Особый штаб «Россия»

Грибков Иван Владимирович

Жуков Дмитрий Александрович

Ковтун Иван Иванович

В истории русского коллаборационизма в годы Второй мировой войны особое место занимает генерал-майор вермахта Борис Алексеевич Смысловский (1897–1988), известный также под псевдонимами «фон Регенау» и «Артур Хольмстон». Выходец из известного российского дворянского рода, офицер-артиллерист и разведчик, служивший в Русской императорской и Белой армиях, Смысловский после окончания Гражданской войны был вынужден эмигрировать в Европу. На чужбине он не отказался от идеи борьбы с большевизмом любыми средствами, и в начале 1930-х гг. стал штатным сотрудником германской военной разведки — абвера. Эта книга — рассказ о деятельности Смысловского через призму его биографии. Основной объем исследования заняли главы, посвященные Второй мировой войне.

 

От авторов

В истории русского коллаборационизма в годы Второй мировой войны особое место занимает генерал-майор вермахта Борис Алексеевич Смысловский (1897–1988), известный также под псевдонимами «фон Регенау» и «Артур Хольмстон». Выходец из известного российского дворянского рода, офицер-артиллерист и разведчик, служивший в Русской императорской и Белой армиях, Смысловский после окончания Гражданской войны был вынужден эмигрировать в Европу. На чужбине он не отказался от идеи борьбы с большевизмом любыми средствами, и в начале 1930-х гг. стал штатным сотрудником германской военной разведки — абвера.

В 1941 г. Смысловский в качестве офицера оперативной разведки вермахта вернулся в Советскую Россию и вскоре возглавил специальный военно-разведывательный орган — Зондерштаб «Р», личный состав которого был представлен коллаборационистами из числа российских эмигрантов и бывших советских военнопленных. Зондерштаб координировал разведывательно-диверсионную работу в тылу Рабоче-крестьянской Красной армии и борьбу с партизанским и подпольным движением на оккупированных территориях СССР.

К концу войны силы и средства, подчиненные Б. А. Смысловскому, были объединены в 1-ю Русскую национальную армию, которая не вошла в состав власовских вооруженных сил Комитета освобождения народов России. В мае 1945 г. эта армия профессиональных разведчиков и диверсантов перешла границу маленького нейтрального княжества Лихтенштейн, была интернирована и лишь чудом избежала выдачи советской стороне, что предусматривали соглашения государств-союзников, подписанные в Ялте.

В течение последующих нескольких десятков лет Смысловский продолжал сотрудничать с разведками зарубежных государств, в первую очередь США и ФРГ: его опыт и кадры были весьма востребованы в условиях «холодной войны». Он вышел в отставку в 1973 г., вернулся в столицу Лихтенштейна — Вадуц, где и проживал до конца своей жизни.

Имя Смысловского получило известность на Западе после выхода французско-швейцарского художественного фильма «Ветер с Востока» (1993 г.), с Малкольмом Макдауэллом в главной роли. Однако в историографии Второй мировой войны фигура Смысловского по сей день безнадежно проигрывает другому русскому коллаборационисту — генералу Андрею Власову.

Деятельность Смысловского хорошо освещена в различных источниках. Особую ценность представляют мемуары и военно-теоретические работы самого «Хольмстона» и его бывших подчиненных (не в последнюю очередь — статьи, опубликованные в газете основанного Смысловским в Аргентине Суворовского союза «Суворовец»). Следует оговориться, что некоторые соратники Смысловского после войны порвали отношения со своим бывшим командиром, что обусловило явно предвзятый характер многих свидетельств. Некоторые данные о деятельности Зондерштаба «Р» содержатся в воспоминаниях чекистов и партизан, а также соратников Народно-трудового союза — бывших немецких разведчиков и агентов. Эти источники отличаются излишней ангажированностью, но тем не менее содержат в себе известное количество весьма ценной информации.

Наиболее подробные исследования, посвященные 1-й РНА, принадлежат лихтенштейнским исследователям П. Гайгеру, К. Гримму, М. Шлаппу и X. фон Фогельзангу, которые по понятным причинам сфокусировали свой взгляд преимущественно на аспектах интернирования армии Смысловского и последующей жизни разведчиков в княжестве Лихтенштейн. Абсолютное большинство других зарубежных и отечественных работ носят преимущественно обзорный характер.

Авторы ставили перед собой задачу рассказать о деятельности Смысловского через призму его биографии, что и определило структуру работы. Разумеется, основной объем исследования заняли главы, посвященные Второй мировой войне.

Мы считаем своим долгом сердечно поблагодарить всех, кто оказал нам помощь и моральную поддержку в работе над книгой, и в первую очередь кандидата исторических наук Сергея Чуева, консультации с которым дали возможность установить ряд имен и фамилий сотрудников Зондерштаба «Р» и военнослужащих 1-й Русской национальной армии. Кроме того, С. Г. Чуев предоставил в распоряжение авторов ряд документов из своего личного архива. Мы также искренне благодарим К. К. Семенова за помощь в работе над книгой; A. C. Кручинина за важные уточнения в биографии Б. А. Смысловского; В. К. Смысловского, который сделал несколько ценных уточнений в отношении семьи главного героя нашей работы и дал любезное согласие на публикацию ряда уникальных фотографий; главного редактора газеты «Наша страна» Н. Л. Казанцева (США); доктора истории А. Ю. Тимофеева (Белград, Республика Сербия), кандидата исторических наук полковника Н. С. Кирмеля, полковника юстиции Д. В. Крайнова, полковника С. В. Меняйло, подполковника внутренней службы В. В. Черкасова, капитана А. Ю. Белкова, капитанов внутренней службы С. Н. Неподкосова и С. А. Шурлова, историков Г. В. Алехина и О. И. Черкасского и, разумеется, С. Иванову.

 

Первая глава. Под властью обстоятельств…

 

Происхождение и юность Б.А. Смысловского

Борис Алексеевич Смысловский появился на свет 21 ноября (3 декабря по новому стилю) 1897 г. в поселке Териоки (шведское название Terijoki происходит от искаженного финского Tervajoki — «Смоляная река»). В конце XIX в. этот населенный пункт, расположенный в живописном месте, на побережье Финского залива, всего в 50 км северо-западнее Санкт-Петербурга, входил в состав Выборгской губернии Великого княжества Финляндского, которое являлось частью Российской империи. После того как в 1870 г. открылась Финляндская железная дорога, в Териоки началось строительство дачных участков, и многие петербуржцы стали покупать здесь землю. В начале XX в. население Териоки достигало 3500 жителей, а в летнее время сюда приезжало до 40 тыс. дачников.

Родители Бориса Алексеевича происходили из дворянского сословия. Отец, Алексей Константинович Смысловский, родился 20 февраля 1874 г. в Киеве, в многодетной семье Константина Павловича Смысловского — воспитателя Полоцкой и Московской военных гимназий, а в последующем — директора Петровско-Александровского пансиона-приюта Московского дворянства.

Алексей Константинович и все его братья (два старших и два младших — Павел, Евгений, Михаил и Всеволод) служили офицерами в артиллерийских частях. Авторам удалось разыскать только некоторые их научные работы, написанные в дореволюционное время. Но и они свидетельствуют о немалых талантах и дарованиях рода Смысловских, обогативших своими исследованиями русскую армию в области практической организации и боевого применения артиллерии.

Родители Б. А. Смысловского — Алексей Константинович и Елена Николаевна. Начало XX в.

Матушка Бориса Алексеевича — Елена Николаевна — была дочерью видного русского военного деятеля, генерала от инфантерии Николая Николаевича Малахова. Генерал Малахов был приближен к императорскому двору: первого его сына — Александра Николаевича — крестил Александр II, а первого внука — Бориса Алексеевича Смысловского — крестила сестра императрицы Елизавета Федоровна.

Будучи командующим войсками Московского военного округа (с 4 февраля 1905 г. по 17 января 1906 г.), H. H. Малахов командовал воинскими частями, которые участвовали в подавлении мятежа и массовых беспорядков, происходивших в Москве в период с 7 по 18 декабря 1905 г. Много лет спустя Борис Алексеевич так вспоминал эти нелегкие дни: «Для меня этот год был трагизмом моих юных лет, глубоко ранивший мою юношескую душу и, по всей вероятности, предопределивший всю мою дальнейшую жизненную карьеру Москва стояла в самом центре революционной бури. На улицах шли настоящие бои. Батареи 1-й Гренадерской артиллерийской бригады громили "Пресню", т. е. центр рабочего восстания…

…В это тяжелое историческое время Государь Император соизволил назначить моего деда, Георгиевского кавалера Турецкой кампании — генерала от инфантерии Малахова на высокий пост — Командующего войсками Московского военного округа. Мой отец в это время уходит с батареей 1-й гренадерской бригады на Дальний Восток, и мы переезжаем на жительство к моему деду, то есть в здание Штаба Московского военного округа на Пречистенке.

Тяжесть сохранения государственного порядка в губернии и городе ложится полностью на плечи моего деда. Он постоянно выезжает на всякого рода совещания, а главное — в волнующиеся полки.

Два раза покушаются на деда. Первый раз его спасает присутствие духа его личного адъютанта, ротмистра Сумского гусарского полка князя Меньшикова-Корейши, а второй раз — самоотверженность конвойного казака урядника Золотухина. Страх царствует в доме — террор революции захватил и штабы. Образ бабушки, молящейся перед иконой святого Серафима Саровского за жизнь дедушки, на всю жизнь врезался в мое сердце».

Благородное происхождение предопределило выбор жизненного пути Бориса Смысловского. С детства ему прививался воинский дух, соответствующие ценности, необходимые будущему защитнику Отечества. Даже крещен он был в церкви Михайловской артиллерийской академии в Санкт-Петербурге, где его отец состоял в это время слушателем.

Чтобы понять, в какой атмосфере проходило формирование сыновей русских офицеров, уместно, на наш взгляд, привести слова известного военного педагога конца XIX — начала XX в., генерал-лейтенанта Н. Д. Бутовского: «Что такое сын офицера? В большинстве это человек, который с детских пеленок проникается оригинальной прелестью военной жизни. В младенческом возрасте он уже бывает счастлив, когда ему импровизируют военный мундир. Едва он начинает лепетать, как уже учат его военной молитве за Царя, и образ Государя, столь обаятельный в военном мире, чудно рисуется в его детском воображении. Он засыпает под звуки военной зари и далеко уносится в своих мечтах в область героизма, слушая солдатские песни, исполненные военной поэзии. Учения, маневры, стрельбы, стройные линии солдат, военная музыка, знамя, окруженное своими защитниками, — все это становится ему близким, родным, он тоскует по этой обстановке, если отрывается от нее, и его совсем не тянет в какой-нибудь иной мир; он мечтает о кадетском корпусе. Там он получает удовлетворение, чувствует себя как бы на службе и привыкает гордиться этим».

В 1907 г. Борис был принят в 1-й Московский Императрицы Екатерины II кадетский корпус. Кадеты получали серьезное образование. Помимо военных дисциплин, в обязательном порядке изучались Закон Божий, русский язык и литература, немецкий и французский языки, математика, история, география, естественные науки, статистика, законоведение, чистописание, рисование и черчение. К моменту выпуска из корпуса молодые люди имели разносторонние знания и неплохую подготовку в рамках выбранной специализации. Из кадетского корпуса Борис Смысловский был выпущен фельдфебелем в ряду лучших учеников.

Следуя семейной традиции, Борис поступил в Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. Это же учебное заведение в разное время окончили братья Смысловские, в том числе и отец Бориса. Но этот выбор накладывал на юношу большую ответственность. Он должен был очень хорошо учиться и оправдать доверие родных, желавших видеть в нем достойного продолжателя семейных традиций.

Михайловское артиллерийское училище являлось элитарным военно-учебным заведением. Учиться здесь получали право лучшие воспитанники кадетских корпусов. Как вспоминали бывшие «михайловцы», русские офицеры-эмигранты, «в этом училище очень умело соединялось широкое научное образование, главным образом, на математической основе, со стремлением расширить путем самообразования горизонт юнкеров и во всех других отношениях. Основательно были поставлены в училище и строевые занятия, так как необходимо было не только уметь обращаться с оружием, но и ездить верхом, управлять орудийными запряжками, быть хорошим гимнастом… Перегруженность и учебными, и строевыми занятиями оставляла мало досуга для забав. В этом обстоятельстве, с одной стороны, и серьезной постановке образования, с другой, кроется причина того, что в этом училище совершенно не было необходимости поддерживать ту, подчас суровую дисциплину, которая была необходима в других училищах. Дисциплина здесь поддерживалась как-то сама собой…»

Борис Смысловский — кадет 1-го Московского Императрицы Екатерины II кадетского корпуса. 1908 г.

Жизнь училища подчинялась строгому распорядку дня, который сохранялся до самого его расформирования 6 ноября 1917 г. По окончании распределения молодых юнкеров по отделениям и по двум батареям, в каждом подразделении определялся учащийся, ответственный за календарь. Этот юнкер ежедневно сообщал, сколько дней осталось до производства. Каждый день назначались дежурные по батарее и дневальные. В помощь дежурному офицеру назначался старший портупей-юнкер.

Учебная программа Михайловского артиллерийского училища была сложна. Юнкерам необходимо было приложить немало сил, чтобы успешно овладеть всеми дисциплинами (артиллерия, интегральное исчисление, дифференциальное исчисление, аналитическая геометрия, механика, тактика, фортификация, топография, физика, химия, иностранные языки и т. д.). Уровень подготовки в училище был высокий; недаром из его стен вышло немало выдающихся русских офицеров и военных ученых (генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов, оружейные конструкторы генерал-лейтенант В. Г. Федоров и генерал-майор С. И. Мосин, военный авиатор штабс-капитан П. Н. Нестеров и др.).

Борис Смысловский учился хорошо, уверенно овладевал нелегкой военной наукой. При этом у него сложились теплые отношения с командирами, которых он впоследствии никогда не забывал. Так, в 1949 г., когда Смысловский уже перебрался в Аргентину, к нему с просьбой о помощи обратился его курсовой офицер по училищу, Н. М. Попов, проживавший в Австрии. Виза для него была открыта в короткие сроки, и он переехал в Латинскую Америку.

Учебные будни Бориса Смысловского проходили в неспокойное время. 1 августа 1914 г. Германия объявила России войну, и страна вступила в тяжелый и роковой период. Была объявлена мобилизация, программы военно-учебных заведений претерпели изменения, перейдя на ускоренную подготовку офицеров. Борис Алексеевич завершил обучение в 1915 г. и в чине прапорщика был направлен в войска, с 1 ноября 1915 г. числясь в действующей армии.

К моменту выпуска из училища многие родственники Бориса Смысловского уже находились на фронте. В августе 1914 г. русская армия еще не была до конца отмобилизованной. Но Ставка Верховного Главнокомандующего (генерал-адъютанта великого князя Николая Николаевича-младшего) с первых же дней боевых действий стремилась всячески продемонстрировать верность союзническим обязательствам перед Францией.

Как известно, Главнокомандующий Северо-Западным фронтом, генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский пытался воплотить в жизнь план по уничтожению живой силы 8-й германской армии на территории Восточной Пруссии, с тем, чтобы в ходе дальнейших наступательных операций продвигаться в направлении на Берлин. В состав фронта входили две армии: 1-я «Неманская» под командованием генерал-адъютанта П. К. Ренненкампфа, и 2-я «Наревская» под командованием генерала от кавалерии A. B. Самсонова. События разворачивались, увы, самым неблагоприятным образом. В ходе кампании были полностью уничтожены основные силы 2-й армии — XIII, XV корпуса и 2-я пехотная дивизия XXIII корпуса, а 1-я армия вынуждена была с потерями отступить с территории Восточной Пруссии.

Отец Бориса Алексеевича воевал в составе 2-й армии генерала A. B. Самсонова. В сентябре 1914 г., в сражении под Танненбергом, он командовал артиллерийским дивизионом, был ранен и попал в немецкий плен, где пробыл до осени 1918 г.

Последний раз в жизни Смысловский видел своего отца в августе 1914 г., перед тем, как Алексей Константинович уехал на фронт. В последующем они поддерживали между собой переписку, пока она не прервалась в конце 1920-х гг. Нужно также отметить, что под началом Алексея Константиновича, когда он командовал батареей в артиллерийской бригаде, служил подпоручик Солженицын — отец писателя А. И. Солженицына. Позже Александр Исаевич в ярких и запоминающихся тонах расскажет об отце Бориса Алексеевича и его братьях на страницах своего романа-эпопеи «Красное колесо. Узел I. Август четырнадцатого».

Пока Алексей Константинович находился в плену, за Борисом Алексеевичем присматривал его дядя — генерал-лейтенант Евгений Константинович Смысловский. Благодарный племянник не раз его вспоминал добрыми словами: «Я хорошо знаю этот период войны… Старший брат моего отца, генерал-лейтенант Евгений Смысловский, инспектор артиллерии Войск императорской Гвардии — Особой армии… был в это время, т. е. к началу войны — помощником начальника Главного Артиллерийского Управления у генерала Кузьмина-Караваева».

Перед глазами ровесников Бориса Смысловского было множество достойных примеров мужества на передовой, показанных детьми великих князей. Так, в конце сентября 1914 г. в бою у Самбора погиб князь императорской крови, корнет Лейб-гвардии Гусарского полка Олег Константинович, сын великого князя Константина Константиновича. В том же 1914 г. получил орден Св. Георгия и великий князь, флигель-адъютант, поручик Лейб-гвардии 2-го Стрелкового Царскосельского полка Дмитрий Павлович. Зная о примерах такого рода, молодые дворяне-офицеры считали немыслимым отсиживаться в тылу И не случайно, когда Борис Алексеевич прибыл в войска, он не остался в штабе, а получил командную должность в Лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригаде, в составе которой участвовал в боевых действиях.

Увы, клеветнические измышления некоторых недостойных бывших соратников Смысловского несколько оттенили правду о его личности. Особенно на этой ниве «потрудился» бывший генерального штаба полковник Сергей Николаевич Ряснянский, с которым Смысловскому довелось служить в конце Второй мировой войны. Ряснянский не жалел грязи, пытаясь унизить Бориса Алексеевича: «Во время Первой мировой войны он был на фронте очень мало и быстро “устроился” в штаб Гвардейского корпуса при своем дяде инспекторе артиллерии…».

На самом деле Смысловский доблестно воевал на фронте в составе 2-й батареи Лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригады. За участие в боях он был награжден орденом Св. Анны 4-й степени «За храбрость». Особенностью этой награды являлось то, что офицеры носили ее на эфесе своего холодного оружия. Награжденные получали право носить на своей сабле и темляк из ленты ордена Св. Анны. Смысловский был также награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, орденом Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом и орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Конечно же, награды достались молодому подпоручику непросто: он был несколько раз контужен.

Доблестно воевали и другие Смысловские. Так, дядя Бориса Алексеевича, полковник Михаил Константинович Смысловский, был награжден орденами Св. Анны 2-й (с мечами), 3-й (с мечами и бантом) и 4-й степени («За храбрость»), орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами, орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Другой дядя Бориса Алексеевича — командир дивизиона 33-й артиллерийской бригады полковник Всеволод Константинович Смысловский был кавалером ордена Св. Георгия 4-й степени, Георгиевского оружия и орденов Св. Владимира 3-й и 4-й (с мечами и бантом) степени, ордена Св. Анны 2-й степени (с мечами), ордена Св. Станислава 2-й степени.

Надо сказать, что очень многие заслуженные кадровые офицеры погибли или выбыли из строя уже к концу первого года войны. Как вспоминал генерал-лейтенант А. И. Деникин, «роты выступали в поход иногда с 5–6 офицерами. Так как неизменно при всех обстоятельствах кадровое офицерство (потом и большая часть прочих офицеров) в массе своей, служило личным примером доблести, бесстрашия и самоотвержения, то, естественно, оно было в большинстве перебито». Поэтому офицерский корпус стал активно пополняться простолюдинами — выходцами из крестьян и мещан.

Смысловский был молодым офицером, получившим производство уже в ходе военных действий, что, однако, не означает, что он был плохим командиром. Он знал, как доблестно воюют братья его отца, и брал с них пример. Кроме того, Борис Алексеевич принадлежал к дворянскому сословию. Хотя доля дворян среди выпускников военных училищ и школ прапорщиков в период Первой мировой войны была очень невелика (по подсчетам историка С. В. Волкова, она не достигала и 10 %), Смысловский ощущал себя офицером, принадлежащим к воинской касте, что накладывало на него дополнительную ответственность, чтобы не уронить честь мундира и не опорочить доброе имя своего рода.

Во второй половине 1916 г. Борис Алексеевич, хорошо проявивший себя в ходе боевых действий, был переведен на штабную должность. На штабной работе он находился несколько месяцев, и зарекомендовав себя с самой положительной стороны, получил направление на ускоренные курсы штабных работников, открытые при Николаевской академии Генерального штаба в Петрограде. Именно в столице Смысловского застала Февральская революция, которая и помешала ему завершить обучение.

 

В огне гражданской войны и на чужбине

Февральские события 1917 г. представляли очередной этап в борьбе деструктивных революционных сил с российской государственностью. Это был поистине трагический момент, повлекший за собой прорыв на политическую арену элементов, чьи цели и задачи были связаны с уничтожением традиционных ценностей и, в конечном итоге, всей европейской цивилизации. Процесс распада одной из великих мировых держав вошел в финальную стадию, а его печальным итогом стала грандиозная катастрофа, постигшая русский народ в XX в.

К началу 1917 г. огромные людские потери на русско-германском фронте, материальное истощение страны вызывали все большее недовольство войной, нарастание революционных настроений в массах. Не миновали эти настроения и офицерский корпус, который утерял свою кастовость. В офицерское сословие проникли случайные лица, а также совершенно чуждые и враждебные ей люди. В 1917 г. среди почти трехсоттысячной офицерской массы оказались многие сотни членов различных революционных партий, проводивших в армии свою предательскую работу.

Поэтому многие офицеры (не говоря уже о солдатской массе) воспринимали Февральскую революцию как естественную реакцию народа на ошибочную политику Николая II. Разочарование и отрезвление от революционной пропаганды пришли слишком поздно…

Болезненным ударом по армии и ее офицерскому корпусу был приказ № 1 Петроградского совета от 1 марта 1917 г., согласно которому вся власть в армии переходила к солдатским комитетам, производилась выборность командного состава, запрещалась выдача офицерам оружия.

После Февральской революции старое военное руководство во главе с Главнокомандующим, генералом от инфантерии М. В. Алексеевым не сумело противостоять демократизации армии, созданию солдатских комитетов всех уровней. Решительным толчком к дальнейшему понижению боеспособности русской армии явились реформы первого военного министра Временного правительства А. И. Гучкова. Главной из них — по своей губительности — была смена командного состава. Было уволено большое количество высших военачальников. За несколько недель было снято с должностей 143 старших начальника, в том числе 70 командиров дивизий. Военное руководство было запугано. Многие из оставшихся на постах не решались противодействовать развалу армии. К середине мая 1917 г., после окончания гучковской «чистки», из 40 командующих фронтами и флотами 14 имели мужество открыто бороться с «демократизацией», тогда как 15 ее поощряли и 11 оставались нейтральными.

Огромное воздействие на судьбы офицерства, его взгляды и идейные воззрения также оказала двусмысленная и предательская позиция Временного правительства по отношению к армии. Как вспоминал генерал-лейтенант М. Д. Бонч-Бруевич, А. Ф. Керенский «одной рукой побуждал офицерство агитировать в пользу верности союзникам, другой охотно указывал на “военщину” как на главных виновников затяжки кровопролития… Понятно, к чему это приводило».

Сильным ударом по армии явился и провал июньского наступления войск Юго-Западного и Западного фронтов. Многие части самовольно, не подчиняясь командирам, откатывались в полном беспорядке, даже не дожидаясь подхода противника. Наконец, последним ударом для патриотов старой армии явились издевательства плебейско-солдатских масс над офицерами. В начале сентября 1917 г. по войскам прокатилась волна линчевания командиров. Нижние чины вешали, расстреливали, топили своих начальников. Такая армия уже не могла сражаться. Единственной мечтой и целью солдат стал конец войны и полная демобилизация.

Однако в этой крайне сложной и трагической ситуации еще оставались надежды, что здоровые русские силы, особенно офицеры, смогут переломить ситуацию. Такой надеждой можно считать выступление генерала Л. Г. Корнилова. «Движение генерала Л. Г. Корнилова было в тот момент единственной в России силой, способной предотвратить катастрофу, — отмечает историк С. В. Волков, — и закономерно вызвало воодушевление и подъем духа в офицерской среде. Временное правительство идет за шайкой германских наймитов, он лишь выражал то, что и так чувствовали и в чем успели убедиться на своей участи офицеры».

Но корниловское выступление оказалось неудачным. Последовали многочисленные перемещения среди командного состава, аресты и бесчисленные расправы над офицерами. Все это еще более отторгло офицерский корпус от Временного правительства.

С победой большевиков только незначительная часть офицеров сразу выступила против советской власти (впоследствии они составили ядро Белого движения). Остальные либо поддержали октябрьский переворот, либо заняли выжидательную позицию. Однако факт остается фактом: офицерство Русской армии своим бездействием в той или иной мере способствовало распространению власти большевиков.

Зимой 1917–1918 гг. армия окончательно развалилась, и в тыл потянулись эшелоны покинувших фронт солдат, сопровождая свое продвижение беспорядками и грабежами. Множество офицеров — и оставшихся на фронтах, и пробиравшихся к своим семьям — были безжалостно убиты в эти месяцы. Сколько тысяч таких офицеров погибло, сегодня подсчитать невозможно.

С течением времени среди офицеров начало расти недовольство большевиками, чья деструктивная деятельность начала однозначно восприниматься как «удар в спину». Все это привело к тому, что значительная часть офицерства со временем выступила против советской власти.

Став свидетелем Февральской революции, Борис Алексеевич Смысловский оставил охваченный беспорядками Петроград и убыл на фронт. Однако долго воевать не пришлось: армия стремительно разлагалась, солдатский террор против офицеров усиливался. Не желая стать его очередной жертвой, поручик Смысловский, как и многие другие офицеры, был вынужден покинуть войска. Смысловскому удалось перебраться в Москву. Здесь, в конце октября — начале ноября 1917 г., он принял участие в восстании юнкеров. В боях на Арбате 1 ноября 1917 г. Борис Алексеевич получил контузию и ранение в ногу. Раненый, он скрывался некоторое время на квартире у своего двоюродного дяди — известного хирурга Григория Евгеньевича Стеблин-Каминского (1876–1959), который прооперировал его в домашних условиях.

Далее в биографии Бориса Алексеевича встречается много неясного. Согласно одной из версий, подлечившись, он покинул Москву, вернулся в Петроград, откуда бежал в Финляндию — в армию Маннергейма, у которого он якобы был офицером связи. По другой версии, озвученной самим Смысловским летом 1945 г. в интервью журналисту Генри Винсенту Новаку, в 1918–1919 годах он успел послужить в рядах Рабоче-крестьянской Красной армии, куда был принят на службу и его знаменитый дядя — Евгений Константинович Смысловский.

Единственное, в чем не возникает сомнений, что дядя Смысловского действительно служил в РККА. Об этом факте упоминал, в частности, известный публицист Иван Лукьянович Солоневич в статье «От побед к поражению» («Наша страна», 1952, № 145–146): «Генерал Б. Хольмстон… — отпрыск очень старой и традиционно артиллерийской русской семьи. Его дядя ввел ряд усовершенствований в русскую артиллерию, а другой его дядя — профессор Михайловской артиллерийской академии, а затем, при советах, — Академии Генерального штаба имени Фрунзе. (Скончался в 1936 году в чине комдива и был похоронен в Москве с большими почестями)».

Евгений Константинович Смысловский был уволен с военной службы летом 1917 г. Но уже в начале 1918 г., по рекомендации наркома военных дел М. И. Подвойского, он вступил в РККА — конечно же, далеко не от хорошей жизни. Декрет Совнаркома от 16 (29) декабря 1917 г. приравнял бывших офицеров и генералов по материальному положению к солдатам, упразднил знаки различия, лишил пенсий и сделал нищими многих военных специалистов Русской императорской армии. Чтобы хоть как-то выжить, Евгений Константинович, ратовавший за конституционную монархию, принял тяжелое решение — пойти на службу к советской власти. В конце 1918 г. он стал инспектором артиллерии Высшей военной инспекции, начальником 2-го отделения артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления (ГАУ). С 1920 г. дядя Смысловского был назначен преподавателем Военной академии РККА (позднее — старшим преподавателем общей тактики). С 1922 г. он исполнял должность главного руководителя всех военных академий по артиллерии, а с 1927 г. — продолжил преподавательскую деятельность в высших военно-учебных заведениях РККА. Евгений Константинович активно занимался научной работой, подготовил к печати ряд учебных изданий, которые немало помогли будущим красным командирам.

Однако какой бы удачной ни была карьера Е. К. Смысловского в РККА, он был для большевиков представителем русского офицерства, «бывшим человеком», аристократом с чуждой ментальностью. Всерьез Евгению Константиновичу не доверяли никогда, и его дважды арестовывали чекисты. Первый раз это произошло в августе 1920 г. Как отмечает украинский историк Ярослав Тинченко, «несмотря на значительное усиление хорошо подготовленным кадровым составом, в августе 1920 г. РККА потерпела тяжелое поражение под Варшавой. Вновь, как и год назад, начались массовые аресты военспецов, на сей раз — с польскими фамилиями. Самое интересное, что хватали всех без разбора, не особо считаясь с тем, поляк ли данный задержанный по происхождению, или нет. Еще более странно это выглядело, если учесть, что в русской армии поляки-католики не принимались в Академию Генерального штаба. Те же поляки, которые окончили академию, были либо православными, либо лютеранами, и уже поляками не считались… Но для большевиков такое понятие, как вероисповедание, не существовало.

В результате в течение августа 1920 г. были схвачены бывший генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, помощники начальника Всероглавштаба бывшие генералы К. И. Рыльский и А. И. Мочульский, начальник оперативного управления генерал В. И. Левитский, сотрудник Артиллерийского управления генерал Е. К. Смысловский. Дошло до абсурда: был схвачен инспектор инженеров РККА, прославленный генерал К. И. Величко, происходивший из старинного украинского рода. Всем им предъявили традиционные обвинения: вредительство, предательство и шпионаж в пользу противника. Причем на плечи перечисленных генералов была переложена еще и неудача похода войск Тухачевского в Польшу».

Для Евгения Константиновича (как и для К. И. Величко) все завершилось благополучно. Но остальные фигуранты «липового» дела были расстреляны.

26 ноября 1930 г. Е. К. Смысловского арестовали второй раз — по делу контрреволюционной офицерской организации «Весна», а 18 июля 1931 г. — приговорили к высшей мере наказания с заменой на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. 14 февраля 1932 г. его досрочно освободили по состоянию здоровья. Чекисты жестоко избивали прославленного военного ученого, в результате у него наступил паралич правой половины тела и расстройство речи на почве артериосклероза головного мозга. После освобождения генерал прожил недолго (умер 4 ноября 1933 г.), и до сих пор неизвестно, где он похоронен. Таким образом, И. Л. Солоневич несколько приукрасил действительность: никто Евгения Константиновича в последний путь с почестями не провожал.

В РККА также оказались Михаил и Всеволод Смысловские. Михаил Константинович в марте 1920 г. стал первым руководителем Высшей химической школы РККА. От репрессий его спасло только то, что 2 мая 1922 г. он скончался. Всеволод Константинович после уговоров своего брата Михаила поступил в июне 1918 г. на службу в Главное управление высших учебных заведений Красной армии (ГУВУЗ РККА) на должность начальника отделения артиллерийских курсов. В сентябре 1918 г. он был назначен редактором артиллерийских изданий артиллерийского комитета ГАУ, преподавал тактику в Высшей артиллерийской школе и в Военно-артиллерийской академии, являлся до середины 1922 г. постоянным членом технической комиссии Управления снабжения РККА. С июля 1922 до декабря 1923 г. В. К. Смысловский был постоянным членом артиллерийского комитета ГАУ Уволившись из армии, Всеволод Константинович работал старшим инженером отдела промышленности Мобилизационно-планового управления ВСНХ СССР. 26 января 1930 г. его арестовали. Коллегией ОГПУ от 20 мая 1931 г. он был приговорен к высшей мере наказания за контрреволюционную деятельность. На основании Указа президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. В. К. Смысловский был посмертно реабилитирован.

Отец Бориса Алексеевича тоже работал в системе, осуществлявшей подготовку кадров для Красной армии. Вернувшись из плена, Алексей Константинович работал делопроизводителем и начальником автоотдела Управления Тоцкого артиллерийского полигона, делопроизводителем учебного отдела, а затем — делопроизводителем Высшей военно-химической школы. 5 июля 1921 г. он стал штатным преподавателем и главным руководителем артиллерии 1-й советской объединенной военной школы (Кремлевской) РККА им. ВЦИК. После этого Алексей Константинович работал инженером-электриком на «Каширстрое». В мае 1925 г. его назначили на должность заведующего техническим делопроизводством строительного отдела Мосздравотдела.

Разумеется, советские карательные органы внимательно наблюдали за Алексеем Смысловским и дважды его арестовывали. 1 июля 1927 г. Особым совещанием при коллегии ОГПУ он был осужден на три года исправительно-трудовых лагерей (срок отбывал в Кеми). Смысловский вышел на свободу в мае 1930 г. и, согласно предписанию, убыл в город Сормово Нижегородской области. Около двух лет он преподавал в Сормовском машиностроительном техникуме. Решением коллегии ОГПУ от 2 сентября 1932 г. Алексей Константинович получил право проживать по всей территории СССР. Но Нижегородскую область он не покинул, преподавал в металлургическом техникуме города Выска, и там же, в Выске, по всей видимости, умер после 1934 г.

Несмотря на то что братья Смысловские стояли у истоков Красной армии, их судьба в советском государстве оказалась весьма трагической. Советскую власть они, скорее всего, так и не приняли, ибо воспитывались совершенно на других ценностях, не имевших ничего общего с тем, что жестоко насаждали большевики. Наиболее показательны в этом смысле слова, сказанные дядей Бориса Алексеевича — Всеволодом Константиновичем на допросе в ОГПУ:

«Я, Смысловский Всеволод Константинович, в момент Октябрьской революции формировал минометные артиллерийские батареи в г. Луге. Я было с радостью встретил февральский переворот, так как прямо ненавидел Николая II, его политику, но к большевикам относился враждебно, ввиду проведения ими в жизнь отрицания частной собственности и национализма, а также уничтожения класса, из которого я происходил. Как военный, я сразу возненавидел большевиков и за проведение в армии принципов, противоречивших моим представлениям об армии».

Таких же взглядов, вероятнее всего, придерживался и Борис Алексеевич. Но в отличие от своих родственников он не пошел в Красную армию, а, по одной из версий, примкнул к организации Бориса Савинкова — Союзу Защиты Родины и Свободы (СЗРиС) и стал членом конспиративной группы Лейб-гвардии капитана Преображенского полка Смирнова. Некоторые историки сомневаются в данной версии, ссылаясь на то, что в списке офицеров российской гвардии, опубликованном доктором наук С. В. Волковым, фамилии Смирнова нет. Но, по-нашему мнению, подобный факт сам по себе еще не опровергает возможности того, что Смысловский мог состоять в СЗРиС (добавим также, что «Смирнов» в данном случае, скорее всего, псевдоним). Тем более, он находился в Москве после ранения. В это время ему, видимо, пришлось постоянно прятаться, так как в конце 1917 г. в городе начались репрессии против участников октябрьских боев.

Борис Викторович Савинков, несмотря на свое революционно-террористическое прошлое, в конце 1917 — в начале 1918 г. очень хорошо прочувствовал политическую ситуацию и гибельность для страны большевистского режима. И не видя иной силы, кроме той, что концентрировалась на Дону вокруг генералов Л. Г. Корнилова, М. В. Алексеева, A. M. Каледина и А. И. Деникина, Савинков поспешил на юг России, где шло формирование Добровольческой армии. С января 1918 г. он занялся организацией «боевых дружин» (общей численностью до 500 человек), целью которых был вооруженный террор против большевиков в Петрограде и Москве, и в частности — убийство Ленина. Однако усилия Савинкова не увенчались успехом. Он не смог найти общего языка с командованием Добровольческой армии и, покинув Дон, взял себе поручение генерала М. В. Алексеева «организовать демократическое сопротивление большевикам в Москве».

В феврале 1918 г. Савинков тайно приехал в Москву и взялся за создание подпольной боевой организации, куда вступали представители партии эсеров, кадетов, а также офицеры-монархисты, у которых за плечами были годы, проведенные на фронтах великой войны. В апреле 1918 г. организация оформилась в СЗРиС. В ее рядах состояло около 5000 добровольцев, отделения находились в Рязани, Ярославле, Рыбинске, Казани, Калуге, Костроме, Челябинске, Муроме. В каждом из этих городов создавались склады оружия на случай выступления. Штаб СЗРиС находился в самом центре Москвы и существовал под видом лечебницы для приходящих больных.

Б. В. Савинков. Дореволюционный снимок

Организация Савинкова имела сугубо военную структуру и была построена на принципах строгой конспирации. Как вспоминал эмиссар СЗРиС и начальник связи между чинами штаба, В. Ф. Клементьев (в последующем один из ближайших соратников Б. А. Смысловского по Зондерштабу «Р»), «много концов было у тех организационных нитей. Самым неожиданным образом сходились они и переплетались, может быть, даже запутывались в конспиративном клубке нашей тогда еще безымянной организации».

Смысловский находился в Москве до октября 1918 г. и вполне мог состоять в организации Савинкова. Кроме того, позднее, в эмиграции он неоднократно встречался с Борисом Викторовичем, а некоторые бывшие члены СЗРиС в годы Второй мировой войны служили под началом Смысловского в особом штабе «Россия».

К осени 1918 г. в Москве началась основная волна репрессий. 5 сентября СНК РСФСР принял Постановление «О красном терроре». В тот же день в Петровском парке состоялся расстрел бывших царских министров H. A. Маклакова, И. Г. Щегловитова, А. Н. Хвостова, директора департамента полиции СП. Белецкого и протоиерея Иоанна Восторгова, известного своими монархическими взглядами. Став свидетелем кровавых злодеяний, организованных большевиками, Борис Алексеевич принял решение бежать на юг России, в Добровольческую армию. В сентябре 1918 г. он последний раз в жизни видел свою мать (Елена Николаевна скончалась 24 января 1968 г. и похоронена на Востряковском кладбище в Москве) и, не взяв с собой почти ничего, даже личных фотографий, отправился в трудную и опасную дорогу.

Приблизительно через полтора месяца Смысловский достигнул своей цели — 24 октября 1918 г. он был зачислен в 3-ю батарею 1-го отдельного легко-артиллерийского дивизиона (командир — полковник Д. Т. Миончинский, убит в бою 16 декабря 1918 г.) Добровольческой армии, сформированного 8 июля 1918 г. из 1-й Офицерской батареи. 28 ноября 1918 г. он был переведен в распоряжение начальника гвардейской артиллерии, а в декабре — назначен младшим офицером в расчет батареи Лейб-гвардии 3-й артиллерийский бригады, возрожденной в Вооруженных силах юга России (ВСЮР) в составе сформированной 1 января 1919 г. Сводной гвардейской артиллерийской бригады под командованием генерал-майора М. Н. Без-Корниловича. Сводная гвардейская артиллерийская бригада отдельными частями и подразделениями входила в состав 5-й пехотной дивизии.

Необходимо сказать, что к концу 1918 г. Добровольческая армия имела в своем составе «5 дивизий пехоты (из них две в периоде формирования), 4 пластунские бригады, 6 конных дивизий, 2 отдельные конные бригады, армейскую группу артиллерии, запасные, технические части и гарнизоны городов. Численность армии простиралась до 40 тысяч штыков и сабель, при 193 орудиях, 621 пулемете, 8 бронеавтомобилях, 7 бронепоездах и 29 самолетах».

В составе 2-го дивизиона Сводной гвардейской артиллерийской бригады Борис Алексеевич участвовал в боях в районе населенных пунктов Волноваха, Розовка, Кальчино и Мариуполь. 4 апреля 1919 г. последовал официальный приказ главнокомандующего ВСЮР А. И. Деникина о формировании Сводно-гвардейской бригады как отдельного соединения в составе 4 артиллерийских дивизионов. Смысловский был произведен в штабс-капитаны и назначен начальником штаба 4-го артиллерийского дивизиона, командиром которого был Георгиевский кавалер и лейб-гвардии полковник Георгий Владимирович Сакс. Дивизионы дивизии с приданными им частями действовали раздельно на Киевском и Черниговском направлениях. Вспоминая в эмиграции это время, Смысловский писал, что был тогда «молодым гв. капитаном», исполнявшим должность начальника штаба сводно-гвардейского отряда.

Полковника Сакса Смысловский в своих воспоминаниях назвал своим «первым учителем "науки побеждать"», «действительно талантливым командиром и действительно доблестным» (после Второй мировой войны Г. В. Сакс стал членом Суворовского союза). Данные воспоминания относятся, по-видимому к периоду весны 1919 г., когда Г. В. Сакс с 30 марта по 22 мая временно исполнял должность командира Сводно-гвардейского полка, действовавшего в составе отряда генерал-майора М. Н. Виноградова в составе Крымско-Азовской добровольческой армии.

Смысловский воевал храбро, принимал участие во многих боях, в том числе десантной операции в Крыму, участвовал во всех боях от Таврии до Киева, от пуль не прятался, был ранен. Летом 1919 года он оказался в госпитале в Ялте, но затем вернулся в строй. Об одной из встреч в этот период Борис Алексеевич оставил крайне любопытное свидетельство: «В 1919 году, проходя курс лечения в Ялте, мне пришлось принять участие с группой гвардейских офицеров в чествовании известного правого депутата В. М. Пуришкевича. Вечером, после торжественного обеда, мы долго сидели в небольшой группе, и он очень интересно рассказывал о причинах и о закулисной работе некоторых петербургских кругов, приведших нас к этим роковым историческим событиям [революции 1917 г. и Гражданской войне. — Примеч. авт.]. И между прочим, он сказал: "Я никогда себе не прощу, что я стрелял в Распутина. Этим я сделал "первый выстрел революции". История мне этого никогда не простит. Это была вода на мельницу революции. Я этим невольно подтвердил страшное обвинение проф. Милюкова, когда он в Думе сказал роковые слова: "Что это — глупость или измена?'' Его надо было убрать, тихо и секретно и, если можно, то только "криминальными" руками, а не "политическими". Вот вам и другая сторона революционной медали "».

В звании капитана Смысловский, в отсутствие Г. В. Сакса, неоднократно принимал командование 4-м дивизионом (7-я и 8-я батареи) Сводной гвардейской артиллерийской бригады. Через 30 лет после окончания Гражданской войны Борис Алексеевич, проживавший к тому времени в Аргентине, получил от одного из бывших фронтовых товарищей письмо, где были такие строки:

«…Во время Добровольческой кампании 1919 года много раз встречался под огнем с капитаном 3 Гв. арт. бригады Смысловским. Если этот самый доблестный капитан Смысловский, ныне в генеральских чинах, возглавляет Суворовское движение, не откажите передать ему привет от когда-то поручика Л. Гв. Кексгольмского полка Малюги, столько раз служившим прикрытием для его орудий.

Примите уверение в совершеннейшем почтении.

Александр Малюга».

Несмотря на успешные действия ВСЮР в течение всего 1919 г. (от советской власти были освобождены города Царицын, Киев, Курск, Воронеж, Чернигов, Орел и др.), к ноябрю положение русских добровольцев ухудшилось. Большевики, мобилизовав все силы, сначала остановили Добровольческую армию, наступавшую на Москву, а затем отбросили ее назад, на Дон и на Украину (в марте 1920 г. отступление ВСЮР завершилось «новороссийской катастрофой»). Смысловский был свидетелем этих трагических событий и впоследствии вспоминал:

«В гражданскую войну со стороны белых была проявлена высокая офицерская доблесть и большое умение воевать. Мы шли от одной тактической победы к другой. Врангели, Кутеповы, Туркулы, Дроздовские и Саксы рвали из рук красных инициативу действия и талантливо ковали ту непрерывную цепь тактических побед, которая и привела дивизии генерала Деникина из кубанских степей к оперативному предполью Москвы. Кавалерия подошла к Туле — а потом?.. Потом, благодаря полному непониманию главным командованием духа времени, процесса революции, психологии воюющей Российской Нации, стратегическо-государственных целей войны и политических задач, начался оперативный отход… Генерал Деникин… привел свои армии в окончательном расчете к полному стратегическому поражению. Армия заплатила за это своею кровью и пошла в изгнание».

В сентябре — октябре 1919 г. был завершен процесс сведения гвардейских частей в отдельное соединение. 14 октября из состава 5-й пехотной дивизии была выделена отдельная Сводно-гвардейская пехотная дивизия, развернутая из Сводно-гвардейской бригады. В состав дивизии, помимо Сводной гвардейской артиллерийской бригады (4 дивизиона), вошли Сводный полк 1-й гвардейской пехотной дивизии, Сводный полк 2-й гвардейской пехотной дивизии, Сводный полк 3-й гвардейской пехотной дивизии, Сводный полк гвардейской стрелковой дивизии, запасной батальон, отдельный артиллерийский дивизион, отдельная гвардейская тяжелая гаубичная батарея, гвардейская отдельная инженерная рота. Командиром дивизии стал генерал-майор барон Н. И. Штакельберг.Однако единое гвардейское соединение просуществовало недолго: элитные гвардейские части по-прежнему продолжали использовать разрозненно в составе боевых групп для удержания разваливающегося фронта. Одной из таких групп некоторое время командовал полковник Г. В. Сакс, который назначил Б. А. Смысловского командиром артиллерийского дивизиона при группе.

В декабре 1919 г. Добровольческая армия оказалась в тяжелейшем положении. О широком сопротивлении большевикам по всему фронту никто не думал. Армия с боями отходила из района Киев — Фастов — Белая Церковь — Николаев. Значительные силы, в том числе и гвардейские части, направлялись для обороны Одесского укрепленного района, но эффективных мер для его защиты предпринято не было. Об эвакуации в Крым, куда так стремились попасть тысячи добровольцев и беженцев, речь не шла. Ситуация была настолько серьезной, что части и соединения отходили в сторону Румынии.

24 января 1920 г., согласно директиве командующего войсками Новороссийской области генерал-лейтенанта H. H. Шиллинга, все русские воинские формирования правобережной Украины, кроме гарнизона Одессы, были подчинены командующему одной из групп войск области генерал-лейтенанту Н. Э. Бредову (начальник штаба — генерал-майор Б. А. Штейфон). К этому времени наконец-то объединившиеся подразделения Сводно-гвардейской дивизии, понесшей тяжелые потери, насчитывали в строю около 1000 чел. Главные силы Бредова стягивались к Тирасполю, откуда должны были перейти в Румынию, где, соединившись в Тульче, ждать эвакуации в Крым. Но Румыния отказалась пропустить русские войска, и тем самым поставила борцов за Россию на грань уничтожения. Не теряя надежды, Бредов в ночь на 30 января отдал приказ о выдвижении войск на север вдоль Днестра (между железной дорогой Одесса — Жмеринка и Днестром), чтобы прорваться в Польшу. Среди отходивших в Польшу солдат и офицеров оказался и Борис Алексеевич, который совершал марш в составе гвардейских артиллерийских частей.

Войска генерала Бредова (общая численность до 30 тыс. человек) состояли из 4-й стрелковой, 4-й пехотной, гвардейской дивизий, 42-го пехотного Якутского полка, 2-го конного генерала Дроздовского полка, саперного батальона и различных вспомогательных частей. С ними вместе совершали марш части 2-го армейского корпуса, отряды пограничной и государственной стражи, а также беженцы. По воспоминаниям генерала Бориса Штейфона, войска генерала Бредова «двигались четырьмя колоннами: на правом фланге, составляя боковой авангард, шли конные части; в середине, по двум дорогам — пехотные дивизии и слева, непосредственно вдоль Днестра — обозы. Подобный порядок соблюдался в течение всего похода».

Бредовский поход осуществлялся в тяжелых условиях. Стояли морозы. Личный состав частей и соединений изнемогал от постоянных переходов, недоедания, истощения, свирепствовал тиф, находивший, как писал один из участников похода, «благоприятную почву среди людей, лишенных элементарных гигиенических условий». Иногда военнослужащим приходилось ночевать в разрушенных домах или под открытым небом, в результате чего солдаты и офицеры получали обморожения. Велико было число и тех, кто имел простудные заболевания.

Уже упоминавшийся полковник С. Н. Ряснянский, то ли опиравшийся на слухи, то ли на собственные фантазии, через десять лет после Второй мировой войны утверждал, что во время Бредовского похода Смысловский с двумя приятелями был якобы арестован за нарушение воинской дисциплины, а затем и вовсе сбежал с ними в Польшу (иначе говоря, дезертировал).

Подобные заявления представляются авторам надуманными. Во-первых, нет никаких убедительных доказательств, что Борис Алексеевич вел себя недостойно. И во-вторых, бежать в то время из войск генерала Бредова было довольно проблематично. Ведь, как отмечал Б. А. Штейфон, помимо большевиков врагами русских добровольцев являлись «украинские банды, как пришлые из Галиции, так и местные. Они не рисковали, конечно, нападать на отряд, но охотились за отставшими людьми и повозками. Участникам нашего движения, вероятно, памятен печальный эпизод, имевший место в середине похода.

Помню мы подходили к месту ночлега. Несмотря на воспрещение, несколько офицеров и чиновников какого-то уездного казначейства опередили авангард и пойти вперед в надежде заблаговременно занять себе квартиры. Когда авангард подошел к ночлегу, то нашел только изуродованные трупы неосторожных. Трупы были раздеты, оружие унесено».

Другой участник похода, подполковник В. В. Альмендингер, также вспоминал:

«Местное население по пути прохода армии относилось весьма недружелюбно: выражалось это в нежелании продавать хлеб и другие предметы питания, в нежелании давать подводы под больных и раненых и т. п.».

Кроме того, попытки неорганизованного перехода Днестра жестко пресекались румынскими пограничниками и жандармами, охранявшими границы Бессарабии, присоединенной к Румынии в 1918 году. Как правило, румыны встречали подобные группы беженцев огнем.

Одним словом, тот, кто собирался бежать из войск генерала Бредова, фактически обрекал себя на гибель. Смысловский как опытный офицер прекрасно это осознавал, как и то, что единственной возможностью сохранить себе жизнь являлось строгое выполнение приказов старших начальников, и следование в составе своей колонны.

Бредовский поход длился 14 суток. За это время русский отряд, по словам Б. А. Штейфона, преодолел около 400 верст, «прошел суровую зимнюю пору, окруженный постоянно врагами и везя с собой до двух тысяч больных и несколько тысяч беженцев». 12 февраля 1920 г. конная разведка повстречала польские войска. К полудню того же дня авангард отряда подошел к населенному пункту Новая Ушица, где и завершился марш. Правда, до конца февраля добровольцы занимали, по согласованию с польским командованием, самостоятельный участок фронта (Женишковцы — Дашковцы — Колюшки — Ломоченцы — Заборозновцы), однако затем были разоружены и размещены в четырех лагерях — в Стржалково около Познани, в Пикулице под Перемышлем, Дембия под Краковом и в Александрово. В немалой степени на это решение повлияло то, что среди русских военнослужащих бушевала эпидемия тифа, которая перекинулась на польских солдат и местное население. К концу февраля 1920 г. во многих частях генерала Бредова более половины личного состава было поражено различными инфекционными заболеваниями. Путем изоляции больных и введения карантина поляки пытались бороться с эпидемией, но они располагали ограниченными возможностями и поэтому не могли создать соответствующие гигиенические условия и остановить смертность, которая в марте 1920 г. приняла угрожающие размеры.

Тогда же, в марте 1920 года была проведена реорганизация бредовских частей. Сводно-гвардейская пехотная дивизия была 2 марта сведена в Отдельную гвардейскую бригаду: 1-й и 2-й сводные гвардейские полки и Сводный гвардейский артиллерийский дивизион (3 батареи; командир — полковник Г. В. Сакс, начальник штаба — капитан Б. А. Смысловский).

Неизвестно, болел ли Смысловский тифом, но он прошел через крайне грубую процедуру сдачи личного оружия и размещения в одном из лагерей, где содержались интернированные украинцы и пленные красноармейцы. Фактически подчиненные генерала Бредова находились в этих лагерях на правах военнопленных, жили в грязных бараках, за забором с колючей проволокой, под охраной часовых. Затем поляки отделили нижних чинов от офицеров и начали проводить среди военнослужащих пропаганду, призывая вступать в армию Украинской народной республики (УНР) под командованием С. В. Петлюры. Как известно, в соответствии с военной конвенцией, заключенной 24 апреля 1920 г. между польским правительством и Директорией УНР, армия УНР была включена в состав польского Юго-Восточного фронта и вместе с польскими войсками участвовала в наступлении на Киев.

Думается, Борис Алексеевич на всю жизнь запомнил Бредовский поход и содержание в польских лагерях. Забегая вперед, скажем, что этот опыт оказался бесценным и помог ему в конце Второй мировой войны удачно интернироваться в Лихтенштейне и не попасть в руки советской репатриационной комиссии.

Весной 1920 г. генерал Н. Э. Бредов вел переговоры с польскими военными и правительственными чинами о том, чтобы переправить свои войска в Крым, однако диалог затянулся. Определенный прорыв в переговорах произошел летом 1920 г., и только после того, как польская армия, потерпев поражение под Киевом, отошла к Висле. По совету французских дипломатов поляки помогли Бредову отправить его войска в Крым, преследуя при этом цель, чтобы генерал-лейтенант П. Н. Врангель, командующий Русской армией, оттянул на себя силы РККА и таким образом ослабил натиск большевиков на Польшу. Румыния, встретившая в январе части Бредова пулеметами у Тирасполя, охотно согласилась пропустить русские соединения через свою территорию, и в августе — сентябре 1920 г. состоялась их переброска.

Тем не менее не все чины успели выехать в Крым, часть из них оставалась в Польше. К началу осени 1920 г. они вошли в состав формировавшейся 3-й Русской армии (ее основой служили остатки Северо-Западной армии, выведенные летом 1920 г. генерал-лейтенантом П. В. фон Глазенапом). Смысловский, оказавшийся в числе тех, кто находился в Польше, поступил на службу в 3-ю Русскую армию, где стал сотрудником оперативного отдела в армейском штабе. Борис Алексеевич вспоминал: «Несколько лет спустя, а именно в года 1920—21 [речь идет о 1920 годе. — Примеч. авт.], я служил в оперативном отделе штаба 3-й Русской армии. Армия стояла в Польше в городке Скальмержицы и формировалась из остатков армии Юденича и того, что осталось в Польше от пришедшей сюда армии генерала Бредова».

3-я Русская армия была тесно связана с Русским политическим комитетом (РПК), председателем которого являлся Б. В. Савинков. Приехав в начале 1920 г. в Польшу по приглашению Юзефа Пилсудского (1867–1935), он приступил к формированию антибольшевистских военных отрядов — Русской Народной Добровольческой Армии, (РНДА) под командованием генерал-майора С. Н. Булак-Балаховича (общая численность до 12 тыс. человек). Финансирование отрядов осуществлялось за счет казны Польской республики. Командование 3-й Русской армии установило контакты с Савинковым и пользовалось его поддержкой при подготовке к боевым действиям.

По словам Смысловского, 3-я Русская армия «политически и финансово зависела от Русского политического комитета в Варшаве, который возглавлял Борис Савинков. Сначала армией командовал генерал Глазенап, потом генерал Бабошко, а потом, когда все эти генералы окончательно поссорились с Б. Савинковым, то армию принял генерал Пермикин».

Еще при генерале Глазенапе Борис Алексеевич был назначен офицером связи от штаба армии к комитету Б. В. Савинкова. Логика этого назначения понятна. Если допустить, что Смысловский ранее состоял в СЗРиС, то его появление на этой должности вполне объяснимо. Борис Алексеевич тесно контактировал с секретарем РПК адвокатом С. Сочивко, отвечавшим за связь с армией. «Мы с ним совместно работали, — писал генерал Хольмстон, — узнали друг друга и подружились». Через некоторое время Смысловского назначили на должность начальника разведывательного отделения.

Нет никаких сомнений в том, что Борис Алексеевич лично встречался с Савинковым (а также с руководителем политического отделения РПК Г. Дикгоф-Деренталем) и беседовал с ним на военные и политические темы, в том числе о будущем России. Именно у Савинкова Смысловский, скорее всего, позаимствовал идею борьбы за «Третью Россию», которую он пропагандировал и не раз поднимал в публикациях аргентинского периода. К примеру, статью «Война и политика», напечатанную в газете «Суворовец» (1950, № 16–23, апрель — май), он подытожил так:

«Пройдя на своем историческом пути первое и второе испытание, Россия выйдет на дорогу мирового равновесия между духом и материей. Между стремлением к идеалу и силой реализации. По формуле Geist und Tat — дух и деяние, она, найдя первой свою историческую правду и динамизируя ее морем пролитой крови, понесет ее в мир и тем выполнит свою Великую Историческую Миссию. Миссию Третьей России, России мировой совести и мирового равновесия».

Следует, однако, сказать, что общаясь с Савинковым, Смысловский все-таки действовал в интересах генерала Пермикина, который был согласен выступить на фронт только для соединения с войсками генерала Врангеля. Борису Алексеевичу приходилось учитывать позицию своего командования, несмотря на симпатии к главе РПК. Но главным, пожалуй, было другое: Смысловский был связующим звеном между Савинковым и Пермикиным. Возможно, благодаря его совету командующий армией принял решение об участии в походе против большевиков, но не вместе с генералом Булак-Балаховичем, на чем настаивал Савинков, а самостоятельно.

Впрочем, три десятка лет спустя Б. С. Пермикин, видимо, попав под «очарование» сплетен и небылиц, распускаемых завистниками и недругами о Смысловском, также решил «блеснуть красноречием»: «Назначенный [мной] полковник X. [Смысловский на тот момент был штабс-капитаном, а не полковником, и не носил псевдоним «Хольмстон», который он получил в вермахте; по этим фразам уже видно, что свои воспоминания Пермикин писал после Второй мировой войны, в 1950-х гг., когда Смысловского обильно поливали грязью некоторые опустившиеся в эмиграции индивиды. — Примеч. авт.] начальником нашей контрразведки на мой вопрос: каких результатов он достиг? дал мне очень подробные сведения о красных частях нашего района. Я эти сведения имел от начальника польского Генерального штаба генерала Розвадовского. Сведения начальника нашей контрразведки со сведениями Розвадовского не совпадали [заметим, что в военной разведке вообще нередко бывает, что сведения, предоставленные агентами, часто бывают субъективными, даже дезинформативными, и далеко не всегда совпадают. — Примеч. авт.]. На мой вопрос, откуда у него эти сведения, он мне сообщил, что он их получил от целой сети агентов, оставленных у красных еще при Деникине, и что он с ними связался. На мое желание переговорить хотя бы с одним из его агентов, после целого ряда моих вопросов, мой начальник контрразведки скрылся [желание Пермикина встретиться хотя бы с одним агентом весьма наивно, поскольку агентура находилась на территории, занятой РККА; также непонятно, куда мог «скрыться» Смысловский. — Примеч. авт.]».

В октябре 1920 г. части 3-й Русской армии были переброшены на Украину, где действовали вместе с УНА (около 10 тыс. человек). Поначалу армиям Пермикина и Петлюры сопутствовал успех, они захватили значительную территорию и путем жестоких методов начали очищать ее от советской власти. Однако вскоре им пришлось столкнуться с частями 4-й и 16-й армий РККА. Понеся немалые потери (до 25 % личного состава), «пермикинцам» пришлось отойти в Польшу (в составе до 10 тыс. штыков и сабель), где по решению правительства Юзефа Пилсудского они были интернированы в лагерях (Торн, Остров-Ломжский, Тухоль и др.).

Хотя русские солдаты и офицеры находились в изоляции, они жаждали продолжения борьбы. Савинков, возглавивший к тому моменту новую организацию — Русский эвакуационный комитет (РЭК), оказывал им материальную помощь, отмечая в письмах к представителям французского правительства совершенно ужасные условия, в которых держали интернированных: в лагерях началась эпидемия тифа, катастрофически не хватало чистого белья, обуви, мыла. Температура в бараках доходила до нуля градусов, обеспечение продуктами было недостаточным и неравномерным.

Вместе с тем, Савинков не отказался от идеи объединить все антибольшевистские силы под своим началом, с чем генералы 3-й Русской армии не соглашались. В январе — феврале 1921 г. Савинков устроил чистку кругов высшего командования. Со своих постов были сняты генерал-лейтенант Б. С. Пермикин, генерал-лейтенант граф А. П. Пален, генерал-майор Л. А. Бобошко, полковники Рогожинский и Саулевич, а также офицеры штаба. Объясняя причины, толкнувшие его на увольнение указанных офицеров, Савинков, дававший отчет руководству польского генштаба, обвинял высший командный состав в германофильских и антипольских настроениях, в незаконной растрате подотчетных денежных средств. Среди причин Борис Викторович также указывал на расхождение во взглядах с армейским генералитетом, нежелание последнего действовать совместно с войсками генерала Булак-Балаховича, неподчинение РЭК, что в конечном итоге привело к срыву всех намеченных мероприятий.

Весной 1921 г. началось расформирование 3-й Русской армии. Штабс-капитан Смысловский, как и другие офицеры, был уволен. Гражданская война для Бориса Алексеевича закончилась. Пытаясь разобраться в том, почему Белое движение потерпело неудачу, Смысловский позже пришел к таким выводам:

«Армия шла без идеологическо-политической души, а главное командование воевало без конкретной формулировки государственно-стратегических целей войны. Забыт был масштаб всеобъемлющей государственной стратегии. Был оперативный расчет на количество полков и дивизий, орудий и пулеметов. Был разработан план операций. Была идея маневра. Была военная подготовка, но не было расчета на психологию бойца, пробивающегося к Москве сквозь революционную гущу красноармейских масс своего же народа. Не было расчета на усталость несменяемого на фронте офицера, на пропаганду по разложению казаков и мобилизационного солдата, на шпионаж, диверсию, партизанщину, а главное — не приняты были во внимание законы бушующей революции».

После окончания Гражданской войны Борис Алексеевич остался в Польше, где получил гражданство. Находясь в Варшаве, он познакомился с Александрой Федоровной Ивановой (дочерью полковника Федора Георгиевича Иванова) и в 1921 г. сочетался с ней законным браком. 4 июня 1922 г. у них родилась дочь Мария. До конца своих дней Б. А. Смысловский трепетно ее любил. Мария Борисовна Смысловская основную часть жизни провела в Польше. Во время Второй мировой войны она вышла замуж за бывшего рядового РККА Семена Яковлевича Шаронова, попавшего в немецкий плен под Харьковом в 1942 г. Шаронов, завербованный немецкой разведкой, служил переводчиком (зондерфюрером) в одном из специальных подразделений, подчинявшихся Зондерштабу «Р», которым в 1942–1943 гг. руководил Смысловский. Обстоятельства разлучили Марию и Семена: она осталась в Польше (умерла 21 сентября 1998 г.), а он, пройдя советские лагеря, вернулся на хутор Атамановский (до революции — Хоперский округ области войска Донского; в СССР — Даниловский р-н Волгоградской области), где скончался 18 января 1959 г. От брака с Семеном Шароновым у Марии Борисовны родилась дочь (21.2.1945 г., Краков) — Екатерина Семеновна Смысловская.

Надо сказать, что Борис Алексеевич Смысловский был женат трижды. Второй его супругой в конце 1930-х гг. стала Евгения Микке, происходившая из богатой мещанской семьи с немецкими корнями. Брак этот, по-видимому, был заключен по расчету и долгим не был. Возможно, как офицеру абвера, Смысловскому была нужна жена «фольксдойче», чтобы избежать подозрений, если разведывательные и политические органы нацистов проявят интерес к его личной жизни. Третьей супругой Смысловского стала Ирина Николаева Кочанович (позже — графиня Хольмстон-Смысловская; 16.11.1911 — 24.2.2000 г.), молодая польская художница. Третий брак оказался прочным и счастливым. Разумеется, недруги Бориса Алексеевича никогда не упускали случая, чтобы обвинить его чуть ли не в двоеженстве.

Б. А. Смысловский с женой и дочерью. Польша. 1920-е гг.

В 1920-х гг. Смысловский обосновался в Варшаве, где между двумя мировыми войнами проживало несколько десятков тысяч русских эмигрантов. Материальное положение семьи Бориса Алексеевича было тяжелым. Ему постоянно приходилось искать работу, чтобы прокормить жену и маленькую дочь. В середине 1920-х гг. он отправился в вольный город Данциг, где окончил немецкий Политехнический институт по специальности «механическая обработка дерева», получив диплом инженера-практика, после чего возвратился в Варшаву и стал работать торговым агентом и предпринимателем в области деревообрабатывающей индустрии, трудился на одной из мебельных фабрик в пригороде польской столицы.

Конечно, положение обывателя-бизнесмена тяготило Бориса Алексеевича, так как он считал себя военным человеком, принадлежащим к аристократической офицерской касте. Кроме того, трагедия, постигшая его Отечество, захват власти большевиками, которые превратили страну в плацдарм для осуществления идеи мировой революции, не могла не волновать Смысловского. Как и многие офицеры, познавшие горечь жизни на чужбине, он жил надеждой на новый «весенний поход», следил за новостями, ожидая наступления часа, когда снова появится возможность вступить в борьбу. Многим было ясно, что война с большевиками рано или поздно произойдет. К началу 1930-х гг. взоры эмигрантов все чаще стали обращаться в сторону Германии, где происходили процессы, которые при стечении определенных обстоятельств могли поспособствовать осуществлению давних чаяний российских изгнанников.

 

На германской службе

Первые контакты Б. А. Смысловского с немецкой военной разведкой начались с середины 1920-х гг. По одной из версий, высказанной В. Ф. Климентьевым, Смысловский вступил в контакт с абвером во время обучения в Политехническом институте в Данциге. Уже тогда, по всей видимости, он стал агентом, исправно снабжавшим конфиденциальной информацией своих немецких друзей, живо интересовавшихся политической обстановкой внутри Польши. Кроме того, известно, что в это время он окончил специальные курсы для агентов в Кенигсберге.

Надо сказать, что ориентация на Германию со стороны русских эмигрантов была вызвана не только надеждой на будущую помощь немцев в борьбе с советской властью, но и с весьма жесткими мерами, которые принимало польское правительство в отношении русских военных. Так, после высылки в октябре 1921 г. Савинкова, в конце года в Варшаву прибыл генерал-майор В. М. Новиков. Главнокомандующий Русской армией П. Н. Врангель возложил на него обязанности объединения русских военных контингентов в Польше. Генерал Новиков должен был находиться в подчинении неофициального военного представителя Русской армии в Польше генерал-лейтенанта П. С. Махрова. Однако Новиков предпринимал самостоятельные шаги: создавал военные формирования в лагерях интернированных, отдавал приказы, издавал инструкции и т. д. Результатом этой деятельности стала высылка всей русской военной верхушки из Польши в Данциг и ужесточение режима в лагерях.

В апреле 1922 г. по обвинению в антипольской и прогерманской деятельности в Данциг были высланы сотрудники русской военной и дипломатической миссий, а также деятели русского Красного Креста во главе с Л. И. Любимовой. Среди них были Б. Р. Гершельман, генерал В. М. Новиков, генерал П. С. Махров и другие. Несколько десятков человек было арестовано по подозрению в монархической деятельности и в связях с Германией. Десятки человек находились под наблюдением.

Весной 1927 г. произошли события, существенно осложнившие положение русских в Польше, предельно обострились и отношения Польши с СССР. В мае 1927 г. советский агент ОГПУ А. Э. Опперпут-Упелинец дал показания в финском генеральном штабе об операции «Трест», в которую были втянуты II отдел польского генштаба и почти все военные атташе Польши. 7 июля 1927 г. Борис Коверда убил полномочного представителя СССР П. Л. Войкова. Все русские организации в Польше были поставлены под гласный (со стороны польской полиции) и негласный (со стороны Экспозитуры) контроль на предмет их связи с монархическими прогерманскими кругами.

Убийца советского полпреда П. Войкова Борис Коверда. В годы Второй мировой войны — сотрудник Зондерштаба «Р»

Наряду с этим специалистами реферата «Восток» II отдела польского генштаба была создана разветвленная и многофункциональная организация «Прометей». Ее цели и задачи сводились к тому, чтобы, поддерживая националистически настроенные группы эмигрантов (украинские, татарские, туркестанские, грузинские, кавказские), особенно по части проведения ими подрывной и разведывательно-диверсионной работы, добиться раздувания среди народов СССР межэтнических конфликтов и развала Советского Союза изнутри. Среди дальнейших планов польского правительства было расчленение СССР на ряд отдельных национальных государств, которые были бы в той или иной мере зависимы от Польши и вовлечены в ее антисоветскую деятельность.

Безусловно, при таком характере секретной работы со стороны польских спецслужб русские эмигранты, нацеленные бороться «За Великую, Единую и Неделимую Россию», воспринимались как враги, подлежащие изгнанию и устранению. С другой стороны, своими действиями поляки невольно подталкивали русских к сотрудничеству с немецкой разведкой, представители которой охотно привлекали дополнительные источники информации.

В 1920-е гг., как известно, отношения между Германией и Польшей были очень напряженными и натянутыми. Положение немецкого меньшинства в польском государстве было по-настоящему плачевным. Немцы подвергались гонениям и погромам, в результате чего только в 1919–1925 гг. Познань и Восточную Пруссию покинули и переехали в Германию 1,25 млн человек. На западных землях, населенных преимущественно немцами, поляки основали первые концлагеря в Центральной Европе. Немецкий рейхстаг в ноте, направленной правительству Польши 20 ноября 1920 г., привел множество конкретных примеров, когда польских немцев лишали имущества, мучили, пытали, насиловали, убивали. Вывод был очевиден: «Немцы в Польше не пользуются торжественно обещанным равенством. Они практически, официально изъяты из-под защиты законов».

В итоге Веймарская республика 16 апреля 1922 г. в Рапалло заключила с правительством большевиков договор о сотрудничестве, а затем, 24 апреля 1926 г., договор о мире, который носил откровенно антипольский характер. После его подписания, как вспоминал личный помощник адмирала В. Канариса Оскар Райле, сотрудничество между Германией и СССР усилилось не только в экономической, но и в военной сфере. Офицеры рейхсвера периодически выезжали в Советский Союз, чтобы ознакомить командный состав РККА с военно-техническими инновациями, а также для проведения испытаний вооружения, запрещенного в Германии по Версальскому договору.

Разумеется, германо-советские военно-экономические контакты не мешали немецкой разведке привлекать к своей деятельности русских эмигрантов, отрицательно настроенных к «первому государству рабочих и крестьян». Никто не брался предсказать, сколько продлится взаимовыгодное партнерство с СССР. Политика могла измениться, а потому отвергать услуги русских, готовых послужить интересам Германии, было не очень разумно, тем более что именно это направление в деятельности абвера со временем вышло на первый план.

В 1928 г. Борис Алексеевич Смысловский получил возможность поступить на разведывательные курсы при Войсковом управлении рейхсвера (Truppenamt) — именно под этим названием в 1920-е и в первой половине 1930-х гг. действовал немецкий генштаб, а, собственно, курсы «были закамуфлированной формой академии Генерального штаба» (Kriegsakademie) германской армии.

По одной из версий, устроиться на курсы Смысловскому помог барон Каульбарс, русский офицер-кавалерист, адъютант шефа абвера — адмирала Канариса («Переехал в Германию и там кончил разведывательные курсы германской армии в городе Кенигсберге (Курсы абвера). После чего начал службу в рядах германской армии в разведывательном отделе Штаба армии в Кенигсберге в звании зондерфюрера К, равнозначном чину капитана. Для усовершенствования в военных знаниях был командирован и кончил курсы Генерального штаба (Труппенамт)». Однако при анализе различных материалов авторы пришли к выводу, что знакомство Смысловского с Каульбарсом произошло позднее. Думается, на курсы в Truppenamt Борис Алексеевич смог устроиться благодаря протекции сотрудников разведки из Войскового управления, а точнее — из отдела по изучению иностранных армий. Кроме того, право поступить на курсы Смысловский, вероятно, получил не просто так, а за результативную работу в качестве агента (а потом и резидента), собиравшего сведения о польской армии под видом предпринимателя, связанного с деревообрабатывающей промышленностью.

Здесь нужно остановиться на том, что представлял собой германский генштаб в те годы, и какое образование давалось на курсах, на которые поступил Смысловский.

Организация сухопутной армии Германии была детально определена Версальским мирным договором. Численность личного состава была ограничена 100 тыс. человек, включая 4 тыс. офицеров (в том числе 400 офицеров санитарной и ветеринарной служб). Комплектование войск производилось за счет добровольцев. Для рядовых был установлен срок службы 12 лет, а для офицеров — 25 лет. Версальский договор также предписывал роспуск Генерального штаба.

Но несмотря на то что от Германии потребовали распустить Генеральный штаб, его удалось сохранить в виде Войскового управления, которое возглавил талантливый военачальник и политик, генерал-полковник Ганс фон Сект. В 1920 г. он был назначен начальником управления сухопутных войск (Chef der Heeresleitung), став фактически главнокомандующим рейхсвера, и приступил к работе по организации новой германской армии. Армия нового типа, по Секту, должна была стать высокопрофессиональным ядром, вокруг которого впоследствии можно было бы развернуть вооруженные силы нормальных размеров. Строго придерживаясь линии сведения к минимуму последствий Версальского договора, фон Сект значительное внимание уделял реформированию и укреплению органов войскового управления, подготовке высококлассных офицеров-специалистов, как командного, так и штабного профиля. Поэтому генерал прилагал огромные усилия к тому, чтобы сохранить такой орган, как генштаб.

Войсковое управление (т. е. Генеральный штаб рейхсвера) состояло в то время из четырех отделов. Первый отдел под названием «Внутренняя оборона» выполнял функции прежних отделов генштаба, оперативного и развертывания. Вторым был организационный отдел, третий занимался иностранными армиями (разведывательно-аналитический орган), четвертый — учебный отдел (позже — отдел боевой подготовки). В начале 1930-х гг. структура Войскового управления почти не претерпела существенных изменений, кроме появления внутри Truppenamt отдела Лиги Наций.

Программа подготовки офицерских кадров рейхсвера была одной из наиболее напряженных. Обучение офицеров генштаба полностью находилось в руках Т-4, учебного отдела (Truppenamt-4) Войскового управления. В 1922 г. Т-4 организовал для рейхсвера полноценный курс Генерального штаба. Отбор для обучения на этом курсе во время военно-окружных экзаменов был чрезвычайно строгим. Например, в 6-м военном округе (Мюнстер, Вестфалия) в 1922 г. из 162 офицеров, сдавших экзамены, только 20 отобрали для прохождения курса. Из 300 лейтенантов, ежегодно сдававших экзамены в 1920-е гг., в среднем отбиралось от 32 до 36 офицеров.

Офицеры, отобранные для подготовки по программе генштаба, проходили четырехлетний курс обучения — три года длились академические занятия, и один год уходил на практическую подготовку в войсках. Первые два года курса отводились на академическую подготовку в штабах военных округов. С октября по апрель кандидат в офицеры Генерального штаба — как правило, молодой капитан — посещал 53-дневный учебный курс в военном округе. В мае проводилась 16-дневная штабная поездка на маневры. С мая по сентябрь кандидат проводил в частях, относившихся к другим родам войск. Далее, в период с октября по апрель, слушатели курса продолжали программу обучения по месту службы в своем гарнизоне. На третий год, который слушатели должны были проводить в войсках, они прикреплялись в качестве стажеров к одному из высших штабов, как правило, штабу пехотной или кавалерийской дивизии. В течение последнего года по программе обучения кандидат направлялся в Министерство рейхсвера в Берлин для прохождения годового курса интенсивной академической подготовки, проводимой специально отобранными офицерами отдела Т-4 и высшего армейского командования. Лишь часть из небольшой группы офицеров, отобранных для прохождения курса Генерального штаба, заканчивала полную четырехлетнюю программу и зачислялась в качестве полноправных членов в корпус офицеров генштаба. Из примерно 30 офицеров, начинавших учиться по программе, около 20 заканчивали первые два или три года и отсеивались с записью «годен в случае необходимости». И только 10 офицеров попадали в Берлин для прохождения финального года академического обучения.

Обучение в рамках курса акцентировалось на стратегии и оперативном искусстве. В ходе первого учебного года упор делался на изучение действий усиленного пехотного полка и его взаимодействие с различными родами войск. Второй учебный год посвящался дивизионной тактике, а третий год — оперативному искусству корпусного и армейского уровней, включая изучение иностранных армий и взаимодействие с военно-морскими силами. Как и курс имперского Генерального штаба, курс Генерального штаба рейхсвера включал военную историю. В первый учебный год на шесть часов тактики в неделю на эту дисциплину приходилось четыре часа. На второй год на военную историю и тактику отводилось по четыре часа в неделю на каждый. В отличие от старого курса Генерального штаба, во всех учебных программах генштаба рейхсвера подчеркивалась важность технологий. Преподавателям предписывалось выделять технические разработки в немецкой и иностранных армиях, а также поощрялось посещение слушателями технических институтов.

Программа разведывательных курсов, на которых учился Смысловский, во многом была схожа с той, по которой готовили офицеров генштаба, и отличалась от нее тем, что отработка практических вопросов происходила на базе органов абвера, закрепленных за соединениями и штабами различного уровня. Все органы абвера тогда замыкались на группу военной контрразведки, которая была связана с Т-3, отделом иностранных армий Войскового управления (Gruppe Abwehr der Abteilung Truppenamt-3). Этот нюанс указывает на то, что с момента своего создания абвер никогда не ограничивался контрразведывательной работой. Сбор разведывательных сведений также входил в круг его первоочередных задач.

Учиться на курсах было тяжело. Обучение было интенсивным и акцентировалось на том, чтобы офицер не только в совершенстве овладел знаниями в положенных дисциплинах, но и внутренне оформился как офицер генштаба. Он должен был стать решительным, готовым брать ответственность, уметь сохранять спокойствие в критической обстановке и быть лидером для своих подчиненных. Борис Алексеевич вспоминал:

«Работали согласно девизу великого ф. Мольтке: "Офицер генерального штаба имени не имеет, и от него требуется "мэр зейн альс гиейн", что в вольном переводе на русский язык означает: надо быть кем-то, а не блистать пустотой. Все-таки, чтобы понять эту большую школу глубоких военных знаний, целеустремленной и полной метода работы, школу, воспитывающую волю и решение в духе лучших военных традиций, надо было самому посидеть на ее скамьях и поработать в ее штабах, чтобы понять и почувствовать всю красоту той военной атмосферы, в которой ковался тип "генштаблера", знающего всегда, чего он хочет и к чему он стремится».

Среди преподавателей Смысловского были известные военачальники Первой мировой войны. Так, оперативное искусство на курсах преподавал бывший начальник оперативного отдела штаба 8-й германской армии и обер-квартирмейстер генерал-майор Грюнерт. «…Генерал-квартирмейстер Грюнерт, — писал Борис Алексеевич, — участник всех операций "Танненберга", на германских курсах генштаба нам читал, что сама операция с точки зрения оперативного искусства была совсем несложной, но выполнение идеи, управление, маневры и передвижения были из рук вон плохи».

Смысловский основательно овладел теми военными знаниями, которые давались на курсах, что позволило ему в дальнейшем стать разведчиком-аналитиком, прекрасно разбирающимся не только в вопросах оперативного искусства и стратегии, но также в политике. Борис Алексеевич отмечал: «В военной академии учили, что плохая политика исправляется хорошей стратегией. Плохая стратегия — хорошей тактикой, а скверная тактика — доблестью, т. е. кровью действующей армии. История последних войн слишком часто подтверждает это положение».

На склоне лет Борис Алексеевич не без гордости говорил о немецком Генштабе. Учеба и работа в самом сердце рейхсвера и вермахта сформировали его как личность: «Я, как солдат, родился в рядах Российской императорской гвардии, но созревал в Германском генеральном штабе. Этому штабу я благодарен за большую военную школу, которую мне пришлось пройти в моей жизни».

К слову, некоторые недоброжелатели Смысловского отказывались признавать, что он учился на курсах в Truppenamt. Так, в 1953 г. некий чин РОВС, подполковник А. Н. Лавров, якобы наводил справки у бывших офицеров из отдела «Иностранные армии Востока» и категорически опроверг все «вымыслы» Бориса Алексеевича об учебе на курсах при немецком генштабе. Однако где и у кого мог наводить эти справки Лавров, неизвестно, не говоря уже о том, что подобная информация имеет секретный характер. Кроме того, заявления Лаврова опровергаются известным фактом: во время Второй мировой войны Смысловский служил в отделе 1 C при штабе группы армий «Север», попасть в который без надлежащей подготовки и опыта работы в германских штабных структурах разного уровня было просто невозможно. Поэтому все «категорические опровержения» Лаврова являются типичной инсинуацией.

В 1932 г. Смысловский окончил обучение на разведывательных курсах и был взят на службу в отдел иностранных армий Войскового управления. Об этом он вспоминал так: «Прошло много лет. Кончилась Первая мировая и Белая страда. Я оказался в Германии, где после окончания курсов Труппенамт, я начал военную карьеру службой в разведывательном отделении германского генерального штаба».

В то же время Смысловский как сотрудник отдела иностранных армий довольно много времени проводил в отделах «1 C» при воинских соединениях и штабах, где получил основательную практику разведывательной и контрразведывательной работы. «Штабной стаж я начал в дивизии, — писал Борис Алексеевич, — и, пройдя сквозь штабы армий и группы, кончил таковой службой в генеральном штабе германской главной квартиры. В течение этих долгих лет, работая также в разведывательном отделении германского генерального штаба, мне пришлось, по долгу службы, глубоко ознакомиться с духом и организацией многих иностранных армий».

В первой половине 1930-х гг. Смысловский служил в разведорганах Войскового управления, которое 16 марта 1935 г. — в день создания вермахта и введения всеобщей воинской повинности — стало открыто называться Генеральным штабом сухопутных войск. К этому времени Борис Алексеевич оброс связями в отделе иностранных армий (его возглавлял генерал-майор К. Шпальке) и в абвере. Он отмечал: «Мы были в тесной связи с абвером, и там я познакомился с будущим адъютантом будущего шефа абвера. Ротмистр барон К. [Каульбарс. — Примеч. авт.] был в своем прошлом офицером русской гвардейской конницы, и мы часто говорили на так называемые "русские темы"».

Насколько известно, официально барон Каульбарс считался только другом семьи Канарисов, хотя они были знакомы еще с 1920 г. Барон давал адмиралу уроки русского языка, иногда использовался абвером как переводчик. Но перед войной против СССР Канарис пригласил Каульбарса на работу в свое ведомство. По некоторым данным, именно Каульбарс посоветовал шефу абвера наладить переговоры с кем-либо из противников Рейха — с Великобританией или Советским Союзом. Канарис искал контактов с британской разведкой. Но произошло это не перед тем, как Германия начала свой поход на Восток, а еще до Второй мировой войны. Причем задание установить связь с англичанами Канарис поручил Смысловскому. «Перед самой войной, в июне 1939 года, — рассказывал Борис Алексеевич, — адмирал выслал меня с заданием к Парижу. Я был для него подходящим лицом. Был русским по происхождению и не бросался в глаза. Хорошо знал язык. В задачу не входила работа против Франции. Мы искали связей с английской военной разведкой. И я встретился, среди иных, с полковником английской службы Шарпом. Шли нити и в Мадрид. Разговоры дали глубокую информацию. Было ясно, что готовится грандиозная мировая война. Что Америка не останется нейтральной. Что цель мировой политики — полная ликвидация не только гитлеризма, но и существования самой Германии. Но здесь было большое НО: великая англо-саксонская империя имела далеко и глубоко идущие оперативно-политические планы. Перед тем как покончить с Германией, решено было ''натравить" Германию на СССР. И, так сказать, германскими руками ликвидировать мировой коммунизм».

Какие решения принял Канарис после возвращения Смысловского из Парижа, сказать сложно, но связь с британской разведкой он продолжал поддерживать и дальше.

1 сентября 1939 г. началась Вторая мировая война. Германский вермахт за считанные недели подавил сопротивление польских вооруженных сил и занял, согласно пакту Молотова— Риббентропа, значительную часть территории восточного соседа. Теперь внимание немецкой разведки переключилось на СССР, вероятность войны с которым становилась все более очевидной. На территории Генерал-губернаторства (бывшей Польши) появились стационарные органы абвера. Здесь же работал и Смысловский. По заявлению ветеранов советских органов госбезопасности, он «был сотрудником «Абвернебенштелле — Варшава» («АНСТ-Варшава»).

Руководитель абвера Вильгельм Канарис. Снимок 1920-х гг.

Необходимо сказать, что «АНСТ-Варшава» был организован в ноябре 1939 г. и проводил разведывательную деятельность на территории Западной Украины и Западной Белоруссии. В декабре 1939 г. «АНСТ-Варшава» был подчинен Абверштелле-Краков (АСТ-Краков), органу, который активно занимался подготовкой членов ОУН С. Бандеры и А. Мельника к выполнению разведывательных и диверсионных задач.

Находясь в Варшаве, Смысловский, до этого не состоявший в военных организациях русских эмигрантов, осенью 1939 г. вступил в РОВС (точнее — Объединение русских воинских союзов, чьи филиалы располагались на территории Рейха и в захваченных немцами европейских странах).

Разумеется, такой шаг Борис Алексеевич сделал неспроста: приближалась война против Советского Союза, сбывались давние чаяния русских изгнанников, мечтавших о возвращении в Россию и ликвидации большевизма. Нетрудно было догадаться, что с началом военных действий наиболее активная часть эмиграции, представленная офицерами, будет стремиться попасть в действующую немецкую армию или ратовать за создание русских вооруженных формирований, готовых вести борьбу совместно с Рейхом. У Смысловского появлялась возможность привлечь добровольцев к сотрудничеству с германскими спецслужбами.

 

Вторая глава. Возвращение на Родину

 

Германская военная разведка и русская эмиграция в предвоенные годы

Вопросам привлечения русских эмигрантов органы военной разведки Третьего рейха начали уделять серьезное внимание задолго до начала войны с Советским Союзом.

Следует напомнить читателю, что после 1935 г., когда абвер возглавил Фридрих Вильгельм Канарис, относительно небольшой отдел контрразведки рейхсвера начал быстро превращаться в разветвленный и действенный аппарат секретной службы германских вооруженных сил. Руководствуясь целью превращения абвера в важнейшую разведслужбу Германии, Канарис реорганизовал агентурную сеть за рубежом и предпринял ряд мер по улучшению отношений с коллегами из СС — руководителями гестапо и СД. К началу Второй мировой войны абвер состоял из центрального отдела, отделов абвер I (разведка и сбор информации), абвер II (организация диверсий и саботажа) и абвер III (контрразведывательные мероприятия), а также управленческой группы «Заграница».

При этом Канарис не был национал-социалистом, а в годы войны дискредитировал себя перед руководством Рейха участием в различных авантюрах. С конца 1930-х гг. он начал устанавливать связи с западными спецслужбами. Все это усугублялось едва ли не открытой оппозиционностью по отношению к режиму. В результате в начале 1944 г. адмирал был отрешен от должности, а затем арестован и в апреле 1945 г. повешен как предатель. Еще в феврале 1944 г. большая часть абвера была передана в СС, в Главное управление имперской безопасности (РСХА).

Но вернемся в середину 1930-х гг. В это время, по образному высказыванию известного публициста, генерала в отставке КГБ СССР Николая Губернаторова, «фашистские вербовщики рыщут по Европе, выискивая "благонадежных", белогвардейских эмигрантов». Действительно, с определенного времени представители эмиграции стали рассматриваться немецкими разведчиками в качестве более перспективных агентов, чем, например, перевербованные подпольно действующие коммунистические функционеры. Как авторитетно заявляет бывший помощник главы абвера Оскар Райле, с помощью последних германская служба контршпионажа в 1930-е гг. «не добилась сколько-нибудь значительных успехов».

Конечно, и эмигранты не всегда оправдывали ожидания гитлеровских «рыцарей плаща и кинжала». Так, одна из эмигрантских групп, тесно связанных с абвером и разбросанная по различным европейским крупным городам, долгое время получала деньги лишь за то, что умело обрабатывала все доступные открытые публикации для фабрикации «секретных» отчетов, якобы полученных от «групп сопротивления в Красной армии». В Югославии в 1930-х гг. на абвер работал бывший белогвардейский офицер Петр Петрович Дурново (в годы войны он был задействован в операциях отдела абвер III). По некоторым сведениям, Дурново был замечен в том, что выдавал своему начальству за «секретные фотоснимки военных кораблей» почтовые открытки.

Тем не менее, пишет Райле, «сотрудники абвера, работавшие против Советского Союза, постоянно использовали эмигрантов», руководствуясь тем соображением, что «среди них… находились люди, знавшие Россию и в совершенстве владевшие русским языком».

Заместитель начальника отдела абвер II полковник Эрвин Штольце также свидетельствует, что подчиненные Канариса активно вербовали агентов «в среде белогвардейской эмиграции». Более того, «русские политэмигранты сами искали контакты с представителями разведок европейских стран».

Советские пропагандисты пытались доказать, что немцы хотят возродить монархию. Плакат 1941 г.

В июне 1941 г. при управленческой группе абвера «Заграница» был создан особый орган для руководства всеми видами разведывательной и диверсионной деятельности на Восточном фронте — так называемый штаб «Валли», возглавил который полковник Г. Шмальшлегер (псевдонимы: «директор Геллер», «инженер Доцлер», «директор Гельмрайх», «директор Шмидт»). Именно при «Валли» были сконцентрированы многие белоэмигранты, часть которых являлись давними агентами абвера.

Органы управления «Валли» дислоцировались в городе Сувалки (Сулевюек), в Генерал-губернаторстве. Отдел «Валли I» (начальник — майор В. Баун) отвечал за военную и экономическую разведку. Отдел «Валли II» (начальник — майор Зелигер) занимался подготовкой и проведением диверсионных операций и террористических актов в тылу Красной армии, организацией пропагандистских кампаний, направленных на разложение и деморализацию войск противника. Отдел «Валли III» руководил контрразведывательной работой, включавшей в себя борьбу с советской разведкой, партизанским движением и антифашистским подпольем. Специализированное подразделение штаба вело экономическую разведку, и в его подчинении находился ряд команд и групп экономической разведки.

Штабу «Валли» подчинялись все разведывательные (нумеровались от 101 и выше), диверсионные (номера от 201 и выше) и контрразведывательные (номера от 301 и выше) подразделения — абверкоманды (АК) и абвергруппы (АГ). Каждой армейской группировке («Север», «Центр», «Юг») в мае 1941 г. было придано по три АК. В составе каждой абверкоманды находилось от трех до шести абвергрупп и целая сеть разведывательных и диверсионных школ.

Все АК и АГ взаимодействовали с разведотделами «I С», которые действовали при штабах дивизий, корпусов, армий и групп армий. Отделы «I С» контактировали с АК и АГ, получали от них развединформацию. Одновременно с этим отделы «I С» — как через АК и АГ, так и самостоятельно — поддерживали связь с территориальными органами абвера — абверштелле (АСТ) и абвернебенштелле (АНСТ), которые располагались в крупных городах и в стратегически важных районах. Кроме этого, отделы I С — по линии контрразведки — тесно сотрудничали с группами тайной полевой полиции (ГФП), а также полицией безопасности и СД.

Ниже мы затронем вопрос о мотивации русских изгнанников, пошедших на сотрудничество с различными ведомствами Рейха, в том числе секретными службами.

Не секрет, что будущая война с Советским Союзом воспринималась многими белыми эмигрантами как шанс с помощью иноземной силы положить конец коммунизму в России. Годы, проведенные в Европе после неудачного исхода Гражданской войны, были для них, по образному выражению подполковника С. К. Каширина (соратника Смысловского), «мучительным периодом ожидания возобновления борьбы с большевизмом».

Руководитель «Бюро по защите интересов русских эмигрантов в Сербии» и один из организаторов Русского охранного корпуса на Балканах (в 1941 г.), генерал-майор М. Ф. Скородумов придерживался аналогичной точки зрения. Еще в 1936 г. на страницах «Царского вестника» он вступил в жаркую полемику с военным историком A. A. Керсновским по поводу того, воевать ли русским или нет в Испании на стороне Франко. «Русский офицер, — отвечал Скородумов оппоненту, — должен быть рыцарем всегда и всюду, и, будучи убежденным антибольшевиком, должен уничтожать большевиков в любой — испанской, французской, немецкой и других территориях». В листовке «Что такое большевизм?» генерал развивал свою мысль: «Не все ли равно, по какому месту бить большевиков: по морде, по затылку или просто по пятке, т. е. бить ли в России, в Испании или в Японии? Главное — бить и не дать опомниться!».

В русской правоэмигрантской среде, пропитанной германофильскими настроениями, бытовало убеждение об особой роли немецкой нации в современном мире, чье предназначение связывалось и со спасением России. Гитлер казался лидером, способным осуществить несбывшиеся мечты русских изгнанников о той непобедимой силе, которая сможет уничтожить Совдепию и восстановить в России национальное государство. Сам же национал-социализм, несмотря на заносчивость некоторых его идеологов, воспринимался в целом положительным образом.

Историк С. В. Волков замечает, что «тезиса об извечной враждебности и противоположности интересов России и Германии большинство эмиграции не принимало, к чему имело все основания. Ведь объективно на протяжении всей предшествующей истории до Первой мировой войны Германия была все-таки наиболее дружественным России государством в Европе».

Один из самых ярких публицистов российской эмиграции, Иван Лукьянович Солоневич, переменивший в послевоенное время свои политические взгляды в отношении европейского ультраправого сообщества, в конце 1930-х гг. с большой симпатией отзывался о немецком аналоге фашизма и вовсе не чурался самых превосходных эпитетов в адрес последнего: «Национал-социализм — это не угроза культуры, а это защита этой культуры от большевистского варварства. Это передовой участок общемирового антикоммунистического фронта». Эти идеи подкреплялись неплохим, в целом, отношением к русской эмиграции со стороны немецкого государства.

Среди мыслителей, значительно повлиявших на мировоззрение радикальных кругов российской эмиграции, следует назвать философа и крупнейшего правого идеолога Ивана Александровича Ильина. Его идейные разработки использовались Русским общевоинским союзом (РОВС) и Национально-трудовым союзом нового поколения (НТСНП), а сочинение «О сопротивлении злу силой» (1925 г.) создало идеологическую платформу для практической борьбы с большевизмом. Интересно, что Зинаида Гиппиус назвала эту работу «военно-полевым богословием», а Николай Бердяев — «кошмаром злого добра»; вместе с тем, мыслителя поддержали митрополит Антоний Храповицкий, архиепископ Анастасий Грибановский, известные философы и публицисты П. Б. Струве, Н. О. Лосский, А. Д. Билимович и др. «В кругах НТСНП, — пишет М. В. Назаров, — был популярен "Русский колокол" — "журнал волевой идеи", в котором статьи на эти темы писал под псевдонимом "Старый политик" не кто иной, как сам редактор, философ И. А. Ильин, что говорит о его серьезном внимании к практической стороне борьбы». Ильин также оказал НТСНП помощь своими брошюрами «Творческая идея нашего будущего. Об основах духовного характера» (1937) и «Основы борьбы за национальную Россию» (1938).

Известно, что Ильин продолжительное время симпатизировал итальянскому фашизму и германскому национал-социализму, и написал об этих движениях ряд статей (о чем современные его апологеты не очень любят вспоминать).

Министр народного просвещения и пропаганды Й. Геббельс предлагал философу работу, искал с ним контактов. Однако, будучи монархистом, Ильин к этому времени изменил свое отношение к праворадикальным течениям Италии и Германии на прямо противоположное, в результате чего гестапо запретило ему заниматься общественной деятельностью, читать лекции и печататься. В 1938 г. он выехал в Швейцарию, где и оставался до конца своих дней. В 1945 г., очевидно, позабыв о своих собственных былых симпатиях к коричневому движению, Ильин написал: «Я никогда не мог понять, как русские люди могли сочувствовать национал-социалистам».

О своей приверженности фашистской идеологии часто говорили и военные лидеры эмиграции. Генерал A. B. Туркул (руководитель Русского национального союза участников войны, РНСУВ) заявлял, что «наш идеал — фашистская монархия». Глава Русского общевоинского союза (РОВС), генерал Е. К. Миллер, в приказе от 2 января 1937 г. указывал, что «мы, чины РОВСа, являемся как бы естественными, идейными фашистами. Ознакомление с теорией и практикой фашизма для нас обязательно».

Можно согласиться с мнением историка Леонида Решетникова, который констатирует, что «большинство эмигрантов все годы между двумя мировыми войнами жили с мыслью, что им еще придется с оружием в руках бороться с большевизмом. Понимая, что самим с советской властью им не справиться… эмиграция строила планы в расчете на "возрождающуюся" после Версаля Германию».

Исходя из этого, будущий удар вермахта по советскому государству — «царству тьмы и дьявола» — представлялся скорее «освободительной миссией» против «преступного террористического режима», чем агрессией, направленной на захват новых территорий, в соответствии с расовой политикой нацистов. По крайней мере, как считали идеологи и активные представители монархо-фашистских и националистических кругов, от немецкого присутствия России хуже бы не было, так как все самое ужасное и чудовищное уже произошло — русский народ изнывал под игом коммунизма. Так, редактор печатного органа Русского национального союза участников войны (РНСУВ), журнала «Сигнал», полковник Н. В. Пятницкий писал: «Всякое худшее будет хотя и злом, но все же неизмеримо меньшим, чем иудо-сталинизм… Поэтому мы полагаем, что всякая внешняя война кого бы то ни было против СССР — это удар по стенам и проволоке советской каторги».

Наряду с этим существовали и наивные надежды на то, что, каким бы ни оказался грядущий «крестовый поход», в итоге восторжествуют лучшие качества немцев, и станет возможна подлинная германо-русская дружба. Интересное мнение на этот счет высказал известный военный теоретик генерал-лейтенант H. H. Головин: «Мы верим в могучие силы русского народа и знаем, что Россия создана не случайным капризом кого-то или чего-то, но непреложной совокупностью этнических, экономических, географических и духовных условий нашей тысячелетней истории… Придут немецкие врачи, инженеры, архитекторы, агрономы… Что же, такой период Россия уже однажды пережила, сумев переварить своей культурой иностранцев, делая из них таких же русских, как и мы».

Б. А. Смысловский со своими коллегами по абверу. 1942 г.

Б. А. Смысловский также воспринимал вторжение Германии на территорию СССР как неизбежное, закономерное и оправданное явление. Разумеется, работая продолжительное время в разведке, он не мог не знать, какие цели преследовало военно-политическое руководство Третьего рейха, идя на широкомасштабный вооруженный конфликт с Советским Союзом: идея завоевания «жизненного пространства» на Востоке со всеми вытекающими отсюда последствиями, думается, не являлась для него тайной за семью печатями. Смысловский, однако, не изменил свою принципиальную мировоззренческую позицию, которая заключалась в следующем:

«Русский народ не может сбросить с себя коммунистического ига без посторонней внешней помощи. Каждый русский военный эмигрант должен принять участие в вооруженном столкновении Германии с СССР, несмотря на цели, преследуемые германской политикой.

Германская армия на своих штыках не несет России национального правительства, но зато несет уничтожение советской власти, которая уже 24 года убивает тело и дух русского народа. Биологическая сила русского народа, по сравнению с тою же силой германского народа, настолько велика, что нам, русским, не приходится опасаться, что немцы нас проглотят и переварят».

Исходя из соображений подобного рода, многие эмигранты охотно предоставляли свои услуги абверу и СД. Отечественный исследователь Л. Ф. Соцков в этой связи отмечает, что «многие эмигрантские организации связывали надежды на свое политическое будущее» с Германией и Японией, «как неизбежными противниками СССР в будущей войне. Совпадение интересов не могло не привести к обоюдному желанию установления более тесных контактов».

Вместе с тем, вопрос степени сотрудничества со спецслужбами враждебных по отношению к СССР государств каждый эмигрант, пошедший на коллаборацию, часто решал сам. Большинство эмигрантских организаций стремилось не афишировать свои контакты с разведкой.

 

НТСНП и разведслужбы Германии

Наиболее активной организацией правого тока, поставлявшей эмигрантские кадры для вооруженной, идеологической и разведывательно-диверсионной борьбы с советской властью, являлся уже упомянутый Национально-трудовой союз нового поколения (его членов именовали «новопоколенцами» или «солидаристами»). Американский историк А. Даллин охарактеризовал «новопоколенцев» как «решительную и хорошо организованную группу», которая «смогла внедриться практически во все германские структуры, связанные с русским вопросом… Но русские национальные интересы, как их видел НТС, взяли вверх над приспособленчеством, что привело к конфликту с гестапо и аресту руководителей НТС».

Это мнение в целом пересекается с официальной позицией «новопоколенцев»: «Национально-трудовой союз (солидаристы) сыграли в этом периоде исключительно важную роль. Эта организация, как и все эмигрантские организации в гитлеровской Европе, сохранила, уйдя в подполье, свою структуру… Почти все руководство солидаристов было брошено в тюрьмы и концлагеря, многие там и погибли».

И. Л. Солоневич в 1948 г. попытался оспорить это заявление: «Здесь в каждой строчке по вранью: а) никакие эмигрантские организации не были запрещены — ни РНСД полковника Скалона, ни РОВС генерала Лампе, ни РНСУВ генерала Туркула; не были запрещены и солидаристы… Солидаристы ни в какое подполье не уходили: статьи их вождей под их, вождей, полными именами печатались в берлинском "Новом слове" — тоже, подумаешь, подполье! Солидаристы просто-напросто были единственной партией, которая с немцами пошла… Таким образом, солидаристам удалось закрепить за собою монополию немецкой поддержки, каковой монополией они попытались воспользоваться для того, чтобы устранить всех конкурентов».

Поскольку очень значительное число членов НТСНП оказалось в военные годы в подчинении Б. А. Хольмстон-Смысловского, будет уместно остановиться на истории этой организации подробнее.

Б. А. Смысловский на восточном фронте. 1943 г.

К середине 1920-х гг. вокруг лидеров российской эмигрантской молодежи начали активно создаваться целые объединения радикально настроенных молодых граждан, не желающих пассивно взирать на происходящие в СССР события. Юные эмигранты ставили перед собой цель принять непосредственное участие в борьбе с «красной чумой». В 1924 г. в Югославии образовался Союз русской национальной молодежи. Осенью 1928 г. председателем его правления был избран казачий офицер В. М. Байдалаков (председатель НТС в 1934–1954 гг.). Параллельно с этим в Болгарии в 1927 г. возник Национальный союз русской молодежи (НСРМ), за три года объединивший большую часть русских центров в этой стране.

1 июля 1930 г. представители молодежных организаций съехались на свой первый учредительный съезд в Белграде. Туда прибыли идеологи и руководители русской молодежи из Франции (герцог С. Н. Лейхтенбергский и Ф. Бострем), Болгарии (A. A. Браунер), Голландии (B. C. Трегубов), Югославии (В. М. Байдалаков, Б. Соколов, А. И. Занкевич, М. Н. Хлопин). В ходе работы съезда было принято единодушное решение об объединении всех молодежных групп в единую организацию под названием Национальный союз русской молодежи, а результаты заседаний нашли отражение в «Идеологических положениях», где были обобщены мысли и взгляды участников съезда.

Вспоминая этот период, соратник Хольмстон-Смысловского Ю. В. Сербин отмечал, что руководители НТС «сумели поддерживать у русской молодежи, этой искательницы вечной правды, активный дух, любовь к России, мечту об изменении политической структуры своей Родины и даже объективное участие в низвержении коммунистической головки. "Игра в солдатики" их интересовала мало».

С 25 по 28 декабря 1931 г. в Белграде прошел II съезд НСРМ. В нем приняли участие председатель Исполнительно бюро В. М. Байдалаков, члены Исполнительно бюро А. И. Занкевич и М. Н. Хлопин, а также делегаты от отделов НСРМ из семи стран: Бельгии (М. Д. Каратаев), Югославии (М. А. Георгиевский), Болгарии (Ф. А. Мельник), Польши (А. Э. Вюрглер), Литвы (Я. Федоров), Чехословакии (К. Д. Вергун); Францию представлял председатель Совета герцог С. Н. Лейхтенбергский. На съезде была принята политическая программа организации (изменившей, исходя из новых политических задач, свое название на Национальный союз нового поколения — НСНП), а одним из важнейших стал вопрос ведения на территории СССР повстанческой борьбы для свержения советской власти и установления политического строя на основе «солидаризма». Как пишет историк М. В. Назаров, в 1931 г. была сформулирована цель НСНП — «Национальная Революция, которая может быть организована лишь силами народа изнутри России, а не извне. Для этого Союз должен утвердиться на родине, создав сеть подпольных групп».

По воспоминаниям В. М. Байдалакова, «новопоколенцы» установили контакты со всеми эмигрантскими объединениями, проводившими активную борьбу с большевиками, независимо от их общественно-политических воззрений. Рабочие связи, в частности, были установлены с Русским общевоинским союзом, Братством русской правды, «Крестьянской Россией».

Однако, как показали дальнейшие события, контакты с организациями, напрямую занимавшимися переброской людей в Россию, оказались малоэффективными. У лидеров НСНП возникли обоснованные сомнения в способности старшего поколения эмигрантов вести борьбу в этом направлении. Гибель на границе первых членов союза П. И. Ирошникова и М. М. Флоровского подвигла руководство НСНП к тому, чтобы самим искать нелегальные пути в СССР.

Как и другие правые организации русского зарубежья, НСНП в 1930-х гг. считал террор одним из успешных методов борьбы с коммунистами. О том, как следовало бороться в России, давались указания в «Страничке агитатора-инструктора № 5», служившие руководством к действию для членов боевой организации НСНП:

«1. Организацией — система разрозненных пятерок и троек, цепь незнакомых друг с другом бойцов.

2. Пропагандой — показать другим, что народ — сила.

3. Террором — система казней должна убрать наиболее вредных для Национальной Революции людей.

Все виды работы должны вестись отдельно, совершенно самостоятельными группами. Этого требует конспирация».

Как утверждают авторы брошюры «НТС: Мысль и дело 1930–2000», члены союза никаких террористических актов не совершали, кроме одной диверсии — подрыва в 1937 г. на аэродроме Ле Бурже под Парижем ангара, где стояли боевые самолеты, предназначенные для отправки республиканцам во время гражданской войны в Испании.

Вполне возможно, что именно так и было, однако не стоит в этой связи исключать факты планирования «активных акций революционного порядка». К примеру, в приговоре Военной коллегии Верховного суда Союза ССР по делу М. А. Георгиевского (секретаря Исполнительного бюро НСНП (НТСНП) в 1932–1941 гг., арестованного сотрудниками «СМЕРШ») говорилось, что союз готовил террористический акт во время первомайской демонстрации в Москве в 1937 г. Террористы-смертники Г. С. Околович и А. Г. Колков должны были, проникнув на Красную площадь, забросать боевыми гранатами первых лиц советского государства. Идеолог НТСНП обвинялся и в подготовке теракта в отношении представителей СССР в Лиге Наций, для чего он в 1936 г. якобы выезжал во Францию, где знакомился с подобранными исполнителями акции. По-видимому, подобные обвинения являются плодом воображения чекистов. В то же время полностью отбрасывать версию о разработке данной операции в недрах НСНП не следует, учитывая непримиримый антисоветский характер организации (заявлявшей в 1933 г., что «в борьбе с большевиками — цель оправдывает средства»).

15 апреля 1934 г. в Белграде открылся III съезд НСНП, продолжавшийся пять дней. На съезд прибыли делегаты из Бельгии, Болгарии, Польши, Франции, Чехословакии, Эстонии и Югославии. В Совет съезда входили: председатель Совета и Исполнительного бюро В. М. Байдалаков, A. A. Браунер, К. Д. Вергун, А. Э. Вюрглер, генеральный секретарь Исполнительного бюро М. А. Георгиевский, Д. М. Завжалов, К. И. Коновалов, М. Н. Хлопин и М. Д. Пепескул. По мнению исследователя A. B. Окорокова, одним из важных моментов работы съезда было принятие нового Устава, «носившего явно авторитарный характер и сближавшего организацию с популярными в то время фашистскими… движениями».

Впрочем, в одной из статей главного редактора журнала «Посев» Льва Papa отмечалось, что «в Союзе никогда не было ни форменных рубах, ни специальных приветствий, ни чеканных возгласов. На открытых выступлениях союзные ораторы старались убедить логикой, задушевным подходом». Вместе с тем, Pap обращает внимание на идеологическое воздействие фашизма на НТС. Хотя он и влиял на организацию, пишет автор, но глубинной сути ее мировоззрения не затрагивал.

Русский эмигрант, беллетрист и эссеист Владимир Варшавский, изучавший этот вопрос, высказывался по поводу данной проблемы следующим образом. Он заострил внимание на увлеченности членов НТС «фашистской романтикой», предопределившей, на его взгляд, на чьей стороне будут солидаристы в случае войны Западной Европы против Советского Союза. «Солидаризм есть фашизм. Так думали до войны и сами солидаристы, их друзья и их противники — подчеркивает Варшавский. — «Идеологические искания раннего НТС, особенно в области социальной и экономической, не могли не проходить и проходили под влиянием фашизма, казавшегося тогда многим "новым словом" в общественном строительстве». Тем не менее, писатель пришел к выводу, что НТС не стал фашистской организацией, так как внутри него «царила искренняя любовь к свободе», указывавшая на христианское направление, лежащее в основе идеологии «новопоколенцев».

В книге «Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение», написанной бывшим сотрудником отдела «1 C» штаба группы армий «Центр» капитаном вермахта В. К. Штрик-Штрикфельдтом, мы находим такую сентенцию: «НТС следовал политическому курсу, среднему между либерализмом и умеренным дирижизмом. Руководство НТС, мировоззренчески принимая взгляды русских философов Бердяева, Лосского и Франка и опираясь также на разработанный Генрихом Пешем (он исходил из католического социального учения) солидаризм, искало новых форм организации общественного и экономического порядка, отвечавших политическим требованиям новой, свободной России».

Подобное суждение нам представляется несколько ошибочным. Не отрицая того, что идеи русских философов наложили отпечаток на идеологическую программу НТС и существовали внутри организации в качестве тенденций, принимаемых одними членами и отвергаемых другими, все-таки центральный политический вектор тогдашних энтээсовцев лежал ближе к праворадикальной плоскости, чем к либеральной (не надо забывать, что либерализм в Европе 1930-х — первой половине 1940-х гг. казался абсолютно архаичной, вымирающей идеологией).

Екатерина Андреева, сравнив фашистскую идеологию и программу НТС, обнаружила у них ряд схожих черт: «И та, и другая критически настроены к либеральной демократии и капитализму, обе отвергают коммунизм. Обе стоят за авторитарную власть, цель которой — национальная и социальная интеграция через посредство единой партии и правящей группы». Есть лишь один нюанс, в котором НТС расходился с «фашистским мироощущением» — это антиклерикальный, атеистический характер фашизма, в то время как программа энтээсовцев не лишена нравственных начал христианства, придавала большое значение личной свободе человека.

Однако, вопреки распространенному мнению, фашизм вовсе не был враждебен христианству. Более того, ряд праворадикальных течений, которых принято именовать «фашистскими», прямо называли себя христианскими (например партия бельгийских нацистов Леона Дегрелля именовалась «Христос-Царь» — «Christos-Rex»). Историк М. В. Назаров, интервьюируя в 1990 г. председателя НТС Е. Р. Романова, коснулся вопроса о корпоративных государствах Европы в 1930-х гг., применительно к тому, каких взглядов в то время придерживались солидаристы. В ходе беседы Назаров высказал мысль о том, что «одни корпоративные государства строились на христианском нравственном фундаменте — как в Испании и Португалии, другие — на языческом, как в Италии, а в Германии — и на расистском».

Андреева, к слову, отмечает, что на НТС «оказал влияние португальский фашизм» (который, как известно, опирался на католицизм). Аналогичного мнения придерживается болгарский специалист Цветана Кесева. Идеология НТС, по ее мнению, оформилась под сильным влиянием португальского лидера Салазара.

В небесспорных, но весьма информативных воспоминаниях бывшего члена совета и Исполнительного бюро НТС Д. В. Брунста отмечается: «В период 1936–1937 гг. в НТС начинается увлечение фашизмом, который в то время начинает играть в Европе все большую роль… У фашизма было много слов, заманчивых для НТС, и этими словами НТС все сильнее увлекался… Издавались специальные брошюры о фашизме итальянском, о португальском Салазаре, о гитлеровских организациях. Хотя мы и не называли себя фашистами (а в эмиграции были и такие) и многие из нас относились к нему все-таки настороженно, налет фашизма в НТС был очень силен, — идеологически мы себя считали в одном лагере с этим новым национально-социальным движением, так мы понимали фашизм тогда.

Увлечение фашизмом в НТС носило отнюдь не только идеологический характер. Центр НТС давно уже пытался завязать сношения с фашистами разных стран — для получения средств на антисоветскую борьбу. Особенно активную деятельность в этом развил М. А. Георгиевский, секретарь Исполнительного бюро.

Как крупный успех расценивалось то, что агенты НТС проникли в Испанию и начали переговоры с представителями франкистских властей. Такие же попытки делались с итальянскими фашистами».

Однако эти переговоры оказались неудачными, и руководству НТСНП пришлось искать себе новых покровителей.

Отметим и такой примечательный факт. В январе 1939 г. в Харбине прошел IV съезд Всероссийской фашистской партии. Имя В. М. Байдалакова встречалось в списке почетных членов съезда, входивших в состав президиума. Помимо председателя НТСНП, в президиум входили Мицуру Тоиями, капитан Онозаки, Ю. Штрейхер, маркиз Паулучи, Р. Дуйос, К. Рибера, атаман Г. М. Семенов, генерал В. Кислицын, генерал A. B. Туркул.

Все это, на наш взгляд, позволяет отнести довоенную организацию «новопоколенцев» к числу организаций профашистского толка.

Во второй половине 1930-х гг. союз (сменивший в 1936 г. свое название на «Национально-Трудовой Союз Нового Поколения» — НТСНП) все активней нацеливался на переброску своих людей в СССР. Несмотря на потери (летом 1935 г. трое членов НТС — И. Кобылкин, Е. Перелядов и Б. Олейников — по каналам Братства русской правды нелегально пересекли советско-маньчжурскую границу, были арестованы и позднее расстреляны в Иркутске), организация настойчиво искала пути проникновения «за чертополох». В 1937 г. глава отдела НТСНП в Польше А. Э. Вюрглер, по согласованию с М. А. Георгиевским, наладил связи с представителями русского отделения II разведывательного отдела Генерального штаба Войска Польского Р. Врагой и Б. Н. Ильяшевичем.

По договоренности с польской разведкой, члены НТСНП обязаны были собирать и предоставлять интересующую информацию об обстановке в Советском Союзе. В свою очередь, польская сторона брала на себя вопросы, связанные с подготовкой разведчиков. Как вспоминал бывший член НТС Е. И. Дивнич, «у нас появился альянс с враждебными Советскому Союзу польскими правительственными кругами и польским генеральным штабом. Они милостиво согласились подготавливать членов НТС к начальному переходу советской границы, снабжать поддельными документами и паспортами».

Для подготовки энтээсовцев было создано несколько школ, где они обучались разведывательному ремеслу. Одна из них находилась под Варшавой, и там, по словам члена НТС М. Н. Бржестовского, занятия проводили бывшие царские офицеры. В школе изучалась топография, советская терминология, разные приемы, позволяющие разведчику не навлечь на себя подозрение, проводились переходы на 60–80 км. При школе находился «штаб похода союза на родину», который возглавлял Г. С. Околович. Ему помогали два консультанта — В. В. Бранд (бывший член НСЗРиС и Братства русской правды, редактор еженедельника «Меч») и А. Э. Вюрглер.

Первая оперативная команда в составе трех групп попыталась пересечь польско-советскую границу в конце августа 1938 г. Но пройти по «зеленой дорожке» удалось не всем: советские пограничники убили В. Н. Бабкина, СА. Спицу и Н. Гурского. Успешно миновали кордон только А. Г. Колков и Г. С. Околович, которые, проведя в РСФСР четыре месяца, вернулись обратно в Польшу.

В последующем НТСНП продолжил засылку других групп. Всего же с 1932 по 1940 гг. в СССР были заброшены около 50 человек (по данным K. M. Александрова, Исполнительное бюро совета союза пыталось перебросить через границу до 15 групп, насчитывавших более 30 человек).

Надо сказать, что советские органы госбезопасности были неплохо осведомлены о деятельности НТСНП и его контактах с организациями, которые занимались засылкой агентуры. К примеру, в ориентировке 3-го и 10-го отделов ГУГБ НКВД СССР № 3/10306/29053 о подрывной деятельности Российского фашистского союза (от 19 апреля 1939 г.) говорилось: «Последнее время среди фашистской белой эмиграции и фашистских разведок ряда стран наблюдается стремление к организованному объединению белой эмиграции в целях активизации и согласования их действий, направленных против Советского Союза. В этом направлении РФС ведет значительную работу, стремясь объединить основные белоэмигрантские организации (НТСНП, РОВС и др.)».

В директиве НКВД СССР № 136 об активизации агентурно-оперативной работы по пресечению подрывной деятельности зарубежной антисоветской организации НТСНП (от 19 марта 1943 г.) приводились любопытные факты разведывательной работы «новопоколенцев» в довоенное время. В директиве, в частности, шла речь о функционировании при Исполнительном бюро союза отдела «закрытой работы», который возглавлял Г. С. Околович. Этот отдел, указывал в директиве заместитель народного комиссара внутренних дел СССР В. Н. Меркулов, «занимался подготовкой и переброской на территорию Советского Союза террористов, диверсантов и шпионов, которые проходили соответствующую подготовку в специальных школах, существовавших в Варшаве и в Бухаресте». В 1939 г., отмечал далее В. Н. Меркулов, «НТСНП совместно с бывшим 2-м отделом Польского генерального штаба было подготовлено и переброшено в СССР шесть эмиссаров-террористов, впоследствии арестованных нашими органами в городах Воронеже, Днепропетровске и Петрозаводске. Все они были снабжены оружием (револьверами и гранатами), фальшивыми документами и большими суммами денег.

В 1940 г. было арестовано еще тринадцать террористов, переброшенных при помощи румынской разведки и имевших явки к эмиссарам, направленным к нам в 1939 г. Эта группа террористов располагала специальными кодами для связи с иностранными разведками, шифром для переписки с Испол-бюро НТСНП и радиостанцией. Задачей обеих групп являлась организация террористических актов, создание из антисоветского элемента ячеек НТСНП на территории Советского Союза. От польской и румынской разведок, оказывавших им помощь в переходе границы и снабдивших террористов оружием, документами и деньгами, они имели задания по шпионажу».

Однако вернемся к нюансам первого перехода. Финансирование его, как замечает A. B. Окороков, взяла на себя японская разведка через военного атташе в Польше генерала Савада (А. Э. Вюрглер, установивший контакты с польским генштабом, одновременно откликнулся и на предложение японских спецслужб; вместе со своей женой он устроился на работу в бюро печати японского консульства в Варшаве). Направляя молодых соратников в СССР, Вюрглер, по всей видимости, давал им задания «двойного назначения».

О связях НТСНП с японцами рассказал в воспоминаниях и В. М. Байдалаков. Он, например, упоминает о том, что, благодаря представителям Японии в Европе, оказавшим дипломатическую защиту и материально-техническую помощь, энтээсовцы к январю 1938 г. открыли (после того как отдел союза в Третьем рейхе был формально распущен решением Исполнительного бюро) в окрестностях Берлина (местечко Фалькензее) пропагандистский штаб, получивший в целях конспирации название «Льдина». В штабе жили и работали три члена организации: С. А. Зезин, A. C. Казанцев и Б. В. Прянишников. За короткий срок они наладили выпуск подрывной литературы — листовок и брошюр, предназначавшихся для переправки в СССР.

Занимаясь антисоветской деятельностью, члены НТСНП охотно шли на контакт со спецслужбами разных европейских государств, пытаясь использовать предоставляемые им возможности в своих интересах. Так, В. Д. Поремский поставлял сведения об СССР во французский генштаб. В августе 1939 г. Аркадий Столыпин, один из руководителей НТСНП во Франции, предложил генералу М. Вейгану проект переправки агентов союза в советские среднеазиатские республики через территорию, находившуюся под контролем Франции на Ближнем Востоке. Данный проект также предусматривал радиопередачи из Парижа на СССР. Предложение Столыпина было принято, но война помешала реализации этих планов. Известно также, что представитель организации в Сирии, журналистка Новаковская, сотрудничала с британскими спецслужбами.

Особого внимания заслуживают контакты НТСНП с немецкой разведкой. Шаги к сотрудничеству были сделаны еще в 1938 г., когда состоялись переговоры между генеральным секретарем и постоянным членом Исполнительного бюро НТСНП М. А. Георгиевским, специально выехавшим в Германию, чтобы «прозондировать почву», и представителями германского вермахта (по-видимому, с работниками отдела германского Генерального штаба «Иностранные армии Востока», либо сотрудниками первого отдела абвера). Переговоры продолжались две недели. Немецкая сторона проявила заинтересованность в том, чтобы организация предоставляла Рейху информацию военного плана о Советском Союзе. Георгиевский на переговорах отстаивал мнение, что Россия должна освободиться от коммунизма своими силами, и в этом отношении ей можно помочь, ища союза с народами, населяющими ее, против Сталина. Любая другая политика приведет к трагическим последствиям.

По воспоминаниям члена НТС В. А. Нерсесяна, переговоры прошли в деловой атмосфере. Немцы ознакомились с меморандумом, якобы подготовленным берлинской группой союза при участии «большого друга НТС», профессора И. А. Ильина, заявившего в ходе составления документа, что пока не будет внесено изменений во вторую главу «Mein Kampf», ни один русский не будет сотрудничать с национал-социалистической Германией.

Честно говоря, свидетельство Нерсесяна ни малейшего доверия не вызывает. Так, явно сомнительными представляются его утверждения, что переговоры между германским генштабом и М. А. Георгиевским оказались тщетными, поскольку тайному сотрудничеству помешало то, что на должность референта (?!) по «восточным делам» (в каком ведомстве, автор не уточняет) получил назначение Альфред Розенберг. Спрашивается, какое он имел отношение к работе разведывательных структур генштаба? Розенберг представлял другие ветви власти, являясь рейхсляйтером и главой внешнеполитического управления НСДАП и одновременно занимая пост уполномоченного фюрера по контролю за духовным и мировоззренческим воспитанием нацистской партии. Нерсесян, возможно, имел в виду назначение Розенберга на должность министра занятых восточных областей, но это произошло в 1941 г.

Мнение Георгиевского о том, каким он видел «крестовый поход» против СССР, являлось обычной репликой, не имевшей отношения к сути затрагивавшихся вопросов. А они, как можно предположить, касались деталей того, каким образом ОКХ может получить информацию о военном потенциале Советского Союза, его вооруженных силах и мобилизационных ресурсах.

Думается, вряд ли сотрудники генштаба стали бы тратить две недели своего драгоценного времени, чтобы ознакомиться с позицией русских эмигрантов в лице НТС (нацистам и так были прекрасно известны настроения в русской диаспоре). Военную разведку интересовало другое — сведения о вероятном противнике и возможности НТСНП в их сборе и получении.

Нерсесян также пишет, что уже в 1938 г. военное ведомство Германии отпечатало тиражом 1,5 млн экземпляров брошюру «Поведение немецкого солдата на Востоке», где говорилось о необходимости проводить в отношении советских граждан массовые карательные меры. Русских уже в этой брошюре именовали «унтерменшами».

Это заявление является типичной фальсификацией. Агитку с названием «Поведение немецкого солдата на Востоке», где бы фигурировал термин «унтерменш», — военное ведомство Рейха никогда не выпускало. Нерсесян смешал в кучу приказ командующего 6-й армией вермахта генерал-фельдмаршала В. Рейхенау «О поведении немецких войск на Востоке» от 10 октября 1941 г., эсэсовскую брошюру «Унтерменш», вышедшую в 1942 г. (к слову, и там «недочеловеками» именовались отнюдь не русские, а евреи и большевики), и реальные стратегические планы ОКВ, о которых стало известно только после войны. В 1938 г. НТСНП не мог знать об этих планах, как и о том, какой в 1941 г. будет утвержден «пакет документов» («Инструкция об особых областях к директиве № 21», приказ «О военной подсудности в районе "Барбаросса" и об особых полномочиях войск», приказ о комиссарах), оправдывающий проведение истребительной политики.

Итак, переговоры между немцами и НТС состоялись. Они выявили взаимное желание сотрудничать. Руководители НТСНП почувствовали, какие выгоды сулит такое сотрудничество. В последующем часть членов организации, среди которых был Георгиевский, не питая никаких иллюзий в отношении дальнейшей германской политики, отказались взаимодействовать с бюро союза, избравшим пронацистскую линию. Основная часть членов НТСНП во главе с В. М. Байдалаковым, приняв для прикрытия идею, получившую позже название «третьей силы» («… ни со Сталиным, ни с иноземными завоевателями, а со всем русским народом»), решила двигаться в немецком фарватере.

Переговоры, состоявшиеся летом 1938 г., свидетельствовали о том, что бюро НТСНП уже тогда начало ориентироваться на Германию. Новая ориентация совпала с интересами немецкой военной разведки, которая накапливала материалы о Советском Союзе. Солидаристы, разумеется, пришли не с пустыми руками. Они, по всей видимости, предложили свои кадры, пропагандистский опыт, практику подбора и подготовки агентов. Это и нужно было немцам, наверняка обещавшим НТСНП материальную и техническую поддержку.

Летом 1941 г. был подписан «тройственный договор» между ОКВ, НТСНП в лице Байдалакова и Комитетом русских эмигрантов в Польше С. Л. Войцеховского. Один экземпляр этого договора, отмечает A. B. Окороков, «находился длительное время у одного из руководителей НТСНП и был изъят гестапо во время арестов руководителей союза в 1944 г.».

Сами энтээсовцы объясняют разногласия внутри союза так: Исполнительное бюро в начале 1941 г., на случай если СССР окажется временно в коалиции с Англией и США, продумало вариант отправки на Запад делегации во главе с М. А. Георгиевским, а в это время основная масса членов организации двинется на оккупированную территорию. Председатель НТС Е. Р. Романов также вспоминал, что Георгиевский, несмотря на свои антинемецкие взгляды, был отнюдь не против того, если союз использует немцев, чтобы попасть в СССР, так как другого выхода не было.

В мае 1941 г. в Белград приехал редактор и издатель берлинской газеты «Новое Слово» В. М. Деспотули. Встретившись с членами Исполнительного бюро, он рассказал, что скоро будет война с Советским Союзом. В Германии, поделился он, не все разделяют расово-колониальные устремления Гитлера. Есть круги, предлагающие негласное сотрудничество «в деле решения русского вопроса», а НТСНП — единственная политическая организация, с которой эти круги считаются.

Как позже выяснилось, визит редактора «Нового Слова» в Белград санкционировал глава политического отдела ведомства Розенберга — Георг Лейббрандт. Как только Исполнительное бюро НТСНП переехало в Берлин (июнь — август 1941 г.), он установил личный контакт с Байдалаковым, чтобы выяснить его позицию. Байдалаков в мрачных красках обрисовал перспективы Рейха в войне с СССР. Лейббрандт отреагировал сдержанно. Он решил использовать солидаристов в своих целях, предоставив им возможность организовать при газете «Новое Слово» «редакционное совещание», которое бы выполняло функции центра по координации и взаимному обмену информацией, а затем привлек их к другим мероприятиям, уже связанным с выездом на захваченную территорию. Так открылся один из каналов проникновения в СССР.

В это время союзом заинтересовались и эсэсовские разведчики. В странах, где организация имела отделы, сотрудники полиции безопасности и СД пригласили на конфиденциальный разговор отдельных членов союза (в агентурных материалах НКВД, относящихся к началу 1941 г., сообщалось, что «сразу же после поражения Франции немцы стали проводить энергичную работу по мобилизации кадров НТСНП с перспективой их использования против СССР»). Немцы встретились с председателем французского отдела В. Д. Поремским, членом союза в Чехословакии Д. В. Брунстом и др. В СС, видимо, обсуждали вопросы, в каких проектах предпочтительнее задействовать «новопоколенцев». Бывший сотрудник гестапо и Зондерштаба «Р» Владимиров (настоящее имя — Сергей Гаврик) пишет, что, по словам А. Э. Вюрглера, в июне 1941 г. Байдалаков, Поремский, Брунст и Вергун вели переговоры с представителями РСХА. О чем они договаривались, председатель польского отдела НТС промолчал, но якобы обронил в разговоре фразу: «С той поры каждый из нас и вся организация идем в ногу с гестапо».

В итоге значительное число членов союза попало на работу в немецкие органы, связанные с проведением оккупационной политики в оккупированных областях Советского Союза. Околович, Редлих, Трегубов, Ольгский, Евреинов, Поремский, Брунст и многие другие участвовали в этом процессе. Брунст после войны писал, что летом 1941 г. Исполнительное бюро приняло официальное решение «ограничить членов НТС в деле их поступления на фашистскую службу строгими рамками, которые никто не имел права переступать под угрозой исключения. Ни в коем случае члены НТС не имели права поступать в немецкую разведку, полицию, армию, СД, чтобы, так сказать, не обагрить русской кровью свои "чистые'' руки…». Но реальность оказалась несколько другой, нежели это декларировалось во внутрисоюзных документах. «С течением времени, — с сожалением констатировал Брунст, — все более и более стиралась та ранее установленная граница между дозволенным и недозволенным для членов НТС в отношении работы у гитлеровцев».

Член совета НТС Г. С. Околович

Сколько членов союза находилось в годы войны на оккупированной территории Советского Союза, до сих пор установить трудно. Данные приводятся разные. Например, авторский коллектив брошюры «НТС: Мысль и дело 1930–2000» отмечает, что к 1943 г. «союзной работой» было охвачено 54 населенных пункта, где действовало до 120 групп. Группы состояли из 2–3 человек, а некоторые — до 15. Самую большую группу якобы удалось создать Р. Н. Редлиху — до 200 членов, но эта цифра вызывает сомнение.

Б. В. Прянишников утверждает, что группы НТСНП работали в 72 русских городах. По воспоминаниям Д. В. Брунста, в СССР действовало всего лишь от 50 до 60 человек. Известный американский исследователь А. Даллин отмечал присутствие членов НТСНП на постах бургомистров, начальников полиции и редакторов оккупационной прессы в 40 больших и маленьких городах.

Исходя из этих сведений, можно сказать, что «новопоколенцы», по сравнению с другими русскими эмигрантскими организациями, были весьма неплохо представлены в захваченных регионах Советского Союза.

Вслед за переехавшим в Германию Исполнительным бюро НТСНП, туда же потянулись из разных стран — Болгарии, Югославии, Франции, Бельгии — и другие члены союза. Из Германии они отправлялись в польское Генерал-губернаторство, а оттуда — в СССР. Для переправки людей в рейхскомиссариаты «Остланд» и «Украина» была создана целая система. Отвечал за ее функционирование глава польского отдела НТСНП А. Э. Вюрглер. Именно он решал, каким путем двинется дальше тот или иной член организации (не исключено, что после консультаций с немецкими разведчиками). Для некоторых солидаристов ему удавалось достать контракты с фирмами, работавшими на оккупированной территории, и они уезжали с подлинными документами. Использовались также нелегальные каналы и другие незаконные способы. К примеру, председатель Русского комитета в Варшаве С. Л. Войцеховский, хотя и не верил в деятельность НТС, оказывал организации помощь в переходе ее членов на оккупированную территорию. Удостоверения, выданные Русским комитетом, заменяли энтээсовцам пропуска. «По просьбе А. Э. Вюрглера, совмещавшего принадлежность к правлению комитета с возглавлением НТС в Польше, — вспоминал Войцеховский, — я подписал не менее 230 таких фиктивных удостоверений».

Вюрглеру удалось переправить ряд членов своего отдела в СССР уже в июле и начале августа 1941 г. Кроме того, до осени 1941 г. он организовал несколько точек перехода границы в районе Брест-Литовска и Катовиц. Совершенно очевидно, что человек, не знакомый с разведывательной работой, никогда бы не смог сам создать пункты перехода.

Первая группа НТСНП (так называемые «квартирьеры») была отправлена союзом из Варшавы в середине июля 1941 г. В группу входили Н. Алферчик, В. Кашников и Г. Соловьев. Вначале солидаристы добрались до Бреста, после этого до Барановичей, а затем приехали в Минск. В октябре 1941 г. тройка перебралась в Смоленск. После того как к ним прибыло пополнение (члены Чехословацкого отдела В. Хасапов, братья Кандины, О. Лопуховский), группа направилась в Брянск.

Николай Алферчик, прокладывавший дорогу для НТСНП на оккупированную территорию, ревностно служил германской военной администрации. При его участии в Смоленске удалось сформировать подразделения службы порядка (Ordnungsdienst; OD), он получил назначение на должность начальника политотдела городской стражи, позже — начальника окружной полиции, боролся с партизанами и подпольщиками, уничтожал еврейское население. По указанию СД заместитель бургомистра города Г. С. Гандзюк (также член НТСНП) и приданное последнему подразделение городской стражи 15 июля 1942 г. провели большую акцию по истреблению смоленских евреев, убив различными способами около 2000 человек. Алферчик, кроме того, озвучивал и снимался в пропагандистском фильме «Наши друзья», расписывавшем преимущества службы в русской вспомогательной полиции; получил чин оберштурмфюрера СС, работал на СД. К концу 1943 г. он перебрался в Минск, где вступил в БКА, став одним из активистов движения белорусских националистов.

Соратник Алферчика, Владимир Кашников, который, по словам члена НТС Р. В. Полчанинова, возглавлял группу «квартирьеров», — занимался антикоммунистической агитацией, распространял листовки и плакаты. В 1942 г. Кашников стал сотрудником Зондерштаба «Р». Пользуясь этим, он, находясь осенью 1943 г. в Лепеле, безуспешно пытался вести «союзную пропаганду» в бригаде РОНА Б. В. Каминского. Когда начались аресты членов НТС, Кашников убыл в Минск, а потом в Молодечно. В конце июня 1944 г. он эвакуировался в Варшаву, откуда перебрался в Австрию, где оказался в лагере СС Санкт-Йоганн-ам-Вальде (там занимались подготовкой диверсантов). В марте 1945 г. Кашников вступил во 2-ю дивизию ВС КОНР, и находился в ее рядах до окончания войны.

В 1941 г. также пересекли границу Г. С. Околович и В. В. Бранд. Добравшись до Смоленска, они устроились на службу в городском управлении. Пользуясь служебным положением, Околович принялся за создание союзной группы, добившись того, что к середине 1942 г. она составила 20 человек. Помимо этого, он контролировал процесс создания таких же групп и в других оккупированных городах. В итоге, примерно в первой половине 1942 г., Околович осуществлял руководство над группами НТС в Порхове, Гатчине, Орше, Вязьме, Орле, Гомеле, Могилеве, Полоцке, Борисове, Минске, Барановичах, Слониме, Брянске, Слуцке.

То, что активистам НТСНП удалось оказаться на оккупированной территории и там негласно развить свою деятельность, стало возможным благодаря тесным контактам с немецкими спецслужбами, в том числе с абвером и СД. В противном случае было бы проблематично закрепиться в тыловых районах групп армий, где был серьезный контрольно-пропускной и контрразведывательный режим.

Брунст вспоминал: «Связь с немецкой разведкой, с немецкими военными органами начала устанавливаться почти сразу после переброски кадров НТС в Германию и на оккупированную гитлеровцами территорию Советского Союза. С течением времени эта связь крепла, все увеличивались мероприятия НТС по обслуживанию разных органов разведки. Некоторые из этих мероприятий шли под непосредственным руководством Исполнительного бюро, другие возникали, так сказать, стихийно, на местах. Исполнительное бюро узнавало об этих делах уже задним числом и должно было только санкционировать такую работу».

Контакты с немецкой разведкой, вероятно, не доставляли солидаристам большого удовольствия, но другого пути не было, и поэтому им приходилось вести двойную игру. «Работая с немцами, иногда даже с гестапо, — писал бывший председатель Белградского отдела Е. И. Дивнич, — никто из энтээсовцев, я это утверждаю, не любил их. Мы не прочь были даже позабавиться анекдотцем и похихикать над немцами за их спиной. Многих энтээсовцев не раз арестовывали. Но это была строгость к "своим"».

В связи с этим ясно становится одно: чтобы иметь возможность для пропаганды своих идей, члены НТСНП, в виде некой мзды, параллельно оказывали услуги военной разведке и СС.

 

Б. А. Смысловский и оперативная разведка германского вермахта

В мае 1941 г. Б. А. Смысловский, возглавлявший штаб Варшавского подотдела РОВСа, вместе со своим начальником, генерал-майором В. А. Трусовым прибыл в Берлин для обсуждения с председателем Объединения русских воинских союзов (ОРВС) генерал-майором A. A. фон Лампе вопроса об участии русских эмигрантов в войне на стороне Гитлера. Встреча, как считает историк С. И. Дробязко, побудила фон Лампе подготовить 21 мая 1941 г. обращение на имя генерал-фельдмаршала фон Браухича о предоставлении в распоряжение германского командования всех сил ОРВС. Немцы ответили отказом, однако фон Лампе не опустил руки: им был выпущен приказ по объединению, разрешавший членам организаций действовать в сложившейся обстановке самостоятельно, «поддерживая… с ним регулярную связь». Глава ОРВС также поручил Смысловскому ведение переговоров с представителями генштаба сухопутных сил вермахта о привлечении белоэмигрантов в немецкую армию.

Существует точка зрения, согласно которой приказ генерала фон Лампе, разрешавший эмигрантам воевать на стороне Германии, многие чины ОРВС якобы проигнорировали, и на службу к немцам пошло меньшинство. Данная позиция, на наш взгляд, не совсем объективно отражает реальную картину Большинство членов ОРВС четко представляли, какая приближается война, и многие вполне искренне желали поскорее оказаться на Восточном фронте, чтобы бороться против большевиков.

Процесс подключения белогвардейцев к войне на Востоке оказался непростым. Многие нацистские чиновники об этом не хотели и слышать. Так, 30 июня 1941 г. состоялось совещание представителей министерства иностранных дел, отдела верховного командования вермахта по зарубежным проблемам, главного управления войск СС и управления внешнеполитических связей НСДАП. Обсуждались вопросы, касавшиеся разработки общих директив относительно рассмотрения заявлений иностранных добровольцев, желающих воевать против Советского Союза. В итоге было принято решение не принимать заявлений от чехов и русских.

Участники совещания считали помощь вермахту со стороны русских нецелесообразной. Утверждалось также, что СССР мог использовать факт присутствия белоэмигрантов в германских вооруженных силах в пропагандистских целях — якобы немцы собираются восстановить в России старые порядки, — а это, по мнению партийных и государственных чиновников, могло только усилить сопротивление Красной армии.

Тем не менее, в НСДАП, в Министерстве занятых восточных областей и в германском военном ведомстве нашлось немало сотрудников, видевших в сотрудничестве с эмигрантами пользу. В ряде случаев сами немцы первыми шли на контакт. По утверждению американского исследователя Альберта Ситона, в мае 1941 г. начальник отдела «Иностранные армии Востока» (Fremde Heere Ost) полковник В. Кинцель, отвечавший за сбор разведывательной информации для ОКХ, пригласил бывших русских офицеров, чтобы обсудить вопрос об обеспечении вермахта переводчиками с русского, и большая часть приглашенных ответила на предложение согласием.

Действительно, если вопрос вооруженного участия эмигрантов в войне на Восточном фронте первое время встречал возражения со стороны нацистов, то немецкие разведывательные органы, уже давно и плодотворно использовавшие эмигрантов в своих целях, непосредственно перед началом войны с СССР еще более активно стали привлекать русские кадры (а также и представителей других народов, населявших Советский Союз).

В любом случае, вопреки распространенному мнению, русские эмигранты без особого труда могли включиться в работу (пропагандистскую, разведывательную, диверсионную и т. п.) на оккупированных территориях, разумеется, при условии изъявления лояльности в отношении нацистских властей. Исследователь С. Г. Чуев справедливо отмечает по этому поводу: «Все измышления и указания гитлеровского руководства о недопущении эмигрантов к борьбе на Восточном фронте попросту игнорировались инстанциями на местах. Армейские структуры, органы абвера и СД активно использовали белоэмигрантов в своих целях».

Вербовку эмигрантов для работы в интересах СС и абвера осуществляли, в частности, Управление русских беженцев (Vertrauenstelle für Russische Fluchtinge) генерала В. В. Бискупского и созданное по его «образу и подобию» Управление делами русских эмигрантов во Франции (Vertrauensstelle der Russischen Emigranten in Frankreich). К выполнению этой задачи подключился и ряд эмигрантских организаций, в первую очередь — НТСНП, о чем уже говорилось выше.

С началом войны Б. А. Смысловского под псевдонимом фон Регенау направили в отдел «1 C» при штабе группы армий «Север». Поначалу он занимался сбором развединформации, а также выполнял обязанности переводчика в звании зондерфюрер «К» (соответствовало чину капитана). По другой версии, Смысловский имел чин майора вермахта уже в июне 1941 г. После войны бывший начальник штаба 1-й Русской национальной армии полковник С. Н. Ряснянский по этому поводу злорадно замечал, что Смысловский якобы «сумел убедить немецких коллег, что чин гвардии штабс-капитана русской службы соответствует чину майора вермахта». По мнению авторов, свидетельство Ряснянского является инсинуацией: если бы Смысловский стал бы столь топорно дурачить немцев, его бы отстранили от дел, а это совершенно не входило в планы энергичного и настойчивого эмигранта.

Зима 1941–1942 гг., Эстония. Майор Хольмстон и водитель обер-ефрейтор Вебер

Исследователь В. И. Голдин считает, что Смысловский был произведен в майоры после того как добился разрешения на формирование русского учебно-разведывательного батальона (о чем мы расскажем ниже). Согласно еще одной версии, майорское звание Смысловский получил, когда возглавил зондерштаб «Р» (март 1942 г.).

Оказавшись в войсках, Смысловский активно включился в борьбу на невидимом фронте. На Бориса Алексеевича замыкались различные агентурные каналы. Должность, которую он занимал, по-видимому, позволяла ему играть серьезную роль при штабе командующего группой армий «Север» генерал-фельмаршала фон Лееба. Недаром, в чекистских документах подчеркивалось: «Всей разведывательной работой Северного фронта до июля 1942 г. руководил фон Регенау, который затем якобы уехал в германский штаб, в Берлин».

Отдел «1 C» штаба группы армий «Север», в котором служил Смысловский, с августа 1941 г. дислоцировался во Пскове (ул. Лазаретная, дом № 2). Подразделение возглавлял полковник Кипп. Сотрудники Киппа руководили отделами «1 C» соединений и объединений, располагали разветвленной сетью агентов, добывавших информацию. Проводилась целенаправленная и системная вербовка среди всех слоев населения, но в первую очередь среди пленных бойцов и командиров РККА.

Отдел контролировал заброску агентуры и радиофицированных групп на советскую территорию, в зависимости от обстановки мог напрямую ставить задачи разведчикам и диверсантам. В функции подразделения входило создание негласных агентур и резидентур, особенно в местах расположения объектов военной значимости, чтобы своевременно обезвреживать террористов и саботажников и обеспечивать бесперебойное снабжение и связь армейских соединений и объединений. На подчиненных Киппа, помимо всего прочего, возлагались обязанности по выявлению и ликвидации подпольных групп и партизанских отрядов, по проведению радиоигр и пеленгации, сохранению военной тайны и противодействию большевистской пропаганде.

В оперативном подчинении у отдела находились 104-я, 204-я и 304-я абверкоманды, которые развернули свою деятельность против соединений и частей Ленинградского, Волховского, Северо-Западного и Калининского фронтов. Тесное взаимодействие сложилось между отделом и абверкомандой-104 (начальник — майор Гемприх, позывной — «Марс»; команда прибыла в г. Псков в сентябре 1941 г.). Это подразделение вело разведку в прифронтовой полосе и в тылах советских войск, используя агентов, подготовленных в разведшколах Варшавы, Валги, Стренчи, Мыза-Кумны, Летсе, Кейла-Юа, Пскова и др. К слову, в составе абверкоманды-104 находилась абвергруппа-111, более чем на три четверти укомплектованная русскими эмигрантами, подготовленными в Мишенской и Брайтенфуртской разведшколах (русские там составляли большинство до января 1944 г., затем ставка была сделана на литовцев).

Через некоторое время Смысловский пришел к выводу, что есть реальная возможность сформировать из эмигрантов специальное подразделение, которое бы занималось сбором дополнительной разведывательной информации о противнике. По сути, речь велась о школе по подготовке разведчиков и диверсантов для действий в советском тылу. На базе школы должны были в последующем развертываться другие русские национальные части. «Основная мысль при создании этих батальонов заключалась в том, — объяснял читателям газеты «Суворовец» С. К. Каширин, — что под предлогом организации специальных учебных разведывательных батальонов майор фон Регенау приобретал возможность создания первичного ядра русской вооруженной силы».

Предложения Смысловского заинтересовали вышестоящее командование, и вскоре он был командирован в Генеральный штаб сухопутных сил. В ходе прямых переговоров с представителями ОКХ офицер добился положительного решения — ему позволили создать учебный разведывательный батальон (Lehrbataillon für Feind-Abwehr und Nachrichtendienst). При этом Смысловский заявил: «Мы — русские, и нас интересует только борьба с СССР».

24 сентября 1941 г. при штабе группы армий «Север» завершилось формирование первой русской добровольческой части на Восточном фронте. В этот день на торжественном построении личного состава на территории Валгской разведшколы майор Регенау обратился к солдатам и офицерам со словами: «Каждый, кто сюда пришел, должен работать для России. Я работаю в штабе фронта, вы будете работать на передовой, и, работая, вы должны понимать, что служите России, и ваша победа принесет возрождение Великой Национальной России».

Спустя годы Хольмстон-Смысловский вспоминал: «Почти десять лет тому назад под небом прекрасно-суровой Эстонии с трехцветным национальным флагом был выстроен первый, сформированный во время Второй мировой войны, русский батальон и мною была брошена ему идея и приказ — после почти двадцатидвухлетнего перерыва начать снова с оружием в руках борьбу за освобождение и восстановление великой, национальной Третьей России».

Организация батальона осуществлялась в тылу 18-й армии вермахта (583-й тыловой район). Основу части составили эмигранты, а точнее — «…кадры РОВСа, т. е. кадры российских офицеров и солдат, бывших участников Первой мировой и Гражданских войн…», а также члены РОНДа и РНСД. На все командные должности Смысловский поставил лично преданных ему людей, преимущественно из Генерал-губернаторства и протектората Богемия и Моравия. Среди них были и офицеры, привлеченные им на работу в абвер после 22 июня 1941 г. (от 10 до 20 человек).

В это же время Смысловскому, вероятно, стало известно о провалах некоторых агентов-эмигрантов, заброшенных в советский тыл по другим каналам немецкой военной разведки. Исследователь Д. П. Каров (настоящее имя — Д. П. Кандауров; в годы войны — сотрудник абвера, служивший в разведорганах группы армий «Север») отмечал: уже на первом этапе войны выяснилось, что эмигранты «в областях СССР работать не могут».

Это свидетельство подтверждается некоторыми фактами. Так, посланные в качестве агентов в сентябре 1941 г. трое русских эмигрантов были обнаружены и ликвидированы в окрестностях г. Луга советской контрразведкой так как, пойдя в баню, они забыли снять свои нательные золотые кресты. По аналогичным причинам из 11 агентов, направленных в начале сентября 1941 г. в район Нарвы, в течение месяца погибло восемь человек.

Учитывая данные факты, Смысловский, по всей видимости, взялся за подготовку «своего войска» с удвоенной силой. Кроме того, он сосредоточил внимание на отборе подходящих кадров из числа пленных бойцов и командиров РККА, и за счет них пополнил свой батальон.

Следует подчеркнуть, что сотрудники абвера и СД с самого начала войны посещали лагеря для военнопленных и там отбирали подходящих кандидатов. В основном это были лица, согласившиеся сотрудничать с немецкой разведкой, негативно настроенные к советской власти, перебежчики, не желавшие воевать в Красной армии, и те, кто дал ценные показания при пленении. Все кандидаты проверялись, причем предварительное «прощупывание» людей могло осуществляться еще в лагере, где красноармейцы пребывали в самых жутких условиях. Вербовщики принимали в расчет и то, кем был человек по профессии в довоенное время, каковы его морально-психологические и волевые качества. Приоритет чаще всего отдавался радистам, связистам и саперам и вообще тем, кто обладал достаточным кругозором.

Стоит отметить и то, что подбором кадров занимался лично Хольмстон. После войны он вспоминал, что «через мои руки прошло 4 генерала, несколько сот командного офицерского состава и более 60 000 рядовых бойцов советской армии».

Отобранных кандидатов изолировали от остальных военнопленных, и под охраной немецких солдат или вербовщиков направляли в специальные проверочные лагеря или непосредственно в разведывательно-диверсионные школы.

Методы при вербовке, как пишет специалист по германским спецслужбам С. Г. Чуев, применялись самые разнообразные, начиная от подкупа и заканчивая провокациями и угрозами. Кандидата, например, могли подвергнуть аресту за действительные или мнимые проступки, а затем предлагали «искупить свою вину» добросовестной работой против большевиков. Часть кандидатов, вызывавшая подозрения у вербовщиков, проходила дополнительную проверку на «благонадежность» — в качестве агентов-контрразведчиков, карателей и полицейских. Те, кто успешно ее проходил, подписывали бумаги о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой, давали о себе исчерпывающую биографическую информацию и приводились к присяге на верность Рейху. Завербованные лица получали псевдонимы, под которыми они числились в разведшколах.

«Смысловцы» проходили подготовку в школах, подконтрольных штабу «Валли» и его периферийных структур, представленных на оккупированной территории СССР абверкомандами и абвергруппами. Параллельно с этим, при АСТ «Остланд» («АНСТ-Ревал», «АНСТ-Ковно», «АНСТ-Минск»), звене абвера, независимом от штаба «Валли», действовали свои разведшколы, где также обучались русские. Так, «АНСТ-Ревал», формально подчинявшийся АСТ «Остланд», вел работу самостоятельно, контактируя с военными разведчиками из группы армий «Север», и предоставлял для них подходящих агентов.

«Крупнейшим поставщиком кадров для воинства Смысловского, — отмечает С. Г. Чуев, — являлась Варшавская разведшкола абвера, бывшая в то время своеобразной "академией" по подготовке русскоязычной агентуры и радистов для работы в советском тылу». Школа подчинялась штабу «Валли» и до середины лета 1943 г. размещалась в Сувалках, около станции Милостна (21 км восточнее Варшавы, номер полевой почты — 57219). Школа располагала мощной материальной базой, двумя учебно-тренировочными лагерями. Учебная программа была насыщенной, включала в себя массу практических и теоретических занятий, опиравшихся на передовые разработки в области шпионажа и диверсии. Поэтому в Сувалки часто приезжали для ознакомления с опытом представители немецких спецслужб. Штат инструкторов и преподавателей был подобран из кадровых разведчиков и контрразведчиков, в большинстве своем немцев. Впрочем, в школе также преподавали белоэмигранты и коллаборационисты из числа советских военнопленных, в частности — бывший генерал-майор РККА Борис Стефанович Рихтер (псевдонимы «Рудаев», «Мусин Иван Иванович»).

В Варшавской разведшколе на двух отделениях (разведка ближнего и глубокого тыла, т. е. тактическая и оперативная), могло обучаться до 350 человек. Обучение велось от 2 до 6 месяцев, в зависимости от потребностей в агентуре и способностей учащихся. Курсантов отбирали в лагерях для военнопленных в гг. Хаммельбурге, Данциге, Седлеце, Замостье, Кельцах, Холме, Ковеле, Виннице и Ченстохове. Комплектованием учебных групп занимался начальник школы, майор абвера Моос (псевдоним «Марвиц»).

Формирования Смысловского также пополнялись из разведшкол, находившихся в городах Валга и Стренчи. Значительное количество русских разведчиков, например, готовила Валгская школа (находилась на границе Латвии и Эстонии, номер полевой почты — 18232), ее организовали в сентябре 1941 г. начальник абверкоманды-104 майор (затем — подполковник) Гемприх и капитан Шеллер. В целях прикрытия школа, имевшая два отделения — разведчиков и радистов, действовала под видом курсов по подготовке служащих вспомогательной полиции для оккупированных районов СССР и условно именовалась «Русская колонна», или Учебный лагерь-104 (Schullager-104). Руководил школой подполковник фон Ризе (псевдоним «Рудольф»).

В августе 1942 г. в Стренчи организовали новое отделение школы. Из Валги туда перевели часть преподавателей и всех разведчиков, прошедших предварительное обучение, радистов, завершивших учебу в местечке Белое озеро, и разведчиков из школ АСТ «Остланд», дислоцировавшихся в Кейла-Юа, Мыза-Кумна и Летсе.

В первые месяцы существования Валгской школы в ней обучались агенты из русской эмигрантской молодежи, завербованные в Польше представителем Русского фашистского союза (РФС) В. М. Бондаровским (в дальнейшем он являлся сотрудником Зондерштаба «Р»), постоянно проживавшим в Варшаве.

Часть агентов, подготовленных в школе, после обучения была оставлена в Валге в качестве преподавателей, остальные в составе групп переброшены в тыл Красной армии. Затем в школе обучались агенты из военнопленных, успевшие послужить в лагерной полиции, а также из коллаборационистов и репрессированных коммунистами лиц.

В Валгской школе был установлен следующий распорядок дня.

Подъем — 7.00

Физическая зарядка — 7.05—7.20

Туалет —7.20—7.45

Завтрак — 8.00—8.30

Начало занятий — 9.00–12.45

Обед и отдых — 13.00–15.00

Продолжение занятий — 15.00–17.00

Свободное время — 17.00–19.00

Ужин — 19.00–19.45

Отбой — 23.00

Курсантам предоставлялись увольнения в город в четверг, субботу и воскресенье до 22.00. Кроме того, по субботам курсанты увольнялись на целые сутки, последние в эти дни заводили обширные знакомства с гражданским населением, преимущественно с женщинами.

В школе поддерживалась строгая дисциплина. Разведчики находились на казарменном положении, проживая по 4—10 человек в комнате или в отдельном доме. За проступки применялись различные меры наказания — например, иногда провинившиеся должны были преодолеть искусственное препятствие, в то время как по ним вел огонь из пистолета немецкий солдат.

При школе работала библиотека, большинство книг было антисоветского и нацистского содержания, но были также произведения Толстого, Тургенева, Некрасова и других классиков русской литературы. В свободное время устраивались коллективные чтения книги И. Л. Солоневича «Россия в концлагере», пропагандистской литературы и прессы.

Разведчиков в обязательном порядке заставляли исполнять популярные советские песни, предписывалось называть друг друга товарищами. Все это прививалось курсантам, чтобы они не отвыкали от условий и быта военнослужащих РККА.

Периодически в школу приезжали армейские пропагандисты и делали доклады о международном положении и непобедимости вермахта. Для закрепления этой информации демонстрировались выпуски германского еженедельного кинообозрения (Die Deutsche Wochenschau). Практиковались также православные богослужения, обычно завершавшиеся призывами к восстановлению государственности России.

Весь личный состав разведшколы был обмундирован в форму латышской армии (после обучения бойцов и командиров батальона переодевали в немецкую полевую форму). На левых рукавах кителей и шинелей курсанты носили нашивки с изображением российского триколора, к головному убору (летом пилотка, зимой — шапка-ушанка) крепилась кокарда бывшей русской армии.

После войны о жизни Валгской школы в идиллических тонах рассказывал капитан Георгий Петрович Неронов на страницах «Суворовца»:

«Я впервые в командировке в городе В., находящемся на границе Латвии и Эстонии. Здесь недавно открыта наша первая школа особого назначения.

Школа находится на латвийской стороне и расположена вдоль пограничной улицы по обеим ее сторонам. Курсанты в группах по несколько человек расквартированы в отдельных домиках. Всюду чистота и порядок. Вот перерыв от занятий. Курсанты вываливают на улицу подымить махорку и поделиться впечатлениями.

Видна дисциплина и подтянутость. В глаза бросается и ласкает сердце трехцветный бело-сине-красный значок на левом рукаве мундира курсантов. В центральной части расположения на плацу четко раздаемся команда курсовых офицеров, проводящих строевые занятия. То здесь, то там быстро проходит дежурный с повязкой на рукаве или вестовой с бумагами. Слышно, как где-то работает аппарат Морзе.

Жизнь бьет ключом. Откуда-то издали доносится залихватская солдатская песня. Это третья рота возвращается с полевых занятий. Песнь чарует. Невольно останавливаешься. Наконец, выходит из-за поворота. Впереди запыленной роты идут запевалы, по обеим сторонам улицы бегут толпы детишек, пытаясь шагать в ногу.

Смотришь и не веришь. Неужели это возможно было создать в такое короткое время? Неужели это не сон?»

В программу обучения разведчиков Валгской школы входило изучение следующих дисциплин.

1. Агентурная разведка.

2. Контрразведка и ее деятельность.

3. Организация и структура Красной армии.

4. Топография.

5. Политинформация.

Агенты, готовившиеся к переброске, под руководством преподавателей теоретически и практически — выходом в поле — изучали организацию сбора сведений о частях противника, наблюдение за передвигающимися войсками, методы преодоления переднего края обороны, способы обхода сторожевых постов, секретов, ухода от погони.

Занятия по контрразведке сводились к ознакомлению с методами деятельности органов НКВД — НКГБ.

Курсанты самостоятельно разрабатывали легенды по даваемым им заданиям. В результате к выпуску из школы каждый агент умел разрабатывать свою легенду, причем освоение этих предметов в значительной степени облегчалось тем, что преподавательский состав школы в большинстве своем состоял из бывших командиров РККА.

Перед выходом на задание каждая труппа уточняла легенду, разрабатывала содержание ответов в случае задержания советскими контрразведчиками, и определяла, что необходимо для успешного выполнения поставленной задачи:

а) что нужно узнать об армии противника для немецкого командования;

б) какие нужны документы;

в) должность и звание;

г) какое потребуется снаряжение;

д) как объясняться при задержании на передовой, в 1–2, 4–5, 15–20 км от линии фронта и в глубоком тылу;

е) какие методы и способы нужно применить, чтобы выполнить задание.

Подготовленные к заброске разведчики и диверсанты получали усиленное питание, спиртные напитки, имели возможность отлучаться из школы и общаться с гражданским населением. Перед самой заброской на советскую сторону устраивались банкеты, на которых произносились хвалебные речи в честь Гитлера и Третьего рейха. На такие банкеты приглашались женщины из близлежащих населенных пунктов, однако их круг был очень ограничен.

Агенты, успешно выполнившие задания, награждались медалями «За храбрость» и «За заслуги» для восточных добровольцев или Железными крестами. Был также установлен порядок: за выполнение двух заданий агент получал возможность поступить вольноопределяющимся в одну из немецких частей, с правом проживания на частной квартире. Кроме того, удачливым разведчикам и диверсантам разрешалось жениться, при этом свадебные процедуры субсидировались руководством школы. Так, было разрешено поступить в немецкую часть агенту Лобовскому (Лобанов Николай Николаевич, 1919 года рождения, уроженец Орловской области), дважды побывавшему за линией фронта. Лобанов остался жить в Валге, женился на местной жительнице Жуйкиной, причем на свадьбе присутствовали ряд агентов, начальник школы капитан Шеллер, лейтенант Шиллинг, комендант школы Гофман и др. Аналогичное право получили агенты Л. Л. Павлов и Каине (псевдоним «Каин»).

Осенью 1941 г. благодаря инициативе Смысловского было организовано от двух до четырех батальонов. Их личный состав был поставлен на все виды довольствия, отправлен на обучение и вооружен. Батальоны вошли в состав подчинявшейся штабу «Валли««Северной группы», которая вела тактическую и оперативную разведку в тылу РККА. Каширин замечал: «… разведка велась этими частями лишь для удовлетворения немецкой амбиции, основная же деятельность была — сколачивание кадров для будущих российских Вооруженных сил».

В конце 1941 г., по утверждению K. M. Александрова, Смысловского назначили инспектором шести учебно-разведывательных русских батальонов (russisches Lehrbataillon). По мнению С. И. Дробязко и Ю. С. Цурганова, до начала 1942 г. майор фон Регенау организовал 12 батальонов, находившихся на разных участках Восточного фронта.

Но, думается, процесс формирования такого количества частей занял бы больше времени, так как речь шла о личном составе разведывательных школ. «Первый школьный батальон, — отмечал Каширин, — в течение 1941—42 гг. развернулся в 12 школьных батальонов, охватывая постепенно своей системой весь германский Восточный фронт». И. А. Дугас и Ф. Я. Черон, рассматривая данный вопрос, отмечают, что создание 12 батальонов Смысловский завершил к зиме 1942–1943 гг. Доктор наук П. М. Полян, также касавшийся этой темы, пишет: «в 1943 году Хольмстон-Смысловский завершил формирование… дивизии».

Численность соединения достигала 10 тыс., а по другим данным, — даже 20 тыс. человек. По некоторым оценкам, 85 % военнослужащих составляли военнопленные солдаты и офицеры РККА, а 15 % — эмигранты. «Конец 1941 г., как и последующие годы войны, — подчеркивал Каширин, — вызвали большой прилив в эти батальоны русских, украинцев, татар, кавказцев и многих других из СССР. Новая эмиграция представляла 85 % нашего наличного состава».

Среди «смысловцев» сложились товарищеские отношения. Эмигранты быстро наладили контакт с «бывшими подсоветскими бойцами» (среди которых даже встречались бывшие сотрудники НКВД), и все они, объединенные общей идеей «освобождения Матери Родины», горели желанием бороться за нее до конца. «Здесь развивался русский национальный флаг, — не без гордости вспоминал Каширин, — возрождались традиции старой Русской императорской армии, преподавались русская история, пелись старые русские и добровольческие песни, и на каждом шагу подчеркивалось красота и величие русской культуры». Батальоны Смысловского «явились местом встречи военно-национальных кадров старой эмиграции с военными кадрами новой эмиграции из Советского Союза и служили объединяющими центрами русского военного национального единства. Политически эти батальоны были очагами, перевоспитывающими свои кадры в едином русском национальном духе».

Касаясь данного вопроса, авторы пришли к следующим выводам. Под батальонами, о которых ведется речь в статьях соратников Хольмстона по Суворовскому союзу, надо понимать разведывательные школы абвера, действовавшие на оккупированной территории Прибалтики, а также в других областях СССР, занятых немецкими войсками. Первоначально, о чем не раз говорил Смысловский в своих публикациях, речь шла о школах «Северной группы», куда входили Валга и Стренчи, Вихула, Балдона, Вано-Нурси, Мыза-Кумна, Летсе, Вяцати, Приедайне, Кейла-Юа. В последующем к ним добавились разведшколы, действовавшие в тыловых районах групп армий «Центр» и «Юг». Цифры, отражающие численность личного состава, находившегося под началом Смысловского, начиная с осени 1941 г., вероятно, отражают количественные данные по разведчикам и диверсантам, подготовленным в разведшколах, а затем привлеченных к разведывательной деятельности на Восточном фронте. Какие отношения сложились в разведшколах между эмигрантами и бывшими пленными красноармейцами, сказать трудно. Однако если Смысловскому удалось наладить механизм подготовки агентов, то внутренний климат в разведывательных школах вполне мог быть именно тем, каким он представлен в воспоминаниях С. К. Каширина.

Немецкие разведчики, безусловно, знали, какие идеи распространяются среди «смысловцев», но, видимо, закрывали на это глаза, считая данный вопрос не столь существенным в тот момент, когда перед абвером стояли другие, куда более важные задачи, которые требовали своего решения. Одна из них — участившиеся нападения партизан на тыловые коммуникации германских войск, и особенно группы армий «Север».

Надо сказать, что в Ленинградской области, на территории которой в течение 33 месяцев вела боевые действия северная группировка вермахта, почти с самого начала войны развернулось сильное подпольное и партизанское движение. С конца июня и до середины июля 1941 г. главное командование Северо-Западного направления и Ленинградский горком партии взяли на себя подготовку командных и политических руководителей, формирование партизанских отрядов и определение задач для них в масштабах Северного и Северо-Западного фронтов.

24—28 июня первыми были сформированы 12 диверсионных групп из студентов и преподавателей Ленинградского института им. Лесгафта. К сентябрю 1941 г. обкомы и райкомы партии и комсомола сформировали, ввели в действие и продолжали руководить операциями 227 партизанских отрядов и небольших диверсионных групп из обученных добровольцев общим числом 9000 человек. В августе и сентябре два фронта забросили в германский тыл 67 таких отрядов общей численностью 2886 человек и расформировали оставшиеся, пополнив их участниками только что созданные истребительные отряды и дивизии народного ополчения.

Всего в Ленинградской области в 1941 г. было создано и вступило в борьбу шесть партизанских бригад, шесть полков, четыре батальона и 200 отдельных отрядов (общее число отрядов составило около 400). Партизанские силы области, созданные в начальный период войны, насчитывали около 14 тыс. человек (по данным В. Хаупта — 18 тыс.).

Ленинградский обком партии назначил тройку во главе с областным секретарем Г. Х. Бумагиным для руководства партизанскими операциями. Позже, 27 сентября, Ленинградский фронт и партия издали совместную директиву, учредив Ленинградский штаб партизанского движения (ЛШПД) — первый региональный орган такого типа в РСФСР — в составе М. Н. Никитина (начальник штаба), П. Н. Кубаткина, М. Ф. Алексеева и П. П. Евстигнеева.

Первые партизанские отряды совершили ряд акций саботажа и диверсий в июне и июле. Так, диверсионные группы студентов института им. Лесгафта в июле взорвали железнодорожную насыпь на участке Луга — Сиверская. В конце июля и в августе 5-й Ленинградский партизанский полк уничтожил 40 грузовиков и автомобилей на шоссе Псков — Луга, взорвал Псковско-Покровскую железнодорожную ветку, нанес ущерб станции Локоть и подготовил много ограниченных засад. В июле отряд студентов Ленинградского университета разрушил железнодорожный мост через реку Игольная на участке Шапки — Тосно и нанес урон нескольким составам.

Наиболее значительные партизанские действия в конце июля — начале августа 1941 г. происходили на южных подступах к Ленинграду. Здесь 2-я партизанская бригада под командованием Н. Г. Васильева заняла и удерживала Белебелку, Ашевск и Дедовичи, которые вместе с прилегающими районами стали одним из первых «партизанских краев». Второй бригадой была занята территория протяженностью 120 км с севера на юг и 90 км с востока на запад, непосредственно граничащая с окрестностями населенных пунктов Дно, Старая Русса, Бежаницы и Холм (общая площадь около 11 тыс. кв. км). На протяжении августа партизаны успешно отражали попытки немцев прорвать оборону и оккупировать край, в октябре и ноябре были восстановлены сельсоветы, колхозы, 53 школы и многие пункты медицинской помощи в районе.

Советские партизаны создали большие проблемы для 18-й и 16-й армий. Почти все дороги, находившиеся в их тылу, подвергались налетам и нападениям. Действия партизан затрудняли и управление войсками. Генерал-фельдмаршал фон Лееб, который ранее часто совершал поездки в штабы армий, корпусов и даже дивизий, для того, чтобы на месте решать неотложные вопросы, счел за благо, опасаясь партизан, прекратить эти поездки, несмотря на то, что обычно его сопровождал большой вооруженный эскорт.

Командование сухопутных сил Германии, обеспокоенное действиями партизан в тылу группы армий «Север», особенно 16-й армии, потребовало от Лееба принять все зависящие от него меры по уничтожению «бандитов». Одновременно оно направило на северный участок германо-советского фронта новые охранные войска. Фельдмаршал фон Лееб провел совещание и подписал план по подавлению партизанского движения. Во всех штабах — от дивизии и выше — выделялись специальные офицеры-контрразведчики. В штабах полков и батальонов тоже появились офицеры контрразведки, ответственные за организацию борьбы с народными мстителями. Войскам предлагалось в случае нападения партизан немедленно прочесывать окружающую местность, привлекая для этого поисковые команды с собаками. Приказ обязывал выявлять и арестовывать коммунистов, комсомольцев, советских служащих, их родственников.

Поздней осенью 1941 г. в объединениях группы армий «Север» (так же как и в группах армий «Центр» и «Юг») стала налаживаться система проведения крупных антипартизанских мероприятий. Разработка операций возлагалась на оперативные отделы («1 А») армейских штабов. В своей деятельности они опирались на информацию, добытую отделами «1 C», которые к тому моменту представляли собой одну из важнейших штабных структур, уделявшей все больше и больше внимания контрразведывательной работе.

Выделение офицеров-контрразведчиков (абвер-офицеров) привело к усилению системы обмена развединформацией по антипартизанским вопросам. При штабе армии находился офицер из отдела «1 C». Он был связан со всеми разведывательными структурами, в частности — с диверсионными и контрразведывательными группами, с офицерами отделов «1 C» корпусов, дивизий и полков, абвер-офицер отдела «1 C» армии также контактировал с тайной полевой полицией (ГФП), полицией безопасности и СД, с абвер-офицером тылового района армии и лицами, отвечавшими за борьбу с партизанами в полевых и гарнизонных комендатурах.

Офицеры абвера, служившие в отделах «1 C» подчинялись начальнику отдела «1 C» армии и получали от него приказы. Отдел «1 C» состоял из начальника, его заместителя, 3–4 офицеров, 5–6 зондерфюреров в офицерском звании, знавших русский язык, 14–20 писарей, радистов, делопроизводителей и т. д.

Отдел «1 C» армии обычно находился в нескольких километрах от штаба армии в небольшом населенном пункте, охрана которого не представляла больших сложностей. К примеру, в октябре 1941 г. офицер отдела «1 C» 18-й армии находился в Сиверской. А после того, как советской разведке удалось установить регулярное наблюдение за ним, он был переведен в село Лампово, находившееся в 6 км от Сиверской.

Отдел «1 C» располагал значительной агентурой — не менее 100 человек. Все агенты были сведены в резидентуры. В распоряжении резидента обычно находилось от 10 до 20 агентов, а также некоторое число завербованных осведомителей. Еженедельно резидент предоставлял в отдел «1 C», через курирующего офицера абвера, сводку о проделанной работе. Проверку резидентов осуществляли агенты-контролеры и офицеры абвера из других подразделений.

Резидентуры, как правило, были приписаны к местным и полевым комендатурам или какой-либо воинской части. Там резидент получал для себя и своих агентов вещевое имущество и продовольствие, дрова, табак и другие необходимые вещи. Резидент отчитывался о расходе средств своему офицеру-куратору из отдела «1 C». Если резиденту требовалась провести какую-либо небольшую операцию или арест, то комендатура предоставляла в его распоряжение отделение или взвод немецких солдат. При необходимости резидентам выдавалось оружие — пистолеты, автоматы, гранаты.

С конца 1941 г. при отделах «1 C» стали формироваться боевые роты разведчиков, в основном из бывших советских военнопленных, а также, в соответствии с «Основными положениями по борьбе с партизанами», подписанными 25 октября 1941 г. командующим сухопутными силами Германии генерал-фельдмаршалом фон Браухичем, истребительные и охотничьи команды (zerstörungskommandos; jagdkommandos). Численность русских рот составляла от 100 до 200 человек, и принимались туда исключительно добровольцы. Эти роты быстро превратились в спецподразделения по борьбе с партизанами.

В конце декабря 1941 г. при штабе 18-й армии, в селе Лампово, дислоцировалась русская рота численностью 200 человек. Подразделением командовали бывший старший лейтенант РККА Полетаев и бывший лейтенант РККА Сушко. В дальнейшем масштаб использования русских коллаборационистов в операциях против «народных мстителей» все более возрастал. В 1943 г. при отделах «1 C» корпусов 18-й армии (I, XXVIII и XXXVIII) действовали русские антипартизанские роты (четыре взвода по 25 человек в каждом). Как отмечал начальник Управления НКГБ СССР по Ленинградской области, комиссар госбезопасности 3-го ранга П. Н. Кубаткин, «в задачу "русских" групп корпусов входит ведение негласной агентурной работы среди местного населения, проживающего в районе дислокации корпусов, а также выявление и физическое уничтожение групп партизан и разведчиков».

Русские роты находились под общим командованием немецких офицеров или зондерфюреров, но при выполнении боевых задач подразделениями командовали русские (бывшие советские) офицеры. С 1942 г. русских офицеров абвера зачисляли в 1001-й гренадерский разведывательный полк, в котором они числились независимо от того, где проходили службу.

Убедившись, что эпизодическими мерами подавить партизанское движение невозможно, командование группы армий «Север» отдало приказ о проведении крупных антипартизанских экспедиций. Первая такая операция была проведена в начале декабря 1941 г. в тылу 16-й полевой армии (584-й тыловой район). Возглавлял группировку сил и средств комендант тылового района генерал-лейтенант Курт Шпейман. Задача сводилась к тому, чтобы полностью ликвидировать Ашевско-Белебелковский «партизанский край», откуда постоянно исходила угроза для немецких коммуникаций.

Группировка Шпеймана формировалась из самых разных частей, зачастую мало подготовленных к ведению антипартизанских действий. Так, группа «А» (наступала из Локни) состояла из двух рот — одна из 281-й охранной дивизии и вторая (обеспечения) из 572-го моторизованного батальона. В группу «В» (наступала из Холма) входили: 101-я рота химзащиты, рота 869-го стрелкового батальона, рота 561-го батальона полевой жандармерии, рота 87-го строительного батальона и часть роты обеспечения из 572-го моторизованного батальона. Группу «С» (наступала из Старой Руссы) составляли две роты 615-го охранного батальона, две роты 87-го строительного батальона, полроты 561-го полевой жандармерии, рота оперативного назначения, рота эстонской вспомогательной полиции, рота обеспечения 573-го моторизованного батальона, а также рота СС «Шпицки». Группа «D» (наступала из района Старой Руссы) комплектовалась из следующих подразделений: двух рот 281-й охранной дивизии, роты 2-го резервного полицейского батальона, роты латышской вспомогательной полиции, строительной роты базы Люфтваффе в г. Дно, кавалерийского эскадрона (парк армейских лошадей № 561) и роты охраны армейского склада в городе Старая Русса. С воздуха группировка поддерживалась бомбардировочной авиацией. Численность немецких сил составляла 4 тыс. человек. Им противостояло примерно 1500 «народных мстителей».

30 ноября 1941 г. немцы с четырех направлений начали наступление на партизан. В последующие дни ими были заняты важные населенные пункты и перекрыты все дороги, идущие из края. «Народные мстители» уклонялись от открытого боя ввиду явного превосходства противника. К 7 декабря группировка Шпеймана, зачистив несколько районов, операцию завершила. Основная часть войск была выведена в места постоянной дислокации, а в деревнях, где, по данным разведки, происходила концентрация «бандитов», были оставлены сильные гарнизоны. Однако с 9 декабря 1941 г. партизаны стали наносить удары по этим гарнизонам и к середине месяца восстановили свой контроль над краем.

Примерно в это же самое время (конец ноября — начало декабря 1941 г.), когда проводились оперативные мероприятия по уничтожению партизан в тыловом районе 16-й армии, к борьбе с народными мстителями были привлечены и «смысловцы». Решение об их использовании принималось в штабе группы армий «Север». Немцы хотели привлечь к зачисткам всех подчиненных Смысловского, но поскольку некоторые еще проходили обучение, а некоторые — только прибыли в разведывательные школы, боевые задачи ставились только перед курсантами, уже не один месяц обучавшимися в разведшколах. Они вошли в состав 1-го учебно-разведывательного батальона. В своей книге «Война и политика» Борис Алексеевич вспоминал:

«Поздняя осень 1941 года. Первые "партизанские шалости" в тылу Германского Восточного фронта. Мы формируемся на далеком севере. В тылу Германской северной группы армейских войск. Партизаны начали организовываться в глубоких лесах Эстонии, Латвии и Белоруссии. И в то время когда они начали выходить из своих тактических очагов, напряжение боев германских армий на всем Восточном фронте начало доходить до зенита. От Балтийского до Черного моря динамика германского стратегического наступления поглощает все оперативные и тактические резервы. В распоряжении тыловых комендатур находятся только слабые части этапных команд, полиция и полевая жандармерия.

Партизаны начинают наносить удары. Загорается тыл. Портятся дороги. Идут первые нападения на текущие к фронту боевые снабжения.

И вот оперативная разведка Германского генерального штаба Северной группы армейских войск — обращается к нам с острожным вопросом: нельзя ли использовать против партизан формирующиеся русские национальные батальоны?

Вопрос в исторической перспективе совершенно ясен.

От того, как сдадут боевой экзамен русские батальоны, будет зависеть их будущая организационная судьба. Быть может, судьба будущей Российской национальной освободительной армии, а вместе с нею, как нам тогда казалось, и вопрос освобождения российской нации от революционной коммунистической идеологии.

Долго раздумывать не приходилось.

1-й Русский национальный батальон был выдвинут на линию партизанского огня.

…В слегка морозную ночь северной осени батальон силою 400 штыков вышел из своих казарм и потянулся к месту боевой операции.

На рассвете, развернувшись в боевой порядок двумя ротами, оставляя третью в резерве, батальон начал входить в высокий лес.

…Командир батальона, прихрамывая от раны 1-го Кубанского похода [очевидно, речь идет о С. К. Каширине. — Примеч. авт.], скрылся в лесу со своим штабом».

Первая боевая операция батальона, по словам Смысловского, прошла успешно. Все ограничилось перестрелкой. Как впоследствии выяснилось, «смысловцы», находясь на линии огня, умело провели агитацию среди партизан, убедив последних в том, что нет смысла попусту проливать русскую кровь. Партизанам предложили сдать оружие, влиться в ряды русских добровольцев и вести борьбу с большевиками. Предложение было принято. К месту дислокации русская часть вернулась вместе с бывшими «бандитами».

«400 солдат Северного батальона, потеряв двух убитыми и четырнадцать ранеными, — подытоживал Смысловский, — маршировали в свои казармы, ведя, вернее, идя совместно с 844 партизанами.

Боевой, вернее, политический экзамен был выдержан блестяще. В лесу, через линию боевого огня, русские сговорились с русскими. Воевать им было нечего. Впереди их ждало общее — Российское Национальное Освободительное Дело.

Так была проведена первая национальная боевая и политическая операция, когда германский военный союзник не мешал, а, вернее, помогал русским национальным воинским соединениям».

Насколько информация Смысловского соответствует действительности?

По нашему мнению, такой случай вполне мог произойти. В 1941 г. советское партизанское движение еще не представляло собой того монолитного и грозного явления, каким оно стало в 1943–1944 гг. В начале войны в рядах партизан было множество людей, сомневавшихся в способности советского государства выдержать удар немецкой военной машины. Некоторые партизанские отряды быстро разваливались, ни разу не вступив в бой. В большинстве отрядов разведывательная, контрразведывательная и контрпропагандистская работа была поставлена неудовлетворительно, а в некоторых она вообще отсутствовала. Бойцы и командиры зачастую отсиживались в лесах, пока были продукты, а потом расходились по домам. Периодически имели место случаи измены, выдачи руководителей подполья и партизан, тайников с оружием, баз с продовольствием и медикаментами, партизанских лагерей и стоянок. Некоторые «окруженцы» — солдаты и офицеры РККА, избежавшие плена, — порою считали бессмысленным дальнейшее сопротивление вермахту. Не справившись с психологическим шоком, после разгрома своих частей и соединений они уходили из леса, вступали во вспомогательную полицию или «восточные» батальоны, и воевали в последующем в составе германских войск.

Укажем и на то, что в оккупированных районах Ленинградской области, где подчиненные Смысловского боролись с «народными мстителями», потери партизан оказались самыми тяжелыми по сравнению с другими областями РСФСР. Если в сентябре 1941 г. в области формально действовало 400 отрядов, то на 10 июня 1942 г. осталось 72. Все это свидетельствует об эффективной деятельности немецкой контрразведки и результативности при проведении антипартизанских операций.

Личный состав батальонов Смысловского принимал участие в боях против Красной армии в январе — апреле 1942 г. В этот период контрнаступление РККА под Москвой переросло в общее наступление на большей части германо-советского фронта. 9 января 1942 г. перешли в наступление войска левого крыла Северо-Западного фронта — 3-я и 4-я ударные армии под командованием генерал-лейтенанта М. А. Пуркаева и генерал-полковника А. И. Еременко. Армия Пуркаева нанесла удар из района озера Селигер в направлении на Холм, Великие Луки, армия Еременко — из района Осташкова на Торопец и Велиж. За 10–12 дней боев советские войска продвинулись на главных направлениях до 90—120 км и глубоко обошли демянскую группировку 16-й армии вермахта. В ходе наступления они окружили Холм, где находилась 218-я пехотная дивизия немцев, во взаимодействии с партизанами освободили город Торопец и на широком участке фронта подошли к железной дороге Ржев — Великие Луки, важной коммуникации группы армий «Центр».

2 февраля 1942 г. 3-я ударная армия генерал-лейтенанта М. А. Пуркаева вышла на ближние окрестности Великих Лук. Германское командование полагало, что Красная армия после сосредоточения крупной воинской группировки начнет здесь наступление на Новосокольники и далее в направлении Прибалтики. Немцам нужно было, прежде всего, сохранить железную дорогу Ленинград — Дно — Новосокольники — Витебск и далее на юг (Брянск и Киев), чтобы обеспечить железнодорожное сообщение между группами армий «Север», «Центр» и «Юг».

Фронт перед 3-й ударной армией на линии Великие Луки — Поречье обороняла 83-я пехотная дивизия со штабом в поселке Опухлики. Дивизия, срочно переброшенная из Франции, в течение нескольких месяцев отбивала атаки советских частей и соединений, удерживая этот стратегически важный «город на болоте».

Чтобы не дать РККА захватить Великие Луки, командование группы армий «Центр», и в первую очередь — 3-й танковой армии, перебрасывало в данный район дополнительные силы, в том числе и формирования из русских коллаборационистов. По инициативе командира одной из дивизий вермахта в тыловом районе группы армий «Центр» началась организация «особого восточного батальона». Костяк части, по согласованию со Смысловским, составили офицеры и унтер-офицеры, обучавшиеся в разведшколах «Северной группы» (заведения и курсы, подчинявшиеся абверкоманде-104, а также АСТ «Остланд»). Батальон направили под Великие Луки.

Сотрудник Зондерштаба «Р», личный водитель Смысловского Г. Клименко

Капитан Г. В. Клименко, воевавший в составе этого батальона, рассказал в очерке «Три месяца без смены», как «смысловцы» вели оборонительные бои:

«Наш особый батальон находился на левом крыле гигантского клина в районе Великих Лук. Здесь советское командование начало свое контрнаступление. Дело было зимой. Непривычные и не приспособленные к морозам немецкие части не выдержали. Возникла угроза прорыва. Наш батальон был брошен в бой. Мы закрепились между двумя немецкими батальонами и приготовились встретить советскую атаку. Она не заставила себя долго ждать. Никогда не забуду того яркого впечатления, когда в ответ на "ура!" атакующей советской части, им прозвучало русское "ypa!". Атака следовала за атакой, стрекотанье пулеметов перемешивалось со свистом минометов. Все советские атаки были отбиты. В моменты затишья боя выступали наши громкоговорители. Мы призывали наших братьев из советских рядов переходить к нам. Действительно, в ночной темноте к нам стали переходить перебежчики. Психология "советского" бойца дала трещину при первом соприкосновении с русскими антикоммунистами. Это заставило советское командование сменить части, стоявшие против нас, и поставить сюда отобранных чекистов [возможно, имеются в виду части войск НКВД. — Примеч. авт.]. Эти уже шли на нас в атаку без крика "ура!", но с бранью и с угрозой "изменникам".

Тут дело разгоралось жарко. Пулеметы стреляли с такой интенсивностью, что их приходилось обкладывать снегом, чтобы не кипела вода. Доходило до рукопашных схваток. Мы знали, что на нас идут отобранные коммунистами их прихвостни, и наши пулеметы с ними говорили языком вражды. Не один и не два ярых коммуниста остались лежать на подступах к нашим позициям. Бои шли с непрекращающейся силой. Оттепель сменила морозы, мы стояли в окопах по колено в талой воде. Описать лишения и труды — нет слов. И, несмотря на все наши трудности, ни один из наших русских солдат не сдал. Дух храбрости, жертвенности оставался сильным с первого дня до последнего, когда наконец после трех месяцев беспрерывных боев наш батальон был отведен для отдыха, а что значит провести три месяца под огнем, может понимать только тот, кто сам это пережил.

И мы не дрогнули. Мы знали, за что и против чего мы боремся».

Были и другие случаи непосредственного участия «смысловцев» в боях. Полковник К. Истомин вспоминал: «Помню в Сочельник ночью 1941-го года, не в Парижах, Брюсселях или Нью-Йорках, а где-то на окраине маленького городка в 44 километрах от Москвы, с оружием в руках отражали мы прорыв Красной армии…». Широкий круг обязанностей, возложенных на Смысловского, не позволял ему постоянно находиться со своими батальонами. Тем не менее, как только появлялась возможность, фон Регенау инспектировал русские части. На страницах «Суворовца» Клименко рассказал о случае, произошедшем в 1942 г. Смысловский приехал под Псков проверять недавно сформированный батальон. Тем же вечером он хотел побывать и в соседнем батальоне, а дорога, ведущая к месту его дислокации, шла через лес, где действовали партизаны. Смысловский обратился к немецкому коменданту с просьбой о выделении ему охраны, но личный состав комендатуры был задействован в оперативных мероприятиях. Оказавшийся рядом командир русского батальона предложил своих людей — четырех бойцов, только недавно перешедших на немецкую сторону. Все они в прошлом были военнослужащими конвойных войск НКВД. Не видя другого выхода, Смысловский решил ехать. Желая показать, что он доверяет «конвоирам», фон Регенау снял кобуру с пистолетом и бросил ее на заднее сиденье служебного автомобиля. В пути офицера не раз одолевали мысли: «Либо довезут, либо к партизанам на расправу доставят». Поездка, однако, завершилась удачно.

Как уже говорилось, работа Смысловского в первые месяцы войны была связана с получением оперативных данных от агентов (по информации чекистов, фон Регенау даже курировал в абверкоманде-104 агентурное направление). Какое-то время он контролировал процесс обучения курсантов, выступал на лекциях, делился опытом, подбадривал тех, кому предстояло выполнять спецзадание. Однако подготовка курсантов не всегда была удовлетворительной. Интенсивный курс обучения иногда шел в ущерб качеству подготовки агентов, а отсюда возрастала вероятность их провала. Конечно, для немцев «человеческий материал», используемый для заброски в советский тыл, был не так уж и важен: под рукой находились лагеря для военнопленных, где можно было набрать новых кандидатов.

Выше уже отмечалось, что в одном из первых потоков Валгской разведшколы проходили подготовку молодые русские эмигранты, завербованные в Варшаве представителем РФС В. М. Бондаровским в конце августа 1941 г. Пройдя обучение, в январе 1942 г. они были переброшены в тыл Волховского фронта. Переброска прошла неудачно, разведчиков задержали.

3 января 1942 г. патруль доставил к особистам 25-й кавалерийской дивизии трех подозрительных граждан, появившихся в расположении соединения. В ходе допросов, проводимых оперативным уполномоченным особого отдела дивизии старшим лейтенантом A. M. Нестеровым, выяснилось, что все задержанные являлись агентами, переброшенными по указанию начальника абверкоманды-104 майора Гемприха и его помощника — капитана фон Регенау (именно так было зафиксировано в показаниях). Разведчики — белоэмигранты Г. Н. Лобачевский (псевдоним «Янковский»), Н. И. Гурамишвили («Ибрагимов») и бывший военнослужащий РККА Г. М. Афиногенов («Ершов») — получили задание «установить в г. Ярославле наличие воинских частей и военной промышленности, собрать сведения о концентрации войск Красной армии в районе Валдай — Волочек — Торжок, а также разузнать, не готовится ли СССР к химической войне». Задержанные назвали ряд других агентов, переброшенных и подготовленных к переброске в советский тыл, благодаря чему их также обезвредили (секреты, выставленные особым отделом 305-й стрелковой дивизии, арестовали еще двух разведчиков).

После войны A. M. Нестеров опубликовал свои воспоминания в сборнике очерков о буднях контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов — «Армейские чекисты» (Лениздат, 1985. 368 с). Ветеран госбезопасности представил на суд читателей довольно типичную картину «работы» с захваченными агентами. Вначале, как и положено по правилам жанра, шпионы упираются, отказываются давать показания. Но потом их «раскалывают» на мелочевке. Все это дополняется весьма нелестными характеристиками: «неужели разведка противника могла направить в разведывательный рейд это убогое существо, невольно вызывающее чувство жалости к себе?». Шпионы-эмигранты предстают какими-то ущербными персонажами. Их в два счета завербовали коварные «соотечественники-фашисты», а они — наивные аполитичные юноши из семей русских изгнанников, даже не догадывались, с чем будет связана их деятельность на Восточном фронте. Разумеется, написанная отставным чекистом картина не соответствует действительности. Добровольцы, согласившиеся сотрудничать с абвером, прекрасно понимали, для чего их отбирают. К тому же пройти специальную подготовку соглашались чаще всего те, кто считал себя убежденными антибольшевиками, готовыми расстаться с жизнью за свои идеалы.

Забавно, что мнение Нестерова в чем-то пересекается со словами бывшего начальника оперативного отдела 1-й РНА, полковника Е. Э. Месснера (после войны он был с позором изгнан Смысловским из Суворовского союза за разложенческую деятельность, и в дальнейшем не уставал лить на своего бывшего командира целые ушаты грязи): «Набрав некоторое количество русских юношей-варшавян и наскоро обучив их разведывательному ремеслу, он [Смысловский. — Примеч. авт.] отправлял их через линию фронта, и они все погибли, вследствие неопытности, незнания советского жаргона и вообще плохой организации этого дела немцами».

Злопыхательская критика Месснера вызывает вопросы. Во-первых, провалы агентуры в январе 1942 г., произошедшие по объективным причинам, вовсе не дают повода голословно утверждать, что абсолютно все «смысловцы» оказались в руках советской контрразведки и погибли. Неужели Евгений Эдуардович был посвящен во все нюансы работы Смысловского? Ведь он не служил с ним в отделе «1 C» штаба группы армий «Север», не инспектировал разведшколы, не контактировал с абверкомандой-104. Почти всю войну Месснер просидел в Югославии. Конечно, какие-то детали он мог узнать после окончания войны, когда перебрался в Аргентину вместе с другими чинами 1-й РНА и вошел в состав Суворовского союза. Однако уровень осведомленности Месснера в этом вопросе явно далек от того, чтобы делать подобные умозаключения. Только Смысловский и очень близкие ему люди могли знать, сколько молодых эмигрантов погибло, а сколько выжило. Кроме того, значительная часть привлеченной Смысловским эмигрантской молодежи была членами НТС, которые как раз очень хорошо были знакомы с советскими реалиями, бытом, языком (подобной практической подготовке руководство НТС уделяло очень большое внимание). Именно поэтому «энтээсовцы» и были столь ценными кадрами, массово привлекавшимися к работе.

В очерке Нестерова фигурирует и сам Смысловский. Борис Алексеевич предстает перед читателями в качестве угодливой и подобострастной фигуры. Он и шагу не может ступить без майора Гемприха, а все его проверки Валгской школы, как можно заключить из текста, сводились к выполнению пропагандистских функций. Но такого рода упрощенная картина не имеет с действительностью ничего общего. Смысловский, контактировавший с Гемприхом, не был его подчиненным, так как представлял разведывательную инстанцию, обладавшую приоритетом в плане получения оперативной информации и правом контроля над специальными подразделениями абвера. Курируя подготовку разведчиков, он действовал как представитель отдела «1 C» штаба группы армий «Север».

Рассказывает Нестеров и об эпизоде, когда некоторые курсанты-радисты разведшколы в Валге саботировали выброску в советский тыл под предлогом внезапно появившейся у них болезни. Саботаж раскрыли, а виновных, по приказу Гемприха, передали в военно-полевой суд. Смысловский, если верить словам Нестерова, выступил перед строем курсантов с речью, заявив: «Такая же позорная участь постигнет каждого, кто откажется идти в разведку за линию фронта».

Эпизод с саботажем, вероятно, действительно имел место, однако он вряд ли мог внести серьезный разлад в дело, организованное Смысловским. На карьере офицера это ЧП не отразилось, в противном случае немцы лишили бы его полномочий инспектора учебно-разведывательных батальонов, а затем, в марте 1942 г., не назначали бы на более ответственную должность — начальника Зондерштаба «Р». Следовательно, деятельность Смысловского, несмотря на случаи «не должного поведения» некоторых его подопечных, в целом оказалась для абвера полезной.

 

Третья глава. Особый штаб «Россия»

 

Организация и структура

Партизанская проблема на оккупированных территориях Советского Союза далеко не сразу начала вызывать озабоченность у германского руководства. В течение первого года войны вермахту удавалось вполне успешно подавлять деятельность (там, где таковая вообще была) «бандитов», «грабителей», «налетчиков» и «убийц-поджигателей» (именно такая терминология использовалась в официальной документации и военной прессе). Приказ ОКВ «О борьбе с коммунистическим повстанческим движением» от 16 сентября 1941 г. и приказ рейхсфюрера СС Г. Гиммлера «О мероприятиях по борьбе с советскими партизанами» от 18 ноября 1941 г. предписывали частям и подразделениям действовать против партизан бескомпромиссно и жестко, пуская «в ход самые крутые меры для подавления в кратчайший срок этого движения».

При этом, по замечанию британских военных специалистов Ч. Диксона и О. Гейльбруна, поначалу высшее германское командование продолжало придерживаться вполне традиционных взглядов на «малую войну».

Со временем тактика борьбы с партизанами начала меняться. И неудивительно: в январе — марте 1942 г. число партизанских налетов и диверсий заметно возросло (о чем с нескрываемой тревогой писал в запросе от 16 апреля 1942 г. командующий охранными войсками тыла группы армий «Центр» генерал пехоты Макс фон Шенкендорф). Если летом — осенью 1941 г. части по охране тыла и полиция, сообразуясь с оперативными данными, стремились немедленно блокировать и уничтожить «бандитов», то зимой 1941–1942 гг. значительное внимание стало уделяться сбору информации о партизанах и засылке к ним агентуры, и только потом — проведению боевых операций. Агентам вменялось в обязанность устанавливать численность и вооружение отрядов «народных мстителей», источники их снабжения, выявлять основные места их дислокации и каналы связи с частями Красной армии и населением, сообщать о планах и намерениях партизан. Использовались самые разнообразные способы по агентурному проникновению, — в частности, под видом беженцев, военнопленных, якобы совершивших побег из лагеря, погорельцев, бродячих нищих, перебежчиков из полиции, горожан, прибывших в сельскую местность для обмена вещей на продукты и т. д. Некоторые агенты получали задание совершать акты террора в отношении командного и политического состава отрядов, вести другую подрывную работу. К широкому внедрению агентуры в ряды «народных мстителей» был активно подключен и абвер.

Помимо этого, с 1942 г. германская контрразведка начала создавать антипартизанские части из бывших советских военнопленных. По замечанию исследователей И. А. Дугаса и Ф. Я. Черона, «первые добровольческие батальоны из пленных были сформированы именно для борьбы с партизанами…». Так, например, под эгидой абвера в поселке Осинторф (Оршанский район Витебской области) была сформирована Русская национальная народная армия (РННА), по немецким документам — 203-е подразделение абвера или соединение «Седая голова» (Abweher Abteilung 203, Verband «Graukopf»). Первоначально это был батальон, насчитывавший от 350 до 400 человек. В мае 1942 г. часть участвовала в войсковой операции «Ганновер» (Hannover), получив задачу — уничтожить штаб 1-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта П. А. Белова. И хотя выполнить задание «осинторфовцам» не удалось, немцы все равно сочли их действия довольно полезными.

В январе 1942 г. руководство абвера потребовало от начальников абверкоманд всемерно активизировать разведывательную и контрразведывательную работу. Немалое внимание было уделено и партизанскому вопросу. Настоятельно предлагалось усилить меры в этом направлении, теснее сотрудничать с полицией безопасности и СД (историк Н. Ломагин, ссылаясь на Д. Карова, отмечает, что в 1941 г. абвергруппы, действовавшие при объединениях группы армий «Север», редко делились сведениями с СД, равно как и наоборот).

Рост советского партизанского движения привел к тому, что в абвере созрело решение о создании специального разведывательного органа, который бы занимался агентурной разработкой, выявлением и ликвидацией партизан, контактируя по этой линии со всеми структурами немецкой контрразведки на оккупированной территории СССР. В результате в марте 1942 г., при IX реферате I отдела штаба «Валли» (начальник — майор, а затем подполковник В. Баун), появился Особый штаб «Россия», известный как Зондерштаб «Р» (Sonderstab «Rußland»; полевая почта — 06100 В). Штаб дислоцировался в Варшаве и был законспирирован под вывеской «Восточная строительная кампания "Гильген"» (сначала размещался по ул. Хмельная, дом № 7, затем по ул. Новый Свят, дом № 5). Возглавил организацию майор Б. А. Смысловский, которому по оперативным соображениям был присвоен псевдоним «фон Регенау». Исследователь В. И. Голдин полагает, что именно Смысловский подал немцам мысль о создании Зондерштаба.

Информация о том, какие задачи ставились руководством абвера перед Зондерштабом, встречается в ориентировке НКГБ УССР областным управлениям НКГБ о структуре и деятельности Особого штаба «Россия» от 25 сентября 1944 г.:

«7. Агентурная разработка партизанских отрядов, действующих в немецком тылу, — выявление мест их дислокации, руководящего состава, численности, национального состава и партийной прослойки, наличия работников НКВД-НКГБ, морального состояния, баз снабжения, средств связи с центром, района действия и первоочередных задач.

2. Проведение через внедренную агентуру разложенческой работы среди партизанских отрядов и склонение их к переходу на сторону немцев.

3. Создание из проверенной агентуры лжепартизанских отрядов и засылка их в действующие партизанские формирования с задачей объединения и ликвидации последних.

4. Ведение разведработы в тылу Красной Армии на оставленной немецкими войсками территории при их отступлении».

В структурном отношении Зондерштаб включал в себя четыре отдела. Первые три занимались оперативной деятельностью, четвертый — отвечал за административно-хозяйственное обеспечение.

1-й отдел был призван вести разведывательную работу. Сотрудники отдела руководили резидентурами, собирая информацию о партизанах, и после ее анализа направляли все данные в штаб «Валли». В числе руководителей отдела часто называется фамилия бывшего генерал-майора РККА Михаила Михайловича Шаповалова (псевдоним «Раевский»). Назначение его на эту должность последовало, однако, в начале 1943 г., когда состоялся его перевод в абвер после вполне удачной деятельности в отделе пропаганды штаба 1-й танковой армии вермахта. Кто до Шаповалова возглавлял 1-й отдел Зондерштаба, авторам установить не удалось.

Схема Зондерштаба «Р», составленная сотрудниками Смерш

Шаповалов также являлся начальником штаба Особого штаба «Россия». Будучи одно время заместителем и «правой рукой» Смысловского, он, по словам историка K. M. Александрова, «…участвовал в разработке и планировании операций по инфильтрации агентурой Зондерштаба советских и антисоветских партизанских отрядов, действовавших на оккупированной территории Польши, Западной Белоруссии и Западной Украины».

2-й отдел отвечал за контрразведывательную работу, выполняя функции службы собственной безопасности. Члены отдела занимались проверкой, приемом и увольнением сотрудников Зондерштаба «Р», проводили среди личного состава мероприятия, используя осведомителей. Возглавлял отдел эмиссар РФС В. М. Бондаровский, наладивший довольно эффективную систему контроля и наружного наблюдения. При его непосредственном участии была пресечена попытка разложения охранного подразделения Зондерштаба, где по заданию белорусских партизан действовал завербованный охранник Козлов.

3-й отдел занимался пропагандой, нацеленной на разложение партизанских формирований. Главой отдела был начальник Польского отдела НТСНП Александр Эмильевич Вюрглер. После того как М. М. Шаповалова утвердили на должности начальника штаба Зондерштаба «Р», Вюрглер стал выполнять обязанности помощника по политической части. В июле 1943 г., во время проведения реорганизации Особого штаба, отдел пропаганды ликвидировали. Вюрглер был переведен во 2-й отдел, где руководил работой недавно созданного осведомительного сектора. К слову сказать, в том же секторе работал и легендарный Борис Сафронович Коверда (застреливший 7 июня 1927 г. в Варшаве советского полпреда П. Л. Войкова, одного из участников убийства последнего российского императора Николая II).

4-й отдел — административно-хозяйственный — обеспечивал сотрудников штаба денежными средствами, вещевым имуществом и продовольствием. В июле 1943 г., после сокращения отдела агитации и пропаганды, отдел получил цифру 3 (вообще, за время своего существования Зондерштаб «Р» неоднократно менял структуру). Начальником отдела являлся некто Плотников.

Советская разведка периодически пыталась внедрять в Зондерштаб свою агентуру, пыталась парализовать работу всего органа. Однако попытки такого рода оказались в основном неудачными. Так, сохранился приказ № 00188 от 8 сентября 1943 г., подписанный Смысловским: «Всем сотрудникам 2-го отдела Зондерштаба "Р", принимавшим участие в раскрытии и ликвидации коммунистической ячейки в системе Зондерштаба "Р", от лица службы объявляю благодарность…». Немалую роль в разоблачении советских агентов сыграл белоэмигрант, фельдфебель вермахта Георгий Нипанич (псевдонимы «Никон» и «Славкин»), опытный оперативник, обучавшийся в разведшколах Валги и Белого озера (после войны проживал в США, сотрудничал с ЦРУ). Смысловский лично отметил заслуги Нипанича.

Разделив оккупированную территорию СССР на пять областей (такое деление сохранялось примерно до осени 1943 г., после чего осталось четыре области), Зондерштаб «Р» вел разведку и заброску агентуры в партизанские отряды и подпольные группы. Вся работа штаба строилась через межобластные резидентуры (или «Разведывательно-резидентские области»), которые охватывали своей деятельностью сразу несколько регионов.

Работу Разведывательно-резидентской области «А» возглавлял бывший офицер Русской армии, майор (затем — подполковник) вермахта Г. Г. Бобриков (псевдоним «Бибиков»). Штаб дислоцировался в Симферополе, по ул. Крестьянская, дом № 1. Агенты Бобрикова действовали в Николаевской, Запорожской, Сталинской (ныне — Донецкая), Кировоградской, Одесской, Каменец-Подольской (ныне — Хмельницкая) областях и Крымской АССР. Районные резидентуры органа находились в Симферополе, Севастополе, Феодосии и других городах. В начале 1943 г. Бобриков, являясь главным резидентом, был переведен в Киев, откуда позже убыл в Варшаву (поскольку к столице Украины подходила Красная армия). Затем Смысловский добился его назначения на должность начальника Вайгельсдорфской разведшколы. В конце войны Бобриков стал командиром 2-го полка 1-й РНА.

Разведывательно-резидентской областью «В» руководил бывший поручик Русской армии и полковник армии Украинской народной республики Н. М. Рыбачук (Ребарчук, Рибачук, род. 6.12.1890 г.) С 1928 г. он служил в Войске Польском, участвовал в боях в сентябре — октябре 1939 г., затем контактировал с немецкой разведкой, сотрудник 205-й абвергруппы, далее — главный резидент области «В» (его заместителем был лейтенант вермахта И. И. Гресс). Подчиненные Рыбачука действовали в Киеве, Днепропетровске, Черкассах, Полтаве, Виннице, Умани, Белой Церкви, Николаеве, Пирятине, Фастове и Иванкове.

Во главе Разведывательно-резидентской области «С» стоял главный резидент П. Н. Павленко (псевдонимы «Мартынов», «Арский», «Отрожко»; до 1942 г. — сотрудник 103-й абверкоманды). Штаб размещался в Чернигове. Районные резидентуры располагались в Бобруйске, Гомеле, Нежине, Полоцке, Лоеве, Ковеле, Калинковичах, Овруче, Слуцке, Козельце, Новозыбкове, Клинцах, Стародубе и местечке Куликовка. Таким образом, агенты Павленко действовали в северных районах УССР, на юге БССР, в Орловской области РСФСР. В сентябре 1943 г. в связи с реорганизационными мероприятиями резидентуры, находившиеся в Бобруйске, Полоцке и Слуцке, перевели в разведывательно-резидентскую область «С 1».

К слову, под фамилиями «Арский» и «Отрожко» в Зондерштабе «Р» действовало еще два человека. Первый — «Острешко», «Арский» Андрей Николаевич (клички «Доктор» и «Тарасов»), областной резидент в Днепропетровске, Бобруйске, Житомире и Умани. Второй — некто «Отрожко», «Арский» Константин Николаевич (полковник) — до сентября 1943 г. исполнял обязанности помощника начальника резидентской области «С» по оперативной работе, затем — обязанности помощника начальника по внешней разведке в резидентской области «А».

Основным регионом деятельности Разведывательно-резидентской области «С 1» была оккупированная территория Белоруссии и районы северо-запада РСФСР. Поначалу штаб дислоцировался в Могилеве, а затем, с 15 октября 1943 г., переведен в Минск. Резидентуры органа находились в Орше, Могилеве и Себеже, с осени 1943 г. — в Слуцке, Бобруйске и Жлобине. Поступление информации шло через главного резидента А. Ф. Хоментовского (позже находившегося в составе 1-й РНА и интернированного вместе с женой в Лихтенштейне).