Вверх по реке Фасис

От заводи шел запах лихорадки, и по обе стороны от корабля гниющие лесные деревья до самого верха были увиты ползучими растениями. Выйти на сушу аргонавты не могли, ибо то был липкий черный ил, а не земля, да он еще и порос чем-то колючим. Они даже якоря бросить не могли, так как сыновья Фрикса их предупредили, что к утру невозможно будет высвободить якорные камни из глубокой грязи. Рои москитов нахально жужжали им в самые уши и жалили нежную кожу, зеленые, как трава, древесные лягушки взобрались, прыгая, на планшир, и давай скакать по аргонавтам на своих холодных и влажных лапках.

- Увы! - сказал царь Пелей. - Нет больше с нами нашего товарища в алых котурнах. Он был аргивянином, знал заклинания против лягушек.

- Ты самого себя ругай за то, что плохо орудуешь дротиком, - сказал Идас, которого лягушки буквально из себя выводили.

Орфей пытался успокоить Идаса, заметив, что лягушки явились с добрыми намерениями избавить корабль от москитов; но Идас ответил, что лучше было бы, если москиты могли избавить корабль от лягушек. Затем он и Линкей стали молить Ясона, чтобы снова выйти в море, и Ясон согласился, но "Арго" сразу же застрял на илистой отмели. Пытаясь его оттуда столкнуть, аргонавты только вздымали со дна густой туман; даже Линкей не мог разглядеть свою руку, когда держал ее в футе от лица. Здесь они и проторчали до утра, безмолвные и бедствующие.

Через два часа после того, как рассвело, туман все еще был поразительно густым, но они освободили "Арго", вытянув его на двух канатах, которые Эвфем, переплывший поток, не страшась крокодилов и прочих чудищ, привязал к корням деревьев на дальнем берегу, то был пятидесятый день плавания, и они отметили его молитвами к Триединой Богине, которая благословляет числа три, девять и пятьдесят, точно так же, как Отец Зевс - четыре и двенадцать, а Аполлон - семь, но они постарались не слишком громко возносить свои голоса, опасаясь, что их обнаружат. Когда они закончили песнопения, они прошли на веслах в тумане мимо Фасиса, пораженного лихорадкой пограничного укрепления, которое соорудил царь Ээт на левом берегу реки: они спокойно его прошли, ибо Аргей, сын Фрикса, ответил на оклик стража на своем родном языке, который звучал для ушей аргонавтов, как птичий щебет. Фасис был выстроен на сваях между рекой и озерами, кишащим чомгой, чирками и серыми утками, а закон был таков, что все иноземные корабли должны здесь задерживаться, откуда бы ни пришли, и лишь затем под конвоем направляться в Эа. Но Ясон предпочел оставить правителя Фасиса в неведении насчет того, что "Арго" пошел вверх по реке.

Туман постепенно рассеивался. Они шли на веслах час за часом, между обвитыми лианами деревьями и берегами, заросшими длинной осокой. Когда они отдыхали, то не сходили на берег, а довольствовались холодной пищей. Сыновья Фрикса указали им лиану, запаха которой не выносили насекомые; они нарвали ее листьев, измельчили их и натерли себе тело и голову. В ту ночь их никто не жалил, они лежали и спокойно вели беседу, пришвартовав "Арго" к замшелому причальному столбу. Адмет сказал:

- Товарищи, я не боюсь смерти, но должен признаться, что чем ближе мы оказываемся от святилища, где, как говорят, вывешено Руно, тем меньше похоже, что я увижу когда-либо снова мою дорогую жену Алкесту, или обильные наши пастбища Феры, где блеют мои тучные овечки и ржут мои великолепные кони.

Фалер сразу же откликнулся: словно думал точно так же. Он сказал:

- Или высокие, серо-зеленые оливы Феспии, так аккуратно посаженные, что широкие аллеи пересекают маслинники, в какую сторону ни взгляни - вперед, назад или наискосок; а под их сенью ярко белеют весной душистые цветы бобов. Ибо дорога к этому городу - самая заброшенная и мрачная, какую я когда-либо в жизни видел, куда бы ни плавал.

- Или тенистые долины в горах Спарты, - сказал Кастор, - где земля покрыта зеленью, но тверда, и колесница, запряженная двумя лошадьми, катится, не скрипя и не подпрыгивая, а унылый шум моря вообще не слышен. Ибо что такое один корабль против тридцати?

- Или цветущие склоны Гиметтоса, - сказал Бут, - где в дремотный полдень раздается жужжание пчел, а юный пастушок играет своим овцам на раздвоенной флейте. Или Афины, над которыми стоит по вечерам лиловый свет, когда дым от очагов, где готовят ужин, поднимается из каждого дома, или хижины в городе, и всюду разносятся аппетитные запахи. Ибо что такое тридцать шесть человек против пяти тысяч?

- Или Аполлоново святилище пупа, ярко сверкающее белизной в зарослях лавра, - сказал Ифит из Фокиды. - Или синие воды Кризейского залива. Возможно, моему товарищу в алых котурнах повезло, что уже мертв: он был хотя бы похоронен, как подобает, и дух его теперь обрел достойное его место в Преисподней, ибо он не забыл, несомненно, то, чему научился на Самофракии. Но если нас погубит злонравный Ээт, нас ждет горестная участь Фрикса - нас подвесят в сырых бычьих шкурах к вершинам высоких деревьев, чтобы нас терзали вороны и коршуны.

Пелей с горечью сказал:

- Если бы только с нами был Геркулес, если бы вы только послушались нас с Адметом…

- Довольно об этом, Пелей! - вскричали в один голос Калаид и Зет.

- Неужели вы забыли, товарищи, - спросил лапиф Мопс, голосом, который выдавал недостаток уверенности, - что не менее пяти Олимпийских божеств благословили наше предприятие?

Пилосец Меламп ответил:

- Олимп отсюда далеко. Закон Зевса не простирается далее Синопа, или даже далее реки Ликос.

Идас, деланно смеясь, произнес:

- Предоставь Олимпийцам играть в снежки, пилосец. С вами - Идас, а он ничего не боится.

Никто не поддержал Идаса; все считали, что его крамольные шуточки лучше всего было бы подавить влажным одеялом молчания.

После паузы все воззрились на Ясона, ожидая какой-нибудь ободряющей речи, но он сидел, угрюмый, погрузившись в себя. Наконец вместо него заговорил Орфей:

- Друзья, вы позабыли о Великой Богине, власть которой повсеместна и вечна (хотя в Греции она и пошла на уступки, уделив часть своей власти своим трезвым детям), следуя ее великому и давнему замыслу мы прибыли сюда. Нет надобности сомневаться, надо ли нам ей служить. Забудьте ненадолго о Зевсе и Руне, вспомните о Богине и ее устремлениях. Первая цель нашего плавания - разыскать и захоронить кости миния Фрикса. Когда мы сделаем это, и тем самым удовлетворим Богиню, возможно, мы получим помощи и в других делах. Ни слова больше о Руне, пока дух Фрикса не обретет мир.

- Это мой приказ, - сурово сказал Ясон, выходя из транса.

Весь следующий день они поднимались на веслах по реке через тот же лес, не видев ни одной души человеческой, а только водяную птицу, крылатых хищников да стаю ибисов - грязных египетских птиц с перепончатыми лапами, которые поедают змей, а также используют свои клювы как клистирные трубки. В тот вечер, когда они бросили якорь, выдохшиеся от жары и духоты, Орфей порадовал их песней, которую сложил, включив в нее строфы прошлой ночи, но придав им новый поворот. Песня эта начиналась так:

О, позвольте мне в Спарту вернуться однажды,

К прохладе зеленых долин…

Она все еще поется у очагов Греции и на скамьях гребцов в чужедальних водах. В последующих строфах упоминаются "Афины в венце из фиалок", "Фисба, где голубь воркует", и "Песчаный Пилос, колыбель кораблей" и еще не мало мест каждой области, где звучит греческий язык. Воспоминаниям этим составляли контраст вздохи и шумы реки Фасис; а каждая строфа завершалась припевом:

О, Мать, что стоит над самою Судьбой,

Прости, если в чем согрешил пред тобой!

Наутро третьего дня путешествия по реке лес поредел, и с северных гор сбежал, бурля, мощный приток Фасиса - Сурос. У его устья стоял поселок из плетеных хижин, обмазанных глиной. Здесь аргонавты впервые увидели крестьян-колхов с тощими ногами и волосами, густыми, как шерсть. Они были одеты в короткие белые полотняные рубашки и носили за ушами красные цветы. Аргей, сын Фрикса, сказал:

- Это веселый и праздный народ, и все же они постоянно думают о смерти. Фасис - их Нил и, подобно своим сородичам-египтянам, они почитают ибиса и обрезают себе крайнюю плоть.

Стада буйволов валялись на сырых лугах, а на голове у каждого стояла маленькая птичка, клевавшая многочисленных паразитов.

- Эти буйволиные пташки тоже почитаются, - сказал Аргей.

К полудню речные берега стали тверже, а течение усилилось; но крепкий юго-западный ветер нес их вперед, так что работать веслами и не требовалось. Появилось еще несколько поселков, каждый - с молом и пришвартованным вдоль него рядом долбленых челноков. Путники снова увидели лошадей, и коров, и цветущие поля голубого льна, и поля проса, почти созревшего для жатвы; и женщин, моющихся у воды, и маленьких нагих детишек, играющих и столь увлеченных игрой, что они даже не взглянули на проходивший мимо корабль. Женщины, подобно египтянкам, подводили края век. Там и сям виднелись зловонные рощи-кладбища из увешанных бесформенными свертками ив, некоторые свертки разрывали грифы и стервятники. Аргонавты затыкали ноздри остро пахнущими листьями, проплывая мимо.

Сыновья Фрикса выкрикивали приветствия у каждого поселка, и поскольку "Арго" снова был замаскирован колхийской головой кобылы, все считали, что они возвращаются из плавания, в которое вышли несколько дней назад, так как знамения были не благоприятные. Аргонавтов поразило, как зелена равнина, о которой Орфей сообщил, что она куда лучше орошается, чем долина Нила, и что климат здесь лучше. На ней часто снимают три урожая в год с одного поля, лоза дает виноград на второй год, и не требуется окапывать корни или подрезать побеги, разве что - каждые четыре года. Но сыновья Фрикса предупредили аргонавтов, чтобы те остерегались змей - ибо чем обильней страна, тем более ядовиты ее порождения - и тарантулов, вида пауков, укус которых заставляет одного умирать, рыдая о мнимой потере родичей а другого - смеясь своим собственным шуткам, которых никто другой не может понять.

- Идасу не потребуется укуса тарантула, чтобы он умер, смеясь над такого рода шутками, - с горечью вставил Кастор, и слова его некоторым образом оказались пророческими.

В ту ночь корабль пришвартовался у островка в среднем течении, они выбрались на сушу и развели костер, зная, что всего несколько миль отделяет их от цели, высокостенного города Эа, который стоит в кольце гор у соединения двух великих рек, Главка и Фасиса. Они поужинали мясом буйвола, которого поймали, когда тот спустился к реке на водопой; сыновья Фрикса решили, что это - заблудившееся животное и, следовательно - законная добыча. Несколько дней путники не ели жареного мяса, и хотя оно было твердым, словно кожа, все взбодрились. Мелеагр и Аталанта сидели рука об руку, словно жених и невеста на свадебном пиру, ибо страх смерти воспламенял их страсть и придавал им безрассудства.

Наконец заговорил Ясон:

- Наша надежда - боги, но они нам не помогут, если мы себе не поможем сами. Заточите свое оружие, товарищи, о мой серифанский точильный камень, и укрепите свои сердца верой в Бессмертных. Нам предстоят суровые испытания.

Идас откликнулся какой-то глупостью, и последовало молчание, которое наконец стало невыносимым, а такое долгое молчание можно было достойно нарушить только словами глубочайшей мудрости, каждый оглядывался на соседей, но в ответ на него глядели непроницаемые лица. Наконец раздался скрипучий голос Аскалафа:

- Товарищи, послушайте меня! Хотя мы можем сделать наконечники копий острыми, как иголки, а лезвия мечей - острыми, как бритвы, есть только один человек, который может вытащить нас из этой трясины, тот самый, который подобно Блуждающему Огоньку, нас в нее завел - Ясон, сын Эсона. Сам Геркулес избрал его нашим капитаном и повиновался ему, пока оставался с нами. А с чего бы это? Ясон - искусный лучник, но не равен Фалеру или Аталанте; он хорошо метает дротик, но не так хорошо, как Аталанта, Мелеагр или даже я; он владеет копьем, но не с таким искусством или отвагой, как Идас; он ничего не смыслит в музыке, если не считать барабана и флейты; не умеет плавать; никудышный кулачный боец; он хорошо научился работать веслом, но он не моряк; он не живописец; не чародей; зрение у него не острее обычного; в красноречии он уступит любому из нас, кроме Идаса и, возможно, меня; он опрометчив, неверен, угрюм и молод. И все же Геркулес избрал его нашим капитаном и повиновался ему. Я снова спрашиваю: почему? Товарищи, да потому, что он обладает неким могуществом, которого нам, остальным, недостает; и благородный кентавр прямо сказал нам устами Геркулеса, в чем выражается это могущество.

Тогда все вспомнили, что говорилось о даре Ясона влюблять в себя женщин; в самом деле, они видели, как это происходило на Лемносе с царицей Гипсипилой, которая готова была отдать ему все свое царство после двух дней знакомства. В этот момент какое-то божество вдохновило Аталанту, она призвала к молчанию и продекламировала песнь, которую сложила на ходу, недурно аккомпанируя себе на лире Орфея. Сами слова позабыты, но содержание следующее:

- Мне, Аталанте, приснилось, будто я стою в дверях Божественного дома на горе Олимп, и, стоя там, увидела я богиню Афину, пересекающую двор с белой совой на плече. Она посещала покои, где обитает богиня Гера, та, что была некогда Властительницей Всего Сущего, но с тех пор смирилась и стала супругой Отца Зевса. Я последовала за блистательной богиней в покои Геры, где Гера с большими и карими, словно у коровы, глазами, возлежала в мрачном раздумье на своем ложе. "Какие новости, Афина?" - спросила Гера. Афина отвечала: "Восточный ветер принес мне весть из Колхиды. "Арго" пришвартован к острову на широком Фасисе, неподалеку от города Эа, и мореплаватели держат военный совет". "Надеюсь, - сказала Гера, - что они не замышляют нападения на Эа? Это было бы гибельно для моих планов. Что такое тридцать шесть мужчин и одна женщина против пяти тысяч?" Афина отвечала: "Они наточили оружие, передавая из рук в руки серифанский точильный камень, но восточный ветер также говорит мне, что они обдумывают разные хитрости. Они предполагают, что обманут Ээта добрыми словами, прежде чем попытаются завладеть Руном". "Мне нет дела до Руна, - сказал Гера. - Мое единственное желание в том, чтобы были достойно преданы земле кости Фрикса". Афина ответила: "Давай заключим с тобой сделку, Твое Величество. Если ты поможешь Ясону захватить Руно, я возьму на себя устроить погребение Фрикса". Они ударили по рукам в знак согласия. Затем Гера, позвонив в серебряный колокольчик, вызвала свою вестницу Ириду, а когда появилась Ирида, гарцующая на радуге, сказала: "Дитя, призови сюда немедленно Афродиту, богиню любви". Вскоре Ирида вернулась с Афродитой, которую застала сидящей за ее инкрустированным столиком, причесывающую свои золотые локоны; и она все еще причесывалась, когда вступила в покои Геры. "Что я могу для тебя сделать, Твое Величество?" - спросила прекрасная Афродита. Гера ответила: "Корабль под названием "Арго" пришвартовался на реке Фасис под сенью Кавказа. Не могу поведать тебе всю эту запутанную историю, как он туда попал. Но коротко: если его капитан миний Ясон (племянник некоего Пелия Иолкского, который меня серьезно оскорбил) не сможет покорить сердце колхской царевны Медеи, ему не удастся сослужить мне службу, за которую он взялся, я буду разочарована. Будет разочарована и Афина, ибо она должна вернуть утраченное Руно, собственности ее отца Зевса. Ты должна нам помочь". Афродита всплеснула руками, выражая тревогу. "Дорогие богини, я сделала бы все, что угодно, чтобы послужить каждой из вас, - сказала она, - но вы, конечно, знаете, что заставлять людей друг в друга влюбляться - это вовсе не мое поприще, этим занимается сынишка, Эрот, Бог Любви, который меня вообще не слушается. Когда я последний раз пыталась добиться от него приличного поведения и пригрозила сжечь его лук и стрелы, если он будет безобразничать, он пустил стрелу в меня, в родную мать, верите? И втянул меня в этот позорный скандал с Аресом". Гера и Афина с трудом удержались от смеха, когда вспомнили, как глупо выглядели Афродита и Арес, когда Гефест застиг их вместе в постели и накрыл бронзовой сетью. "И ведь нельзя сказать, что мне нравился Арес, - продолжала Афродита, едва не плача. - Это совершенно не того рода бог, в обществе которого я могла бы желать очутиться. Если бы это был Аполлон!.. Но у Ареса - отвратительные фракийские замашки и никаких талантов, у него только войны и кровопролития на уме. Он даже не красавец. Но я ничего не могла поделать. Это непременно должны были быть его длинная гривища и татуированное лицо". Гера сказала: "Ну, моя дорогая, никто из нас не стал думать о тебе сколько-нибудь хуже из-за этого твоего приключения. Но постарайся уговорить своего сына, умоляю тебя. Подкупи его, если ничего другого не остается. Пообещай ему что угодно… знаю - пообещай ему некоторые из тех игрушек, которыми Зевс, бывало, играл давным-давно в Диктейской пещере на Крите, когда он был круглолицым испорченным малышом. Я сберегла их из глупой сентиментальности, ибо он был, в самом деле, таким нежным ребенком, хотя этому теперь никто не поверил бы". Гера дала Афродите ключ от своего кедрового сундука, и Афродита его открыла. Там она нашла чудесное собрание игрушек - глиняных всадников, маленьких бронзовых быков и бронзовые повозки, кукол из стеатита в широких платьях, раскрашенные деревянные кораблики с настоящими парусами и веслами, довольно сомнительные предметы, которые я, как женщина, не решаюсь описывать слушателям-мужчинам. Лучше всего был прекрасный мяч, совершенно круглый, из бычьей кожи, обитый тонким листовым золотом, а поверх золота покрытый спиралью темно-синей эмали, сделанной из растертой ляпис-лазури; Зевс очень аккуратно обращался с этой игрушкой, и золото нигде не помялось. И вот Афродита взяла мяч и отправилась в долины Олимпа, подбрасывая его на ходу, из ладони в ладонь. Я следовала за ней, держась на безопасном расстоянии, ибо Аталанта страшится Бога Любви, как и любая другая женщина. Эрот играл в кости под цветущим миндальным деревом с виночерпием Отца, юным Ганимедом, и бросали они свои кости на травянистый склон. Эрот стоял, ухмыляясь сам себе, прижимая слева к груди дюжину или больше золотых кубиков, которые иначе не удержал бы в руке, не рассыпав. Несчастный Ганимед сидел на корточках с жалким видом, бросая свою последнюю пару. Выпала собака, а это - самое маленькое число на Олимпе, как и у нас, смертных, и Эрот жадно подобрал и эти кубики. Тень его матери внезапно упала на траву, и он внезапно обернулся с виноватым видом, оправдываясь: "Нет, нет, матушка, у нас совершенно честная игра; я их на этот раз не заливал свинцом, честное слово. И что ты ни скажешь, а я ни за что не отдам их обратно Ганимеду. Я выиграл их в честной игре. Клянусь Стиксом". Афродита сурово взглянула на Эрота, схватила за правую руку и повела прочь. Следуя за ними, я услышала, как она говорит: "Милый маленький Эрот, мой дорогой сын, у меня есть для тебя удивительнейшая игрушка. Если ты ее подбросишь, она засияет, как солнце, и оставит след, словно падающая звезда. Сам Гефест не смог бы сделать ничего столь прекрасного. Она привезена из Китая, где у всех мужчин и женщин - желтые лица". И затем показала ему мяч. "О-о-о! Дай мне его скорее, матушка! - вскричал он - То-то Ганимед позавидует. Я хочу, чтобы он мне завидовал". "Нет, дитя мое, сперва ты ее должен заслужить", - сказала она. И затем объяснила Эроту, как найти город Эа в Колхиде, как узнать Медею и что сделать, как он ее увидит. Он улыбнулся, подмигнул и положил золотые кости ей на колени, сперва их тщательно пересчитав, поскольку боялся, что вернет одну или две Ганимеду; затем распростер свои крылышки, похожие на крылья сумеречной бабочки, и улетел с Западным ветром, в правой руке - лук, у левого бедра - колчан. Ибо то и вправду был прекраснейший мяч, который когда-либо видел ребенок. И вот Эрот скрывается за колонной портика царского дома Ээта, он целится самой острой своей стрелой в Медею и ждет в нетерпении прибытия Ясона…"

Когда Аталанта опустила лиру, во взрыве аплодисментов потонул негодующий голос Аскалафа, которого она оскорбила, припомнив замашки его божественного отца, Ареса. Аплодисменты звучали снова и снова, а Ясон покраснел до ушей.

- Что касается меня, - прошептала Аталанта на ухо Мелеагру, - я одного вида Эсонова сына вывести не могу, но я знаю, что он должен буквально очаровывать кого угодно другого из представительниц моего пола.

Фронт, сын Фрикса заговорил, как только его смогли расслышать.

- Медея славится своей красотой, но она еще никогда ни в кого не влюблялась, насколько я знаю.

- Нет, - сказал его брат Меланион, - никогда она влюблялась. Однажды я долго разговаривал с ней о Греции. Она сказала мне, что никогда не чувствовала себя как дома среди темнокожих колхов, и еще - что ненавидит дикое племя своей матери. Но она надеялась, что, возможно, отправится когда-нибудь в Грецию, которая, как она верит, должна быть прекрасной и прогрессивной страной.

Катиссор, третий брат, высказался им в тон:

- Это - необычайная женщина, в присутствии которой трудно оставаться равнодушным: иногда она ведет себя, как ласковое дитя, а иногда - как ужасная Мать, когда танцует в экстазе на груде черепов. Наша сестра Нэера без ума от Медеи, которая сказала ей не так давно, что ни одна женщина, отличающаяся разумом или достоинством, не позволяет себе когда-либо потерять голову от любви к мужчине, и что мужчины - низший пол. Это сильно расстроило Нэеру; ибо она влюблена в одного из Таврических жрецов и не желает, чтобы Медея подумала о ней дурно. И все же не могу пожаловаться, что Медея когда-либо скверно со мною обращалась. Она была крайне любезна со мной перед тем, как мы отплыли в Грецию, и дала мне мешок редких лекарств, который, к несчастью, погиб вместе с кораблем. Она умоляла меня вести себя благоразумно в Коринфской Эфире, когда я буду там, интересовалась наследством, причитающимся ее отцу: я не должен был говорит ничего такого, что задело бы религиозные чувства местных жителей. Она, кстати, говорила мне, что если с ее отцом что-то случится, она бы охотно отказалась от колхидской доли своего наследства в пользу своего брата Апсирта, но только при условии, что он отказался бы от своей доли в коринфском наследстве; и что они с Апсиртом даже заключили на этот счет честный договор.

Тут заговорил и четвертый брат, Аргей:

- Кажется наш дед Ээт оставил Грецию при неясных обстоятельствах примерно в то же время, когда отплыла оттуда и его сестра Кирка, а своими коринфскими землями поручил управлять некоему ионийцу Буну, народ же оставил на своего племянника Сизифа из Асопии. Затем произошло ахейское вторжение. Бун был убит в бою у ворот Эфиры, а Сизиф умер в рабстве, и теперь, как мы слышали, ахейцы считают все Коринфское царство своими владениями. В Асопии властвует Креон, а правитель Эпиры, назначенный микенским царем Сфенелом, именует себя Коринфом, чтобы установить что-то вроде наследственного титула. И тем не менее у Медеи есть надежды отобрать у них наследие своего отца; как я понимаю, это было ей обещано Матерью во сне. Теперь, когда Апсирт отказался от своих претензий, она - ближайшая наследница, ближе нас, ибо она - дитя Ээта, в то время как мы - только его внуки; остается еще ее тетушка Кирка, но она никогда не сможет вернуться в Эфиру, потому что оракул Асопа приговорил ее к вечному изгнанию за некое преступление.

Ясон спросил:

- Почему Медея еще не замужем? К ней никогда не сватались? Возможно, она скрывает под неприязнью к мужчинам какое-то несовершенство или телесный недостаток?

Аргей ответил:

- Многие могущественные вожди колхов желали на ней жениться, не только из-за ее красоты и богатства, но и ради той благосклонности, которую проявляет к ней Птицеглавая Мать. Но она убедила своего отца, что любой такой союз породит ревность у отвергнутых претендентов и что, если она и выйдет замуж, то должна выйти за чужеземца. Я не верю, чтобы у нее был какой-то телесный недостаток или что она неспособна поддаться страсти; но она часто говорила Нэере, что девственность одаряет женщину необычайным могуществом в колдовстве и знахарстве. Дикие звери или змеи не смеют повредить деве, и она спокойно может срывать листья или выкапывать корни, касаться которых смертельно для мужчин и их жен.

- Это правда, - сказала Аталанта. - Это - дар богини Артемиды.

- Медея приписывает его Бримо, - сказал Аргей, - но, возможно, есть и другие имена для той же ипостаси Невыразимой. Медея - самая искусная целительница и колдунья во всем царстве.

Ясон задумчиво погладил свою короткую мягкую бородку.

- Она явно самая подходящая женщина для нашей цели, - сказал он. - Что касается меня, я ведьм не боюсь. Кентавр Хирон научил меня надежному заклинанию против них. Вы говорите, она красива и не очень стара, хотя она - ваша тетка. Но то, что красиво для колха, может и оказаться некрасиво для грека. Надеюсь, волосы у нее не черные и курчавые, ступни не плоские, а голени не вывороченные, как у вашего брата Меланиона? Никогда не мог бы себя заставить поцеловать такую женщину.

- О, нет! - ответил Меланион, усмехаясь. - Ее мать была белая таврийка, а не колхийка. У Медеи округлый подбородок, золотые локоны (наподобие тех, которыми славилась девушкой Кирка, они золотые, как горная лаванда), чувственные губы, глаза цвета янтаря, немного горбатый нос и самые изящные в Колхиде лодыжки. И ей около двадцати четырех лет.

- Это хорошо, - сказал Ясон. - Я всегда предпочитал зрелых женщин девчонкам. А теперь, товарищи, спать. Желаю всем увидеть хорошие сны. Наша спутница Аталанта указала нам тропу, которой надо держаться.

Но прежде, чем он уснул, он тихо спросил Меланиона:

- Из чего состоит колхидское наследство Медеи? Она - сонаследница трона вместе со своим братом?

- Нет, - отвечал тот, - она наследует только третью часть сокровищ своего отца. Царство, которое дано Ээту в награду за его услуги колхам, наследуется только по мужской линии, за исключением Восточных земель, которые прилегают к Албанскому царству. Эти пустынные земли достались деду в результате женитьбы на нашей колхидской бабушке Ипсии, и по его смерти перейдут по женской линии к нашей сестре Нэере.

Ясон сказал:

- В самом деле? Тогда Апсирт должен быть доволен сделкой, которую с ней заключил. Ибо Эпира для него ничто, а третья часть сокровищ, которые скопил Ээт, должна равняться сумме, достаточной, чтобы купить пол-Греции.