Стоянка в Кастантее

"Арго" двигался на хорошей скорости - на веслах к югу, через узкое устье Пагасейского залива, а на исходе дня - на веслах и под парусом на северо-восток через глубокий пролив, который разделяет оконечность острова Эвбея от выгнутого подножия Магнезии. Как только парус был поднят и ветер надул его, аргонавты завопили от восторга. Старый Навплий вскричал:

- Из всех судов, какие когда-либо входили в соленые воды, Аргус - самое отменное!

- Оно скользит по воде с легкостью и изяществом юного лебедя, - подхватил Кастор.

- Нет, скорее, оно напоминает быстрого дельфина, летящего с волны на волну, - сказал Анкей Маленький.

А Идмон добавил:

- Увидеть, как оно взлетает на вздымающейся вал и развивает буйную пену, обрызгивая своих детей морской водой со стороны носа, словно зеленая ветвь лавра стряхивает воду очищения - это, друзья мои, зрелище, которое волнует душу!

И так каждый из аргонавтов по очереди хвалил "Арго" в образах, наиболее привычных для его рода и положения. Затем они снова взялись за весла, чтобы увеличить скорость, но все же с большим облегчением они подняли весла в Скифанском проливе между дальней оконечностью Магнезии и поросшим лесом каменистым островом Скиафос, самым западным из Спорал, и откинулись на скамьях, поглаживая свои натруженные ладони.

Ветер теперь устойчиво дул с кормы. Тифий хорошо знал это побережье и держал "Арго" в двух полетах стрелы от берега, опасаясь подводных камней. Позже, ближе к вечеру, он указал на темную скалу, что вздымалась впереди.

- Это мыс Сепиас, - сказал он. - Хороший ориентир для тех, кто плывет домой из Фракии, его легко распознать по красной скале за ним. Но мы должны его миновать, а заодно и мыс Ипни, прежде, чем сойти на берег нынче вечером. Пока держится ветер, давайте-ка во второй раз взглянем на Пелион через левое плечо.

Они двинулись дальше, и хотя сгущалась тьма, взошла молодая луна и ярко засияли звезды. Орфей запел гимн богине Артемиде, которой принадлежало несколько святилищ в окрестностях, дабы напомнить аргонавтам, приводя свежие примеры, какой опасности подвергаются те, то забудет воздать ей должные почести. Между строфами гимна, который они слышали добрые пять миль, Идас, возвышая свой хриплый голос, восклицал:

Мелеагр, сын Ойнея,

О ты, Мелеагр, сын Ойнея,

Это - предостережение тебе, Мелеагр,

Держись подальше от губ Аталанты!

И остальные аргонавты подхватили с нахальным смехом:

Это - предостережение тебе, Мелеагр,

Держись подальше от губ Аталанты!

Мелеагр не обращал на это внимания, ибо Аталанта сидела с ним на одной скамье и ласково прижималась ногой к его ноге. В конце концов она взяла у Орфея лиру, и все убедились, что она - искусный музыкант, она исполнила на ту же мелодию песнь об опасностях, которые навлекают на себя девы-охотницы, забывающие обет целомудрия. Она поведала, как Каллисто, охотница из Аркадии, которая зачала дитя от самого Зевса, не смогла избежать ревнивого гнева Артемиды: Артемида приказала, чтобы ее осыпали стрелами, и хотя ни она стрела не вызвала смертельной раны, израненная была брошена умирать в лесу. В честь нее получило название созвездие Большой медведицы, как напоминание женщинам, что Артемида не знает жалости.

Пелион, с моря в лунном свете совсем не был похож на того Пелиона, с которым Ясон был знаком всю жизнь, - он казался плоскогорьем, так что Ясон вконец растерялся. Он спросил Геркулеса:

- Не должны ли мы в скором времени сойти на берег, благороднейший Геркулес? Видно, мы уже миновали Пелион.

- Почему ты меня спрашиваешь? Спроси Тифия, или Аргуса, или кого тебе угодно, - ответил Геркулес, - не изводи меня дурацкими вопросами, прямо как маленький ребенок.

Ясон смутился, все рассмеялись, но Тифий сказал:

- Буду рад, если мы сегодня вечером доберемся до Кастантеи, где есть надежная якорная стоянка и хорошая вода.

- Я знаю пастухов Кастантеи, - сказал Ясон. - За небольшую порцию вина мы купим у них баранины на два дня.

И вот они поплыли дальше в густой тени Пелиона и, избежав подводных скал, оставили позади мыс Ипни, затем ветер ослаб, и они снова взялись за весла. Они добрались до Кастантее лишь на сером рассвете, усталые, как собаки, и во весь голос жаловались на то, что Ясон заставил их одолеть почти полпути до Колхиды за один переход. Они встали на якорь и сошли на берег, ноги их задубели, как весла.

Магнезийские пастухи приняли их за пиратов и, подхватив детишек, унеслись по тропе меж холмов. Ясон кричал им вслед, что бояться нечего, их и след простыл.

Аргонавты собрали сухие сучья и соорудили костер, пока Геркулес ходил искать баранину. Вскоре он вернулся с парочкой валухов, свисающих у него с плеч и жалобно блеющих.

- Я намерен пожертвовать моих бяшек Гестии, Богине Очага, - сказал он. - Здесь мне очень нравится. Когда-нибудь, когда я завершу мои Подвиги, я поселюсь тут с Гиласом и построю себе дом. Буду сидеть себе, слушая нежный ропот волн и глядя на огромную луну сквозь пушистые ветви опаленного молнией дерева, а если Эврисфей отправит ко мне Талфибия с посланием, я из него сковородой куски мяса вышибу. Священные змеи, я голоден! Быстро постройте мне алтарь, болваны, и дайте жертвенный нож из кремня!

Эвридам, долоп, попросил его не сооружать алтарь, а принести жертву на могиле своего предка Долопа, и Геркулес великодушно согласился. В душе он понимал, что никогда и нигде не осядет, как бы долго не прожил.

Вскоре баранов заклали, освежевали и разделали, и кровь их пролилась, дабы напоить жаждущий дух Долопа. Аргонавты сидели у двух больших костров, завернувшись в покрывала и плащи, и каждый поджаривал на огне себе кусок баранины, нарезанной большими ломтями и насажанной на острую палку. Геркулес притащил на берег кувшин вина, а Гилас пошел с бронзовым кувшином принести воды, "Арго" был надежно привязан перлинями к двум камням, парус опущен и убран, нос поставлен лицом против ветра. Меламп из Пилоса, двоюродный брат Ясона, самый задумчивый и молчаливый из аргонавтов, остался на борту в дозоре, его приятель чародей Периклимен принес ему туда щедрую долю мяса и питья.

У костра поменьше лапиф Корон бросил Адмету из Фер:

- Никоим образом не плохая баранина. Хотя пастбища здесь не так богаты, как в нашей Фессалии, овцы, полагаю, ходят лизать соленые камни, это возбуждает аппетит и помогает им нарастить мясо.

- Я постоянно даю моим овцам соль, - сказал Адмет. - И, хотя они - мелкой породы, ими все же можно похвастаться, после того, как ты избавил их от клещей. Молодец Корон.

- Да чего там, - ответил Корон, - Афина усыновила Воронье братство первым, поэтому мы получили удивительную власть над этой священной и долгоживущей птицей. Вороны по нашей просьбе летят к любому стаду. Да, в самом деле, твои овцы должны быть в полном порядке в этом году.

Бут Афинский сказал с улыбкой:

- Мои густошерстые стада не так белы, как твои, Адмет, но ты не поверишь, у меня их в пятьсот раз больше, чем у тебя. Они так разумны, что мне не нужны ни пес, ни пастух, чтобы за ними смотреть, и мой стол обеспечен куда более вкусной пищей, чем твой.

Адмет вежливо ответил:

- Правда? Ферская баранина признана вкуснейшей в Фессалии, и я думал, что с ней ничто не соперничает даже в Аттике. Трава у нас аппетитная и сладкая, как ячменный хлеб, верно, Корон? А шерстка моих овечек, позволь мне похвастаться, мягче любой, какую я только видел: потрогай это одеяло!

- А у меня овцы бурые и желтые, и много меньше твоих, - сказал Бут, теперь уже широко улыбаясь. - Они облаком выплывают из своих загонов каждое утро на пастбище в Гиметтосе, а к сумеркам возвращаются домой. Они презирают траву и соль, зато любят цветы. У них маленькие рога и волосатые брюшки.

Так он описывал шутя своих пчел, но Адмет не сразу разгадал загадку. Наконец Бут вытащил кувшин с гиметтским медом из-под плаща и предложил своим товарищам отведать его.

Они пришли в восторг, попробовав его, он прочел им лекцию о пчеловодстве и пообещал, что как только закончится плавание, каждый получит рой и не будет больше рыскать в поисках дикого меда в дуплах деревьев или расселинах скал.

- Поймите меня правильно, - сказал он. - Я не презираю дикий мед и не раз сам искал его в Гиметте. Встанешь, бывало, на краю цветущего луга, пока загруженная медом пчела не подастся домой, потом идешь позади нее и помечаешь дорогу полосками, ибо пчела, возвращаясь домой, летит совершенно прямо. Вскоре другая пчела отправляется домой с другой стороны поляны. Я и ее дорогу помечаю, а близ точки пересечения встречаю пчел, летящих туда отовсюду. И вскоре отыскиваю там гнездо.

Бут был человеком дружелюбным, и в какой бы разговор он ни вступал, разговор всегда начинал рано или поздно вертеться вокруг пчел и меда. Казалось странным, что он - жрец Афины, а не Аполлона, покровителя пчелиных обществ. Он тщательно брил голову и одевался только в белое, потому что этот особенно благотворно влияло на пчел, а может он сам так считал.

У другого костра некий незримый злой дух возбудил несколько споров: о природе огня, о наиболее подходящем времени сеять сезам и о медведях - правда ли, что аркадские медведи свирепей тех, что обитают на горе Парнас в Аттике, а белые медведи Фракии еще свирепее. Услыхав гневные крики, которыми Фалер и Аргус отстаивали свирепость аттического медведя, споря с аркадцами - Эхмоном и Анкеем Большим - и резко выкрикиваемые доводы фракийцев Калаида и Зета, можно было их самих принять за медведей. Но Орфей заставил всех умолкнуть, сказав, что медведь от природы миролюбив, однако всех медведей можно разъярить: медведицу, если ее медвежата попадут в опасность, самца медведя - вызвав ревновать, ту и другого - разбудив их во время зимней спячки лязгом оружия и собачьим лаем.

- Из всего зверья медведи больше прочих похожи на людей. Они борются за то, что им принадлежит, любят воображать себя молодыми, играя со своими медвежатами, пуще всего берегут сон, если только не грызут медовые соты. Что же, друзья, сильная усталость вызывает ссоры. Засните и не думайте об опасности, а я постою на часах, поскольку я не так тяжело потрудился, как вы.

Пелий вскоре узнал, что "Арго" останавливался в Метоне, но эти вести его не встревожили. Он решил, что Аргус поднял на борт инструменты, которые оставил там, когда рубил лес. Затем явился посланец с горы Пелион, сообщивший о смерти Хирона, и Пелий внезапно забеспокоился за своего сына Акаста, устрашась, что кентавры отмстили ему за убийство, учиненное Геркулесом. Он выслал поисковые партии, одна из которых принесла вести от метонского свинопаса о том, что Пелей и Акаст взошли на борт "Арго" и отплыли со всеми. Когда Пелий понял, что его провели, его охватил гнев, он чуть не до смерти прибил посланцев и стал расхаживать взад-вперед по пиршественной зале, рыча, как дикий зверь. Схватил топор и выбежал из дворца. Он помчался по улице в лунном свете к дому Эсона, вслух повторяя на ходу: "Твой жестокий и нечестивый сын похитил у меня царевича Акаста, которого я любил больше всего на свете, обманув его обещаниями славы и сокровищ. Если что-то дурное случится с Акастом, брат Эсон, не надейся, что ты долго проживешь".

Была полночь, дом был заперт и закрыт на засовы, но Пелий проложил себе дорогу топором. Он нашел Эсона и Алкимеду во внутреннем дворике дома, где они при свете факелов без алтаря совершали жертвоприношение Богине-Деве Персефоне.

Пелий стоял, взирая на них в изумлении, ибо Эсон двигался проворно, словно юноша. Он как раз зарубил секирой и перерезал горло перепуганному черному быку, рога которого были связаны темно-синими лентами, а голова покрыта ветвями тиса. Кровь струилась на камень, над которым склонилась, делая плавные жесты и что-то бормоча, Алкимеда. Ни она, ни Эсон не услышали, как с шумом ворвался Пелий - они были слишком заняты трудным делом заклания быка, который, несмотря на кольцо в носу, противился их попыткам потащить его к лотку.

Теперь Эсон торжественным тоном взывал к Персефоне, чтобы даровала духу его отца, Кретея, миния, позволения подняться из Преисподней и испить обильной крови, а затем сказать истинное пророчество, какова будет участь Ясона и его товарищей, плывущих в Колхиду. Пока Пелий смотрел, у плоского конца лотка стало сгущаться неясное облако, подобное туману, который иногда встает перед глазами у больного, оно постепенно уплотнилось и, порозовев, приняло форму склоненной головы Кретея, лакающего кровь и дрожащего от удовольствия.

Пелий стащил сандалию и запустил ею в призрака, чтобы помешать ему пророчествовать. Тот умчался, бледнея на ходу, и чары развеялись. Пелий снял шлем и вручил его Эсону, говоря:

- Погрузи его в лоток с глубокого края, изменник, зачерпни теплой крови и выпей!

Эсон спросил:

- А если я откажусь, брат?

- Если откажешься, - отвечал Пелий, - я изрублю тебя и твою жену в куски вот этим топором и рассею ваши кости на Пелионе, чтобы духи ваши никогда не нашли покоя, ибо вашей гробницей станут животы леопардов, волков и крыс.

- Почему ты даешь мне такой безбожный приказ? - спросил Эсон, дрожа так сильно, что едва удержался на ногах.

- Потому что ты обманывал меня двадцать лет, - отвечал Пелий. - Во-первых, прикидываясь тяжелобольным, чтобы я тебя не боялся, во-вторых, скрывая от меня, что уцелело твое отродье - Диомед, или Ясон, наконец - сговорившись с ним погубить моего бедного дурачка Акаста. Пей, пей, тебе говорят, или я расколю тебя на щепки, словно сухое сосновое бревно.

Эсон сказал:

- Я выпью крови. Но сперва разреши мне снова повторить заклинанья, которые вызвали моего благородного отца Кретея из царства мертвых, чтобы он смог благополучно вернуться к себе домой - в Преисподнюю.

Пелий согласился. Эсон тщательно повторил заклинания, хотя и нетвердым голосом, а затем, наклонившись, погрузил шлем в теплую бычью кровь. Выпил, давясь, и умер. Затем Алкимеда сама перерезала себе горло жертвенным ножом - и вот три тени: отец, сын и невестка - отправились в Поземный Мир, держась за руки. Но сперва Алкимеда обрызгала одеяние Пелия, когда хлынула ее кровь, а в глазах ее было проклятие, которое не могло вырваться из ее хрипящей глотки.

Пелий устроил им достойные похороны, радуясь, что они умерли от своей руки, без его участия. Он сжег свое окровавленное одеяние и очистился в святилище Посейдона, где жрецы наложили на него очень легкую епитимью.