Зевс одобряет плавание

От Дельф было недалеко до синих вод Кризейской бухты, где Пелий и Ясон застали коринфский торговый корабль, стоящий на якоре; судно везло груз фокийской керамики и раскрашенных украшений царю Алкиною на Корфу, остров, расположенный против реки Тиамис в нескольких милях от нее. Пелий договорился с владельцем судна, что тот доставит Ясона к Тиамису и позаботится о том, чтобы доверительно сказать корабельщику:

- Это мой племянник, Ясон, сын Эсона, он собирается отплыть весной в Колхиду с дерзкой целью отнять Золотое Руно Зевса у злобного царя Ээта, который отказался вернуть Руно ахейским правителям Греции. Ясон хочет получить совет у оракула Зевса в Додоне и просить Бога одобрить его предприятие. Будет очень жаль если он вдруг упадет за борт прежде, чем достигнет берега Эпира; ибо, поскольку он пока еще не под защитой Зевса, вполне возможно, что он утонет, и Руно, стало быть, останется собственностью Ээта.

Пелий заплатил корабельщику вперед за проезд, сколько тот потребовал, а также дал ему дорогое золотое кольцо со словами:

- Позаботься о моем племяннике так, как если бы он уже плыл домой с Золотым Руном.

Коринфский судовладелец, как и подозревал Пелий, благоговел перед своим соотечественником царем Ээтом, защитником старой веры против новой, и хранил память о своем прежнем покровителе, великодушном царе Асопии Сизифе, которого Зевс и ахейцы привели к такому жестокому концу. Слова Пелия: "Будет очень жаль, ели он вдруг упадет за борт" - звенели у него в голове, а ценность кольца предполагала, что Пелий верит в способность Ясона раздобыть Руно и соответственно вознаграждает судовладельца. Поэтому коринфиец решил убить Ясона; именно на это Пелий и рассчитывал, хотя он был дьявольски осторожен, и не хотел казаться соучастником.

Воды залива были спокойны, а ветер попутным, но на третий день, когда коринфский корабль прошел мимо берегов Левкаса и попал в воды яростного Ионического моря, Ясон почувствовал себя дурно и лег под навес на носу, завернувшись в шерстяной плащ, то и дело приподнимаясь и нагибаясь через борт, когда его рвало. Тогда корабельщик, брат которого, кормчий, знал о его замыслах, схватил Ясона за ноги и бросил за борт. Никто, кроме кормчего, не видел и не слышал, что произошло, ибо гребцы вовсю налегали на весла, сидя к ним спиной, а слабый крик Ясона судовладелец заглушил радостной песней; между тем кормчий на другом конце судна начал бранить одного из гребцов за то, что тот выбился из ритма.

Тут пришел бы конец Ясону, который ослабел от частой рвоты и которого подхватило и понесло мощное течение, если бы не чудо. Дикое оливковое дерево, вырванное с корнем порывом бури или от наводнения на склоне горы и попавшее в море, как раз проплывало мимо. Ясон, который всю жизнь провел в горах и поэтому так и не научился плавать, ухватился за ветви и неимоверным усилием подтянулся, взобравшись на ствол. Он держался за дерево до самого вечера, когда на севере наконец увидел парус, а потом - в двух полетах стрелы от него афинское судно, подгоняемое ветром. Кормчий, заметив сигналы Ясона, повернул к нему, и моряки втащили его на борт. Когда они услышали, кто он и как очутился в воде, они были поражены, ибо не более, чем час назад они видели, как коринфский корабль разлетелся в щепы о скалы подветренного берега, и спасти никого не удалось, решив, что Ясон, вокруг которого шныряли крупные хищные рыбы, должен, безусловно, находиться под защитой богов, судовладелец согласился повернуть руль и доставить его к месту назначения. Имя этого афинского корабельщика - Тестер.

Ясон сердечно поблагодарил Тестера и, преклонив колени у мачты, вознес вслух молитву Богине Афине, покровительнице корабля. Он пообещал в благодарность за то, что она не позволила ему попасть в брюхо рыбы, воздвигнуть алтарь в Иолке и сжечь на нем откормленную телку, ибо ему было ясно, что его спасение - от начала и до конца - подстроено Афиной; ведь оливковое дерево - ее символ.

Несколько дней спустя Ясон прибыл в Додону в сопровождении Аргуса, старшего сына Тестера. Ясон был поражен: он столько слышал восторженных слов в адрес Додоны от ахейцев, отцы которых несколько лет провели здесь, а на поверку это оказалась убогая деревушка у озера, на котором плавали шумные водяные птицы, даже Палаты Совета примостились в большой полуразрушенной хижине с дерновой крышей и утрамбованным земляным полом. Однако он получил указания Хирона, советы которого теперь научился ценить, выражать восхищение во время своих странствий даже по поводу самых жалких зданий, одежды, оружия, скота и тому подобного, на какие ему указывали с гордостью их владельцы, и в то же время порицать все, что он оставил дома, за исключением простоты и честности своих сограждан. С помощью этого нехитрого приема он снискал расположение додонцев, и хотя жрецы в святилище были разочарованы, что дары, которые он намеревался преподнести Богу, - большой медный котел и жертвенный серп с рукояткой из слоновой кости - пропали при крушении коринфского корабля, они удовлетворились его обещанием выслать другие дары столь же ценные, как только он вернется в Иолк. В знак благочестия он срезал два своих длинных светлых локона и положил их перед алтарем: жрецы, пока обещание не будет выполнено, будут иметь безраздельную власть над ним.

Главный Жрец, родственник царя Пелия, с радостью услышал о решении Ясона вырвать Руно из рук чужеземцев. Он поведал юноше, что царь Ээт от долгого общения с начесанными дикарями-колхами и после женитьбы на таврической царевне-дикарке из Крыма вконец одичал и терпит в своей собственной семье обычаи, на которые и намекнуть стыдно в таком священном месте, как Додона.

- Разве не ужасно, - спросил он, - как подумаешь, что Руно Зевса, одна из священнейших греческих реликвий, та самая, от которой зависит плодородие всей Фтиотиды, повешена грязными руками этого негодяя не где-нибудь, а в святилище Прометея, вора, укравшего огонь, открытого врага Зевса, которого колхи теперь отождествляют со своим исконным Богом Войны? Позволь рассказать тебе об Ээте еще кое-что. Он - критянин по происхождению и претендует на то, что в нем течет царская кровь тех самых отличающихся противоестественными склонностями жриц Пасифаи, которые хвастались, что они неутолимы, то есть - похотливы, и люди верили, что они спаривались со священными быками. К тому же Ээт занимался колдовством, когда жил в Коринфе, а посвящен в это искусство он своей светловолосой сестрой Киркой. Почему они вдруг расстались и Кирка отплыла к отдаленному острову у берегов Истрии, а Ээт к восточному берегу Черного моря - загадка; но предполагают, что их разлуки потребовала Триединая Богиня в наказание за кровосмешение или какое-то иное преступление, которое они совершили вместе.

- Священный, - сказал Ясон, - твой рассказ вызывает у меня в душе праведный гнев. Посовещайся для меня с твоим Богом, если желаешь, и позволь мне убедиться в его благосклонности.

Жрец отвечал:

- Очистись крушиной, омойся в водах озера, воздержись от пищи, сними с себя все шерстяное и жди меня в дубовой роще завтра на рассвете.

Ясон сделал все, как ему было велено. Одетый только в облегающую кожаную рубаху и грубые сандалии, он явился в назначенное время и встал под сенью дубовой рощи. Священник был уже там в церемониальном платье из шерсти барана, с парой позолоченных завитых рогов, привязанных ко лбу, и с желтой ветвью в руке. Он взял Ясона за руку и сказал ему, чтобы тот ничего не боялся. Затем начал негромко насвистывать две-три ноты какой-то мелодии и помахивать ветвью, пока не повеял ветерок и не зашелестел листвой дуба, взметнув листья, рассеянные на земле и все кружа, кружа их, словно в ритуальном танце в честь Божества.

Продолжая помахивать ветвью, жрец насвистывал все громче и громче. Вскоре ветер завыл среди ветвей, и Ясону почудилось, будто он слышит, что листья поют хором: "Плыви, плыви, плыви с благословением Отца Зевса!" Когда жрец прекратил напевать, настало внезапное затишье, за которым последовал еще один яростный порыв ветра и отдаленный раскат грома. Затем над головами у них прозвучал треск, и вниз рухнула, кувыркаясь, густолистая ветвь, толщиной, примерно, с ногу человека, и легла к ногам Ясона.

Редко ниспосылался столь благоприятный знак какому-либо посетителю в этой роще, уверил Ясона Главный Жрец. Почистив ветвь серпом, чтобы удалить все литья и веточки, жрец любезно вложил ее в руку Ясону.

- Это, - сказал он, - кусок священного дерева, его надо встроить в нос корабля, на котором ты поплывешь в Колхиду.

Ясон спросил:

- Будет ли Бог настолько милостив, чтобы дать мне корабль?

Главный Жрец ответил:

- Нет, Богиня Афина уже потрудилась, чтобы спасти тебя в море, пусть она позаботится и о строительстве корабля. У Отца Зевса полно других забот. Прошу тебя, скажи ей об этом.

Когда Ясон в приподнятом настроении вернулся к хижине, где остановился, его товарищ Аргус спросил его, уж не собрался ли он зазимовать в Додоне - их корабль уже отплыл домой, а другой вряд ли найдется. Может, он попытается совершить обратный путь в Иолк через горы?

Ясон ответил, что не может бездействовать всю зиму и что священная ветвь дуба Зевса будет ему защитой в любом путешествии. Аргус вызвался его сопровождать. Два дня спустя, неся мешки, набитые сушеным мясом, поджаренными желудями и другой грубой пищей, они отправились в путь, двинувшись по долине бурной реки Арахтос, пока не дошли до усеянного камнями перевала, над которым нависла гора Лакмон. В горах стоял резкий холод и снег уже побелил вершины; по ночам они по очереди следили за костром. Когда ухали совы, Ясону в их крике слышалось не дурное пророчество, а вдохновенные возгласы птицы самой Богини Афины, а будучи посвященным в братство Леопардов, он равно не тревожился, слыша вой этих зверей, которые во множестве водятся на кручах Пинда. Но львиный рык ужасал его.

От перевала они повернули на восток, и шли, пока не достигли истоков Пенея. Пеней, в начале - небольшой ручей, который собирает притоки, спускаясь на плодородные равнины Фессалии, и наконец выбирается, став благородной рекой, к Эгейскому морю в Темпах между великой горой Олимп и горой Осса. В этой пустынной стране почти не водилось дичи, а Ясон, хотя и славился как охотник на склонах Пелиона, не был знаком с повадками зверей Пинда. Они с Аргусом затянули потуже пояса и сочли, что им повезло, когда на восьмой день подбили зайца и пришибли куропатку метко брошенными камнями. Их поддерживало сознание того, что они - под защитой множества богов, и наконец они увидали в отдалении хижину пастуха, близ которой паслись овцы, и поспешили к ней.

Раздался яростный лай, и молосский пес невероятных размеров метнулся к ним, оскалив желтые клыки, и, не медля ни секунды, прыгнул на Ясона, норовя перегрызть ему горло. Аргус вонзил копье в брюхо зверя, и пес, завыв, сдох. Пастух, который много лет прожил в этой глуши в полном одиночестве, выбежал из хижины и увидел Аргуса, пронзающего собаку копьем. Он схватил дротик и бросился на Аргуса, полный решимости отомстить за пса, своего единственного друга. Аргус еще не высвободил свое копье, которое застряло между собачьими ребрами, и был бы убит, если бы Ясон, который держал священную ветвь, не обрушил ее с треском на череп пастуха и не сбил несчастного с ног.

Они отнесли оглушенного пастуха в хижину и попытались привести его в чувство, брызгая ему в лицо холодной водой и сжигая перья у него под носом. Но когда послышалось его хриплое дыхание, поняли, что пастух вот-вот умрет. Они не на шутку встревожились, и каждый стал молча укорять другого, ибо они страшились, что дух мертвого, поскольку тот умер насильственной смертью, но не на войне, будет упорно преследовать их, пока за него не отомстят родичи. Они запачкали лица сажей из очага, надеясь, что дух не узнает их, приняв за эфиопов; и Аргус смыл в ручье кровь собаки, которая обрызгала ему руку.

Когда пастух испустил дух, они вырыли могилу там, где он упал, и похоронили его, в чем он был, положив рядом собаку, все время отворачивая лица, боясь, как бы дух не узнал их, даже несмотря на сажу и переговариваясь писклявыми голосами. Они навалили на могилу камней и совершили возлияние молоком и медом, которые нашли в хижине, чтобы умилостивить духа. Они не тронули ничего из имущества пастуха и, чтобы показать свои дружеские намерения, загнали его стало в овчарню и двинулись дальше.

Молча они прошли с милю или две, пока Ясона не озарила мысль. Он обернулся к Аргусу и сказал:

- Благодарю тебя, дорогой товарищ, за то, что ты спас мое горло от клыков этой свирепой собаки.

Аргус был поражен, что убийца осмеливается заговорить так скоро после случившегося. Он ответил:

- И я тебя благодарю, благородный князь, за то, что ты расправился с этим свирепым пастухом.

Ясон кротко сказал:

- Ты не должен меня благодарить, сын Гестора. Не ты и не я убили пастуха. Это священная дубовая ветвь, которая нанесла удар. Пусть Отец Зевс целиком отвечает за свое деяние. Плечи его достаточно широки, чтобы выдержать ношу любого греха.

Аргусу пришлось по нраву это замечание. Он обнял Ясона, и, смыв сажу с лиц водой придорожного ручья, они продолжали свой путь до ближайшего поселения - деревушки из пяти хижин, большей частью принадлежавших разбойничьему племени этиков. Обитатели хижин, большей частью женщины, прониклись робостью к пришельцами - из-за их решительных манер и хорошо сработанного оружия и поставили перед ними чаши с молоком. Ясон рассказал, как стал свидетелем смерти пастуха, которого, сказал он, убила отломившаяся от дерева дубовая ветвь. Этики поверили его рассказу (который, в принципе, был правдив), поскольку знали, что близ той хижины растет несколько дубов, и решили, что если бы эти незнакомцы убили пастуха, они бы скрывали это событие как можно дольше. Когда они спросили, что сталось с овцами, Ясон ответил:

- Добрые люди, мы не воры. Овцы - в безопасности в овчарне. Рыжий молосский пес пастуха принял нас за врагов и напал на нас, и моему спутнику пришлось пронзить его копьем. Но я подумал, что нехорошо оставлять овец на милость дикого зверья; я всех до одной завел в овчарню.

Этики похвалили Ясона за его предусмотрительность и послали мальчишку-подпаска, чтобы привел стадо. Пастух был изгнанником из дальнего клана, и у него не было здесь родичей, стадо его разделили поровну между всеми: две оставшиеся овцы пожертвовали богу войны Аресу, Главному Богу, которого чтили этики. В тот вечер все наелись досыта жареной баранины, тянули пиво через ячменные соломинки и плясали в честь Ареса - мужчины и женщины вместе, и восхваляли покойного пастуха. Ясон и Аргус были готовы к тому, что на них предательски нападут еще до рассвета, ибо этики пользовались репутацией людей безо всяких нравственных устоев. Поэтому они не увлекались пивом и по очереди, как обычно, стояли на страже. Но никаких несчастий не стряслось, а утром один из хозяев проводил их в дом своего родственника по матери, который жил в двадцати милях оттуда в долине Пенея; там с ними обращались столь же гостеприимно.

Из края этиков дорога повела их через край лапифов, потомственных врагов кентавров. Но Аргус пообещал Ясону благополучно провести его через эти места, если тот заплетет волосы, чтобы не походить на кентавра, и прикинется слугой, на что Ясон согласился. По прибытии в край лапифов, где им встретились стада тучных коров и коней, пасущихся на орошенных лугах, Аргус без проволочек сказал пастухам, что состоит в родстве по материнской линии с Тесеем Афинским, который восхвалялся лапифскими песнопевцами за его дружбу с их прежним царем Перифоем, эти два героя были союзниками и войне против кентавров, которая вспыхнула, как обычно, вследствие ссоры из-за женщин.

Лапифы оказали Аргусу гостеприимство, и все было бы хорошо, если бы Ясона не раздражало, что с ним обращаются, как со слугой, он надменно сказал хозяевам, что рассчитывал на еду получше, чем мякина и хрящи. Вождь лапифов возмутился и приказал избить Ясона за наглость, тогда вмешался Аргус и открыл, кто такой на самом деле слуга, но предупредил, что тот находился под защитой не только Белой Богини, но и олимпийцев - Аполлона, Афин, Посейдона и Зевса. Вождь, имя которого было Мопс, миний, сообразил, что ему будет больше пользы от живого Ясона, чем от мертвого. Сперва он хотел потребовать от Пелия огромный выкуп золотом и скотом, но Аргус напрямик сказал ему, что не стоит рассчитывать, что Пелий даст за них хотя был костяную застежку. Пока Мопс обсуждал вопрос со своими сподвижниками, Ясон обязался, если его освободят безо всяких условий, убедить кентавров, над которыми у него было влияние, заключить мир с лапифами. Мопс поверил Ясону на слово и освободил его, это стало началом их дружбы.

Когда Ясон благополучно вернулся в Иолк через Феры и с гордостью рассказал о своем приключении в Ионическом море, Пелий был вне себя от злости - слишком он перемудрил! Не внуши он коринфскому корабельщику попытаться убить Ясона, тот непременно погиб бы у тех скал. Но Пелий хорошо умел скрывать свои чувства под плащом лести и дал в честь Ясона богатый пир, не уступавший прежнему.

Вскоре Ясон посетил Хирона и передал ему предложения Мопса прекратить немедленно враждебные отношения между лапифами и кентаврами, а также условия, что удержат Пелия от продолжения лапифской войны и что кентавры получат свободный проход через край лапифов, когда бы они ни пожелали отправиться приударить за женщинами этиков с Пинда. Хирон принял все эти предложения, а немного спустя он убедил Пелия, преподнеся ему в дар шкуры и лес, заключить подобный мир. Таким образом, Ясон помог избавиться от древней вражды между кентаврами и лапифами, оправдав имя, которое дал ему Хирон.