на локте. Дыхание его вырывалось с присвистом.

– Найти… Такера…

– Я сказала, но вы не слушали! Такер в полном порядке. Я видела его своими глазами совсем недавно. Вы правы в том, что он попал в переделку, но теперь все позади, и он скорее всего на пути домой.

– В какую такую… переделку? – тотчас спросил Джед, впиваясь в нее взглядом.

Эмма содрогнулась, вспомнив поверженного Такера и то, как щедро Слейд и другие осыпали его пинками и ударами. Это были люди Маллоев. Она сглотнула, ощущая на языке привкус желчи.

– Он сам вам все объяснит. Нет, стойте, куда вы! Мистер Гарретсон, вы не можете ехать верхом в таком состоянии!

– Мой парень… он вернется, а меня… меня нет! Джед начал с усилием подниматься. Девушка бросилась было на помощь, но яростный взгляд пригвоздил ее к месту. Он встал, покачиваясь, измученный, но несгибаемый в своем упрямстве, как старый дуб, который вынес множество бурь и ураганов, потерял немало веток, но все еще внушает уважение своей мощью. В эту минуту Эмма впервые увидела в нем не врага, а просто немолодого уже человека, полного страха за единственного сына, и задалась вопросом, понимает ли Такер, как много он значит для отца.

– Я все же думаю, что вам нужно передохнуть, прежде чем пускаться в обратный путь.

– Это еще зачем? Чтобы дать Уину Маллою возможность наткнуться на меня на своей земле? Он сначала выстрелит, а потом уж спросит, что мне здесь надо! В точности как это было с Бо.

– Отец не убивал Бо.

– Ну конечно! Ты в это веришь, девочка, только потому, что вы одной крови. Отчего ж не понять? Стоять за своих – дело хорошее. Не будь ты Маллой, я бы за это снял перед тобой шляпу. Ну и конечно, не будь твой отец мошенником и убийцей.

Джед Гарретсон проковылял к своей лошади, запихнул лекарство в сумку и кое-как взгромоздился в седло. Какое-то время он сидел, покачиваясь из стороны в сторону и неприязненно глядя на красивую молодую женщину, которая стала свидетельницей его слабости. Он снова подумал: «Что-то у нее уж больно жалостливый вид. С чего бы это?»

Когда он догнал ее у ворот, она ревела в три ручья. Сказала, что совсем недавно видела Такера. Не парень ли тому причиной? Небось сказал ей пару ласковых насчет того, с каким исчадием ада она живет под одной крышей.

Внезапно Джед пожалел девчонку Маллой, которая сама по себе была не так уж плоха. Когда он… когда он малость переволновался, она помогла, принесла эту чертову микстуру. И про Такера рассказала, а могла бы держать язык за зубами и только хихикать втихомолку, пока он помирал со стр… пока он думал, как да что.

И угораздило бедняжку родиться Маллой, хотя Бог дал ей и красоту, и это, как его… изящество. Если подумать, она немножко, самую малость, похожа на Дороти. Та была южанка, из достойного семейства и настоящая леди. Будь эта девчонка кто угодно, только не Маллой, он бы сердечно ее поблагодарил за помощь и в самом деле снял бы перед ней шляпу.

Но если расшаркаться перед Маллой, потом сгоришь со стыда.

Джед ограничился кивком и неразборчивым бурчанием, пришпорил лошадь и поехал прочь.

Эмма следила за ним до тех пор, пока он не скрылся за гребнем холма, потом прошла в ворота и направилась к дому.

* * *

Уин Маллой был весьма удивлен и ничуть не обрадован тем, что Эмма уволила хорошего надсмотрщика только за то, что тот строго выполнял его приказ. И он не собирался ее в этом поддерживать.

За все прошедшие годы он считанное число раз повышал голос на дочь, но сейчас, бегая взад-вперед по кабинету, в буквальном смысле кричал на нее, не позволяя ни слова сказать в свою защиту. Завтрак давно остыл в столовой, Коринна, поджав губы, подслушивала у двери, делая вид, что протирает пыль, а Эмма взглядом следила за отцом и выслушивала долгий разнос с каменным лицом, которое Уин видел впервые.

– Я не желаю, чтобы ты вмешивалась, ясно? Я сам, лично, управлюсь с нашими людьми! Я не позволю тебе оспаривать мои приказы, не позволю подрывать мой авторитет! Хозяин на ранчо может быть один – и только один, иначе толку не будет! Получив два противоречивых приказа, откуда люди узнают, какой исполнять?

– Если бы ты выслушал меня, папа…

– Нет, это ты будешь меня слушать!

В его голосе было столько ярости, что девушка отшатнулась. Это заставило Уина несколько умерить свой пыл. Ероша себе волосы, он заговорил более ровным тоном, хотя это и далось ему с трудом.

– Я вижу, в чем причина, дорогая. Эти пять лет на востоке не прошли даром. Ты размякла, стала чересчур добросердечной, чего не случилось бы, проживи ты всю жизнь в Монтане. Ты бы хорошо понимала, что стоит один раз оставить безнаказанным воровство – и ты пропал, с тем же успехом можешь пойти и застрелиться. Здесь Запад, девочка моя, здесь выживают только сильные духом, люди с железной волей.

– Сила духа и жестокость – вещи разные.

– Слейд выполнял мой приказ! – заорал Уин. – Я не уволю человека за то, что он строго следовал приказу!

Ему стоило больших усилий снова подавить вспышку. Некоторое время он молча ходил взад-вперед, не находя слов. Он не хотел кричать на Эмму, вовсе нет. Просто он страшно устал и изнервничался за прошедшую ночь. У него даже не было сил переодеться, и он не съел ни крошки со вчерашнего дня. Ни за что на свете ему не хотелось бы пережить еще раз поиски в самый разгар грозы. Группа ковбоев во главе с ним прочесала ближайшие к ранчо окрестности, но безрезультатно. В конце концов, измученный, промокший до нитки и полный отчаяния, Уин вернулся на ранчо и с тех пор ничего не делал, только ждал и надеялся.

Слейд и другие двое получили от него яростный разнос за разгильдяйство. Им следовало удостовериться, кричал Уин, что молодая хозяйка добралась домой. Но в душе он знал, что это не их вина. Эмма умела настоять на своем. Известно было лишь то, что она увезла никчемного Такера Гарретсона в фургоне, а куда, одному Богу известно.

Когда ждать стало вовсе невыносимо, Уин пошел на такую из ряда вон выходящую меру, как поездка в «Клены». Как он и ожидал, ничего из этого не получилось. До расспросов дело не дошло. При виде него Джед Гарретсон высунул в окно ружье и выстрелил поверх его головы с криком: «Что, убил обоих сыновей и теперь явился по мою душу?» В бешенстве Уин повернул лошадь прочь и даже не сказал старому дураку, что в последний раз Такера видели рядом с Эммой.

– Проклятие, я должен был вспомнить про эту чертову хижину! – пробормотал он теперь, бросив взгляд на замкнутое лицо дочери. – Уж и не помню, когда ею пользовались, потому и вылетело из головы напрочь. Вспомни я про нее, тебе не пришлось бы провести ночь наедине с этим… – У него просто язык не повернулся назвать имя, и невыносима была сама мысль о том, что пришлось вынести Эмме, час за часом глядя на ненавистную физиономию. – Если этот тип обидел тебя хоть словом… Эмма?

Девушка не сразу нашлась, что ответить. Обидел ли ее Такер? Да он только и делал, что обижал ее, с самого первого дня знакомства. Но она вовсе не собиралась признаваться отцу в том, что произошло между ней и Такером этим утром. Это касалось ее, и только ее! Никто, и уж тем более отец, никогда не должен был об этом узнать.

– Как он мог, папа? Он едва дышал!

Отчасти это было верно – ведь поначалу так оно и было. Правда, потом… Но думать на эту тему сейчас не стоило. Эмма решительно вернулась к действительности.

– Папа, мы обсуждаем не Такера Гарретсона, а Курта Слейда, – сказала она, подошла к отцу и заглянула ему в глаза. – Это очень важно, пойми! Этот человек совсем не тот, за кого ты его принимаешь. Если бы ты знал о нем больше, то не потерпел бы его на ранчо.

– Дьявольщина! – вскричал Уин, теряя выдержку, и хватил кулаком по столу. – Я не просто терплю его на ранчо, а страшно рад, что он на меня работает!

– Потому что ты веришь каждому его слову, а он только и делает, что нагло лжет. Такер Гарретсон шагу не сделал по нашей земле вчера! Слейд и те двое подстерегли его на его собственной земле, связали и волоком притащили на нашу сторону. Если бы не я, они забили бы его насмерть!

Уин уставился на дочь так, словно она внезапно потеряла рассудок.

– Кто тебе наболтал такую чушь? Гарретсон, конечно! – Он развел руками, не в силах понять. – По-твоему, слово этого типа чего-нибудь стоит против слова нашего человека?

– В данном случае слово «нашего человека» не стоит выеденного яйца! – возразила Эмма, повышая голос. – Твой ненаглядный Слейд – самый дрянной, лживый, беспринципный!..

В этот момент надсмотрщик приоткрыл дверь и сунул голову в кабинет. Уин нетерпеливо поманил его внутрь, и тот вошел, с самым уважительным видом комкая шляпу в руках.

– Звали, хозяин? Эйс сказал, у вас ко мне срочное дело. Ах, мисс Эмма! Счастлив видеть, что с вами все в порядке! – Открытая улыбка осветила его лицо, и он бросился к девушке как бы в порыве радости. – Вы не поверите, как мы все здесь переживали за вас!

Пораженная таким лицемерием, она лишь молча окинула его ледяным взглядом.

– Вот что, Слейд, я хочу до конца разобраться в том, что случилось вчера. Похоже, у вас с моей дочерью разные мнения на этот счет. – Уин уселся за стол и вперил в надсмотрщика испытующий взгляд. – Эмма считает, что Гарретсон не заслужил доставшихся ему побоев, потому что не сделал ничего плохого. Он заверил ее, что наши люди во главе с вами устроили на него засаду на землях Гарретсонов, а потом притащили на нашу территорию. Так ли это?

– Хозяин! – воскликнул Слейд с видом человека, потрясенного до глубины души. – Это напраслина! Не стоит свиного дерьма… Пардон, мэм, не хотел грубить в вашем присутствии. С чего бы это нам тратить время на такие штучки, хозяин? Наше дело было объезжать границы, и этот молодчик был пойман на земле Маллоев.

– Ложь! – воскликнула Эмма, делая шаг вперед.

Надсмотрщик отвернулся от стола, и бешеная ярость исказила его лицо. Но тотчас оно снова обрело униженное и покорное выражение.

Да это даже не лицедей, а целый бродячий театр, невольно подумалось ей.

– Мэм, не хотелось бы оспаривать ваши слова, но негодяй Гарретсон ввел вас в заблуждение. Вашу доверчивость можно понять. Когда хорошо воспитанная леди сталкивается с изнанкой жизни… Поверьте, мне очень жаль, что вам пришлось увидеть все это. Но приказ есть приказ. Только крутые меры могут остановить…

– Значит, вы и не думали волочить Такера на веревке за лошадью? И не устраивали на него засады на его же земле?

– Конечно, нет, – не моргнув, солгал Слейд.

– Может, вы и не приставали ко мне самым наглым образом в День независимости? Не тащили в темный угол и не навязывали мне ваше в высшей степени неприятное внимание? В таком случае не попросить ли нам подтверждения у мистера Карлтона?

– Что? – неприятно удивился Уин. – О чем ты говоришь, Эмма? Что он позволил себе?

– Надеюсь, на этот раз ты поверишь, папа, потому что узнаешь все из первых рук. Слейд обошелся со мной без всякого уважения. Ты нашел бы его поведение неприемлемым. Он заслуживает порки, вот что я скажу!

– Хозяин, я ничего такого не сделал, только сорвал у мисс Эммы поцелуй! – Надсмотрщик зарделся, как красна девица, и бросил на мрачного Уина виноватый взгляд. – Сами посудите, все это веселье, танцы, пунш… С кем не бывает? Конечно, я позволил себе лишнего, но ваша дочь такая хорошенькая, что и у святого голова кругом пойдет! – На миг он покаянно повесил голову, потом снова встретил взгляд хозяина, честно выкатив глаза. – Я страшно раскаиваюсь, мистер Маллой. Навязывать внимание хозяйской дочери – это проступок, достойный наказания. Но поверьте, даже за спасение души я бы не оскорбил мисс Эмму. Для этого я слишком глубоко уважаю ее.

Наступило молчание. Эмма от возмущения не находила слов, Уин обдумывал услышанное.

– Я готов заплатить за свой проступок, хозяин, – продолжал Слейд, еще больше выкатывая глаза. – Хотите, я сейчас же соберу вещички, и… все, что угодно, лишь бы не портить жизнь вашей дочери своим видом.

– Хватит паясничать! – перебила Эмма, обретая наконец голос. – Как только у тебя язык не отвалится от постоянной лжи!

– Довольно, Эмма! – Уин остановил ее усталым жестом и потер глаза, мечтая поскорее покончить с разговором. – Не может быть и речи о вашем уходе, Слейд. Я сказал, довольно, дорогая! Теперь мне ясно, откуда твоя неприязнь к нему. Ты оскорблена, но, в конце концов, здесь не Филадельфия, где позволяется разве что целовать край платья. – Он улыбнулся, показывая, что шутит. – У ковбоев кровь горяча, а спиртное порой еще сильнее будоражит ее. Ничего страшного не случилось, но я уважаю твои чувства и хочу услышать обещание, что ничего подобного не повторится. Слейд?

– Клянусь могилой матери, хозяин!

– Что касается истории с молодым Гарретсоном… – Уин вздохнул и угрюмо посмотрел на девушку, застывшую с гневным лицом. – Не думал я, что доживу до того дня, когда моя дочь примет сторону этих людей. Однако и тут я готов понять тебя. Сердечко у тебя доброе, доченька, и тут уж ничего не поделать. Ты бы, наверное, и хищного зверя пожалела, не то что этого Такера. Женщина есть женщина!

– Папа, послушай!

– Я выслушал тебя внимательно, Эмма, но мы не можем пережевывать эту жвачку целый день. Если я немедленно не поем и не займусь делом, то Гарретсоны смогут на досуге обшарить все наши пастбища и угнать скот до последнего теленка. У Слейда тоже есть дела поважнее, чем стоять тут и шлепать губами в свое оправдание.

Уин жестом отпустил надсмотрщика, и тот вышел, не забыв поклоном попрощаться с Эммой.

– А ты пойди к себе и хорошенько отдохни. Ночь выдалась нелегкая для каждого из нас, выспись хорошенько за нас обоих. И впредь я не желаю слышать глупостей.

Глупостей? Эмма молча приняла поцелуй в лоб и уставилась в спину уходящему отцу. Он все равно что сказал ей: «Прекрати этот детский лепет и отправляйся к своим плюшевым мишкам и куклам, а остальное предоставь нам, взрослым». Даже в детстве он не обращался с ней так пренебрежительно.

Девушка вдруг почувствовала себя бесконечно усталой, одинокой, никем не понятой. Пока она поднималась по лестнице в свою комнату, усталость обволакивала ее все больше, словно медленно действующий яд.

Не раздеваясь, Эмма бросилась на кровать. За окном раздавалась песня жаворонка, но в доме царила тишина.

Непрошеные воспоминания вторглись в ее мысли. Она снова увидела лицо Такера – в синяках и кровоподтеках, самое дорогое мужское лицо в мире.

Против воли девушка снова переживала минуты любви, нежности, страсти. Как много узнала она о близости между мужчиной и женщиной, о Такере и о себе самой! Но более всего о Такере. Эмма не ожидала ничего подобного от человека, внешне настолько циничного и грубого. Оказывается, он был способен на нежность и любовь.

Нежность? Любовь?

Эмма села на кровати и сказала вслух:

– Папа прав, я потеряла рассудок…

Все перевернулось с ног на голову, словно она вдруг оказалась в совершенно ином, чуждом мире, где не было ничего знакомого, где не существовало безопасности. И оказалась по разные стороны баррикады со своим отцом. Эмма была в ярости оттого, что он поверил Слейду – чужому человеку, а не ей, словно ее мнение вообще не стоило принимать в расчет. Она помогла Джеду Гарретсону, а еще раньше поверила Такеру, хотя он ничем не мог доказать свою правоту. Одним словом, Эмма встала на сторону Гарретсонов дважды: вчера вечером и сегодня утром.

«Что со мной происходит?» – думала девушка в отчаянии.

Самым лучшим было бы увидеться с Такером и еще раз поговорить с ним… а еще лучше – побыть в его объятиях хоть пять минут. Или просто посмотреть на него, хоть издали. Но к чему бы это привело? Ни объятия, ни разговор ничего не поправят. Она останется Маллой, а он – Гарретсоном, и общего будущего для них не существует.

Или все-таки существует? Так или иначе, Такер перестал быть кровным врагом и превратился… в кого? Что изменилось? Кто из них изменился? Но ведь что-то изменилось!

С того момента, как она отдалась Такеру, ничто уже не было прежним, словно их близость сотрясла мир до основания. Эмма не могла отделаться от ощущения, что прежние понятия и убеждения потеряли ценность, что ее место теперь не на родном ранчо, в этой милой знакомой комнате.

Ее место отныне рядом с Такером.

И все было бы хорошо, если бы он нуждался в этом… нуждался в ней. Но Такер жаждал лишь свободы от нее. И получил эту свободу. Теперь то, что когда-то возникло между ними, прекратило существовать для него.

Но не для нее. В ней оно жило и продолжалось. Что это было? Только ли физическое влечение, как утверждал Такер и как совсем недавно думала она? Или нечто более сложное и глубокое?

Такер оставался с ней, где бы она ни была – в ее мыслях, в ее сердце. А как насчет него? Вспоминал ли он о ней хоть изредка?

Зажмурившись, девушка попыталась воспроизвести в памяти каждое слово их прощального разговора в хижине. Как-то не верилось, что Такер собирался помнить. Он казался таким отчужденным и равнодушным.

По крайней мере он мог бы снизойти до прощального поцелуя, уныло подумала Эмма, склоняя голову на подтянутые к подбородку колени. Сомнения крепли, отчаяние углублялось.

Для них не было будущего и не могло быть. Маллой и Гарретсоны, Гарретсоны и Маллой. Они могли только ненавидеть друг друга.

Но даже эта старая истина не имела уже былого веса. После долгого размышления Эмма приняла решение. Что бы ни случилось дальше, она должна увидеться с Такером и объясниться. Один раз, чтобы знать наверняка.

Девушка не имела представления, что скажет, но знала, что не успокоится, пока не услышит от него самого, что все кончено.

 

Глава 17

– Виски! Еще виски!

Проталкиваясь сквозь толпу, по обыкновению заполнявшую салун заведения «Иезавель», Такер невольно усмехнулся: такого рода возглас звучал здесь чаще, чем любой другой. Однако он был весьма удивлен, когда увидел того, кто пьяным голосом потребовал еще виски.

Дерек Карлтон полулежал на грязной стойке бара, нимало не заботясь о том, что его дорогой костюм покрывается пятнами от разлитой выпивки. Перед ним валялась опустошенная бутылка.

– Еще виски! – взревел он снова.

Такер сделал вид, что не замечает Дерека, и обратился к Керли, крепкому коренастому бармену с вислыми усами, в белоснежной рубашке и штанах на красных подтяжках:

– Налей-ка стаканчик виски, Керли.

– Изволь. Хотя сдается мне, рановато ты сегодня начинаешь.

– Такой уж выдался денек, – хмуро ответил Такер. Бармен бросил взгляд на едва поджившие ссадины на лице Гарретсона и счел за лучшее промолчать. Он давным-давно взял за правило не лезть с разговором к посетителям с таким выражением лица. И потом все равно все неприятности сводились или к деньгам, или к женщинам, или к тому и другому, так что не стоило и расспрашивать.

Дерек снова взревел, требуя виски. Керли доброжелательно посоветовал ему не гнать лошадей, но бутылку открыл и поставил перед ним.

– Извольте, сэр. По мне, хоть свалитесь с табурета головой вниз, только потом не жалуйтесь.

Такер краем уха слушал разговор, погруженный в невеселые мысли. Если бы Керли мог прочесть их, то лишь пожал бы плечами: ну вот, я так и знал. Именно из-за женщины Такер притащился в город еще до полудня, чтобы как следует напиться.

И это было странно, очень странно. Что, собственно говоря, случилось? Случилась Эмма Маллой, ответил себе Такер.

Он осушил первый стаканчик виски и ощутил, что его самую малость отпустило. Он расслабился, насколько позволял высокий табурет, собираясь как можно скорее допиться до бесчувствия. Постепенно его охватило приятное тепло, боль и ломота отступили, он вдруг почувствовал себя уютно в суете салуна, ощутил густой запах табачного дыма. Картежники обменивались замечаниями, шуточками и подначками за столами в стороне от стойки. Тут же крутились девицы из заведения, пытаясь привлечь его внимание.

Но пока он желал только покоя, благословенного мрака забвения, желал беспамятства. Без виски это было невозможно, потому что, стоило зажмуриться, женское лицо, всегда одно и то же, являлось перед ним. Порой он слышал голос, шепчущий его имя, или ощущал аромат лета, и солнца, и полевых цветов.

Тогда он угрюмо думал: «Будь ты проклята!»

В это утро все было не так, как обычно. Как раз в ту минуту, когда Такер ступил на порог дома, появился отец. Он был в весьма странном расположении духа, потому что – подумать только! – наткнулся на Эмму и имел с ней что-то вроде беседы. Отец обрушил на Такера лавину вопросов. Тот, однако, пропустил их мимо ушей, стараясь выяснить, как выглядела Эмма и что именно сказала.

– Сначала расскажи, о чем вы говорили! Ты наверняка накричал на нее и вконец расстроил…

– Что? Расстроил ее? – У Джеда вырвался короткий смешок. – Девчонка меня вовсе не занимает, с чего мне кричать на нее? Будь там никчемный папаша, тогда бы крик стоял, это уж точно.

Джед сердито протопал в дом, но за порогом приостановился и с минуту пристально разглядывал сына:

– Слушай, у тебя, часом, не отбили мозги? Являешься домой в таком виде, как будто тебя затоптало стадо быков, но заботишься только о том, как бы я не нагрубил этой Маллой.

Такер рассеянно прихлопнул муху, по неосторожности севшую ему на руку, и вытер шляпой пот со лба. Отец и сам выглядел ужасно. Под глазами у Джеда залегли глубокие тени, морщины, и без того глубокие, казались пахаными бороздами, в глазах притаилась тревога. Скорее всего он всю ночь глаз не сомкнул. Конечно, он ни за что не признался бы в этом, но Такер слишком хорошо его знал и не нуждался в словах.

– Эмма Маллой вчера вечером вызволила меня из переделки, – объяснил он. – Если бы не она, люди Маллоя точно прикончили бы меня.

Загорелое лицо отца посерело. Он яростно выругался:

– Вонючие безмозглые ублюдки! Когда они сдохнут, такой падалью побрезгует и гиена!

– Не буду спорить, – усмехнулся Такер.

Он рад был бы поскорее оказаться в своей комнате, но сразу сбежать не удалось. Низкий скрежещущий голос отца остановил его, стоило только сделать шаг.

– Это не может продолжаться бесконечно, парень. Я хочу, чтобы Уина Маллоя заперли, и заперли крепко, а чуть попозже вздернули и закопали. Шесть футов сырой земли быстро охладят его пыл, вот только закон не спешит с ним разобраться. Похоже, придется мне заняться этим делом самому. Слышал?

– Тебя только глухой не услышит, – буркнул Такер. – Для начала успокойся, а то свалишься с сердечным приступом. Со мной все в полном порядке. Троих ублюдков маловато, чтобы отправить меня на тот свет. Я обещал тебе, что справедливость восторжествует, и сдержу слово.

– Вопрос в том, когда. Мне надоело ждать, парень.

– Мне тоже. Но помяни мое слово, отец, если ты будешь брать все так близко к сердцу, то окажешься под землей раньше, чем Уин Маллой.

К его удивлению, Джед не огрызнулся, только молча кивнул и направился в столовую. Налив себе кофе, он направился к своему креслу.

– Ну, доволен теперь? – проворчал он, усаживаясь. – Видишь, я отдыхаю. Ничего не беру близко к сердцу. Вот только взгляну на стада – и снова в кресло.

– Отлично!

Такер снова попытался уйти к себе и снова был остановлен окликом отца:

– Эй, парень, хочешь кофейку?

Это был даже не оклик, а глухое ворчание, и смотрел отец не на него, а в чашку, но само по себе это было из ряда вон выходящее событие. Такер не помнил, чтобы Джед когда-нибудь предлагал ему что-либо, помимо нотаций.

– Конечно, но попозже. Для начала переоденусь, вырублю кусты у ручья, которые оставил напоследок, и поправлю ворота в загоне. Пайк добрался до дома?

– А куда он денется? Я его расседлал и задал овса.

– Вот и хорошо.

Теперь, вспоминая этот разговор за выпивкой в салуне, Такер неожиданно почувствовал себя виноватым. Стоит быть с ним поласковее, решил он, вспоминая тревогу в глазах отца. Пусть себе ворчит и огрызается. Черт возьми, он годами не был таким… почти заботливым!

Переодевшись и умывшись, Такер сразу занялся рутинной работой, которая никогда не переводилась на ранчо. Однако что бы он ни делал, мысли возвращались к случившемуся между ним и Эммой Маллой. К своему удивлению, Такер не чувствовал потребности перебирать в памяти интимные моменты, как то бывало после близости с другими женщинами. Он просто думал об этой девушке. Казалось, образ ее парил совсем рядом, недоступный и в то же время близкий.

Близкая и недоступная. Видение, которое невозможно прижать к груди, невозможно поцеловать, а как раз этого ему больше всего и хотелось.

К чему обманывать себя? Он совершил ужасную ошибку. Вместо того чтобы перебеситься, он только туже затянул петлю если не на шее, то на своей памяти. До сих пор ему не случалось так упорно возвращаться мыслями к одной и той же женщине и уж тем более желать ее непрестанно, ежечасно.

Он не только не освободился, – он необдуманно допустил, чтобы Эмма завладела им окончательно.

Именно поэтому Такер решил отправиться в город задолго до вечера. Он разыскал отца на одном из пастбищ, объявил, что не вернется до утра, и уехал.

– Для начала напьюсь до полного отупения, – сказал он себе. – Напьюсь так, чтобы в памяти не держалось даже мое собственное имя, не то что все остальное. Потом выберу себе девочку посочнее – Лиззи Сью или Ванду, все равно, – и всласть позабавлюсь. Позабавиться без затей, вот что мне нужно.

Это поможет, думал он угрюмо, не может не помочь. Утром он проснется свежим, как огурчик, и с пустой головой. С любовной лихорадкой будет покончено.

Любовной? Что за идиотское слово! Этого только не хватало!

Такер опрокинул еще стаканчик.

– Женщины… – пробубнил голос поблизости. Такер был еще не настолько пьян, чтобы не узнать, чей это голос. Казалось, Дерек Карлтон прочел его мысли. Это показалось забавным, и Такер наконец обратил внимание на отставного жениха, который сидел, подпершись обеими руками и тупо глядя на полки с бутылками.

– Женщины… – тупо повторил Дерек и вдруг взревел: – К дьяволу их!

– Я бы выпил за это, – сказал Такер и сделал знак Керли.

– Нет, ты мне скажи, какого дьявола им нужно? – спросил Дерек, обрадовавшись собеседнику. – Они просто… они и сами не знают, чего хотят. Уж лучше бы слушали, что им говорят, тогда бы и путаница кончилась.

– Интересная мысль.

Такер попытался припомнить, встречал ли он хоть раз женщину, которая позволила бы собой командовать, – и не сумел. Но сама идея показалась ему весьма и весьма привлекательной. Будь женщины послушными, земля бы стала райским садом, подумал он и ухмыльнулся.

Он сразу представил себе Эмму Маллой, с ее каскадом блестящих черных волос и ясным взглядом бирюзовых глаз, с ее острым язычком и упрямством. Вот он отдает приказ, а она с готовностью бежит его выполнять.

Эта картина заставила его расхохотаться.

– Что смешного? – тотчас оскорбился Дерек. – Может быть… я?!

Не без усилия он повернулся на табурете и уставился на Такера, как он полагал, с вызовом и угрозой, на деле же с самым идиотским видом.

Такер перегнулся пополам от смеха. Кое-как отдышавшись, он отсалютовал Дереку стаканом.

– Смотри, штаны не потеряй, Карлтон, – с беззлобной насмешкой бросил он. – Я смеялся над несчастным мужским полом. Сколько веков мы бьемся, чтобы взять верх над этими ведьмами, а не продвинулись ни на шаг.

– Повтори, друг мой! – воскликнул Дерек с восхищением. – Я и сам не сказал бы лучше!

При этом он чуть было не свалился с табурета. Такер вовремя успел подхватить его.

– Благодарю, друг мой. Вот было бы некстати разбить себе нос! Хватит и того, что в Монтане мне разбили сердце.

Такер хмыкнул в знак сочувствия и вернулся к своей выпивке. У него не было ни малейшего желания обсуждать сердечные дела Дерека Карлтона, потому что они напрямую касались Эммы Маллой. Прищурившись, он обвел взглядом салун в надежде увидеть Лиззи Сью или Ванду, но, как назло, ни той, ни другой поблизости не оказалось.

– Выпьешь со мной? – осведомился Дерек заплетающимся языком и похлопал Такера по плечу. – Я угощаю.

Почему бы и нет, подумал тот. Почему бы, черт возьми, и нет? Он кивнул.

– Я надрался, – сообщил его собутыльник доверительно, словно открывая невесть какой секрет. – Надрался еще вчера… вроде бы. Короче, в тот треклятый день, когда Эмма сделала мне ручкой. Оставил чемодан в осе… в осе… в гостинице и прямо сюда. Да, сэр, прямо сюда. С тех пор так и пью… стараюсь забыть и все такое – ну, ты знаешь…

«Да уж, я знаю, можешь быть уверен! – мысленно усмехнулся Такер. – Мы с тобой в одной лодке, приятель».

Пару минут Дерек лишь беспрерывно икал, потом глаза его заволоклись приятными воспоминаниями.

– В ней есть стиль, друг мой… да, настоящий стиль. Уж если войдет в гостиную, разговор сразу замолкает и все такое. Самое подходящее качество для жены бзис… бзизнесмена. – Тяжело вздохнув, он подавил новый приступ икоты и продолжал: – А как хороша! Конечно, брюнетки не каждому по душе, но в Филада… короче, на востоке их ценят – как оказалось. Видел бы ты ее на балу у Вандербильтов, друг мой! Это было что-то!..

– Да уж наверное, – буркнул Такер, мрачнея. Образ Эммы, невыразимо изящной в бальном платье от парижской модистки, кружащейся в вальсе в объятиях Дерека Карлтона, ничуть не улучшил его настроение.

– Нет, ты послушай! – разволновался Дерек. – Платье на ней было под цвет глаз… ей-богу, в точности под цвет! Все хотели с ней танцевать, но я с нее глаз не спускал, как крош… коршун. Шампанское, устрицы, вальс за вальсом! Я был в ударе, так и сыпал остротами. А она смеялась. Ах… люблю, когда она смеется!..

У Такера руки зачесались как следует встряхнуть его и тем самым положить конец вечеру романтических воспоминаний. Вместо этого он выпил еще стаканчик, и это помогло расслабиться.

Правда, не совсем. Куда, черт возьми, запропастились Лиззи Сью и Ванда?

– Вот тогда-то я и понял, что хочу на ней жениться. Все прочи… просчитал, распланировал и сказал отцу. Представь себе, друг мой, он обрадовался! «Хороший выбор, сын. Она будет тебе прес… превосходной женой. Сокровище во всех отношениях». Так и сказал, ей-богу! Я был страшно рад. Он ведь кремневый старик, мой отец. Не одобрил невесту брата, а тот, дурак, возьми и все равно женись! Он его – раз! Лишил наследства… – Дерек помолчал, хмурясь. – А Эмма была ему по душе. А кому бы не была, назови!

Он вдруг яростно застучал кулаком по стойке, на что ко всему привычный Керли не обратил никакого внимания.

– Проклятая девчонка отказала мне! Все испортила, все!

– Ничего страшного, найдете другую, – дружески бросил бармен, подходя налить Такеру. – Их хоть пруд пруди.

– Э нет! Таких больше нет! У нее есть все, все-все, в том числе ранчо. Ранчо «Эхо»… – мечтательно протянул Дерек и снова раскричался: – У нас с отцом были виды на это чертово ранчо, большие виды!

– Правда? – заинтересовался Такер.

Дерек кивнул, покачиваясь на табурете с всклокоченными волосами и налитыми кровью глазами.

– Какие планы, если не секрет?

– С этого ранчо мы хотели начать строить скотовоч… воч… короче, целый синдикат. Прибыльное дельце. В прошлом году отец купил пару фабрик по переработке мяса. Дело только за самим мясом. – Дерек дико захохотал, но внезапно оборвал смех. – Идея была такая: мы с Эммой женимся, и «Эхо» становится ядром синдиката. Какая идея!

Мистер Маллой от нее не пришел в восторг, но сказал, что подумает. А чего тут думать! Это же золотая жила! Он бы стал королем Монтаны! Ах, мой друг, какая была идея… как четко все было распс… распланировано. Сам Маллой хозяйничал бы на ранчо, а мы с Эммой жили бы в Филада… словом, в любви и согласии. Я бы разом убил двух зайцев: подарил отцу его синдикат, а сам получил девушку своей мечты!

Дерек уронил голову на руки и некоторое время так сидел. Однако когда он выпрямился, на лице его было брезгливое выражение.

– А она все испортила, и я ее за это ненавижу. Не-на-ви-жу! Обожаю – но все равно ненавижу. Вот сижу здесь, в этой дыре, то надираюсь, то валяюсь со шлюхой, а теперь еще и дижиланс… дилижанс прозевал… скорее всего. Да и наплевать! Спешить теперь некуда, разве что к отцу – «обрадовать» его. Сказать, что все его планы пошли прахом. Это чертово «Эхо» – самое крупное ранчо в долине… – глаза его вдруг прояснились, голова перестала подергиваться, как у тяжелобольного, – кроме «Кленов»! Скота у вас меньше, зато земли будет побольше!

– А если и так, то что? – не без презрения спросил Такер, думая: слава Богу, что Эмма отказала этому болвану.

Может, врезать ему пару раз? Раз уж руки все равно чесались, то лучшей кандидатуры, чем Карлтон, было не найти.

Однако в эту минуту в салун спустилась Ванда, и Такер немедленно забыл про Дерека. Пышнотелая блондинка, затянутая в алый шелк. Это было именно то, что нужно. Такер помахал рукой, и Ванда направилась к нему.

Наконец-то женщина! И полная противоположность… не важно, кому.

Такер встал, намереваясь сразу подняться в номера, но Дерек ухватил его за рукав.

– Эй, мистер… друг мой! Поговорим о «Кленах»! Грр… Гарретсон! Не хотите продать свое ранчо? Вам и не снились такие деньги! Если мы поладим, я вернусь к отцу не таким уж неудачником.

– Отстань, Карлтон, – бросил Такер, не оборачиваясь.

Однако идея настолько завладела Дереком, что он только усилил хватку.

– Вы с отцом будете жить, как жили, вроде управляющих, а мы…

Остальное так и осталось тайной для Такера, потому что он рывком высвободился и ухватил Дерека за шиворот.

– Эй-эй, ты меня задушишь!

– Я хочу знать только одно, – процедил Такер сквозь зубы. – Сколько в этом деле было расчета, а сколько – любви?

– В каком деле?!

– Говори, любил ты Эмму Маллой или только охотился за ее приданым?

– А какое тебе до этого дело? Боишься конкуренции? Потому что вы с отцом сами охотитесь за ее землей?

Это заставило Такера разжать руку. Прямо в яблочко, подумал он мрачно, вспомнив самодовольные рассуждения отца о том, как легко можно будет заполучить земли Маллоя, когда хозяин прикажет долго жить. Какая разница, каким путем стремиться к цели, если цель не самая благородная?

– Я так понимаю, что мы не поладим… – пробормотал Дерек, поправляя воротник.

В этот момент Ванда взяла Такера под руку, избавив от необходимости отвечать.

– Сладенький мой, оставь его. Он, бедняжка, со вчерашнего дня на ногах не стоит. Давай найдем занятие поинтереснее. День у тебя, похоже, не задался, пойдем, я тебя утешу.

Он слушал ее вполуха, сдвинув брови и пытаясь вспомнить, чем Дерек Карлтон так его рассердил несколько минут назад. Но в сознании все плыло, а в глазах двоилось. Сильно подкрашенное лицо Ванды приближалось и уплывало. Сделав над собой усилие, Такер поймал его в фокус и растянул губы в улыбке.

Пока они добирались до лестницы на второй этаж, ноги у него то и дело подкашивались, так что девице пришлось поддерживать его за талию. Это привело ее в еще более игривое расположение духа.

– Осторожнее, сладенький мой! Смотри под ноги, потому что если уж свалишься, то точно больше не поднимешься!

– Будет тебе, Ванда, – не слишком связно защищался Такер. – Не так уж много я и выпил.

На лестнице он бросил взгляд на окна и с удивлением заметил, что уже смеркается. Однако, как ему показалось, уже в следующую секунду он смотрел на дешевые, но пышные красные драпировки вокруг широкой кровати. Официально это считалось гостиничным номером, но негласно было номером публичного дома.

Такер был рад оказаться в этом гнездышке порока, вдали от внешнего мира, от действительности – от ранчо, отца, распри… и, конечно, от Эммы Маллой. Пожалуй, подумал он, забыться все-таки удастся.

Ванда смотрела на него снизу вверх – невысокая, пухленькая, с выщипанными в нитку подведенными бровями и мушкой на щеке. Она была прехорошенькая и значилась первой в списке девиц, с которыми он проводил время в заведении «Иезавель».

– Ты держишься молодцом, даже когда выпьешь, – говорила она, – не то что этот болван приезжий. Кстати, что-то тебя давно не было видно? Мы все соскучились.

Вместо ответа Такер наклонился и поцеловал ее.

– Все-то он умеет… – проворковала девица, начиная расстегивать его рубашку.

Пальцы ее двигались с ловкостью, отточенной долгим опытом, – не то что пальцы Эммы этой ночью, когда она собиралась осмотреть его.

– Не хмурься, сладенький мой. Уж не знаю, что тебя гложет, но обещаю, что помогу об этом забыть.

Она приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его губам. Такер сделал честную попытку ответить на поцелуй, хотя казалось, что губы онемели. Опьянение навалилось внезапно, так что подкосились ноги.

– Ничего не выйдет… – пробормотал Такер.

– Выйдет, не волнуйся! Это не первый раз, когда ты поднимаешься ко мне хорошо загруженным, и до сих пор проблем не было. Не сейчас, так через четверть часа…

– Ты не поняла… – Он перехватил руку Ванды на ремне брюк и отстранил ее. – Вообще не выйдет… потому что ты – не она…

В следующую секунду он уже мешком осел на пол, словно кто-то ударил его дубиной по голове. Ванда взвизгнула, отскочив. Вгляделась в лежащего Такера. Тот был совершенно неподвижен, и только мерное тяжелое дыхание говорило, что он просто спит. Тогда она подложила ему под голову подушку, понимая, что ни за что на свете не втащит такую тяжесть на кровать.

– Бедняжка! Все-таки сегодня он напился сильнее обычного. Что это на него нашло? Не знай я его так хорошо, подумала бы, что влюбился.

Продолжая размышлять уже про себя, Ванда заботливо убрала со лба Такера влажную прядь волос. Она относилась к нему очень тепло, как, впрочем, и остальные девицы заведения. Те из них, которые удостоились интереса Такера, благодушно делили его между собой, зная, что ему никуда от них не деться.

Такие, как он, скорее спляшут с гремучей змеей, чем произнесут брачный обет. Они любят женщин вообще, любят разнообразие. Им недостаточно одной.

Такер любил флирт, и с ним было легко. Даже за карточным столом он не возражал, если какой-нибудь из девиц приходило на ум заглядывать ему через плечо, покусывать за ухо, тереться грудью. Наоборот, это как будто приносило ему удачу.

И так должно было оставаться впредь.

Тогда кто такая «она», про которую он вспомнил, перед тем как рухнуть?

Ванда вздохнула, дружески чмокнула Такера в лоб и решила, что ей послышалось. Потому что такие, как Такер Гарретсон, не меняются. Он просто не из тех, кто женится.

 

Глава 18

На следующей неделе погода стала еще жарче – а страсти накалились еще больше. Город был взбудоражен слухами о войне местного масштаба.

Выстрелы то и дело звучали в Уиспер-Вэлли, но, к счастью, никто пока не пострадал. Шериф Гилл обратился к обеим сторонам с просьбой умерить пыл и не делать глупостей. Каждая из сторон выслушала его с вниманием, но не более того. Взаимная ненависть, годами не имевшая выхода, наконец вырвалась на свободу. Ковбои на обоих ранчо разрывались между преданностью хозяину и страхом за свою жизнь. В один прекрасный день противник мог оказаться ловчее или скорее на руку, и тогда их ожидала участь Бо Гарретсона.

Ярость, казалось, висела в воздухе, как удушливая пыль.

Уин Маллой нанял еще людей для охраны своей собственности, так что у Коринны и Эммы прибавилось хлопот. Ковбои несли охрану посменно, и не было пары часов, свободных от готовки, мытья посуды и тому подобных хлопот.

Эмма нисколько не возражала против этого: работа помогала забыться. На досуге она вряд ли смогла бы бороться с настойчивыми мыслями о Такере.

Но однажды вечером, когда и отец, и Коринна разошлись по своим комнатам, Эмма вдруг поняла, что не в силах больше крутиться как белка в колесе. Отложив починку кухонных занавесок до лучших времен, она вышла на крыльцо.

На душе у девушки было неспокойно. Запрокинув голову, она долго всматривалась в звездное небо в надежде, что тревога уйдет.

Падающая звезда блеснула яркой полосой на одно короткое мгновение. Была она крупная, яркая – звезда, под которую хорошо загадать желание.

«Желаю, – подумала Эмма, – желаю… чего?»

Увидеть Такера. Чтобы он обнял ее, а потом поцеловал сто раз… нет, тысячу раз. Чтобы сказал, что она не одинока в своей нелепой влюбленности и что сама влюбленность ее вовсе не нелепа, что между ними могло, имело право возникнуть нечто лучшее, чем недоверие, гнев и жажда мести, долгие годы разделявшие их семьи. Что это сильнее их и должно победить вопреки всему.

Эмма тяжело вздохнула.

Звезда! Что может изменить одна падающая звезда, одно загаданное желание?

Чувство одиночества углубилось, и впервые за последние недели девушка вспомнила о подруге. Они не виделись с самого Дня независимости. Правда, на днях Шорти и Абигайль должны повенчаться, и Тэра, как и Эмма, была в числе приглашенных, но внезапно ожидание показалось девушке невыносимым. Потребность поделиться переполняла ее.

Эмме нелегко дались последние недели. С того дня, когда отец отказался рассчитать Слейда, в их отношениях сохранялась едва заметная натянутость. Разумеется, он всячески пытался как-то загладить ссору, показать, что больше не сердится. Но Эмма не могла забыть. Это была первая трещина, и непривычное чувство отчужденности с близким человеком очень угнетало девушку. Даже в Филадельфии она не была так одинока, потому что жила у доброй тетушки и к тому же знала, что отец скучает по ней так же, как и она по нему. И любит ее.

Теперь она не была уже так уверена в его любви. Любовь – это в первую очередь доверие и уважение. Отец не доверял ее суждениям, не принимал ее всерьез. Ее доводы были всего лишь женским капризом. Как же она расскажет ему про Такера и про все, что случилось между ними? Невозможно даже мечтать, чтобы он понял, как много Такер значит для нее.

Оставалось поделиться с подругой, потому что хранить все и дальше в себе становилось невозможно.

Приняв решение, Эмма оседлала Энджел и поскакала к маленькому ранчо Маккуэйдов. Однако подъезжая, она заставила лошадь перейти на шаг, раздумывая, что сказать Тэре, а что утаить. Это было не просто. Хотелось излить душу, высказаться до конца. Тэра ведь тоже любила. Кто, как не она, мог выслушать и понять? И все же…

Эмма спросила себя, сумеет ли вслух произнести слово «любовь». Именно так называлось то, что она чувствовала. Она любила – любила своего врага.

Что скажет Тэра, когда узнает об этом, думала девушка. Возможно, она потеряет дар речи. Она ведь, как никто, в курсе отношений двух враждующих семей. Росс Маккуэйд присутствовал при роковой партии в покер и стал свидетелем разразившихся страстей. Сколько раз с самого детства Тэра слышала пересказ событий того вечера? Можно сказать, она выросла в самом центре вражды, хотя и не принимала в ней участия.

Налетел порыв ветра – растрепал Эмме волосы, дунул в спину. За ним последовал другой, и вскоре ветер уже завывал в ущельях и расселинах. Хор цикад умолк, и только стук подков по каменистой земле раздавался внятно в ночной тиши. Ранчо «Империя» было таким крохотным, что добраться от его границ до хозяйского дома было делом минут. Вокруг дома тянулся во все стороны луг, поросший густой травой, совершенно заглушавшей стук копыт. Неудивительно поэтому, что двое на крыльце ничего не слышали.

Они сидели, посеребренные лунным светом, и, казалось, не замечали ничего вокруг. Зато Эмма заметила все: некрашеные, грубые перила, облупившиеся стены, падающий из окна тусклый свет, струйку табачного дыма и даже кота, свернувшегося клубком на нижней ступеньке. И этих двоих, сидевших очень близко друг к другу.

Такер обнимал Тэру за плечи, голова ее покоилась у него на плече. Эмма натянула удила и в молчании наблюдала, как Такер приподнял лицо девушки за подбородок и заглянул ей в глаза.

Ночь качнулась вокруг, как утлая лодка в стремительном потоке. Эмма стиснула поводья так, что заныли пальцы, борясь с желанием сползти с седла и рухнуть, рыдая, в траву.

В это время с дерева раздалось громкое совиное уханье. Энджел отпрянула в сторону с испуганным ржанием. Девушка успокоила лошадь быстрым движением поводьев, но чары уже рассеялись для парочки на крыльце. Тэра схватилась за сердце. Такер тоже схватился – за лежащее рядом ружье. Он успел вскинуть его и прицелиться, прежде чем разглядел бледное лицо Эммы. Ружейный ствол опустился.

Ненадолго взгляды их встретились.

«До чего же я все-таки наивна, – с горечью подумала Эмма. – Верила, дурочка, что он меня все-таки любит! Боже мой, да ему же все равно кто, лишь бы в юбке!»

Она увидела на лице Такера удивление, смешанное с досадой. Подумать только, он раздосадован! Застигли на месте преступления! Как в тот день, на земле Маллоев!

Что до нее самой, свет не видывал такой идиотки!

Не говоря ни слова, девушка повернула лошадь и пустила ее в галоп. Нужно оказаться как можно дальше от тех двоих, иначе сердце ее разорвется у них на глазах.

– Эмма! Эмма, постой!

Окрик Такера был гневным, требовательным. К нему присоединился нежный, умоляющий голосок Тэры:

– Эмма, вернись, прошу тебя!

Та не слушала. Она неслась сквозь ночь, словно преследуемая фуриями. Она даже не оглянулась ни разу. Волосы развевались позади черной шалью, слезы струились по щекам.

Падающая звезда выполнила желание лишь отчасти. Лучше бы она его вовсе не загадывала.

 

Глава 19

Такер нахлестывал коня, бормоча сквозь зубы проклятия. Выражение лица Эммы, ее поспешное бегство лучше всяких слов говорили о том, как она расценила увиденное. Она не могла бы ошибиться сильнее.

На деле Такер с отцом были приглашены в этот вечер на ужин к Маккуэйдам. Росс и Джед были давними друзьями, а что до Тэры и Такера, то смерть Бо сблизила их. В конце концов, все шло к тому, что Тэра станет одной из Гарретсонов, и только жестокий каприз судьбы помешал этому. Не то чтобы Бо официально был ее женихом, но Такер считал своим долгом относиться к девушке, словно так оно и было. По всему было видно, что она глубоко переживает смерть Бо. Такер сочувствовал ей, жалел ее, и это сближало его с кроткой, милой Тэрой Маккуэйд.

Ничего большего между ними не было и не могло быть.

Когда-то Такеру казалось, что ни одной женщине не под силу завладеть его сердцем. Теперь он знал, что такая женщина существует. Даже если бы ему пришло в голову отдать свое сердце другой, это было невозможно, потому что он уже потерял его.

И вот теперь женщина его жизни бежала от него, как от исчадия ада, и нужно было поскорее догнать ее и объясниться. Ему стоило немалых усилий держаться подальше от Эммы все эти недели, но он не собирался навязывать ей свое нежеланное внимание. Однако теперь, когда она вообразила себе невесть что, настало время для серьезного разговора. Она должна узнать, что ошиблась.

Что именно она думает о нем, давным-давно стало Такеру небезразлично. Как он ни старался, но не мог выбросить Эмму из головы. Даже после попойки в салуне, проснувшись утром на полу, первым делом он вспомнил о ней.

Когда он вышел на улицу, болезненно щурясь на яркое солнце, дилижанс как раз принимал пассажиров, и Дерек Карлтон уже занес ногу на подножку. Он тоже был не в лучшей форме и при виде Такера непроизвольно скривился. Тот смутно припомнил, что был какой-то не слишком приятный разговор, детали которого совершенно стерлись из памяти.

Ничуть не заинтересованный дальнейшей судьбой Карл-тона, Такер даже не удосужился проводить отъезжающий дилижанс взглядом. Эмма отказала Дереку, а до остального ему не было дела.

Странное дело – когда он стоял на дощатом тротуаре, сжимая ладонями адски трещавшую голову, ему вдруг пришел на ум вопрос: «А мне? Мне она отказала бы?»

Почему-то он вспомнил об этом, нахлестывая коня в погоне за Эммой. Неужели его и в самом деле это интересовало? Должно быть, с похмелья. Женитьба. Она не для каждого. Если мужчина настроен на семейную жизнь, он только об этом и думает. Взять, к примеру, Бо. Сначала он собирался жениться на Патриции Стокман и чуть не зачах с тоски, когда она вышла за другого. Однако года не прошло – и он начал подумывать о женитьбе на Тэре Маккуэйд. А что тут странного? Бо был просто создан для семейной жизни. Он готов был одарить леденцами всех детишек в округе, и его куда легче представить себе вечером в домашних тапочках и с газетой у камина, чем в салуне за карточной игрой и стаканом виски.

Иное дело – Такер. Вечер в кругу семьи у камелька казался ему воплощением скуки. Одна и та же женщина изо дня в день, из года в год. Детишки, перепачканные вареньем, вечно лезущие на колени и ревущие по любому поводу. И это в то время, когда в заведении «Иезавель» жизнь идет своим чередом, девочки ублажают кого-то другого и виски льется рекой для счастливцев, не обремененных семьей.

Женщины, выпивка, карты…

Такер сухо сглотнул. Почему-то на этот раз картина, всегда неизменно приятная, не показалась такой уж заманчивой. По крайней мере этой ветреной лунной ночью ему куда больше хотелось оказаться рядом с Эммой в каком-нибудь уединенном уголке.

Неподалеку от безмолвного и темного дома Такер спешился, оставив коня за кустами, и двинулся дальше пешком. Эмма как раз быстро вышла из конюшни. При виде него она бросилась назад к дверям, но не успела скрыться за ними.

– Убирайся! – прошипела она, замахиваясь для удара.

– Сначала поговорим, – возразил Такер, перехватывая ее руку.

Девушка сопротивлялась, как дикая кошка. Прижатая к стене конюшни, она извивалась, лягалась и даже пыталась кусаться.

– Я все равно не стану слушать! – тяжело дыша, произнесла она наконец. – Зря только будешь трепать своим лживым языком!

– Я никогда не лгал, тем более тебе. Да прекрати ты лягаться!

– Ну конечно, не лгал! Ты лгал хотя бы тогда, когда уговаривал меня… уговаривал…

– Заняться любовью?

Ответом было приглушенное проклятие. В ее прищуренных глазах вспыхнула ярость.

– Подумать только, что я попалась на эту удочку! Ты наговорил с три короба, обещал, что все кончится, что наступит свобода… И при этом знал, что… О, дьявол тебя забери! Лучше мне было умереть, чем поддаться на твои уговоры, Гарретсон!

– Ты мне дашь вставить слово или нет? Идем, поговорим.

Не давая Эмме ответить, он втащил ее внутрь постройки. Пока он закладывал щеколдой двери, девушка успела по-кошачьи вскарабкаться по лестнице на сеновал и уже собиралась втащить ее за собой, но Такер вовремя ухватился за нижнюю ступеньку. Наверху, в душистом сене, он поймал Эмму за ногу и перевернул на спину, прижав за плечи.

– Смотри-ка как тут уютно! Бьюсь об заклад, ты нарочно заманила меня сюда.

– А ты бы предпочел, чтобы тебя заманила Тэра Маккуэйд?

Эмма выпалила это и тотчас раскаялась, – ее ревность стала очевидной. К тому же она с трудом удерживалась от слез. Нечего было и надеяться, что Такер не заметит этого. Несмотря на царящий вокруг полумрак, Эмма заметила усмешку и блеск его глаз.

– Я хотела сказать, что мне это совершенно безразлично, – добавила она, неловко пытаясь исправить свой промах.

– Ну, и кто из нас лгун, солнышко мое?

– Я не твое солнышко!

– Отчего же, – негромко возразил Такер, отпуская ее и усаживаясь рядом. – Ты именно солнышко и именно мое.

Он сказал это так, что она разом потеряла всякое желание сопротивляться и позволила приподнять себя и усадить на колени. Надежда, еще недавно казавшаяся навсегда утраченной, вернулась. Лицо Такера выглядело серьезным в слабом свете, падающем из крохотного окошка под самой кровлей.

– Я хочу объяснить, что было между мной и Тэрой.

– Это ни к чему! – тотчас отрезала девушка.

– Дай же мне сказать, черт возьми!

Тон его снова стал резким, но объятие оставалось нежным и осторожным; его пальцы ласково перебирали ее волосы. Эмма притихла.

– Маккуэйды пригласили нас с отцом на ужин. Такое порой случается, особенно в последнее время, и ничего удивительного в этом нет. Наши с Тэрой отцы дружат много лет, а что касается нас… мы сблизились после смерти Бо. Сблизились чисто дружески, ничего больше. Будь Бо жив, мы стали бы одной семьей. Тэра мне как сестра.

Голос Такера был низок и угрюм, и в сердце Эммы шевельнулось сочувствие. Единственный ребенок в семье, она росла без братьев и сестер и всегда жалела об этом. Узы братства казались ей сокровищем, драгоценностью, которой нет цены.

Она подняла руку, чтобы коснуться его, утешить, ободрить, и вдруг замерла в нерешительности. Но Такер понял. В его улыбке была благодарность, а в глазах – тепло. На минуту Эмма забыла обо всем, кроме желания оказаться в его объятиях и положить голову ему на плечо…

Но потом она вспомнила. Почти в этой позе она совсем недавно видела Тэру Маккуэйд. Возможно, Такер не заметил скрытых мотивов в приглашении на ужин, но это не означало, что их не было. Возможно…

Такер словно прочел ее мысли и заговорил более жестко: – Прекрати это, Эмма! Говорю тебе, между мной и Тэрой ничего нет и быть не может. Ей одиноко и грустно, и мне хотелось немного утешить ее. Когда мы вышли после ужина на крыльцо и вспомнили Бо, Тэра заплакала. У меня не слишком хорошо подвешен язык, поэтому я просто обнял ее и слушал, какие у них с братом были планы на будущее. Я столько узнал за этот вечер, сколько Бо не рассказал бы за целый год. Мы, Гарретсоны, народ неразговорчивый, вот и он больше держал свои мысли при себе. Ну а Тэре нужно было выговориться, и я пришелся кстати. Когда ты появилась, я как раз собирался сказать, что понимаю ее горе и разделяю его. Потому что это святая правда, и…

Такер вдруг умолк, словно понял, что сказал слишком много. Это и впрямь была на редкость длинная речь для него, но Эмма поверила каждому слову.

«Это потому, что ты хочешь верить, – сказала она себе, борясь с желанием обвить руками шею Такера в знак понимания и утешения. – Ты готова верить всему, что бы он ни сказал».

– Ну вот, теперь ты знаешь, – медленно произнес он. – Что скажешь? Что будет с нами дальше?

 

Глава 20

– С нами? – еле слышно переспросила Эмма. Рассказ Такера заставил ее забыть и гнев, и обиду, но теперь ей стало страшно, по-настоящему страшно. Разлука длилась всего несколько недель, но ей казалось, что они не виделись целую вечность. Она не отваживалась даже мечтать о свидании с ним, бросаясь в работу, как в омут забвения, – и вдруг новая встреча. Такер сидел рядом, до него можно было дотронуться, говорить с ним, слушать его.

– Я не знала, что для нас возможно такое понятие, как «мы».

– После того, что было той ночью, – тебе решать, солнышко.

– Как я могла даже мысленно произнести слово «мы», если нашей целью было – забыть и освободиться? Поцелуй нам не помог – мы поняли это в День независимости. Но той ночью ты говорил… ты обещал…

– Похоже, я ошибся.

– А этот тон, полный сожаления, – он обязателен? – воскликнула Эмма, внезапно махнув рукой на здравый смысл и осторожность, и с силой ткнула Такера кулаком в грудь.

Он так крепко прижал ее к себе, что у нее захватило дух.

– А что мне, по-твоему, испытывать, как не сожаление? – процедил Такер сквозь зубы, стискивая ее в объятиях в неожиданном гневном исступлении. – Может быть, прыгать от радости, что потерял голову из-за женщины? И не просто из-за женщины, а из-за дочери своего врага? Это все равно что попасть в клетку, а клетка – это не для меня, Маллой!

– Тогда отпусти меня, Гарретсон, и убирайся к дьяволу!

Но она вовсе не хотела, чтобы он ее отпустил, она хотела оставаться в объятиях Такера долго-долго, всю ночь. Она как будто была создана для его объятий.

– По-моему, тебе пора! – повторила девушка с чувством, близким к отчаянию.

– И по-моему тоже, – согласился Такер. – Лучше всего было бы отпустить тебя и убраться отсюда подальше, пусть даже к дьяволу. Пока еще не поздно.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в лицо. Такер видел в ее глазах испуг, нерешительность и протест, но сквозь все это пробивался неосознанный призыв. Эмма не знала, что губы ее приоткрыты в ожидании поцелуя, что она тянется к нему всем телом. В его руках, привыкших к тяжелой работе, она казалась невыразимо хрупкой, и тем сильнее была в нем потребность быть с ней осторожным, нежным вопреки вожделению, которое подталкивало просто опрокинуть Эмму в сено и взять грубо, жадно, неистово.

Он склонился к ней. В первый миг поцелуй был действительно нежным и осторожным, но страсть возобладала над нежностью. Губы прильнули к губам, как к воде после долгой жажды, впились в них, поглотили их. Эмма ответила на поцелуй с тем же пылом, и голос рассудка умолк окончательно.

Они упали в свежее, благоухающее, мягкое сено.

– Это безумие… – прошептала девушка, когда Такер отстранился, чтобы расстегнуть ее блузку, но она была счастлива, что он желает ее ничуть не меньше, чем она его.

Да, это было безумие – сладостное, всепоглощающее, великолепное безумие, ради которого стоит жить. Острое наслаждение сродни утолению невыносимого голода, но больше, значительнее, глубже, странным образом объединявшее тело и душу. Два тела, и две души.

Ночь безмолвно заглядывала в окошко, бросая слабый лунный свет на тела, сплетенные в неистовом объятии, слушая бессвязный шепот, стоны и вздохи, пока наконец два голоса не вскрикнули разом под кровлей сеновала.

Довольно долго Такер и Эмма не разжимали объятий в счастливом забытьи – пока тоскливый одинокий вой койота не раздался где-то вдали. Этот звук, похожий на плач души, затерянной во мраке, нарушил очарование. Эмма открыла глаза. Она вдруг ощутила, как царапает щеку сухой стебель, как холодит разгоряченную кожу ночной воздух. Счастье ускользало, как уже было однажды.

Девушка высвободилась из объятий, дрожа от внезапного озноба.

– Не уходи, – услышала она ленивый, все еще хрипловатый от страсти голос, но не ответила и не шевельнулась. – Эмма!

Такер тоже сел и привлек ее к себе, согревая. Руки его были сильны и бережны, в его объятиях – так хорошо, так спокойно! Хотелось замереть, укрыться от всего мира, от действительности. Но момент безрассудства остался в прошлом, Эмма знала, что для них с Такером не существует безопасного убежища, тихой гавани. Все это самообман, не более того: ведь жизнь продолжалась, а с ней продолжалась и распря, теперь уже перешедшая в настоящую войну. Семена ненависти дали богатый урожай.

Им обоим предстояло вернуться в этот мир, где счастье и безмятежность для них невозможны.

– Что случилось, Эмма? Что с тобой?

Боже, она могла бы всю ночь слушать голос Такера. Он гладил ее по волосам, по плечам, но она только сильнее дрожала. Это был холод не тела, а души, испуганной и смятенной. Но девушка была благодарна Такеру за нежность, как до этого была благодарна за страсть. Он умел быть ласковым – по-настоящему, от всего сердца ласковым, несмотря на внешнюю грубость.

– Ты знаешь, что со мной, – наконец ответила она неохотно, словно высказать все в словах означало выпустить демонов зла на волю. – Никаких «нас» не существует, Такер. То, что мы сделали, неправильно.

– Для меня это было правильно.

– И для меня, но это ничего не меняет. Нас не поймут и никогда не поддержат те, кто нам дорог.

– То есть наши отцы? – Лицо Такера вдруг исказилось бешенством. – Какое нам дело до них! Если не поймут, им же хуже! Мне наплевать на эту идиотскую распрю! Неужели мало того, что отец растратил жизнь на ненависть, научил ненавидеть нас? Бо уже мертв из-за этой вражды! Его жизнь кончилась, так толком и не начавшись, – ни семьи, ни жены, ни детей! И все эта вражда, пропади она пропадом! Хочешь знать, что я думаю? – Он схватил девушку за голые плечи, его пальцы до боли впились в ее тело. – В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным заранее. Ни в чем! Никто не знает, увидит ли он новый восход, доживет ли до заката. Это зависит не от нас, Эмма! Все, на что мы способны, – это желать и добиваться желаемого. Жизнь человеческая так коротка, что тратить ее на распри нелепо! Это все равно что промотать состояние за карточным столом! Чего стоит, в конечном счете, кусок земли? Только не жизни, Эмма!

– Земля стоит многого! Ради нее надо жить, а может, и жизнь отдать! – возразила девушка. – Для меня «Эхо» значит…

– Больше, чем любовь?

Она не знала, что ответить на это.

– Вот видишь! «Клены» значат для меня немало. Можно сказать, земля эта полита моим потом и кровью. Каждый дюйм ее, каждая травинка на ней, каждое животное в стаде выхожены с любовью и заботой. Нет другого места, где я хотел бы прожить жизнь, и в мечтах я вижу наше ранчо процветающим. Но это не значит, что я пожертвую всем ради него, всем абсолютно. Распря сломала жизнь моего отца, отняла жизнь у брата, и я не желаю спалить на этом костре и свою жизнь.

– По-твоему, у нас есть надежда?

– Если бы я не верил в это, то не стал бы гоняться за тобой сегодня ночью, – усмехнулся Такер, выбирая соломинки из волос девушки.

Наступило молчание. Ненадолго вера и впрямь ожила в сердце Эммы, но потом она живо представила себе, как приходит к отцу и говорит: «Знаешь, папа, я люблю Такера Гарретсона».

Ей стало страшно от одной этой мысли. Но, глядя в ясные глаза Такера, она почувствовала, как в сердце снова возрождается надежда.

– Ты же не умеешь жить в клетке? – напомнила Эмма, нежно водя ладонью по его груди.

– Клетка клетке – рознь, – ответил он, ласково усмехнувшись. – Очень может быть, что попадаются и удобные. И потом, я буду в этой клетке не один.

Прислонившись к груди Такера, сидя в кольце его рук, Эмма молча смотрела на светлый квадрат окошка. Возможно, думала она, сила его характера поможет и ей найти мужество для борьбы.

– И все же не верится, – вслух произнесла она. – Только представь себе нас под крышей «Эхо», за одним столом с моим отцом… любезно беседующих втроем! Нет, вчетвером, потому что твой отец, конечно, будет приезжать в гости…

Такер ответил не сразу, лихорадочно решая, стоит ли ей это говорить. Он не хотел омрачать свидание, но стремился быть честным до конца. Кроме того, необходимо было подготовить Эмму к ужасному испытанию, которое ее ожидало. Она не знала слишком многого, он же благодаря Тэре уже слышал о некоторых грядущих событиях. Ему было ясно, что Уин Маллой обречен, что его арест не за горами, что в самом скором времени ему предъявят обвинение в убийстве. Исход расследования предрешен, так же как и участь отца Эммы. Его ожидала петля.

Ни к чему беспокоиться о пребывании Джеда и Уина под одной крышей.

– Послушай, Эмма, – начал он осторожно, – я должен предупредить тебя кое о чем заранее. Мне нелегко говорить об этом, но ты должна знать… должна приготовиться…

– К чему?

Девушка отстранилась, насторожившись.

– Ты не хочешь верить в то, что твой отец убил Бо…

– Потому что он его не убивал, – перебила она внятно и раздельно.

– Солнышко, у шерифа скопилось достаточно доказательств его вины.

Ледяной ужас сковал тело Эммы. Но тут же она рванулась, словно обожженная:

– Неправда!

– Я бы отдал правую руку за то, чтобы это не было правдой, но, Эмма, так оно и есть. Теперь всего лишь вопрос дней, когда шериф Гилл найдет в себе силы публично обвинить твоего отца. Они друзья, и я могу понять, как это нелегко, но закон есть закон.

Такер умолк, чувствуя внезапную боль под ложечкой, словно не Эмма, а он сам только что получил сильнейший удар. Лицо девушки даже не побледнело, а как-то помертвело. Ему показалось, что она вот-вот потеряет сознание, и снова прижал ее к себе, пытаясь утешить. Но что он мог сказать?

– Я не мог не предупредить тебя, солнышко. Если бы ты услышала об этом при всех, было бы куда хуже. Так ты сможешь приготовиться…

– К чему? Я не желаю готовиться к аресту отца! Это все ваша вина, Гарретсонов! Вы оба ненавидите отца! С вас станется подставить его намеренно, лишь бы обвинить в том, чего он не делал!

– Я могу понять твои чувства, но рано или поздно придется смириться, Эмма.

Девушка лишь молча оттолкнула его и принялась торопливо одеваться, яростно дергая за неподатливые пуговицы.

– Эмма!

– Я тебе не Эмма, Гарретсон!

Она процедила это сквозь зубы, понимая, что иначе слова вырвутся рыданием и слезы хлынут потоком. Все содрогалось в ней, все рушилось вокруг. Это было все равно что ступить на прекрасный цветущий луг – и вдруг оказаться на дне глубокого, ледяного ущелья.

– Думаешь, тебе так просто удастся заставить меня пойти против отца? – закричала девушка, собрав все свое мужество. – Только потому, что у меня подкашиваются ноги от одного взгляда на тебя! Неужели ты так наивен, что ожидал этого? Я никогда не предам отца, никогда в нем не усомнюсь! Он не способен на убийство! Он не убивал твоего брата!

Кое-как одевшись, Эмма бросилась к лестнице, но Такер остановил ее, поймав за руку:

– Прости, что причинил тебе боль.

– Пусти меня! Я не хочу тебя больше видеть! Никогда!

Все кончено, понимаешь? Все кончено! – Голос ее дрогнул, но она справилась с собой. – Ты так ничего и не понял, Гарретсон. Любовь – это доверие. Если ты не веришь моему отцу, в которого я верю всей душой, значит, я не много для тебя значу!

– Это просто красивые слова, Маллой. Детский лепет. Маллой. Гарретсон. Они вернулись к тому, с чего начали. Так и должно было случиться. Иного им не дано.

– Видишь теперь? У нас не было и нет будущего. Ты можешь больше не бояться попасть в клетку.

Она убежала, и Такер не бросился ее догонять, даже не окликнул. Слезы брызнули уже в тот миг, когда нога коснулась земляного пола конюшни, и текли всю дорогу до дома, до спальни, до постели. Текли всю ночь, и не было им конца.

 

Глава 21

– Кто бы это мог быть?

Уин Маллой со стуком опустил вилку и вскочил из-за стола с таким видом, словно ожидал атаки целой армии вооруженных подручных Джеда Гарретсона. Однако к дому приближался одинокий всадник, а вернее, всадница. Тэра Маккуэйд.

– Надо же, кто к нам приехал! – с заметным облегчением воскликнул Уин. – Тэра! Давненько я ее не видел. Какой приятный сюрприз, доченька!

Эмма ответила бледной улыбкой.

– Надеюсь, она не откажется от пирога? – заметила Коринна, принимаясь убирать со стола.

– Я спрошу ее, – тотчас сказала Эмма и бросилась к двери, но приостановилась, заметив быстрый обмен встревоженными взглядами между отцом и экономкой. – Что это с вами?

– Ты совсем ничего не ела, моя милая! – Коринна укоризненно покачала головой, держа почти полную тарелку. – Неужели бифштекс вышел жестким?

– Он чудесный, как всегда, просто я не голодна. Девушка снова повернулась к дверям, но на этот раз ее остановил отец:

– Что с тобой, доченька? В последнее время ты так переменилась. Если это из-за того разговора насчет Курта Слейда…

– Эй! – раздалось с веранды. – Есть кто-нибудь дома?

– Иду! – откликнулась Эмма, хватаясь за возможность избежать объяснений. – Папа, это здесь совсем ни при чем. Все хорошо, все просто чудесно!

– Надо же, а не похоже, – буркнула экономка. Уин Маллой кивком согласился с ней. Он смотрел на Эмму, сдвинув брови, с тем особенным выражением лица, которое она помнила с детских лет, когда расшибала коленки и не давала намазать их жгучей мазью.

– Доченька… – начал он.

Эмма улыбнулась фальшивой, чересчур оживленной улыбкой, которая не коснулась глаз.

– Все в порядке, папа. Прости, меня ждет Тэра.

Оказавшись за дверью, она перевела дух. Все эти расспросы, встревоженные, озабоченные взгляды сводили ее с ума! Однако предстояло еще принять Тэру. В последнее время любой разговор казался тяжким испытанием. Словно темная туча опустилась на жизнь Эммы, на ее дни и ночи.

– Похоже, я помешала, – с виноватой улыбкой сказала Тэра. – Вы ужинали? Ради Бога, не затрудняйся из-за меня! Я подожду.

– Ну что ты, мы как раз закончили. Коринна спрашивает, не хочешь ли ты кусочек пирога.

– Нет, спасибо. Я только что поужинала, и если съем еще хоть крошку, то завтра не сумею натянуть на себя платье, в котором буду на венчании Шорти и Абигайль. Хотелось повидать тебя… узнать, что наденешь ты. И потом, мне нужен совет. Никак не могу решить, что лучше: розовое муслиновое или желтое креповое с белым кружевным воротничком? – Девушка умолкла и бросила на Эмму вопросительный взгляд. – Ведь ты будешь на венчании, правда?

– Конечно, буду, а почему ты спрашиваешь?

– Потому что… Не важно, просто я рада, что ты придешь. В последнее время мы так редко видимся. Знаешь, я все думаю о тебе…

Наступила пауза, и Эмма не сделала попытки ее прервать. Молча она провела гостью в холл, но помедлила у дверей гостиной.

– Хочешь посмотреть мое платье? Тэра кивнула, не поднимая взгляда.

«Я веду себя странно и негостеприимно, – думала Эмма, рассеянно прислушиваясь к двойному звуку шагов. – Тэра подумает, что я ревную, что наша дружба теперь врозь. Но ведь это не так. Между ней и Такером ничего не произошло… и даже если бы произошло, что мне за дело до этого? Он в любом случае для меня потерян, потому что невозможно любить человека, для которого твой отец – убийца, а все твои доводы – детский лепет».

Страх за отца отравлял Эмме жизнь. Ни днем, ни ночью она не знала покоя, постоянно ожидая его ареста. Несколько раз она робко пыталась предупредить его, но Уин не желал понимать, о чем идет речь, и просто отмахивался от ее намеков об аресте. Ему это казалось невозможным. Девушка уже подумывала о том, чтобы обратиться непосредственно к шерифу и из первых рук узнать, в самом ли деле существует доказательство виновности ее отца, но боялась, что ее вмешательство подтолкнет события к развязке.

Ей не с кем было поделиться своими тревогами, и она жила, как на вулкане, все больше замыкаясь в себе. В то же время Эмма ясно понимала, что так не может продолжаться. Если она и дальше будет вести себя так же странно, то все, кто ее знает, зададутся вопросом, что происходит с Эммой Маллой. А это было как раз то, чего ей хотелось меньше всего.

Тэра не прерывала молчания до тех пор, пока они не оказались в комнате Эммы. Однако она не удержалась от восклицания при виде чудесного светло-зеленого платья, разложенного на кровати.

– Боже мой, какая красота! Из Филадельфии, конечно? – Тэра не сводила с него завороженного взгляда.

– Да. Я надевала его только однажды – в оперу с Дереком…

Снова наступило молчание. Эмма отчаянно старалась найти тему для легкой беседы, но ничего не Приходило в голову. Насколько было бы проще, если бы она любила Дерека, а не Такера!

– Страшно жаль, что все так вышло с мистером Карлтоном, – сказала Тэра, присаживаясь на край кровати и сочувственно глядя на Эмму. – Я имею в виду, что ты отказала ему. Знаешь, у меня такое чувство, что ты была бы куда счастливее сейчас, если бы вышла за него и вернулась в Филадельфию.

– Если бы только это было возможно… – уныло откликнулась Эмма, думая о своем.

Ей не следовало поддаваться искушению и заниматься любовью с Такером. И если бы только однажды! Она повторила ошибку, за которую проклинала себя!

Неожиданно приняв решение, она выпрямилась на стуле. Тэра заслужила признание с ее стороны хотя бы тем, что приехала сегодня, что старалась быть хорошей подругой, несмотря на недоразумения последнего времени. Но слова пришли не сразу. Слишком долго она молчала, и заговорить теперь было нелегко.

– Для меня брак возможен только по любви, а я не люблю Дерека. И потом, я просто не могу покинуть ранчо, отца, долину. Особенно сейчас, когда все так осложнилось.

– Я понимаю. Но все равно не могу не удивляться. Филадельфия… совсем другой, блестящий мир, возможности, о которых здесь и не мечтают. Наша долина прекрасна, но жизнь здесь уж слишком проста и незатейлива. Взять хоть это платье. Разве здесь такое сошьют? Здесь и модисток-то настоящих нет!

Взгляд Тэры снова вернулся к разложенному на кровати платью, с жадностью вбирая изящные детали кроя. Эмма впервые видела подругу так откровенно завороженной. До сих пор ей не приходило в голову, что все то, что для нее было само собой разумеющимся, чего она имела в избытке во время своего пребывания на востоке, для Тэры оставалось несбыточной мечтой. Не было ничего постыдного в том, чтобы желать красивых нарядов и иной жизни, издалека такой притягательной, сказочно прекрасной. Не имея возможности окунуться в эту жизнь и понять, как обманчиво ее очарование, Тэра поневоле мечтала о ней.

– Послушай, – в порыве великодушия воскликнула Эмма, – хочешь завтра надеть это платье? Я охотно одолжу его тебе!

И тотчас пожалела об этих словах. Глаза Тэры вспыхнули, и по лицу скользнуло выражение, которое у любого другого человека Эмма без колебаний назвала бы гневным. Но Тэра совсем не умела сердиться и, должно быть, была попросту поражена.

– Ты… ты это серьезно? – выдохнула она.

– А почему бы и нет? Оно тебе будет к лицу, а я… у меня гораздо больше нарядов, чем требуется…

Щеки Тэры залил румянец, и Эмма с досадой умолкла. Да что это с ней, в самом деле! Совсем потеряла чувство такта! Может сложиться впечатление, что она хвастается!

– Давай поступим так: я одолжу тебе на завтра это платье, а ты мне дашь поносить шляпку – ту, желтую, со стеклярусом и перьями. Она чудесно пойдет к моему палевому платью. Ну что, согласна?

С минуту Тэра сидела молча, разрываясь между желанием согласиться и гордостью, но потом все же отрицательно показала головой.

– Нет, я не могу. Спасибо за великодушное предложение. Ты настоящая подруга, Эмма.

– Ты тоже, Тэра.

Эмма не могла не ответить на улыбку, кроткую и печальную. В Филадельфии у нее не было недостатка в подругах, но светская дружба не позволяла открыться до конца. Тэра была совсем иной. Настойчивое желание поделиться снова охватило Эмму.

Борясь с собой, она принялась расхаживать по комнате, бесцельно передвигая безделушки на столике, раскрывая и снова ставя на полку книги. В вазочке у кровати стоял букетик полевых цветов, собранных накануне в холмах. Вид его навеял воспоминания о цветах и траве, в которой она и Такер лежали в день выстрела, едва не стоившего Эмме жизни. Тогда он почти поцеловал ее…

Девушка поспешно отошла к окну, но там взгляд сам собой потянулся в сторону «Кленов», где жили Такер с отцом.

Такер, Такер – все время Такер!

Эмма безнадежно вздохнула и отвернулась от окна, потирая ноющие виски.

– Скажи, Тэра, тебе никогда не хотелось, чтобы во взрослой жизни все было так же легко и просто, как в детстве?

– А что за сложности в твоей жизни? – помедлив, спросила та. – Те, что связаны с Такером Гарретсоном?

Эмма вспыхнула. Должно быть, щеки у нее стали краснее дикого мака в вазочке. Даже голова слегка закружилась… впрочем, голова у нее кружилась не первый день. Ничего удивительного, ведь она почти не прикасалась к пище. Дурнота накатывала и отступала волнами, и пришлось сделать усилие, чтобы голос не дрожал.

– Почему ты думаешь, что дело в Такере?

– А что еще мне остается думать? В ту ночь, когда ты приезжала в «Империю» и застала нас с Такером на крыльце, у тебя был такой вид, словно тебя громом поразило.

– Разумеется, я была поражена до глубины души! В смысле поражена тем, что ты и Такер… вот так, вдвоем… то есть я понимаю, что вы сблизились теперь… из-за Бо. Но со стороны могло показаться… я подумала, что…

– Ты приревновала, верно, Эмма? Решила, что между мной и Такером что-то большее, чем просто дружба. Что в тот момент, когда ты появилась, он как раз собирался меня поцеловать?

– Нет, что ты!.. То есть да. Но какое право я имею ревновать?

– Эмма! – В голосе Тэры прозвучал мягкий упрек; она сплела пальцы на коленях и слабо улыбнулась. – Ты ведь знаешь, я любила Бо – любила всем сердцем. Как ты себе это представляешь между мной и Такером? По-твоему, я вижу в нем что-то вроде… заместителя Бо? Только потому, что он его брат?

– Прости, с моей стороны было нелепо так думать. – Эмма присела рядом и заглянула подруге в глаза. – Сейчас это совершенно ясно, но в тот момент я не была ни в чем уверена. Впечатление и впрямь было такое, что Такер вот-вот тебя…

Она не сумела произнести слово «поцелует», потому что ей ненавистна была сама мысль о Такере, целующем Тэру… да и любую другую женщину, если уж на то пошло! Какое-то время в комнате царило молчание, которое нарушила Тэра.

– Мы с Такером друзья, Эмма. Друзья – и только. Ничего иного между нами нет и быть не может. – Девушка помолчала, испытующе глядя на подругу. – А вот о вас с Такером этого не скажешь. Правда, друзьями вы никогда не были, но зато, как мне кажется, стали чем-то большим друг для друга. Как странно! Весь город уверен, что вы по-прежнему враги… но это уже не так, верно, Эмма?

Та промолчала. Тогда Тэра взяла ее руку и слегка сжала.

– Признайся, ведь я права! Это не праздное любопытство с моей стороны. Что-то тебя мучает, снедает, и я хочу помочь. Но как же я помогу, если ничего не знаю наверняка, только догадываюсь.

Эмма поняла, что больше не в силах противиться желанию открыться подруге.

В конце концов, почему бы и нет? У нее нет никого ближе Тэры Маккуэйд. Они дружат со школьных лет, но куда более важно, что Тэра в отличие от Коринны и отца не испытывает к Такеру ненависти. Если кто и сумеет понять, то только она.

– Да, все изменилось, – призналась Эмма быстро, чтобы не дать себе времени передумать. – Я чувствую к Такеру… чувствую то, чего не должна бы. Не должна в первую очередь потому, что он считает папу убийцей и не желает ничего слушать. Он сказал мне, что папу вот-вот арестуют, предъявят обвинение и… и может быть, даже казнят! Клянусь, Тэра, будь моя воля, я ненавидела бы Такера, но я не в силах! Я честно пробовала бороться с собой, но все напрасно. Помнишь, ты спросила, почему я отказала Дереку Карлтону? Когда меня целовал Дерек, ничего не происходило, а когда Такер… происходило все!

Эмма нервно сглотнула, усилием воли удержав поток признаний, – она и так сказала довольно. Даже слишком много. Но ей стало легче уже оттого, что муки, переживаемые в одиночку, стали наконец известны человеку неравнодушному, человеку близкому. Девушка вгляделась в лицо подруги, ища неодобрения. Но Тэра, похоже, не была возмущена. Ее улыбка была полна тепла и понимания.

– Как часто мы бессильны против чувств… – задумчиво произнесла она. – Ты напрасно мучаешь себя, Эмма, напрасно каешься. Никто из нас не совершенен. Что касается Такера… он, может быть, и Гарретсон, но хороший человек.

– Конечно, хороший! – воскликнула Эмма. – Больше того, он лучше многих! Помнишь, как еще в школе он всегда заступался за Харви Уэллса? Он и мне не раз помогал даже тогда, когда я еще была уверена, что он меня ненавидит. Беда в том, что он поддерживает своего отца… но и это не порок. Я, например, стою за своего горой! Скажи, разве сыновняя любовь не заслуживает всяческого одобрения? И потом, Такер добрый… Боже, какой он добрый! Сердце у него мягкое, несмотря на всю эту гору мышц и грубость. Понимаешь, мягкость и доброта в нем то и дело пробиваются на поверхность, как он ни старается казаться грубым. Правда, если бы он это слышал, то ни за что не согласился бы, но…

Эмма смущенно умолкла на середине фразы. Господи, она совсем потеряла голову! Влюбленная школьница не станет так распинаться! Это было бы очень смешно, если бы не было так грустно. До чего она докатилась!

– Прости, Тэра, я знаю, как нелепо все это выглядит. В Филадельфии меня называли образцом благоразумия и самообладания. То-то бы они удивились! Другим случалось падать в обморок, ахать и охать, хихикать и проливать слезы, но я считала себя выше всего этого, всегда владела собой. А теперь!

– Нередко люди совсем не таковы, какими кажутся, – рассудительно заметила Тэра. – Неужели тебе такое никогда не приходило в голову? Можешь убедиться на собственном примере: на вид образец благоразумия, а на деле женщина из плоти и крови.

– И все же, Тэра! Я всегда и все умела, всегда и все знала. Могла обскакать любого, в буквальном и переносном смысле. Может быть, я и теперь могу… но только не Такера Гарретсона. Он для меня оказался слишком крепким орешком. Может быть, я и справилась бы с ним, да только как? Ведь нам приходится держаться друг от друга подальше. Он по одну сторону баррикад, а я по другую.

– А Такер знает, как ты к нему относишься? Кстати, как он относится к тебе?

Эмма собралась ответить, но вынуждена была переждать приступ тошноты.

– Не знаю, – наконец сказала она. – Боже мой, Тэра, я ничего не знаю!

– Девочки! – прокатился эхом по лестнице оклик Коринны. – Как все-таки насчет пирога? Последняя возможность!

– Я точно не буду! – воскликнула Эмма, стараясь унять вернувшуюся тошноту. – Может быть, ты, Тэра? Пойдем, я буду с вами, перемою тарелки.

– Нет, спасибо. Что ты собираешься делать? Я имею в виду Такера?

Действительно, что?

– Что-нибудь придумаю. Например, поговорю с ним завтра во время венчания. Потом будут танцы, и… Тэра, ты просто представить себе не можешь, как бы я хотела с ним потанцевать! Но там будут наши отцы, и если мы отважимся, дело наверняка кончится перестрелкой!

– Перестань! Увидишь, ничего подобного не случится.

Тэра ободряюще улыбнулась, поднялась и направилась к выходу. Эмма последовала за ней. Она не разделяла уверенности подруги. Предчувствия мучили ее весь этот день, и не без основания. Бал в День независимости принес немало неприятных сюрпризов, а ведь тогда о войне и речи не шло. От публичной встречи двух враждующих семей можно ожидать всего. Ясно одно: Маллоям и Гарретсонам не стоило находиться ближе, чем в паре миль друг от друга.

Девушки в четыре руки перемыли посуду и убрались на кухне. Эмма проводила подругу и оставалась на веранде долгое время после того, как Тэра скрылась за хозяйственными постройками. Эмма видела, как у загона ее остановил один из недавно нанятых ковбоев – Джимми Джо Пратт, если она правильно помнила. Это был приятный молодой человек родом из Техаса, черноволосый и смуглый. Он и Тэра обменялись несколькими фразами, потом девушка продолжила путь.

Заслонившись от заходящего солнца, Эмма следила за тем, как Джимми Джо ловко перепрыгнул изгородь и направился к бараку. Заметив ее на крыльце, он вежливо приподнял шляпу. Девушка рассеянно кивнула в ответ, продолжая думать о подруге.

Невозможно горевать о несостоявшейся любви всю жизнь. Однажды Тэра очнется от своей печали для нового чувства, потому что жизнь продолжается. Тэра заслуживает счастья, заслуживает хорошего человека вроде Джимми Джо. Почему бы им…

Эмма с досадой оборвала себя. Не хватало еще изображать из себя сваху! Сначала надо разобраться с собственной судьбой, а потом уже устраивать чужие.

Ее решимость повидать Такера укрепилась.

 

Глава 22

– Ах, – сказала Коринна, – что за чудесный сегодня денек! Лучшего для венчания и не придумаешь!

Переступая порог церкви вместе с экономкой и отцом, Эмма невольно с ней согласилась. Был один из тех великолепных летних дней, которыми так славится Монтана. Безоблачное, бездонное и безграничное небо казалось гигантским фиалковым лепестком. Солнце щедро украшало позолотой все, чего касались его лучи. Предгорья нежились в полудреме, окутанные опаловой дымкой. Листва поражала обилием оттенков, кругом во множестве пестрели цветы – словно радуга расплескалась по траве.

Но чем ярче сиял день, тем больше хотелось Эмме забиться в темный угол и умереть – не самое удачное настроение для венчания, пусть даже чужого.

Этой ночью она наконец догадалась, что с ней происходит, и пришла в ужас. У нее не хватило сил даже улыбнуться невесте, когда та шла к алтарю. А когда молодой неопытный священник, засмотревшись на хорошенькую Абигайль, сказал: «Объявляю вас мужчиной и женщиной!» – и от дружного смеха вздрогнули стены, Эмма смогла лишь приподнять краешки губ в улыбке. Невольно взгляд ее метнулся туда, где виднелась спина Такера Гарретсона. Тот от души смеялся вместе со всеми.

Его отец сидел чуть в стороне, вместе с Маккуэйдами. Когда Маллои входили, Тэра приветливо помахала Эмме. Она выглядела премило в розовом муслине, с тщательно уложенной головкой, но Эмма заметила зависть во взгляде подруги, упавшем на ее платье.

«Не нужно завидовать мне, Тэра! – подумала она с тоской. – Если бы ты знала, что я натворила, то ни за что не захотела бы оказаться на моем месте».

Вокруг уже звучали пожелания любви, счастья и долгих лет жизни, дружеские шутки и оживленная болтовня, но Эмма оставалась безучастной, словно отгороженной от остальных своим ужасным открытием. Подали лимонад с печеньем, и тотчас тошнота напомнила о себе.

Столы накрыли на церковном дворе, под старыми вязами. Зазвучала музыка, смеющиеся Шорти и Абигайль были дружескими тычками вытолкнуты в центр зеленой лужайки, чтобы первыми начать танцы.

Счастливая пара закружилась в потоке солнечных лучей, под рукоплескания родных, друзей и соседей-прихожан.

– Потанцуем, Эмма? – спросил Пит Шугар, подходя.

– Только попробуй отдавить ей ноги, парень! Ответишь передо мной! – пошутил Уин, обмениваясь рукопожатием с увальнем.

Окружающие засмеялись – все, кроме Джеда Гарретсона. Тот пронзил недруга таким взглядом, что у Эммы мурашки побежали по коже.

Отказать Питу было неловко, и Эмме пришлось сделать над собой усилие для обмена дружескими репликами во время танца. Еще несколько молодых людей подошли один за другим. Танцуя, девушка неустанно искала глазами Такера. Наконец она заметила его между колодцем и старым деревом сразу с двумя дамами – Мэри Лу Кент и Долорес Томпсон. На голове у Долорес красовалась самая безобразная шляпка, которую только приходилось видеть Эмме. Как раз когда она подумала об этом, к ней обратилась Мэйбл Барнз.

– Только посмотри на Такера! Такой большой, сильный мужчина, а вид – как у испуганного мальчишки.

У Такера и впрямь вид был не слишком довольный. Молодые леди щебетали без умолку и, должно быть, совсем оглушили его.

Эмму вдруг захлестнула такая волна любви, что она почти совершенно забыла о тошноте и головокружении. Сказать ему! Сказать немедленно, прямо здесь! Отважится ли она на это? Найдет ли в себе смелость хотя бы подойти к нему на глазах у всех?

– Извините, миссис Барнз, я ненадолго.

Собрав все силы и не отрывая взгляда от Такера, Эмма зашагала в его сторону.

– Нет-нет, нисколько не затруднит! Это совершеннейший пустяк для меня, Такер! Я могу просто заехать по дороге и…

Интересно, о чем идет речь. Очевидно, осада, хотя и продолжалась с примерным упорством, не слишком продвинулась вперед, раз уж обе претендентки объединили усилия, забыв о соперничестве.

Такер заметил приближение Эммы. Выражение его лица изменилось настолько, что болтушки умолкли и разом повернулись. При виде нее у них только что не отвисли челюсти.

– Боже мой, да это Эмма! – вырвалось у Долорес. – Как мило, что ты тоже здесь! Не правда ли, это мило, Такер?

Тот ограничился кивком.

– Ты выглядишь… – Мэри Лу помедлила, не решаясь сделать комплимент в присутствии кровного врага Эммы, – выглядишь вполне неплохо. Она ведь выглядит неплохо, Такер?

– Она выглядит просто восхитительно.

Он произнес это негромко, но впечатление было такое, словно над головами Мэри Лу и Долорес раздался выстрел из пушки. Они ожидали от Такера любой реакции на появление Эммы, только не такой. Эмма готова была истерически расхохотаться.

– Можно тебя на минутку, Такер? – спросила она, собрав всю свою решимость.

Она принудила себя смотреть только на него, зная, что глаза у обеих леди буквально выпучены. Даже у Такера они на мгновение расширились от удивления. Однако он быстро справился с собой, бросил: «Прошу извинить нас, дамы» – и стремительно увлек Эмму за собой. За зданием церкви тянулся вдаль отлогий склон холма, пестреющий цветами. Чуть выше его подножия находилась рощица из нескольких развесистых деревьев, где можно было не опасаться любопытных глаз.

Послушно следуя за Такером, девушка спрашивала себя, заметил ли ее отец, или Тэра, или Джед Гарретсон, как они ускользнули вдвоем. Но в данный момент ей это было безразлично. Сто распрей, вместе взятых, не шли ни в какое сравнение с тем, что она собиралась сказать Такеру.

Рассеянно потерев руку об руку, она заметила, что ладони холодны и влажны. Тошнота перекатывалась под ложечкой, в ушах гудело.

Когда низко нависшие ветви заслонили беленую заднюю стену церкви, Эмме стало и того хуже. Ноги ослабели настолько, что она вынуждена была присесть на валун.

Как начать, какие найти слова? Каково это – внезапно огорошить мужчину заявлением, что носишь его ребенка?

Намеками делу не поможешь, уклончивость только усложнит дело, сказала себе Эмма. Говори все как есть – и точка!

Но сама мысль о реакции Такера на новость леденила ей кровь. Что он скажет, что сделает? Правда, той ночью на сеновале он говорил о будущем, о совместной жизни… Но мало ли что говорит мужчина в пылу страсти! Слова тогда сами рвутся с языка, а утром приходит отрезвление. И даже если встанет вопрос о браке, как поверить, что это искреннее желание? Кто-то ведь женится по любви, а кто-то – как честный человек.

Эмма знала Такера достаточно хорошо, чтобы не опасаться быть брошенной. Если кто и был человеком чести, то именно он. Но что за будущее у такого брака – брака без любви, из чувства долга? Долгие годы жизни под одной крышей с человеком, пойманным, как он сам это назвал, в клетку. И она сама, и ребенок станут обузой, кандалами, путами!

Этой ночью, когда Эмма внезапно поняла, что означает ее тошнота и полное отсутствие аппетита, она испытала в первую очередь ужас. Утро принесло проблеск надежды, но теперь безысходность вернулась. Гордость требовала промолчать. Но в таком случае как быть дальше? Признаться во всем отцу? Ничего хуже не придумать. Он просто обезумеет и убьет Такера.

Нет, отец в этом деле не помощник и не советчик. Остается единственный выход, тоже не самый лучший: вернуться в Филадельфию, к тетушке Лоретте. Возможно, она будет даже рада неожиданной возможности обзавестись внуком, а если нет, все равно она добра и что-нибудь посоветует. Когда ребенок родится, они могут, например, вместе перебраться в Европу…

Но ведь это означает навсегда покинуть Монтану!

Слезы навернулись Эмме на глаза, и она поспешно сморгнула их, думая: как же это случилось? Как могло это случиться?

Двух ночей любви оказалось достаточно, чтобы возникла новая жизнь. Как бы там ни было, то было дитя любви, прекрасной и неистовой, пусть даже любовь эта длилась всего несколько часов.

Эмма сожалела о том, что природа расставила ей ловушку, но не о наслаждении, которое разделила с Такером. Именно поэтому она так искала единственно правильные слова, боясь все испортить.

– Что случилось? – между тем спросил Такер, не отрывая от Эммы чересчур проницательного взгляда. – Должно быть, что-то очень важное, раз уж ты снизошла до разговора со мной.

– Я…

Но она так и не сумела произнести ничего больше. Эмма смотрела в синие глаза, давно уже близкие и любимые, чувствуя, как ее переполняют противоречивые чувства. Этот человек был ей слишком дорог, чтобы насильно тащить его к алтарю, тем более после того, как на ее глазах повенчали Шорти и Абигайль, – повенчали в любви и согласии. Перед теми двумя лежало будущее, которому можно было лишь позавидовать. Что за будущее ожидало ее, если Такер решится связать с ней жизнь ради ребенка, чтобы, как говорилось, «прикрыть грех»? Жизнь, полная горечи, сожалений и, наконец, полного отчуждения. И все та же вражда между их отцами, усугубленная новой ненавистью.

– Я только хотела сказать, что собираюсь последовать твоему совету. Помнишь, в день выстрела ты дал мне добрый совет?

– Насчет возвращения в Филадельфию? – уточнил Такер, сузив глаза.

Эмма кивнула.

– Это невозможно!

– Не только возможно, но и разумно. И потом, ты не можешь мне приказывать.

Такер стиснул зубы, чтобы не наговорить резкостей. В конечном счете Эмма была права: у него нет права запрещать ей что-либо.

Однако он попросту не мог представить себе будущего без нее. Никогда больше ее не видеть, не прикоснуться к ней, не перекинуться словом!

– Что, решила все-таки сбежать? – спросил он намеренно грубо. – Помнится, кто-то строил из себя героиню. Куда все делось?

– Это здесь совершенно ни при чем. Такер, я не понимаю тебя. Разве ты не желал избавить от меня Уиспер-Вэлли?

– А как же твой отец? Он вроде не мог без тебя обойтись и все такое.

– Думаю, он справится.

Она сказала это, не поднимая взгляда. Голос ее звучал уныло даже для собственного слуха.

– Эмма! – резко окликнул Такер.

Девушка вздрогнула и подняла голову. Он стоял очень близко, и солнечные лучи золотили его волосы, касались любимых губ, сжатых в твердую линию.

– Ты не уйдешь отсюда, пока честно не признаешься, в чем дело?

Такеру хотелось покончить с разговором и вместо этого схватить Эмму в объятия. Она была необычно бледна, но тем ярче сияли ее синие глаза. Да и вся она как будто светилась неземной прелестью. Но то было обманчивое впечатление. Она была в высшей степени земной – настоящей женщиной, пылкой и нежной.

Она снилась ему каждую ночь в каких-то бессвязных, безумных снах. Порой в этих снах они вновь занимались любовью, и на другой день Такер не мог думать ни о чем ином. Это мучило его, мешало жить обыденной жизнью, к которой он привык, поэтому он пытался уговорить себя, убедить, что в любом случае у них бы ничего не получилось, так нечего и мечтать о несбыточном. Порой это помогало. В конце концов, он ведь любил свою свободу, верно? Однако поездки в город утратили былую притягательность и не шли теперь дальше карточной игры. Ни одна из обитательниц «Иезавели» не могла похвастаться, что Такер провел у нее ночь. Он желал недоступную женщину, и чем дальше, тем сильнее.

И вот он снова видит Эмму. Что-то изменилось с их последней встречи. Жесты ее были отрывисты, нервны, словно что-то ее снедало. Такер очень хотел бы знать, что именно. Возможно, она была сыта по горло атмосферой, царящей на ранчо Маллоев. Все эти патрули и тому подобное…

– Что заставляет тебя спасаться бегством? – сделал он еще одну попытку.

– Что? Скорее кто. Возможно, я хочу быть подальше от тебя.

Это вырвалось само собой, поскольку как раз в этот момент дурнота усилилась настолько, что Эмма чуть было не сползла с валуна, на котором сидела.

– Да что, черт возьми, происходит?

– Мне пора, – только и ответила она, заставляя себя подняться.

– Сначала давай разберемся.

– Лучше не спрашивай, Такер, – едва слышно произнесла девушка, ненадолго теряя волю к борьбе, – не спрашивай, а то пожалеешь…

Это ненадолго сбило его с толку. Справившись с удивлением, он взял Эмму за обе руки и потянул к себе.

– Предупреждаю, если ты и дальше будешь играть в эти игры…

– Ради Бога, перестань угрожать! – взмолилась девушка. – Скажи лучше, как тебе показалось венчание.

– Что? – спросил Такер, снова сбитый с толку, на этот раз внезапной переменой темы. – Было неплохо… для тех, кто любит венчания.

– Но ты согласен, что Шорти и Абигайль выглядели счастливыми?

– Какое отношение это имеет к твоему бегству?

Это как нельзя лучше подтверждало подозрения Эммы. Такера нимало не интересовали как венчание и брачный обет, так и семейная жизнь вообще. Эмма уныло поздравила себя с тем, что догадалась начать издалека. Но может быть, все-таки признаться? Трудно сказать, на что бы она решилась, если бы рядом не прозвучал грубый, чрезмерно громкий и скрипучий голос – голос Джеда Гарретсона:

– Тебе бы лучше вернуться к остальным, парень. Только что явился шериф Гилл, так что конец одному празднику, зато начинается другой. Идем, тебе понравится.

Лицо Джеда прямо-таки сияло. На нем читалось злобное удовлетворение, и это заставило Эмму затрепетать от ужасного предчувствия. Неужели?..

Даже мысленно девушка не в силах была закончить фразу. Украдкой взглянув на Такера, она заметила, что в отличие от отца он не обрадовался.

– О чем речь? – спросил он отрывисто.

Джед не ответил – он пристально разглядывал Эмму.

– Вот именно, о чем речь… между вами двоими?

– Это, черт возьми, тебя не касается! Начнем с того, что перед тобой леди, отец. Не мешало бы помнить, что перед леди надо хотя бы приподнимать шляпу!

– Только не перед Маллой!

– Хорошие манеры или есть, или их нет. Не позорь наше имя, отец.

Взгляды их встретились, и Джед, пожав плечами, приподнял шляпу.

– Мистер Гарретсон, – начала Эмма, задыхаясь от волнения, – что вы имели в виду, когда сказали, что прибыл шериф и начинается праздник другого рода?

– Вот пойди и выясни.

– Черт возьми, отец! – рявкнул Такер. – Тебе задали вопрос!

Брови Джеда сошлись к переносице. Впервые сын принимал чью-то сторону против него, да к тому же сторону Маллой. Он уже собрался удалиться с видом оскорбленного достоинства, но потом рассудил, что ответ на заданный вопрос ничуть не понравится девчонке, так что можно и ответить.

– Твой папаша, милая мисс, наконец получит то, что ему причитается.

Если на лице Такера при этих словах и появилось выражение мстительной радости, Эмма не видела. Без дальнейших слов она бросилась бежать к церкви.

Еще до того как завернуть за угол, она услышала шум на церковном дворе, где еще недавно царила идиллия.

Оказалось, что приглашенные сбились в кучу, из которой слышались протестующие возгласы. Шериф Гилл и его помощник вели Уина Маллоя к воротам. Народу оставалось не так уж много – очевидно, шериф не хотел портить праздник и дожидался ухода жениха и невесты. «Как он добр, что не опозорил старого друга перед всем городом!» – пронеслась в голове девушки мысль, полная горькой иронии.

– Стойте! – крикнула она. – Как вы можете, шериф Гилл?!

Обогнув отца и полицейских, Эмма преградила им путь:

– Немедленно отпустите папу! Как вам могло в голову прийти арестовать его? Кому, как не вам, знать, что он непричастен к смерти Бо Гарретсона!

– Боюсь, Эмма, я уже не могу прозакладывать за это голову, – угрюмо возразил шериф.

Гилл выглядел не лучшим образом: морщинистые щеки ввалились, и весь он как-то ссутулился и осел.

– Папа! – Эмма перевела взгляд на отца, с трудом подавляя дрожь. – Не волнуйся, папа. Все это какая-то ужасная ошибка, но она разъяснится. Клянусь, я сделаю все, чтобы исправить ее!

При виде бледной и потрясенной дочери, Уин Маллой содрогнулся от бессильного гнева. Его грубоватое, приятное лицо было мрачным, как туча, глаза метали молнии. Когда яростный взгляд переместился куда-то за Эмму, она тотчас поняла, на кого он направлен.

– Гарретсон, когда я окажусь на свободе, я первым делом убью тебя!

– Само собой, – фыркнул Джед. – Лучшего доказательства и не нужно.

– Ты меня подставил и заплатишь за это!

– Папа, прошу тебя, будь осторожен, чтобы слова не обернулись против тебя, – вмешалась Эмма. – Шериф, вы же знаете, что это все разыграно, подстроено!

– Увы, девочка моя, теперь уже нет сомнений в том, что он виноват. Налицо бесспорное доказательство. – С тяжким вздохом Уэсли Гилл сделал жест помощнику. – Ладно, давай заканчивать.

– Не переживай за меня, Эмма! – крикнул Уин через плечо, когда его выводили за ворота. – Я докажу, что все это просто гнусный спектакль и что шериф, как мальчишка, попался на удочку…

Эмма видела, как трое уходят по направлению к городской тюрьме. Ее отец шел, расправив плечи, всем своим видом стараясь показать, что унижение не сломило его. Когда наконец она вышла из оцепенения, церковный двор был почти пуст. Оставалось несколько человек из числа приглашенных. С минуту Эмма лишь тупо смотрела на них, не в силах произнести ни слова.

Потрясенная Коринна стояла в окружении Мэйбл Барнз, Сью Эллен Гилл и еще нескольких приятельниц, и по ее круглому лицу текли слезы. Шагах в пяти от нее, не сводя с Эммы странного взгляда, Тэра Маккуэйд вцепилась в руку своего отца. И еще двое оставались – отец и сын Гарретсоны. Плечо к плечу стояли они под тополем.

– Мне очень жаль, Эмма, – сказал Такер, когда лихорадочный взгляд девушки остановился на нем. – Сейчас нужно…

Он сделал шаг к ней, но Эмма отшатнулась:

– Нет! Не смей ко мне приближаться! Оставь меня в покое!

– Слышал, парень? – сказал Джед. – Пошли-ка домой.

Такер не подал виду, что слышал. Он продолжал смотреть только на Эмму, и этот упорный взгляд был невыносим.

– Не подходи! – крикнула она в отчаянии и бросилась на шею Коринне.

Она уткнулась в пухлое плечо экономки и разрыдалась.

– Тихо, дорогая, тихо! Все будет хорошо, просто прекрасно. Дома мы обсудим, что можно сделать.

– Я не могу ехать домой! – воскликнула Эмма, высвобождаясь. – Как же я оставлю папу?

– Сейчас ты ничем не можешь ему помочь.

Как ничем не может помочь? Эмма не желала мириться с этим, просто не могла. Но тошнота и головокружение навалились с новой силой. Только чудом она не потеряла сознание. Пока Эмма боролась с дурнотой, Росс Маккуэйд смущенно прокашлялся и заговорил:

– Сейчас важно нанять хорошего адвоката, чтобы защищал Уина в суде. В Бьютте есть один такой. Я слышал, что он может обелить и виновного… Я хотел сказать, а уж невиновного тем более! Если хочешь, Эмма, я ему напишу.

Адвокат! Ну конечно! Почему она сразу об этом не подумала?

– Мистер Маккуэйд, может быть, лучше отправиться к нему лично? Прямо сейчас?

– Это возможно…

– Нет, не стоит, – решила девушка, мало-помалу обретая присущее ей самообладание. – Чтобы разговаривать с адвокатом, нужно знать все детали, а я понятия не имею, какие у шерифа доказательства. Первым делом я должна повидать мистера Гилла.

– Эмма!

Девушка умолкла, услышав знакомый голос, такой кроткий и милый.

– В таком состоянии тебе не стоит начинать дело. Я знаю, ты готова на все, но куда разумнее сначала отдохнуть, обговорить все спокойно и хладнокровно, составить план действий. Мы с отцом поможем тебе во всем, но сначала позволь проводить тебя в «Эхо» и хотя бы напоить крепким чаем.

– Золотые слова! – поддержала Коринна, оживившись, но глаза ее были все так же печальны, и солнце безжалостно освещало каждую морщинку и складочку ее лица.

Эмма никогда не думала об экономке как о старой женщине, но тут вдруг поняла, что годы наложили свою печать на ее бывшую няньку. Однако они ничуть не прибавили ей кротости.

– Что уставились? – возмущенно обратилась она к Гарретсонам, все еще не покинувшим церковный двор. – Небось помираете от радости, чтоб вам пусто было!

Эмма тоже взглянула в ту сторону и со смутным удивлением заметила, что Такер смотрит вовсе не на них, а на Тэру. Взгляд его был настойчиво-испытующим. Тэра тоже ощутила его, повернулась и слегка повела плечами.

– Все это так грустно, так грустно… – сказала она очень тихо и как-то виновато. – До сих пор нам с отцом удавалось сохранять нейтралитет, не склоняться ни в ту сторону, ни в другую… но теперь… Теперь всего важнее, чтобы восторжествовала истина. Ради Бо, только ради него!..

– Истина? – переспросила Эмма, пораженная Необычным пафосом этих слов. – Ты имеешь в виду, что отец не стрелял Бо в спину? Что это Гарретсоны без конца мутят воду? Что все мы жили бы в мире и согласии, не будь здесь этого змеиного гнезда? Эта истина должна восторжествовать, так ведь, Тэра?

Джед сделал шаг вперед. Выражение его лица красноречиво говорило, что он собирается, в свою очередь, высказать все, что думает о Маллоях. Такер ухватил отца за руку.

– Не сейчас, слышишь? – произнес он так тихо, что девушка едва расслышала. – Оставь ее в покое.

Удивительно, но Джед не стал упрямиться. Он попросту пожал плечами и пошел прочь. Такер последовал за ним.

– Мне очень жаль, солнышко, – сказал он, проходя мимо Эммы.

Как только Гарретсоны покинули двор, оставшиеся окружили девушку, наперебой утешая ее. Но о каком утешении могла идти речь? Эмме казалось, что наступил конец света. На другой день после того, как она поняла, что носит ребенка Такера, ее отца арестовали. Один удар следовал за другим, не давая опомниться.

Потрясенная, она даже забыла ненадолго о непрерывной дурноте. Самочувствие по-прежнему было ужасным. Борясь с желанием расплакаться, она вскинула голову и попыталась улыбнуться.

– Мы не сдадимся так легко!

– Но сначала домой, ладно? – настаивала Тэра. – Все мы уверены в невиновности мистера Маллоя и сделаем все, чтобы это доказать. Истина восторжествует… но, Эмма, это будет нелегко. Нужно хорошо обдумать, какие шаги предпринять. Сейчас мы вместе поедем в «Эхо» и…

– Нет, в «Эхо» мы не поедем, – медленно и раздельно проговорила Эмма и пошла к выходу с церковного двора. У самых ворот она оглянулась: – Первым делом я хочу видеть шерифа Гилла и выяснить все, что смогу.

 

Глава 23

Эмма сидела в напряженной, неестественной позе в конторе шерифа, в кресле для посетителей. Чуть поодаль ее отец пристроился на жестком стуле с прямой спинкой.

– Шериф Гилл, скажите мне все. Я хочу знать, почему вы арестовали папу за то, чего он не делал. Вы ведь знаете это не хуже моего, не так ли?

– Будь Эмма адвокатом, я бы без колебания нанял ее для защиты, – заметил Уин с невеселым смешком. – Обычно эти ребята не стоят денег, которые берут.

Уэсли Гилл честно попытался улыбнуться в ответ, но это у него не очень получилось. Очевидно, на сердце у шерифа было так же тяжело, как и у Эммы, и за это она почти простила ему арест отца.

Незадолго до этого он выпустил арестанта из камеры и отправил помощника Клема домой, чтобы они могли без помехи поговорить втроем. Поговорить спокойно и рассудительно, без взаимных упреков. Маллой имели право знать, на каком основании произведен арест. Чтобы опровергнуть свидетельство вины, нужно было сначала выяснить, в чем оно заключается.

Эмма была рада, что Маккуэйды в конце концов уговорили Коринну ехать домой, – теперь она могла выбросить из головы все, кроме дела об убийстве. Настало время исправить ошибку, рассеять подозрения.

– Свидетельств против Уина два, – сказал шериф. – Первое – это головной платок твоего отца, Эмма. Уин знает о нем, мы говорили в день твоего приезда. Он сказал, что понятия не имеет, как его повязка оказалась неподалеку от места убийства.

– Что?! – вырвалось у девушки.

– Это так, дорогая. – Уин вздохнул. – Помнишь, Уэсли приезжал к нам в тот вечер? Как раз для того, чтобы выяснить насчет платка. Что я могу сказать? Платок этот мой, но и только. Я не имею ни малейшего понятия, как она попала к Дереву висельника, где убили Бо Гарретсона. Впрочем, любой мог подбросить ее туда, чтобы подозрение пало именно на меня. Кто бы он ни был, этот негодяй, именно он должен сидеть под замком, а не я.

Эмма, однако, промолчала, со страхом глядя на свернутый кусок желтого шелка. В суде такого рода свидетельство невозможно опровергнуть одними лишь заверениями в своей невиновности. Девушка мысленно приказала себе сохранять спокойствие.

– Но ведь с таким же успехом это может быть чей-то грязный трюк, шериф?

Голос ее предательски дрогнул. Уэсли Гилл посмотрел на нее с пониманием и сочувствием:

– Верно, мож