Колдунья

Гриффит Рослин

Фрэнсис Макдонэлл, учительница закрытого пансиона для девочек на восточном побережье, к тридцати годам совершенно смирилась со своей репутацией слишком заумной и прямолинейной леди, скучной размеренной жизнью и уч ью старой девы, как вдруг жизнь ее понеслась галопом. За короткое время Фрэнсис лишилась работы и получила предложение от приятного джентльмена средних лет с запада. Стоило ей сойти с поезда на землю Нью-Мексико, как она стала вдовой и… владелицей половины казино и публичного дома! Фрэнсис Ганнон поняла, что в ее жизни безвозвратно изменилась не только фамилия, и если она хочет выжить в суровом краю, то ей придется взглянуть на мир другими глазами. И Чако Джоунс, незаконорожденный полукровка, невольный убийца мужа, которого она ненавидела, предстал в ином свете: в нем не было бессмысленной жестокости и жажды убийства, его поступки были продиктованы инстинктом выживания, силой, стойкостью и мужеством. Чако принадлежит к древнему роду индейских шаманов и лекарей, и только он может остановить зло, которое кружит поблизости, как ветер, не оставляя следов, не отбрасывая тени, принимая облик то животного, то человека, и совершает кровавые изуверства, подбираясь все ближе и ближе к Фрэнки и Чако…

 

ПРОЛОГ

Графство Линкольн, территория Нью-Мексико, 1880

Чако Джоунс внезапно проснулся на своей кровати в одном из домов для работников на ранчо Ролстона Дабл-Бар. Несмотря на то что строение было глинобитным, в нем имелось одно окно, два камина и через весь вход тянулся портал с колоннами. Крыша дома, слава Богу, была относительно надежной, хотя и с заплатами, но все же она выдерживала проливные дожди и грозы, нередко наведывающиеся сюда.

Но сегодня ночью его разбудил дождь, и хотя он уже закончился, Чако никак не мог заснуть. Он слушал беспокойное завывание ветра, доносившееся от ближайшего соснового перелеска, и его шестое чувство, его интуиция, подсказывали ему, что-то не так.

Что-то должно случиться.

Что-то неуловимое угнетало его, как угнетало это непрерывное завывание ветра…

Он лежал в одежде, повернувшись лицом к окну, ощущая под подушкой свой кольт.

Наконец-то он заснул, ему приснилось, что он бродит по серому плоскогорью, освещаемому белым лунным светом, и пытается поймать порхающие и танцующие тени, которые все время убегают от него, уводя его все дальше и дальше. Ветер продолжает завывать, а он все идет и идет, пока тени не приводят его к призрачному дому. Он входит в него, ложится в постель и всматривается в расположенное напротив незанавешенное окно.

Ветра уже нет, однако он явно слышит непонятный звук — тихое пощелкивание, которое все приближается. Кажется, что какое-то существо с лапами и когтями бегает по порталу.

Затем уже видно, что что-то темное появляется в окне.

На четырех лапах.

Хищник.

Перед тем как взобраться в окно, зверь замирает встает на задние лапы и, положив передние лапы на подоконник, смотрит прямо на него, поблескивая глазами.

Волк… вроде бы не похож.

Без сомнения, ни одно из животных не могло так пристально и изучающе смотреть на человека.

Вдруг Чако ясно осознал, что он не спит и все это происходит наяву. Он чувствовал, как широко раскрыты его глаза, нет, он вовсе не спит. Он насторожился, приподнявшись на локтях, и по спине пробежали мурашки.

Волк следил за ним так, словно вот-вот собирался прыгнуть на него.

Вдруг откуда-то раздался голос апачи, который, ругаясь, крикнул:

— А ну, дьявол, пошел отсюда.

Затем послышался свист и шуршанье.

Зверь спрыгнул, встал на четвереньки и ушел.

Схватив оружие, Чако слез со своей верхней полки, тихонько прошел по полу, стараясь не разбудить остальных ковбоев. Когда он был у двери, он взвел спусковой крючок кольта.

Однако в портале никого не было, но он успел заметить удаляющуюся тень, затем промелькнувшую в гуще можжевельника.

От увиденного ему стало не по себе, дыхание сделалось тяжелым, он прошелся по веранде и, дойдя до ее конца, вытащил спичку из кармана брюк. Чиркнув спичкой, он стал вглядываться в землю под окном, пытаясь обнаружить следы. Холод опять пробежал по его спине, а волосы встали дыбом.

На сырой красной глине он не обнаружил следов какого-либо зверя, зато увидел вмятины от узких туфель на высоких каблуках.

Вне всякого сомнения, эти следы были оставлены женской обувью.

Он снял палец со спускового крючка кольта и опустил руку. Оружие так и не пригодилось ему.

 

Глава 1

Бостон

Женская частная школа мисс Льюиллинн предоставляла полный пансион и обучение для девушек в возрасте от двенадцати до семнадцати лет. Когда Фрэнсис Макдонэлл только начинала работать здесь, десять лет тому назад, она была лишь на два года старше некоторых своих учениц. Она вела уроки по английскому языку и гигиене.

Иногда Фрэнсис ощущала себя уже такой старой по сравнению с молодыми ученицами. Отчасти, правда, это было вызвано необходимостью строго одеваться и держаться со своими подопечными так, чтобы они видели в ней спокойную, рассудительную и солидную наставницу. Собираясь на занятия, она привела свои густые темно-каштановые волосы в порядок, завязав их в тугой пучок, и поправила белый кружевной воротничок на темно-зеленом платье.

То, что она считала здесь своим домом, была маленькая комнатушка с минимумом удобств. В комнате находилась узкая кровать, старый комод и несколько настенных крючков, на которые вешалась одежда.

Из окна, единственного в этом скудном жилище, был виден маленький двор. Одну его сторону занимали домики для учителей, другую — большой особняк из кирпича, в котором размещалось общежитие воспитанниц, собственно помещение школы и апартаменты самой мисс Грэйс Льюиллинн.

Дождливые дни уже закончились, и с раннего утра светило весеннее солнышко, которое буквально манило девушек на улицу. Перед началом занятий они кучками рассыпались по школьному двору, разговаривали, смеялись. Вот и сейчас Фрэнсис, выглянув в окно, порадовалась солнцу и увидела смеющихся учениц, и ей самой стало весело и радостно.

Она отошла от окна, взяла с комода учебник и пошла к выходу. В коридоре было тихо. Остальные учителя в это время еще завтракали в личной столовой мисс Льюиллинн, где им подавали кашу и чай. В это утро Фрэнсис не хотелось есть. Проходя по коридору мимо комнаты Эмилии Брэдли, она отвернулась. Эмилия— ее лучшая подруга и коллега по работе, была уволена несколько месяцев тому назад. Фрэнсис недоставало ее, она скучала по ней. В компании Эмилии она забывала о неприятностях и грустных мыслях.

Спустившись по узкой лестнице, она открыла дверь и вышла во двор. Здесь стояло несколько девушек, которые сразу же повернулись, увидев ее. Они были одеты в голубые юбки и блузки, в тон юбкам, в черные хлопчатобумажные в рубчик чулки и черные до щиколоток ботинки.

— Доброе утро, мисс Макдонэлл, — поздоровалась с ней одна из девушек, которой было двенадцать лет.

— Доброе утро, Тилли, — успела ответить ей Фрэнсис и сразу же услышала, как ссорились неподалеку стоявшие девушки.

— Итак, ты признаешь или нет, что ты из дикарей? — резко и даже грубо спрашивала одна из девушек, шестнадцатилетняя Эми Дандридж.

— Я лишь полукровка команчи. — Это была Луиза Джэнкс. Фрэнсис догадывалась о происхождении девушки и видела, что, после того как она вернулась на учебу после Пасхи, конфликт с однокашницами уже назревал и грозил перерасти в настоящую ссору. Эми была блондинкой с белым, как у фарфоровой статуэтки, цветом кожи. Она всегда была чем-то недовольна, вечно ходила с надутыми губами, что так характерно для высокомерной, заносчивой особы, имеющей богатых родителей. У Луизы же были черные волосы, цвет ее кожи был гораздо темнее, но держалась она с чувством собственного достоинства и даже гордо, хотя никогда не рассказывала о своих родителях.

— Ты из команчи! — кричала на нее Эми обвинительным тоном. Блондинка взглянула на остальных девушек, стоявших рядом, словно заручалась их поддержкой.

Роль лидера доставляла Эми огромное удовольствие, она сама выдвинула себя на эту роль и ни при каких условиях никому не отдала бы ее.

— Команчи — язычники. Они убивают белых людей!

Глаза Луизы гневно вспыхнули:

— Белые люди знают, что те территории, которые они завоевали, принадлежали индейцам. И к тому же белые убили множество индейцев, они убивали даже женщин и маленьких детей.

На Фрэнсис нахлынули неприятные мучительные воспоминания о том, как миссионерский лагерь превратился в резервацию для индейцев. Несмотря на то что прошло уже два десятилетия после той трагедии, отчаянное лицо матери, которое она запомнила, буквально преследовало ее.

— Девушки, вы не должны так разговаривать друг с другом, — сказала им Фрэнсис, увидев просящий о защите взгляд Луизы, а затем, обратившись к Эми, сказала: — Мы все божьи создания.

Однако эти слова не подействовали на Эми, и она, нахмурившись, пренебрежительно ответила:

— Дикари не могут быть божьими созданиями. Они снимали скальпы у белых людей.

— А иногда даже отрезали им головы, — сердито добавила Луиза. — Не хочешь, чтобы я тебе показала, как это делается?

Девушки, стоявшие кучкой, не ожидали таких слов и испуганно расступились, включая и Эми.

— Ну, прочь отсюда, давайте, давайте! — говорила Луиза с такой злостью, ожесточенностью, с какой разговаривает бесстрашный воин, в одиночестве выступающий против хорошо вооруженной группы неприятелей.

— Язычница, безбожница! — орала на нее Эми дрожащим голосом.

Ситуация выходила из-под контроля. Фрэнсис схватила девушек за руки и прикрикнула:

— Хватит! Помиритесь и отправляйтесь на занятия.

Эми отдернула руку и злобно сказала:

— Я и не подумаю мириться с этой дикаркой и не сбираюсь слушаться того, кто сочувствует этим дикарям.

— Как ты смеешь так разговаривать? — сказала Луиза, толкнув Эми. — Сейчас я тебе покажу один трюк, который проделывают команчи. Тебя надо привязать к лошади сзади, которая будет скакать до тех пор, пока ты не превратишься в кровавый труп.

— Луиза! — Фрэнсис с ужасом смотрела на распалившуюся ученицу.

— Ты не можешь находиться здесь, среди цивилизованных людей, — кричала Эми. — Твое место в резервации вместе с остальным дикарями. — Она дала Луизе пощечину. — Не попадайся мне лучше на глаза, держись от меня подальше.

Сверкнув своими темными глазами, Луиза ударила Эми кулаком. Блондинка упала на землю, и началась настоящая потасовка, несколько подруг пришли на помощь Эми, вцепившись в волосы Луизе.

— Я приказываю вам прекратить это, — говорила Фрэнсис, пытаясь оттащить девушку, колотившую Луизу по спине. — Вы же леди! — Она старалась утихомирить Луизу, несмотря на то что шестнадцатилетняя девушка была такой же сильной, как и она. — Сейчас же прекрати это!

Луиза не слышала Фрэнсис, в ее глазах была ярость и неистовство. Чтобы избежать новой атаки Луизы, Фрэнсис встала между девушками и сказала:

— Вам должно быть стыдно.

Однако остальные девушки уже разбегались. Фрэнсис поняла, что во дворе появились другие учителя. Одна из учителей схватила маленькую девочку за косичку и давала ей нагоняй. Сама мисс Льюиллинн стояла на лестнице, ведущей в здание школы.

— Девушек отвести по их комнатам, — скомандовала заведующая школой. — Мисс Макдонэлл… зайдите ко мне в кабинет.

Фрэнсис смотрела, как Луизу отводили в здание школы, и надеялась, что учителя не станут винить девушку за то, что произошло. Она ведь была свидетельницей происшедшего и могла все рассказать. Но ей пришлось около получаса дожидаться, пока заведующая школой примет ее. Она села на один из стульев, стоявших в ряд за огромным столом из красного дерева. Этот стол, фамильная реликвия семейства Льюиллинн, перешел к заведующей по наследству. Мисс Льюиллинн была последней представительницей рода. Будучи не замужем, она всецело посвятила себя воспитанию и обучению юных девушек.

Еще десять лет назад Фрэнсис сидела на этом же стуле, когда мисс Льюиллинн поздравляла ее с успешной сдачей экзамена на право работать в ее школе. В тот день суровая леди мило улыбалась ей и рассыпала комплименты, говоря, что очень рада взять на работу такую высоконравственную воспитанную учительницу. Фрэнсис была дочерью священника.

Сейчас же заведующая школой не улыбалась. Из-за серебряной оправы очков на Фрэнсис смотрели холодные глаза, а тонкие губы были сжаты, что придавало ее лицу выражение явного неодобрения. Она всегда носила траурный черный цвет, который лишь подчеркивал бледность и морщинистость кожи ее лица. Фрэнсис почему-то почувствовала себя виноватой под этим строгим холодным взглядом, хотя и не собиралась показывать, что боится своей грозной начальницы.

— Что именно вы можете сказать в свое оправдание? — начала мисс Льюиллинн.

— В свое оправдание? — удивилась Фрэнсис. Обвинительный тон заведующей не предвещал ничего хорошего. — Эми Дандридж говорила ужасные вещи Луизе Джэнкс —сказала Фрэнсис. — Я пыталась разнять девушек и помешать тому, чтобы они подрались.

— В рапорте о происшествии, который я получила, указано, что девушка-индианка была зачинщицей скандала, а вы ее защищали.

Удивленная тем, что заведующая не собиралась выслушать ее, а руководствовалась чьим-то рассказом, Фрэнсис все же решила объяснить, как все было:

— Луиза, конечно, высказала несколько оскорбительных фраз в адрес Эми, но зачинщицей ссоры была Эми и…

Заведующая грубо прервала Фрэнсис:

— Мисс Макдонэлл! Вы что, опровергаете мои слова?

Чувство вины, которое Фрэнсис испытывала в начале разговора, сейчас переросло в гнев, так как она поняла — мисс Льюиллинн вызвала ее, чтобы отчитать.

— Разве кто-то еще слышал весь спор между девочками? — спросила Фрэнсис. — И почему вы верите кому-то больше, чем мне?

— Вот уж кто что слышал и видел, вас совсем не касается. И я совершенно не согласна с вами, что дикари тоже божьи создания!

Фрэнсис была совершенно ошеломлена. Занимая такое положение, будучи заведующей школой, мисс Льюиллинн была явно разгневала. И это вместо того, чтобы со всей объективностью разобраться в случившемся.

— Ведь вы же воспитатель и христианка, — заметила Фрэнсис.

— Мне виднее, кто я, — грубо ответила заведующая. — Если бы я знала, что Луиза — язычница, а не испанка или мексиканка, как я думала, я никогда бы не приняла ее в школу. Ее мамаша умышленно скрыла этот факт.

Услышав эту правду о происхождении Луизы, Фрэнсис все же решилась защитить девушку, даже не задумываясь о последствиях.

— Луиза лишь наполовину индианка, — сказала Фрэнсис.

— К язычникам она имеет прямое и полное отношение, а не половинное. — Мисс Льюиллинн говорила с такой злостью, что даже кружево на ее шляпке подрагивало. — В ней больше животных инстинктов, нежели человеческих качеств. Ведь еще четыре года назад эти дикари расправились с генералом Кастером и его войсками.

С индейцами всегда была война. Когда южные штаты вели борьбу за выход из федерации, тогда брат поднялся против брата. Но индейцы никогда не принимались в расчет как люди. Их считали язычниками, животными, дикарями. Фрэнсис опять мысленно вернулась к прошлому, и горло у нее сжалось. Она вспомнила лицо индианки, от которой навсегда оторвали детей. Женщина даже не плакала, но Фрэнсис знала, что она хотела умереть.

— Вы давно уже скрываете довольно странные мысли, мисс Макдонэлл, — продолжала заведующая, — хотя я и смотрела на это сквозь пальцы — на ваше увлечение спиритизмом, разговоры об избирательном праве женщин.

Фрэнсис подумала, что об этом она прочитала из книг и обсуждала эти вопросы с другими учителями.

Мисс Льюиллинн добавила:

— Вы держали в тайне замужество мисс Брэдли.

Это было правдой. Фрэнсис на самом деле знала о запретной связи, а затем и о замужестве Брэдли. А одним из условий преподавания в этой школе было требование оставаться незамужними. Однако Фрэнсис хранила тайну, так как об этом ее просила подруга. Муж Эмилии был скромным клерком в универсальном магазине, и чтобы им как-то хватало на жизнь, Эмилия должна была работать, хотя и получала маленькую зарплату учителя.

— Вы нарушили устав школы.

Фрэнсис, проглотив обиду, пыталась что-то сказать в свою защиту.

— Если вы считаете, что это было умышленным нарушением устава, то извините меня, — сказала Фрэнсис, аккуратно и точно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего. За годы работы в школе она изучила заведующую, но даже ей она не могла соврать.

— Именно так и есть, — поправляя очки, говорила мисс Льюиллинн. — Я слышала, что вы помогали Луизе после занятий, то есть до сегодняшнего дня вы уже были дружны с ней.

Неужели ей кто-то насплетничал?

— Да, я помогала Луизе, но не более чем остальным, — сказала Фрэнсис. Она получала истинное наслаждение, знакомя смышленую девушку со своими любимыми рассказами и стихами. Взамен Луиза вознаграждала ее рассказами о диком и буйном Нью-Мексико.

— Тем не менее, я все же слышала, что вы были особенно пристрастны к Луизе. Не знаю, почему вы так поступали, проработав здесь уже немало лет. Возможно, это результат чтения этих гнусных книжонок, которые вы прячете в своей комнате.

Потрясенная тем, что сказала учительница, Фрэнсис даже повысила голос:

— Как же так, кто-то посмел вторгаться в мою личную жизнь?

Чтение дешевых романов было совершенно безобидным занятием.

— Это ведь не грех — читать о романтике и приключениях? — говорила Фрэнсис с обидой. Книги несколько поднимали ей настроение, внося живую струю в ее скучную и косную жизнь.

— Это не входит в ваши обязанности — определять, что есть грех, а что нет, — сказала мисс Льюиллинн, указывая пальцем на Фрэнсис. — Подобные книжонки — это все от дьявола. А вы же все-таки дочь священника. Отвратительное содержание этих книг разлагает ваш ум и мозг, ваши мысли. — Затем она прервалась и, глубоко вздохнув, сказала: — Мы не можем более позволять таким, как вы, преподавать и воспитывать молодых особ в нашей школе.

Лицо Фрэнсис вспыхнуло, на нем одновременно отразились и страх и гнев.

— Что вы сказали?

— Дандриджи довольно известное богобоязненное семейство. Мы не можем позволить, чтобы они забрали отсюда свою дочь лишь потому, что учитель позволил дикарке оскорблять и нападать на нее. Вы уволены!

— Уволена?! — сказала изумленно Фрэнсис, поднимаясь со стула. — Это несправедливо. Это просто возмутительно.

Мисс Льюиллинн поднялась и высокомерно произнесла:

— Может быть, мне вызвать полицейского, чтобы он вывел вас из помещения?

— Конечно же, нет, однако…

— В таком случае прошу забрать вас вещи, — сказала заведующая, указывая на дверь. — Вы обязаны оставить школу сегодня же вечером.

Потрясенная до глубины души, Фрэнсис и представить не могла, что же ей теперь делать. Получая такое маленькое жалованье, она все же покупала книги и что-то из одежды и даже имела небольшие сбережения. Но разве на это можно было прожить?

Нью-Мексико

Дон Армандо де Аргуэлло никогда не тратил много времени на молитвы. Еще в юности он был отчаянным парнем, смелым всадником. Отпрыск старинной испанской семьи идальго, поселившейся на севере Нью-Мексико более двух столетий назад, он прожигал жизнь в более приятных развлечениях и земных радостях, нежели молитвы.

Но после смерти, месяц назад, его последнего законорожденного ребенка, взрослой дочери, не выдержавшей тяжелых родов, Дон Армандо стал каждое утро ходить в молельню, что находилась в его поместье.

Вот и сегодня он все сделал, как полагается по обету: зажег свечу перед алтарем Святой девы и перекрестился, перед тем как сопровождавший его слуга помог ему опуститься на колени. Здесь он молился за душу усопшего сына, который был убит год назад, и за души дочери и неродившегося внука. Неужели род де Аргуэлло не будет продолжен? Армандо мучил этот вопрос. Его вторая жена, намного моложе его, прекрасная Инес, вероятно, была бесплодной — после трех лет замужества она так и не забеременела.

Сколько ему еще осталось жить на этой земле?

В свои семьдесят лет Дон Армандо мог ожидать любой болячки, но только не связанной с пищеварением— раньше проблем с этим у него никогда не было. Возможно, его дни на земле уже сочтены. Возможно, его дом и обширные земли попадут в руки какого-нибудь проходимца… если он не позаботится о том, чтобы этого не случилось.

Вот почему он молился. Бог все простит ему.

И вот почему он хотел, чтобы его земли перешли к кому-либо его же крови.

К тому же Инес нуждалась в поддержке надежного и сильного человека, который заботился бы о ней после его смерти. Завершающие слова молитвы Дона Армандо касались его скромной жены, которая уже давно просила его «представить» ее Святой деве и другим святым. Сама она не могла этого сделать, так как никогда не посещала молельню или какую-нибудь другую церковь, кроме воскресных месс.

Перекрестившись, Дон Армандо подал знак слуге, чтобы тот помог ему подняться. Когда он встал, он отпихнул слугу и взял трость, с которой ходил. Он не хотел выглядеть больным и слабым.

Выйдя из молельни, он остановился, радуясь весеннему солнцу, которое освещало окрестности. Он оглядел свое имение, взглянул на растянутые фаланги большого дома. Он увидел двух служанок, которые о чем-то болтали и хихикали. В центре перед домом был большой колодец.

Инес шла к нему навстречу. Она всегда боялась прямых солнечных лучей, чтобы они не повредили ее нежную и чувствительную кожу. На голове у нее был повязан черный шелковый платок.

— Доброе утро, Донья Инес, — приветствовал он ее вежливо. Его жена отдавала предпочтение соблюдению формальностей, а не ласкам и нежности в отношениях между супругами.

— Доброе утро, Дон Армандо. — Она была слишком высока для испанки, с поражающими темными глазами, что придавало ее внешности более строгий вид. Однако обычно она скромно опускала глаза, прикрывая их густыми черными ресницами. — Вам лучше сегодня? Я очень беспокоилась, что вы так страдали от вашей болезни прошлой ночью.

— Мне уже лучше.

— Вы уже ели сегодня? — спросила она, взглянув на него. — Если нет, то я принесу вам яйца и горячую тортийю из духовки.

— Можно и то и другое.

Она была всегда рада подать ему еду, если ей удавалось опередить служанку Мерседес. Он предложил ей позавтракать на свежем воздухе.

Она ничего не имела против и направилась на кухню. Армандо подошел к маленькому столику неподалеку от колодца, рядом с цветущей глицинией.

Повариха оставила дверь кухни открытой. И было видно, что Инес остановилась в дверях.

Дон Армандо, нахмурившись, посмотрел в сторону Инес и спросил:

— Что-то случилось?

— Вам не стоит беспокоиться, супруг.

Но сейчас он уже видел, что на стене кухни был нарисован крест. Это был желто-коричневый знак пеона против колдовства, очерченный толченой горчицей.

— Это все проклятое суеверие! — раздраженно сказала Инес и, посмотрев на повариху, скомандовала: — Сотрите это сейчас же.

Женщина подчинилась, но Дон Армандо уже беспокоился, где же Мерседес, которая вот уже сорок лет работала у него. Обычно она занималась уборкой и мытьем стен. Пока Инес ходила на кухню, Дон Армандо сел за стол и смотрел на слуг, работавших на кухне. Теперь они уже не болтали, у них был испуганный вид. Возможно, кому-нибудь из них попадет за этот крест.

Однако сейчас его больше интересовало собственное здоровье, чем домашние неурядицы. Закрыв глаза, он попытался расслабиться и погреться в теплых лучах солнца, пока Инес не вернулась с едой и не поставила перед ним тарелки.

Он не успел даже поблагодарить ее, как раздался истошный крик.

— Ай, я-я-яй! — орала одна из служанок. Она стояла у колодца, вытаращив глаза, в которых застыл ужас.

Дон Армандо встал, его сердце сильно билось.

— Что там случилось? — спросил он.

— Мерседес! Там Мерседес! — кричала служанка, указывая на колодец. — Она там, мертвая.

— Мерседес? — прошептал он, не веря тому, что услышал.

Он подошел, чтобы самому убедиться. Заглянув в колодец, он увидел на поверхности темной воды лицо пожилой женщины. Ее глаза и рот были открыты так, словно она собиралась вот-вот закричать. Морщинистое лицо было раздуто и искривлено.

— Боже, помоги нам! — перекрестился Дон Армандо, глядя в небо. Так же сделали и слуги, стоявшие сейчас во дворе. Инес тихо всхлипывала, поглаживая его руку.

Но он никак не мог прийти в себя. Возможно, и ему самому следовало бы что-то предпринять против колдовских сил. Без сомнения, это было проклятье, посланное кем-то на его дом, на его семью. А что же еще, если не проклятье? Так много трагических событий за столь короткое время!

* * *

— Босс хочет, чтобы завтра ты отправился в Санта-Фе, — сказал бригадир Джон Гейтс Чако Джоунсу. Они объезжали на лошадях одно из дальних пастбищ Ролстона Дабл-Бар.

— Что ему надо?

Территориальные органы управления находились в сотне миль отсюда. Туда надо было добираться несколько дней. Поэтому эта поездка для Чако была не очень-то приятной.

Сузив глаза, Гейтс повернулся к Чако:

— Какая-то важная шишка приезжает из Додж-Сити, один из старых друзей Ролстона.

Гейтс зажег сигарету и с наслаждением затянулся.

— Ролстон думает, что Бойз, должно быть, тоже знает об этом приезде.

Ну вот, одному из закадычных друзей босса понадобилась охрана. Теперь-то понятно, для чего его наняли сюда, на пастбище у подножия Кэптэн-Маунтэйнс. Кроме своих непосредственных обязанностей — защищать пастбище от угонщиков скота, ему доводилось выполнять и грязную работу, например, выжигать клейма на животных. Но что самое неприятное — ему частенько приходилось «увиливать» от пуль или стрелять самому. Чако ужасно устал от постоянного чувства опасности.

— Ты думаешь, прежняя вражда между группировками в графстве Линкольн опять возобновится? — спросил он. Вражда началась уже давно, когда что-то не поделили два торговца, впоследствии ставшие заклятыми врагами. В конфликт были вовлечены шериф графства и несколько владельцев ранчо, и, наконец, все это переросло в спорадическую войну между соперничавшими вооруженными бандами, которых окрестили Бойз и Регьюлэйтес. — Если все не успокоится, то будет повторение кровавой бойни, той, что была в семьдесят восьмом году.

— Но если кровь прольется, то это будет их кровь.

Чако ничего не ответил. Он лично не симпатизировал ни тем, ни другим, ему просто хорошо платили.

— Я пошлю с тобой Мартинеса в Санта-Фе.

Чако и на этот раз промолчал. Ему совершенно не нравился этот мексиканец, стрелок, которого нанимали. Попадая в город, он сразу же начинал волочиться за какой-нибудь юбкой.

— Поезд остановится в Гэйлисто-Джанкшен, — продолжал Гейтс, — эта станция конечная, была построена год назад и находится в восемнадцати милях к югу от столицы. Это небольшой город, в котором есть лишь несколько салунов да хижин.

Может быть, на этот раз Мартинесу некем будет соблазняться? Поговаривали, что он настолько хороший стрелок, что попадает в цель и в пьяном, и в трезвом состоянии.

— Неизвестно, будут ли вообще в Санта-Фе Бойз, — продолжал Гейтс. — Но в любом случае ты отвечаешь за этого человека и должен доставить его в Линкольн.

— И всю дорогу я должен не сводить с него глаз.

— Выполняй без разговоров, — сказал Гейтс, закуривая. — Ты поедешь утром.

Чако кивнул и посмотрел вслед бригадиру, который, выдав инструкции, сразу же ускакал.

Затем он взглянул на север, в сторону Санта-Фе. Из-за гор, окружавших этот город, ничего не было видно, кроме бесконечно тянувшегося ярко-голубого неба.

Когда налетел порыв ветра, он успел придержать свою широкополую шляпу, чтобы ее не унесло… и вдруг почувствовал знакомый уже по той злосчастной ночи порыв холодного воздуха. Легкий ветерок показался ему таким же холодным, как лед.

Проклятье. Вопреки всякой логике то, что он чувствовал, было ему явно знакомо: и эта красно-коричневая пыль, и пустыня, и ветер. С той ночи, когда он, внезапно проснувшись, увидел в окне какое-то существо, похожее на волка, а затем обнаружил человеческие следы, хотя на следующий день они исчезли, он предчувствовал, что что-то непременно должно случиться.

Существовало или нет в действительности это что-то, но чувство опасности никогда не подводило Чако. И только благодаря этому он оставался живым, выходя целым и невредимым из разных переделок. Несколько раз ему уже приходилось брать на себя принятие решений — при перегонке скота в Мексику и работая, правда недолго, в Техасе, в ополчении шерифа. И он всегда был начеку, всегда предчувствовал опасность.

Но сейчас его беспокоило, что его предчувствие опасности было каким-то другим. То, что он ощущал, было нечто неуловимым, словно подкравшаяся тень заползла ему под кожу. Эта опасность была чем-то нереальным, каким-то видением, и здесь вряд ли потребуется применять оружие.

Он опять вспомнил о существе, похожем на волка, его открытую пасть и тот взгляд, что он видел в окне. Он припомнил также и проклятия, услышанные той ночью, и что это существо бесследно исчезло.

В конце концов оно действительно исчезло.

Мать Чако была наполовину апачи, и ее родственники утверждали, что в нем заложены задатки шамана-знахаря. Они говорили, что у него такое сердце и сила, что он способен победить дьявола.

И все-таки Чако очень надеялся, что этот дьявол находится где-то за пределами реальной жизни.

 

Глава 2

Бостон

Из грязного окна пансиона Фрэнсис пристально смотрела на дождь, который, казалось, никогда не закончится. С тех пор как она была уволена из школы мисс Льюиллинн, не было еще ни одного солнечного дня.

Она стояла глубоко задумавшись, но сразу вскочила, лишь только кто-то постучал в дверь.

В коридоре стояла женщина с непроницаемым лицом, которая содержала это мрачное заведение.

— Вас опять желает видеть тот мужчина, — сказала она.

Фрэнсис пошире приоткрыла дверь:

— Это, наверное, мистер Натан Ганнон? Какой приятный был бы сюрприз.

Женщина подтвердила предположение Фрэнсис, кивнув головой:

— Он в гостиной.

И, шаркая ногами, удалилась по тусклому коридору.

Посмотревшись в расколотое зеркало, висевшее над умывальником, Фрэнсис быстро привела себя в порядок, поправила шаль. Она делала это не для того, чтобы понравиться Натану Ганнону, а просто по привычке. Натан Ганнон был для нее лишь человеком, имеющим отношение к Луизе Джэнкс.

Дядя Нэйт, так Луиза называла его, специально приехал из Нью-Мексико в Бостон, чтобы забрать Луизу домой. Когда он приехал, Луиза настояла на том, чтобы он разыскал учительницу, защитившую ее. Наняв экипаж, они искали Фрэнсис целый день, заезжая в каждый пансион и гостиницу, расположенные недалеко от школы.

Когда наконец-то они отыскали Фрэнсис, их появление было как солнечный луч среди тяжелых сгустившихся облаков, окутавших Фрэнсис. Луиза крепко обняла ее и все время извинялась, думая, что причиной увольнения Фрэнсис была она. Девушка, должно быть, действительно обладала слишком темпераментным характером, но у нее было очень доброе сердце. Затем они все вместе ужинали.

Вот и сейчас, спускаясь по лестнице в гостиную пансиона, она ожидала увидеть Луизу вместе с дядей Нэйтом. Однако Натан Ганнон был один. На вид ему было немногим более пятидесяти, у него были привлекательные черты лица, седые волосы и маленькие аккуратные усики.

Взяв ее за руку, он улыбнулся ей своей обаятельной улыбкой:

— Я надеюсь, вы не будете возражать, что я навестил вас без предупреждения.

— С Луизой все в порядке?

— Да, с ней все по-прежнему, как и все по-прежнему идет дождь. Она собирается к завтрашнему отъезду.

У Фрэнсис все сжалось внутри от сознания того, что после их отъезда она останется совершенно одна. Ей даже страшно было подумать, что будет с ней, когда ее скудные сбережения кончатся. Вот тогда она действительно окажется на улице.

— Вы переживаете сейчас трудное время, не так ли? — спросил Ганнон спокойным голосом. В его глазах было столько сочувствия, и они были такими же голубыми, как его парчовый атласный жилет под серым пальто, сидевшим на нем безукоризненно. — Какие же у вас планы?

Фрэнсис поняла, что он имеет в виду — будет ли она искать работу и какую.

— Я буду еще только искать место работы. Я не из тех женщин, которых обычно нанимают владельцы магазинов, — сказала она. Вряд ли кого-то заинтересовало бы, что у нее хорошее образование.

— И вы не сможете работать гувернанткой, не так ли? Ведь Льюиллинн никогда не даст вам рекомендательного письма для подобной работы.

— Да, я уверена в этом, она быстрее согласится, чтобы ей отрезали язык.

Ганнон засмеялся:

— А если серьезно, что же вы намереваетесь делать?

На такой прямой вопрос Фрэнсис могла бы и не отвечать откровенно, но она сказала:

— Возвращусь в Пенсильванию. Там моя семья.

Ее мать все равно заставила бы отца вернуть Фрэнсис.

— Кажется, вы не очень-то хотите этого.

Она кивнула головой:

— Когда несколько лет тому назад я уехала, мы с отцом поссорились.

Фрэнсис до сих пор не понимала отцовского подхода к религии. В школе она посещала церковную службу, однако она вовсе не собиралась соединить свою судьбу со служением Богу, так как пока не знала, насколько глубока ее вера. А отец ожидал от нее именно этого.

— Я могу понять этих отцов-глупцов, — говорил, нахмурившись, Нэйт, как будто какие-то воспоминания нахлынули на него. — Но вы уже подумали о своем будущем?

Ей не хотелось, чтобы он так настойчиво выспрашивал ее относительно будущего.

— Пожалуйста, не будем говорить об этом.

— Извините, — сказал он дружелюбно. — Я, конечно, не могу помочь вам, мисс Макдонэлл, но очень беспокоюсь за вас. Окружающий мир так жесток, и я всегда симпатизирую тем, кто не желает мириться с несправедливостью и косностью, правящими в этом мире. — Затем, вздохнув, он вдруг спросил: — А что вы думаете насчет замужества?

Этот вопрос ее почти рассмешил.

— Неужели я сказал какую-то нелепость?

— Если иметь в виду общепринятые правила в этом нашем косном мире, мистер Ганнон, мне ведь уже двадцать девять и в глазах общества я не кто иная, как старая дева. И даже когда я была моложе, я не очень-то нравилась мужчинам. Ко мне относились как к слишком заумной и прямолинейной леди. Уж не говоря о том, что меня мало кто понимал.

Он поднял брови от удивления:

— С какими же мужчинами вы были знакомы?

— О, это были миссионеры, служители церкви.

Он даже фыркнул:

— Теперь ясно, они, должно быть, были трусами и незрелыми юнцами.

Он взял ее руку в свои. Этот жест вызвал у нее необычное ощущение, ее предплечья покрылись гусиной кожей.

— Вы очень смелая и умная. У вас есть собственное мнение, и вы его не боитесь высказывать. Никто, кроме вас, не принял происхождения Луизы и не заступился за нее.

— Я лишь сделала то, что подсказывало мне мое сердце.

— Вы необыкновенная женщина.

Смутившись от этого комплимента, она опустила глаза:

— Ну что вы, спасибо.

Он подошел к ней ближе и прикоснулся рукой к ее подбородку.

— Вы намного лучше выглядите, чем вам кажется.

Она опять покрылась мурашками. Она никогда не стояла так близко к мужчине.

— Я… я не знаю, что и сказать.

— А ничего и не надо говорить. — Он пристально смотрел на нее. — Вы только слушайте меня. Как вы отнесетесь к тому, чтобы выйти за меня замуж и переехать в Нью-Мексико?

Она остолбенела. Она была ошарашена.

— Зам… замуж, я?

— А что в этом плохого?

— Ничего плохого в этом нет, мистер Ганнон, — говорила она поспешно, чтоб он не подумал, что он ей не нравится. — Однако… ну, мы же едва знаем друг друга, — сказала она. Он ведь за ней даже не ухаживал, как это обязательно полагается. К тому же она боялась, что он сделал ей предложение исключительно из чувства сострадания к ней, из добрых побуждений. — Вы, безусловно, великодушны, но ведь женитьба предполагает большую ответственность.

Он подошел к ней еще ближе:

— Вы считаете, наверное, что я делаю вам предложение из-за жалости?

Она именно так и думала, однако сказала:

— Возможно, что это так.

— Ну уж нет, тут вы ошибаетесь. Мне, конечно, нравится ваше мужество, храбрая и смелая душа. Не говоря уже о вашей образованности. Я всегда хотел иметь жену сильную духом, такую леди, которая хорошо и правильно разговаривала бы. Вы можете очень помочь мне в содержании моей гостиницы и ресторана в Санта-Фе. Ну так что вы скажете об этом?

Он смотрел на нее так, как ни один мужчина еще не смотрел на нее. И через секунду Фрэнсис уже мечтала о любви, представляя новый дом на этом захватывающем Западе, о котором она лишь слышала и читала. Конечно, именно мечтания и грезы подготовили ее ответ. К ее удивлению, он словно сам вырывался наружу:

— Я говорю вам «да».

Сказав это и не имея возможности изменить решение, она сразу же оказалась в объятиях Натана Ганнона.

— Прекрасно! Вы не пожалеете об этом, Фрэнсис. Ведь вас так зовут? Да? А меня можно называть просто Нэйт. Вот уж мы от души повеселимся, — сказал он и поцеловал ее.

Фрэнсис просто светилась от счастья. Она обняла его за шею и закрыла глаза, доверившись своей судьбе. Во время поцелуя усики Нэйта щекотали ее, в его дыхании она уловила незначительный запах коньяка и кофе. Тепло, исходившее от его тела, согревало ее. У нее все теперь будет: новый дом, мужчина, с которым она разделит горе и счастье. Если это сон, то она не хотела просыпаться.

Нью-Мексико

Глубокой беспокойной ночью она тихо встала, оторвала маленький кусочек ткани, которую хранила в сундуке, стоявшем у кровати. Зажав ткань, она крадучись проскользнула в коридор и пошла по нему, затем повернула в другую, большую комнату, пройдя ее, открыла дверь и вышла наружу.

Стареющая луна тускло светила. С юга дул ветер, покачивая сосны. Она подняла голову, как будто выжидая чего-то.

Не было смысла идти к нему сейчас. Едва найдя путь, который привел бы ее к силе и могуществу, она неожиданно обнаружила, что у нее есть враг.

Но она все же получит силу и могущество.

Закрыв наружную дверь, она пошла к огромному камину, растянувшемуся вдоль стены, пошевелила последние красные угольки, пока они не разогрелись.

Она улыбнулась и бросила в камин извилистую сосновую ветку:

— А это тебе для аппетита, братик.

Пристально вглядываясь в клочок ткани, который держала, она вытащила из кармана несколько иголок кактуса, длинных, острых, способных пустить кровь любому.

Она желала, чтобы они и ему пустили кровь.

Но она должна была набраться терпения.

— Кара! — прошипела она, воткнув одну из иголок в ткань, словно она была куском детского одеяльца, накрывавшего его, когда он был еще ребенком.

— Страх! — воткнула она вторую иголку, затем третью, четвертую. — Болезнь! Смерть!

Воткнув последнюю иголку, она кинула ткань в огонь, презрительно скривив рот, когда огонь сразу поглотил ткань.

В реальной жизни или в мире грез ее враг когда-нибудь пожалеет, что сопротивлялся ей.

* * *

Фрэнсис все никак не могла поверить в то, что едет на запад, в Нью-Мексико. Ей все казалось, что это сон.

После того как Натан Ганнон сделал ей предложение, они поженились на следующий же день утром, затем сели в поезд, который увез их в Чикаго. Здесь они остановились на два дня, сделали значительные покупки, а затем наконец-то провели свою брачную ночь в отеле. На левой руке Фрэнсис блестело золотое кольцо, и она была обладательницей нового дорогого гардероба на все случаи жизни.

Теперь она уже более не считалась застенчивой старой девой.

Обо всем этом она думала, сидя вместе с Нэйтом на бархатных сиденьях в вагоне-ресторане поезда, следовавшего по железной дороге Этчайзон-Топика и Санта-Фе. Она улыбалась опустив глаза, крепко сжимая руку Нэйта. Возможно, она пока еще застенчива и многого из того, что должна уметь делать, еще не знает. После некоторого дискомфорта, который она ощутила, впервые занимаясь с ним любовью, она обнаружила, что ей это очень нравится. Она могла заниматься любовью снова и снова, только не здесь, на полке пульмановского занавешенного вагона, а тогда, когда у них будет настоящая кровать.

— Может быть, ты хочешь десерт, дорогая? — спросил Нэйт, прервав ее размышления.

У столика стоял официант.

Фрэнсис улыбнулась ему, затем мужу.

— Нет, спасибо. Я очень наелась. Это блюдо из жареной антилопы — просто прелесть, — сказала она. Обед действительно был очень сытным — кроме жареного мяса, они попробовали настоящую пищу гурманов: чирка с гарниром из молодого картофеля и кукурузы. — Я не отказалась бы от кофе.

— Может быть, и коньяка? — просил Нэйт.

— Ну, если только маленькую рюмочку.

Ее муж не имел ничего против того, что леди время от времени выпьет немного спиртного. До встречи с ним Фрэнсис вообще никогда не пила алкогольных напитков, а во время их поездки, первый раз попробовав, она сразу немного опьянела.

Это лишь позабавило Нэйта. Он был человеком весьма либеральных взглядов.

— Ты можешь тоже что-то заказать, если хочешь, — предложил он Луизе, сидевшей напротив них.

Девочка сделала такое лицо, как будто хотела подразнить их, и сказала:

— Я ничего так не люблю, дядя Нэйт, как сарсапарилья.

— О да, я совсем забыл об этом, — как всегда, потворствующим тоном ответил Нэйт девочке, а затем сказал официанту: — Принесите ей хороший, большой бокал сока.

Официант ушел и вскоре вернулся с подносом, на котором стояли бокалы с разными напитками, не расплескав ни капли ни из одного из бокалов.

Фрэнсис внимательно наблюдала за официантом из вагона-ресторана, для нее все это было совершенно незнакомо. Ее удивляло здесь все, в этом современном железнодорожном составе, от мест в первом классе до той скорости, с какой ехал поезд, — она даже не успевала разглядеть ничего из того, что мелькало за окнами вагона. Единственное, что ей не нравилось, так это оседавшая на одежде угольная пыль и периодические остановки поезда. Три часа они стояли в Канзасе, когда стадо коров перегоняли через железнодорожные пути.

На нее это произвело впечатление. На протяжении нескольких дней Фрэнсис наблюдала из окна тянувшиеся бесконечные поля. А сейчас ей нравились эти пыльные ковбои, перегоняющие стадо. Она с интересом смотрела и на Додж-Сити, который они также проезжали. Об этом месте ходила дурная слава. Мимо нее промелькнули многочисленные загоны для скота и безобразные постройки, которые Нэйт называл салунами. Смеясь, он рассказывал, что в этих злачных местах мужчины обычно напиваются и просаживают все свои деньги, играя в карты. Сказанное им, да еще в шутливом тоне, приводило Фрэнсис просто в ужас, что действовало на него отрезвляюще, и он сразу становился серьезным.

Она должна была изучать эту жизнь, привыкать к тому миру, о котором она ничего не знала и в котором ей предстояло жить. Пейзаж изменился, когда они пересекли реку Колорадо и въехали на территорию Нью-Мексико. Смотря вдаль, Фрэнсис видела облака за горизонтом, но когда они подъехали ближе, это оказались высокие горы. Почва стала более каменистой. Растительность здесь также была другой: привычные широколиственные деревья сменились низкорослыми осинами и соснами.

— Здесь, как в пустыне, скудная растительность, — сказал Нэйт, заметив, что она смотрит на мелькавшие мимо изрезанные красные холмы. — Этот пейзаж очень напоминает то, что ты увидишь в Санта-Фе. Дожди здесь бывают не часто, а снег зимой обычно сразу тает, однако такая погода очень удобна со всех сторон.

Луиза посмотрела в окно, расплывшись в улыбке:

— Через каких-нибудь несколько часов я буду дома. И пусть лучше мама не пытается опять отослать меня куда-нибудь учиться, а то я сяду на лошадь и умчусь в горы!

Нэйт, закатив глаза, сказал:

— Сколько уже было школ, три?

— Четыре.

— О, Боже! — прошептала Фрэнсис. Нэйт рассказывал ей, что Луизу уже исключали из школы раньше, но она и подумать не могла, что этих школ было четыре.

Луиза вскинула голову, ее копна черных волос, обычно собранная в косу и завязанная ленточкой, сейчас растрепалась.

— Полукровки не очень-то желаемы в таких городах, как Бостон.

— Или Сент-Луис, или Чикаго, или Сан-Франциско, — добавил Нэйт. А затем он сказал Фрэнсис: — Для меня уже стало работой забирать ее после исключения из всех этих школ.

Как благородно с его стороны, думала Фрэнсис, учитывая, что Луиза не была ему даже родственницей, а всего лишь дочерью Бэлл Джэнкс, компаньона Нэйта по бизнесу. Кое-что во время их поездки она все-таки узнала, хотя ей хотелось бы знать намного больше. Как-то не удалось пока выбрать нужный момент, чтобы спросить об отце Луизы, который был команчи, и как Бэлл связала свою судьбу с вечно воюющим индейцем. Казалось, что ни Нэйт, ни Луиза не были расположены рассказывать все. Однако было очевидно, что Нэйт души не чает в девушке, она была для него как дочь, и говорили они больше о настоящем, чем о прошлом. Она, конечно, могла бы напрямую спросить обо всем, что ее интересовало, но она понимала — этого делать не стоит, чтобы не омрачить ту дружелюбную атмосферу, которая царила между ними.

— Но ведь ты знаешь, что твоя мать делает все, чтобы тебе было как можно лучше, — говорил Нэйт Луизе. — Она хочет, чтобы ты была образованной леди и чтобы твоя жизнь не была такой же тяжелой, как ее.

Пожав плечами, девушка сказала:

— Я уже читаю и по-английски, и по-испански.

В Нью-Мексико вторым языком был испанский, и Фрэнсис предстояло еще этот язык выучить.

— Но я не хочу становиться никакой леди, — продолжала Луиза. — Я хочу иметь ранчо и объезжать там лошадей.

Покачав головой, Нэйт сказал:

— Это все проклятая кровь команчи.

Он заметил, с каким любопытством Фрэнсис посмотрела на него, и объяснил, что он имел в виду:

— Команчи просто рождаются для того, чтобы ездить верхом на лошади. Это еще вопрос, кто лучший наездник в мире — воин-команчи или сиукс.

— Но я вовсе не помню ни одного команчи, — сказала Луиза. — Мне было лишь четыре года, когда мы уехали из Техаса.

— А это заложено в твоей крови, — сказал Нэйт, отпив коньяк.

Вот сейчас был как раз самый подходящий момент, когда Фрэнсис могла удовлетворить свое любопытство, и она спросила:

— Ты совсем не помнишь своего отца, Луиза?

— Его убили еще до моего рождения.

Это все, что она смогла сказать. Она повернулась и, указывая на манящий ее пейзаж, мелькавший за окнами поезда, — тянувшееся плоскогорье, проговорила мечтательно:

— Я бы хотела промчаться здесь верхом на лошади, чтобы ветер свистел в ушах и волосы развевались налету. В мире ничего лучше этого нет.

— В самом деле? А я вот никогда еще сама не ездила верхом на лошади, — сказала Фрэнсис, но ей очень хотелось попробовать.

— Не беспокойтесь. Я вас научу, — говорила Луиза, глядя то на Фрэнсис, то на Нэйта. — Я думаю, Сьюзи могла бы подойти вам. Она достаточно смирная.

— Это такая… старая в крапинку? Да, я думаю, она подошла бы, — отвечал Нэйт. Чувствуя, что должен объяснить Фрэнсис, почему он так назвал лошадь, он сказал: — В крапинку — это значит, что у лошади двухцветный окрас.

— А! — понимающим тоном отозвалась Фрэнсис.

Вчера Нэйт и Луиза долго говорили о лошадях. У них разгорелась настоящая дискуссия, какие бывают окрасы, какое качество кожи у лошади лучше, и так далее. Когда Нэйт говорил о тех лошадях, которые больше всего ему нравятся, он упомянул Кентукки, сказав, что там прошло его детство. Таким образом Фрэнсис еще кое-что узнала о его жизни. Однако от затянувшегося между Нэйтом и Луизой разговора о лошадях у Фрэнсис закружилась голова.

Нельзя, конечно, сказать, что Нэйт и Луиза говорили только между собой, не обращая внимания на Фрэнсис. В один из вечеров они, например, рассказывали ей интересные истории о Санта-Фе, который был основан за десять лет до высадки в Плимуте Роке пилигримов. Они также поведали ей о том, что едят и каковы традиции и обычаи в Нью-Мексико. Она узнала много новых испанских слов, таких, как метис, народ, идальго.

Ей обязательно надо будет выучить испанский язык, особенно для того, чтобы помогать Нэйту в его заведении «Блю Скай Палас».

Нэйт очень мало говорил о себе, даже когда они остались вдвоем. Лишь только Фрэнсис рассказала ему все о своем прошлом, и иногда ее очень беспокоило, что она так мало знает о своем муже. Она, конечно же, не хотела бы узнать какие-то неприятные факты из его прошлого, чтобы потом не казнить себя, что так опрометчиво быстро выскочила за него замуж.

А разве был у нее вообще выбор? Ей понравился Нэйт Ганнон. Фрэнсис даже подумала, что она могла бы его полюбить.

В ее жизни произошел поворот. Ветер перемен вырвал ее из той рутинной обыденности, где она прозябала изо дня в день. Она должна приспособиться к тому месту, куда наконец-то они подъезжали.

— Как я соскучилась по вам, Сангрэ де Кристос! — произнесла Луиза.

Фрэнсис посмотрела в ту сторону, куда смотрела Луиза — в сторону гор «Кровь Христа», и подумала, сколько им еще осталось до места назначения. — Скоро ли мы прибудем в Гэйлисто-Джанкшен? — спросила Фрэнсис.

Нэйт вынул из кармана жилета часы, посмотрел на них и сказал:

— Осталось немногим более двух часов. А потом еще около часа нам придется на пригородном поезде добираться до Санта-Фе.

Итак, скоро уже они будут в Санта-Фе.

— Мне надо собрать свои вещи, — сказала Фрэнсис, предполагая сложить свои ночные принадлежности. — Мне также надо привести себя в порядок. — Она хотела хорошо выглядеть.

Нэйт встал и, отодвинув ее стул, позволил ей выйти:

— Я провожу тебя, дорогая.

Когда они проходили по вагонам и пересекали соединения вагонов, он шел впереди, по-джентльменски подавая ей руку и помогая перейти через сцепную площадку, под которой находились колеса. Она не знала его как владельца гостиницы и ресторана в Нью-Мексико, однако его манера поведения, умение держаться с дамами были столь же отменны, как и его пристрастие к дорогим отелям и железнодорожным вагонам первого класса. Поэтому она предполагала, что в Кентукки он вырос в обеспеченной семье.

В их пассажирском вагоне, с тех пор как они выехали из Канзаса, было мало людей. Кроме них, в этом вагоне ехала еще одна пара и женщина — вероятно, бабушка с маленьким ребенком.

Перед тем как Фрэнсис начала собирать вещи, Нэйт обнял ее за плечи и произнес:

— До приезда в Санта-Фе, Фрэнсис, я хочу поговорить с тобой по душам.

— Ты расскажешь мне о себе, о своей семье? — Именно это только и было у нее на уме. — Мне бы так хотелось узнать об этом.

— Ну хорошо, и об этом тоже.

Она смотрела на него с любопытством.

— Я полагаю, что отчасти я — загадка для тебя, — произнес Нэйт, поигрывая свободной рукой часами. — У каждого, живущего на Западе, есть что скрывать. Здесь как-то не принято задавать лишних вопросов. Все воспринимаешь как есть, мужчину или женщину ценишь по их делам и словам.

Фрэнсис удивленно спросила его:

— У тебя есть секреты, которые ты скрываешь?

— Не волнуйся. Я уже не был женат, когда женился на тебе, — засмеялся Нэйт.

Она даже и не думала об этом.

Он опять засмеялся, почувствовав смятение Фрэнсис.

— У нас с тобой слишком разные жизненные опыты, дорогая. И мы должны об этом поговорить.

Она почувствовала облегчение.

— Я с нетерпением жду, когда ты мне поведаешь о своем богатом жизненном опыте.

— Ну вот я и собираюсь все рассказать тебе…

Вдруг находившаяся в вагоне женщина закричала:

— Индейцы! Смотрите, индейцы!

Мужчина, ехавший с ней, уставился в окно, бабушка с ребенком также подошли к окну и стали смотреть. Фрэнсис тоже было любопытно посмотреть на индейцев, и она бросилась к окну. Нэйт стал рядом с ней.

Рядом с поездом на пони скакала группа воинов-индейцев.

— Смотри, — сказала Фрэнсис с ужасом. — Как же они так могут скакать верхом без седел и уздечек? — Вместо уздечек индейцы применяли обычные веревки. — И какие же они все разноцветные. Они даже не похожи на воинов.

— Я бы не стал так обольщаться, — посмеивался Нэйт. — Возможно, это индейцы из северной резервации. — Они вроде бы не собираются нападать на нас. Они похожи на краснокожих из дешевых приключенческих романов Нэда Бантлайна.

Фрэнсис читала эти романы.

— Они не вмешиваются в чужие дела. Кажется, это навахи.

— Навахи? Откуда ты знаешь?

— У них высокомерный вид, смотри, как они наклоняются вперед и волосы собраны сзади. Стоит лишь посмотреть на индейцев из разных племен, и ты сразу же научишься их различать.

— В Санта-Фе действительно так много индейцев? — спросила Фрэнсис.

— Время от времени их бывает здесь много, но в основном они сосредоточены в Пуэбло, — сказал он. — На первый взгляд Санта-Фе действительно неприятный город. Это старинный город, но он также и пограничный город. Рядом с центральной площадью находится пограничный военный пост, через него проходят поселенцы, среди которых бывает всякий сброд.

— А я об этом даже и не слышала, — призналась Фрэнсис. — Все это так интересно и захватывающе.

Нэйт притянул ее, поцеловал нежно и, понизив голос, сказал:

— Я не дождусь, когда мы опять останемся одни.

Они были так близки сейчас, что Фрэнсис чувствовала, как его часы давят ей на ребро, несмотря на то что она была в корсете и в шелковом лифе. Она ощущала приятное возбуждение внутри.

Услышав, как кто-то рядом прокашлялся, Фрэнсис повернулась и увидела, что подошла Луиза. Поцеловав Фрэнсис в последний раз в щеку, Нэйт высвободил ее из своих объятий, а девушка, глядя на это, хихикнула. О поспешной женитьбе Луиза почти что не говорила, хотя отнеслась к этому вроде бы одобрительно и была свидетельницей Фрэнсис в Бостоне при бракосочетании.

Пассажиры готовились к выходу. Фрэнсис даже забыла о том разговоре с Нэйтом по душам, который так и не состоялся. Они подъезжали к Гэйлисто-Джанкшен.

Она смотрела в окно на этот незнакомый ей западный город, застегивая жакет элегантного костюма, который купил ей супруг в Чикаго. На ней также была пышная фиолетовая бархатная юбка с турнюром, считавшаяся писком современной моды. Фрэнсис всегда относилась к нарядам и к предметам женского туалета как к чрезмерной роскоши, но Нэйт настоял, чтобы она купила разные дамские аксессуары — фиолетовые сапожки из лайковой кожи, зеленые перчатки, зеленую шелковую шляпу с вуалью и с маленькими фиолетовыми перышками. Теперь она чувствовала себя настоящей леди.

Луиза же была одета совершенно в ином стиле. Посмотрев на нее, Фрэнсис залюбовалась, так все подходило девушке: ярко-красная блуза с длинной коричневой юбкой, высокие кожаные сапоги, и к удивлению Фрэнсис, на Луизе не было корсета. В Бостоне, должно быть, такую одежду девушки расценили бы вызывающей, однако все очень шло Луизе. Чем ближе поезд приближался к Нью-Мексико, Луиза все более оживлялась и чувствовала особенное замирание сердца, что обычно бывает при возвращении домой.

Фрэнсис посмотрела на Нэйта, который, как всегда, выглядел щеголеватым и холеным. Его клетчатый жилет, может быть, и выглядел в Бостоне слишком броским, однако здесь, на Западе, это было то, что надо.

Запад! Фрэнсис с трудом верилось, что она наконец-то здесь.

Когда проводник помогал Фрэнсис спуститься из вагона на платформу станции, сердце чуть было не выскочило у нее из груди. Вид станции ГэйлистоДжанкшен не был уж таким плохим, как она представляла. Правда, она сразу заметила несколько пыльных, грязных улиц, которые вели к холмистой местности, окружавшей город. Рядом с железной дорогой разместилось несколько зданий. Они были жалкой подделкой под салуны Додж-Сити. Другие сооружения, похожие, были просто хижинами.

— Пригородный поезд скоро отправится? — спросила она Нэйта.

— У нас есть некоторое время.

— Мы успеем мельком взглянуть на город? — спросила Фрэнсис. Она была ужасно любознательной, ее все интересовало.

— Да здесь ничего интересного нет, но, если ты хочешь, мы можем пойти, — сказал он, а затем спросил Луизу: — Пойдешь с нами?

— Спасибо, я все это уже видела. Я подожду вас здесь.

Остальные пассажиры все еще выгружались, так как это была последняя станция. Впереди Нэйта и Фрэнсис шел какой-то человек с красным саквояжем. Пройдя несколько ярдов, они увидели темнокожего мальчика, перегонявшего коз, в проеме двери ближайшего дома стоял высокий мужчина с суровым лицом, холодными глазами и с длинными черными волосами. У него был огромный револьвер, укрепленный на ремне. Фрэнсис посмотрела на него и подумала, что его можно было бы назвать даже симпатичным, если бы он не был таким грязным и неряшливым.

Чем-то мрачным и опасным повеяло от этого человека.

— Это не очень-то хорошая мысль — рассматривать этого человека так усиленно, — сказал Нэйт тихим голосом. — Похоже, что он бандит.

Вдруг позади них раздался лошадиный топот. Фрэнсис обернулась и увидела несколько всадников, скакавших посреди улицы. Пока она и Нэйт убегали с дороги, так же как и мальчик с козами, неряшливый парень с револьвером выпрямился и вытащил оружие.

— Осторожно! — успел закричать Нэйт. — Сейчас начнется перестрелка. — И Нэйт оттолкнул Фрэнсис так сильно, что она упала, ударившись о землю.

Крак, крак, крак…

Прижавшись щекой к грязной земле, ощущая сильное биение сердца, Фрэнсис услышала еще несколько выстрелов, раздавшихся как со стороны всадников, так и со стороны парня с револьвером. Очень испугавшись, она лежала неподвижно и со своего места увидела, как ускакали всадники, а один из них упал с лошади на землю.

Человек с красным саквояжем, кажется, был ранен. Он лежал на земле рядом с неряшливым бандитом, который все еще держал в руке револьвер. Когда он застонал, бандит сразу же взглянул на него.

Бандит двинулся навстречу приближавшемуся мужчине в кожаном пиджаке и сказал:

— Позаботься о нем, Мартинес.

Неужели все закончилось?

Фрэнсис подняла голову сразу же, как это стало возможно, чтобы отыскать мужа. Он лежал на спине в нескольких метрах от нее.

— Нэйт?

Он лежал неподвижно и безмолвно.

— Нэйт!!!

Испугавшись, она вскочила на ноги, едва не запутавшись в своей юбке. Еще не подойдя к нему, она увидела кровавое пятно на груди у мужа. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в небо.

— Н-э-ээйт! — закричала она опять, упав на колени, вытащила кружевной носовой платок из сумочки и приложила к кровоточащей ране.

 

Глава 3

— Все будет хорошо! — причитала Фрэнсис над телом мужа, глядя на платок и на жилет, которые пропитались кровью. — Сейчас придет доктор.

Вокруг собралась толпа мужчин, но все, что она видела, так это грязные сапоги и брюки, в толпе раздавались тихие голоса.

Вдруг до ее плеча осторожно дотронулась чья-то большая рука.

— Ему уже не нужен доктор, мадам. Он мертв.

— Мертв? Этого не может быть, — говорила Фрэнсис, с ужасом осознавая неотвратимость случившегося. Она понимала, что Нэйт уже не дышит. Глаза его были уже мутными, сердце — холодным. И она закричала:— Н-е-е-т! — И слезы потекли по ее лицу. — О, Нэйт!

Все та же рука опять коснулась ее плеча. Она уже рыдала, и тело ее содрогалось от горя. Эта же рука закрыла Нэйту глаза, а затем голос произнес:

— Я понимаю, мадам, это очень тяжело вынести.

Сквозь толпу пробиралась Луиза, расталкивая зевак. Девушка перевела дух, но она не закричала, а сказала:

— Нет, нет! Дядя Нэйт! — Ее глаза были полны слез, и она подбежала к Фрэнсис.

Фрэнсис прижалась к Луизе, но от этого ей не стало легче.

— Как же это могло случиться?

— Кто-то стрелял в него! — сказала Луиза в толпу, оглядывая каждого. — Кто стрелял?

— Это досадная случайность, — произнес без каких-либо эмоций неряшливый бандит. — Он оказался на линии огня.

Продолжая плакать, Фрэнсис через вуаль взглянула на этого высокого мужчину. Она увидела, что глаза этого человека были бледными и безучастными.

— Вы? Вы убили его?

Бандит предложил:

— Я оплачу похороны и погребение.

Он еще смел предлагать свои услуги в оплате похорон бедного Нэйта. Словно это могло что-то изменить. Как же легко он может убивать! Фрэнсис не могла справиться с собой и закричала:

— Убийца! Она пыталась даже наброситься на него. — Хладнокровный убийца!

Толпа отступила. Как в забытьи, она кулаками стала бить в грудь бандита.

— Ты убил моего мужа!

Он с корнем вырвал ее новую жизнь!

Бандит попытался увернуться от ее ударов.

— Извините, это действительно был я, — сказал он спокойным, холодным голосом. — Но это была случайность, несчастный случай. Я вынужден был обороняться от тех людей на лошадях.

— Убийца!

— Нет, это было не убийство, а нелепая случайность, — сказал свидетель из толпы, которая уже громко обсуждала случившееся. — Я видел все. Такова воля Божья. Нет необходимости кого-либо арестовывать.

— Убийца!!! — пронзительно кричала Фрэнсис, пока Луиза оттаскивала ее от бандита. Рыдая, она оглядела стоявших вокруг нее людей. Это была разношерстная толпа, состоявшая из англосаксов и испанцев. — Никого даже не станут арестовывать?-сказала она, пораженная таким беззаконием. — Что же это за место такое?

— Это территория Нью-Мексико, мадам, — сказал все тот же мужчина, который дотрагивался до ее плеча и закрывал Нэйту глаза. Это был человек с серьезным лицом, с большими коричневыми усами и в пыльной широкополой шляпе. — Здесь не вешают людей, мадам, если они не украли лошадь или не убили преднамеренно.

— Да, да, это так, — подтвердила Луиза. У девушки были красные заплгканные и печальные глаза. — Таков закон Запада.

Закон Запада.

Душевно подавленная, Фрэнсис все же смогла часа через два взять себя в руки. К этому времени уже прибыл представитель закона и подписал соответствующие бумаги. Тело Нэйта накрыли одеялом, чтобы поместить в пригородный поезд.

Если бы Луиза не вынула все ценные вещи из его карманов, то бедного мужчину раздели бы донага. Фрэнсис смотрела на отобранные Луизой вещи Нэйта, а затем положила их в свою сумочку. Это были ремень с кошельком для денег, бумажник, большие золотые часы и пистолет небольшого калибра.

Луиза отошла для разговора с убийцей Нэйта в сторону. Фрэнсис понятия не имела, о чем они говорили, она могла лишь ненавидеть того, кто разрушил ее жизнь. Она не чувствовала себя такой беспомощной уже давно, с тех пор, когда видела, как солдаты, привязав индианок на цепи, отбирали у них детей в миссионерском резервационном лагере.

Она смотрела на убийцу, который, казалось, не чувствует вины, а держится даже, наоборот, гордо, несмотря на свой убогий и потрепанный вид и небритое лицо. Ему не следовало показывать свою гордость, ему должно было быть по крайней мере стыдно. А его лицо ничего не выражало.

Было ли у него вообще сердце?

Совесть?

Наконец-то они с Луизой сели в пригородный поезд. Перед тем как Луиза помогла Фрэнсис занять ее место, Фрэнсис взглянула на свой костюм, увидела, что он весь запачкан кровью.

— Мама должна будет встречать нас, — заметила между тем девушка. Когда поезд тронулся, она сказала: — Дядя Нэйт был хорошим человеком, несмотря на те ошибки, которые он совершил в жизни и то, чем он занимался.

У Фрэнсис совсем не было сил, и эти слова, казалось, не произвели на нее впечатление, но все же она спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— Он, очевидно, рассказывал вам о своем бизнесе?

Да?

— О ресторане и гостинице?

Луиза посмотрела на нее внимательно:

— Охо-хо! Знали бы вы, что это такое! На протяжении всей нашей поездки я так боялась, что с вами будет, когда дядя Нэйт вам расскажет.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, то, что «Баю Скай Палас»… это… это не просто гостиница… это также и казино.

Несмотря на свое подавленное состояние, Фрэнсис была потрясена:

— Ты имеешь в виду, что там играют в азартные игры?

— Ага, — с осторожностью ответила Луиза, и было видно, что она подбирает нужные слова, чтобы еще больше не расстроить Фрэнсис. — А дядя Нэйт был больше чем владелец этого заведения. — Время от времени он и сам играл. Вы слышали о покере и фэйро…

— Он был картежником? — резко оборвала ее Фрэнсис.

Луиза кивнула головой.

Удар был слишком сильным для Фрэнсис, она не знала, что сказать, и уставилась в окно. Смерть Нэйта и то, что его гостиница, по сути, была притоном разврата, потрясли ее. Ее мечта разбилась о жестокую правду жизни.

* * *

Бэлл Джэнкс ожидала прибытия пригородного поезда из Гэйлисто-Джанкшен Она стояла под зонтиком, прячась от ярких лучей солнца, поглядывая на маленькие золотые часы, которые на цепочке висели у нее на шее. Поезд опаздывал на час. Она надеялась, что ничего страшного не произошло, обычная задержка.

Она не могла дождаться дочери, чтобы высказать ей свое негодование по поводу ее исключения из школы. Опять рухнули надежды матери видеть Луизу образованной леди.

Пытаясь справиться со своим раздражением, Бэлл подумала о новой жене Нэйта. Какая она? Наверное, она умелая обольстительница, если смогла скрутить в узел пятидесятитрехлетнего холостяка. Бэлл была весьма удивлена, получив телеграмму, в которой сообщалось о женитьбе Нэйта.

— Почему не сделают отдельных площадок для дикарей и приличных людей? — брезгливо скрипучим голосом произнесла какая-то женщина поодаль от Бэлл.

Бэлл оглянулась и увидела средних лет женщину, проходившую мимо расположившейся на земле группы местных индейцев, закутанных в яркие одеяла. По сравнению с индейцами она выглядела одноцветно и строго. Задрав кверху нос, женщина проходя мимо них, собрала и прижала к себе плотнее юбки, чтобы не дай бог не коснуться и не запачкаться об этих грязных индейцев. Когда один из индейцев протянул ей глиняный кувшин, предлагая купить его, мегера сделала отвратительно брезгливое лицо и сказала:

— Нет! Нет, я ничего не хочу! Прочь от меня!

Бэлл покосилась и узнала эту женщину и ее старомодную шляпку. Это была вдова начальника железной дороги Минна Такер. Казалось, что Минна также узнала Бэлл и от удивления широко открыла глаза.

Она произнесла нараспев:

— Боже, пошли наказание грешникам!

Зная, как это не понравится таким набожным людям, какой была Минна Такер, Бэлл улыбнулась и сделала знак рукой.

Женщина, увидев этот знак, так скривилась, как будто встретилась с проказой, и готова была уже уйти.

— Изыди, сатана!

Бэлл засмеялась:

— Сатана? Тогда где же у меня рога и разветвленный хвост?

Ей было интересно, что известно Минне Такер о ней. По опыту она знала, что человек, не боящийся вот так, в открытую заявлять подобные вещи, может располагать какими-то доказательствами чьей-то вины. Однако Минна зря тратила время, пытаясь заставить Бэлл почувствовать себя виноватой. Бэлл в общем-то понимала, что имеет в виду Минна, но чувства стыда не испытывала.

Конечно, для Луизы Бэлл хотела совсем другой жизни. Она мечтала, чтобы девушка была принята обществом. Она знала, что кровь команчи, которая текла в жилах дочери, не будет этому способствовать. Однако она полагала, что хорошие манеры и воспитание дочери заставят забыть о ее происхождении. Она очень надеялась, что Луиза все же выйдет замуж за порядочного мужчину.

И в очередной раз она проклинала Луизу, которую опять исключили из школы. Она потратила приличную сумму денег на обучение дочери уже в четвертой школе. Но каждый раз ее отправляли обратно. Неужели Луиза не понимает, что приходится выносить матери, сколько ей надо работать и насколько сильно ее желание видеть дочь вне этой грязи, в которой жила она сама.

Сумасшедший дом и тюрьма.

Бэлл должна что-то сделать, чтобы уберечь Луизу от всего этого.

* * *

Пригородный поезд ехал по направлению к Санта-Фе через горы. Золотистые солнечные лучи играли на верхушках кустарников и на нависших скалах. У горизонта виднелись горы, покрытые лавандой.

Фрэнсис могла бы с восторгом созерцать этот пейзаж, если бы не трагическое событие в Гэйлисто-Джанкшен. Несмотря на попытки стереть из памяти лицо убийцы мужа, она все время видела его холодные серые глаза, которые пронизывали ее, вспомнила ту ауру опасности, которую почувствовал Нэйт, лишь увидев этого парня. Луиза что-то лепетала о дяде Нэйте беспрерывно и намеренно, словно пыталась освободить мысли и душу Фрэнсис от этого духа убийцы.

— Как вы знаете, дядя Нэйт уехал от семьи, которая находилась в Кентукки, еще в восемнадцать лет. Затем он отправился путешествовать на Запад и очутился на одном из тех пароходов, что плавали из Нового Орлеана. Вот там он и научился карточной игре. Он хорошо играл буквально во все азартные игры, даже в двадцать одно. Такого ловкого человека вы нигде не встретили бы. Одной рукой он умел делать необыкновенно быстрые манипуляции с картами, иногда он такие фокусы с ними вытворял…

Фрэнсис прокашлялась. Было видно, что она подумала о чем-то плохом:

— Ты хочешь сказать, что он был шулером?

— Да нет же, он показывал фокусы: карты то появлялись, то исчезали, — говорила Луиза. — Я думаю, что он всегда играл по правилам, но многим казалось, что он обманывает их. Ему это очень не нравилось. Ведь все картежники ловчат с картами, кто-то делает надрезы, кто-то пометки на картах. Вы знаете об этом?

Нет, конечно же, Фрэнсис и представления об этом не имела.

— У дяди Нэйта было сердце, — продолжала Луиза. — Он никогда никого не обманывал, тем более если перед ним был семейный человек.

— Как великодушно, — сказала Фрэнсис с долей сарказма, и ей стало не по себе. Ведь Нэйт был мертв.

— Он был прекрасным человеком, — продолжала Луиза. — Он одалживал людям деньги, даже если знал, что их не вернут, он также давал деньги церкви на нужды бедных.

И он женился на старой деве, которой некуда было ехать, подумала Фрэнсис. О Нэйте у нее теперь были какие-то противоречивые представления. Сейчас она припомнила, как нелестно отозвалась о картежниках, когда в Додж-Сити Нэйт показывал и рассказывал ей о салунах. Он, наверное, почувствовал себя неловко, когда ему пришлось что-то объяснять ей насчет карт.

— Дядя Нэйт был добродушным. Он не всегда говорил правду, зная, что это причинит кому-либо боль. Он был отзывчивым, он всегда выслушивал всех, с кем я просила его поговорить…

Девушка вдруг замолчала. Фрэнсис посмотрела на нее и зажала рукой рот, стараясь не заплакать. Ей стало стыдно за себя.

— О, дорогая. Я думала лишь только о себе. Как же это все ужасно для тебя.

Она обняла Луизу, которая плакала, уткнувшись ей в плечо. Какой эгоисткой она была. Однако шестнадцатилетняя девушка показала себя в случившейся ситуации более умело, чем Фрэнсис, которая ушла целиком в свое горе и даже забыла о Луизе. Она предполагала, что девушке, наверное, уже приходилось быть свидетелем подобных сцен.

Когда Луиза почувствовала, что Фрэнсис относится к ней с теплом, она подняла голову и произнесла:

— Спасибо. Спасибо за вашу доброту. Я знаю, что вы особенная женщина. Дядя Нэйт тоже так думал, в противном случае он не женился бы на вас.

Затем обе вытерли слезы.

Похлопывая Фрэнсис по руке, Луиза сказала:

— Все будет хорошо, вот увидите. Вы будете жить там, где жил дядя Нэйт. В «Блю Скай Палас» у него две комнаты наверху, с настоящей ванной, которую…

— Комнаты находятся над казино?

— Ага, — ответила Луиза, даже нахмурившись, видя отрицательную реакцию Фрэнсис. — Вы знаете, в Санта-Фе полно игорных домов. Это очень распространенное занятие среди жителей.

Возможно, это место не было таким уж непристойным, но она все же постарается найти себе комнату в гостинице.

Она подумала о Нэйте. Перед прибытием в Гэйлисто-Джанкшен он явно пытался рассказать ей то, что она узнала сейчас от Луизы, но не успел этого сделать. Она подумала, что он, холодный и мертвый, лежит сейчас в багажном отделении.

— Что мы будем делать… делать с телом, когда поезд прибудет?

— Не беспокойтесь. Чако Джоунс едет в этом же поезде. Он устроит и обо всем побеспокоится сам.

— Чако Джоунс? — Что за странное имя, подумала Фрэнсис. — Кто это?

— Ну, это тот самый стрелок, попавший случайно в дядю, — сказала Луиза.

У Фрэнсис даже открылся от удивления рот:

— И ты позволишь ему платить за похороны и погребение?

Фрэнсис не могла с этим согласиться.

— А почему нет? — спросила, нахмурившись, Луиза. — Он обязан нам многим. Я назвала ему имя владельца похоронного бюро в Санта-Фе.

— Но на его деньгах человеческая кровь!

— Я думаю, что это не так, — сказала Луиза твердо. — Один из свидетелей происшедшего в Гэйлисто-Джанкшен сказал, что его слову можно верить.

— Верить слову бандита? — Фрэнсис опять вспомнила серые глаза убийцы. — Этот человек — преступник.

— Возможно. Но и среди, казалось бы, честных людей много преступников.

— Я не могу поверить, что ты так спокойно об этом говоришь.

— Я знаю, — сказала Луиза. — Но здесь не Бостон. И я не думаю, что Чако Джоунс собирался убивать дядю Нэйта. Мы должны позволить сделать ему то, что он хочет.

Фрэнсис никак не могла понять этого, а тем более согласиться. Хотя она и старалась забыть, что этот опасный бандит сопровождает тело ее убитого мужа, в ее памяти все еще возникали его пугающие серые глаза. Она даже не могла поверить, что он ей сначала показался симпатичным. Она никогда не забудет, что он хладнокровно убил ее мужа, разрушив ее мечты.

Фрэнсис глядела на небольшую железнодорожную станцию, куда они прибывали. Место было таким же серым и пыльным, как и Гэйлисто-Джанкшен. Если бы она приезжала к своему дому с Нэйтом, у нее, возможно, были бы другие ощущения. Когда поезд остановился, они пошли к выходу, а проводник помог им поднести багаж.

— Это мама! — закричала Луиза, помахав ей.

Фрэнсис посмотрела на приближавшуюся к ним улыбающуюся женщину. Средних лет, рыжеволосая, она была одета в тугообтягивающее серое платье из шелка с оборками вокруг шеи, несколько оборок было на модной юбке, на ней была шляпа с белыми перьями, блестящее ожерелье и свисающие серьги. Про себя Фрэнсис отметила, что миссис Бэлл Джанкс выглядит слишком нарядно, но в рамках приличия.

Рыжая женщина сразу же обняла Луизу и, как бы жалуясь, мягко сказала:

— Ты плохая, плохая девочка!

— Ох, мама.

Затем женщина, взглянув на лицо дочери, спросила:

— Ты плакала? Что случилось?

Она так же изучающе посмотрела на Фрэнсис и спросила:

— Вы жена Нэйта? Проклятие! Откуда на нас сваливаются все неприятности?

Фрэнсис вздохнула, не обращая внимания на слова этой женщины, а затем произнесла:

— Нэйта застрелили в Гэйлисто-Джанкшен.

— Убили!

Глаза Бэлл округлились и стали большими коричневыми шарами, и Фрэнсис заметила, что они подведены черной тушью. Губы и щеки ее также были подрумянены. Наверное, здесь, в Санта-Фе, так было заведено.

— Боже мой, — воскликнула женщина. — Он мертв?

— Да, мама, — сказала Луиза, удерживая Бэлл, когда она заплакала. — Это был несчастный случай. Шальная пуля во время перестрелки.

— Мертв. — Лицо Бэлл скривилось. — Нет, нет, только не Нэйт!

Пока мать и дочь рыдали, уткнувшись друг в друга, Фрэнсис почувствовала полное оцепенение.

Когда Бэлл справилась со своими чувствами, она участливо обратилась к Фрэнсис:

— Бедная, бедная вы! Только что вышли замуж — и на тебе.

Рыжая женщина обняла Фрэнсис так сильно, что той даже трудно стало дышать. Вот так втроем они и стояли на платформе, рыдая. Бэлл плакала так сильно, что на ее щеках образовались черные потеки, которые она вытирала кружевным платком.

— Я все еще никак не могу поверить в это, — причитала Бэлл. — Сотни раз старик Нэйт рисковал за карточным столом. И посмотрите, какая нелепость… погиб от шальной пули!

Вдруг Фрэнсис осознала, что, может быть, это она виновата в его смерти.

— О, Боже! — сказала Фрэнсис, закрыв рот руками. — Ведь это я предложила Нэйту пойти прогуляться. Вот почему мы и оказались на той злосчастной улице в Гэйлисто-Джанкшен.

От сознания своей вины колени ее подогнулись, и она чуть не упала.

Однако Луиза быстро пришла ей на помощь, она схватила Фрэнсис за руку и поддержала ее.

— Это неправда! Шальная пуля догонит в любом месте.

Бэлл подтвердила слова дочери, поддерживая Фрэнсис с другой стороны.

— Послушайте, Фрэнсис, — сказала Бэлл, потрясая пальцем. — Не берите на себя эту вину. Это была чистая случайность, и предотвратить это вы никак не могли.

Фрэнсис кивнула головой. То, что ей сказала эта женщина, несколько успокоило ее. Бэлл и Луиза занялись багажом. Они стали грузить вещи в экипаж Бэлл, где сидел темнокожий извозчик. Бэлл также узнала, где находится тело Нэйта и что Джоунс уже договорился с гробовщиком.

— Похороны будут завтра, — сообщила Бэлл, когда Луиза и Фрэнсис садились в экипаж. Она посмотрела на большой чемодан, который Нэйт выбрал и купил для Фрэнсис в Чикаго. — У вас довольно большой багаж.

— Дядя Нэйт купил для нее приданое, — объяснила Луиза.

Бэлл изумленно подняла брови.

— Она была моей учительницей в школе мисс Льюиллинн, мама, — продолжала Луиза. — Я о ней писала тебе. Ее сразу же уволили после моей стычки с той девчонкой.

Бэлл смотрела так пристально, что Фрэнсис даже стало неприятно.

— А, учительница? Не удивительно, что вы так прилично выглядите.

— Она заступилась за меня, мама.

— Значит, вы отважились защитить мою дочь? — спросила Бэлл.

— Надеюсь, что я поступила бы так в любом случае, — ответила Фрэнсис, хотя она далеко не была уверена, что, знай она о последствиях, стала бы защищать Луизу. — Я думаю, Нэйт женился на мне потому, что понимал: мне негде больше работать и некуда ехать.

— Гм, — потрясла головой Бэлл. — Я считаю, что вряд ли Нэйт женился лишь из жалости. Не такой он был человек. Было что-то большее, чем жалость.

Луиза тут же добавила:

— Она действительно ему понравилась.

Бэлл засмеялась:

— Полюбил ее, ты имеешь в виду. Старый дурак поехал за тридевять земель влюбляться.

То, что услышала сейчас Фрэнсис, несколько подняло ее настроение даже в этой ужасной ситуации. Конечно, Бэлл Джэнкс не отличалась хорошими манерами, и, видимо, подобные словечки были для нее нормой.

Какое-то время они ехали молча. Сейчас они проезжали по извилистым узким улочкам, огороженным глинобитными высокими стенами. Наконец впереди показались деревья и открытое пространство, что означало, что они выехали на окраину города.

— Я завезу Луизу домой, — сказала Бэлл, — а затем мы поедем в «Блю Скай Палас».

Фрэнсис заметила, как выпрямилась вдруг Луиза. Она, казалось, нервничает:

— Знаешь, мама, дядя Нэйт не рассказал ей о казино. Понимаешь?

Бэлл подняла от удивления брови:

— Что?

— Он даже не сказал ей, что играет в карты. Она узнала это от меня.

Мать и дочь переглянулись многозначительно, хотя Фрэнсис так и не поняла, в чем тут дело.

Экипаж спустился с горы и сейчас подъезжал к небольшому дому, который частично был из кирпича-сырца, а частично бревенчатым. Около дома был большой луг, где паслась пара лошадей.

— Дома! — счастливо сказала Луиза.

— Скажешь Елене, чтобы приготовила ужин, — приказала Бэлл дочери. — Я вернусь поздно.

Извозчик выгрузил вещи Луизы, и девушка вошла в дом. А Бэлл с Фрэнсис направились опять в центральную часть города.

Бэлл вдруг повернулась к Фрэнсис и произнесла:

— Я полагаю, что кое-что мне надо объяснить вам. — Она глубоко вздохнула. — Черт побери Нэйта. Всегда приходится именно мне выполнять черную работу.

Фрэнсис удивленно спросила:

— А что же еще объяснять?

— Вы, кажется, хорошо воспитанная леди. И что вы, интересно, чувствуете, зная, где вам придется жить?

— Луиза говорила, что азартные игры весьма обычное занятие для здешних жителей.

— Да, это правда, — сказала Бэлл, постукивая пальцами по краю экипажа. — Когда двадцать пять лет назад Ля Тулэ открыла казино, общество отнеслось к этому терпимо.

Фрэнсис немного расслабилась. Однако она видела, что Бэлл нервничает, продолжая постукивать пальцами.

— Есть еще кое-что, что вам надо знать. «Блю Скай» не только казино. У нас также есть леди, которые… ну, они развлекают одиноких джентльменов.

— Джентльменов? — недоуменно повторила Фрэнсис. Леди развлекают джентльменов? Конечно, Бэлл и не предполагала, что Фрэнсис так испугается. — Вы, конечно, не относитесь к…— Она так и не смогла произнести это слово.

— Наше заведение я называю «Блю Скай Джентльменс Клаб», но я содержу его в чистоте и пристойности. Не стоит стыдиться этого.

У Фрэнсис сердце замерло. Бэлл произнесла то, чего она боялась.

— Не стыдиться? — Ее голос даже дрогнул. — Вы говорите мне — не стыдиться? Такого заведения с такой дурной репутацией? Так значит, это мужской клуб, так? Публичный дом?

— Вы так испугались, Фрэнсис. Ведь теперь и вы владеете половиной этого заведения.

Публичный дом! Она откинулась на спинку сиденья, ее сердце так сильно колотилось, что корсет мешал ей дышать.

— Вы в порядке? Вы выглядите как-то изможденно.

Фрэнсис не ответила, она с трудом старалась перевести дыхание.

— Проклятие! Вы так вся покраснели! — говорила Бэлл, вытаскивая веер. — Ослабьте тесьму. И не надо падать в обморок. Это еще не конец света.

Бэлл принялась обмахивать веером раскрасневшееся лицо Фрэнсис. Она несколько раз глубоко вздохнула.

— Я же дочь священника, — говорила Фрэнсис, впервые за все время афишируя занятие своего отца.

Услышав это, Бэлл была ошеломлена. Она опустила веер.

— Нэйт женился на дочери священника? Я не могу поверить в это.

Фрэнсис не собиралась объяснять ей о своих холодных отношениях с семьей. Она лишь сказала:

— Я не могу остановиться в публичном доме!

Нет, она не могла здесь оставаться, даже если у нее появлялась возможность зарабатывать деньги.

— Не можете? — Бэлл от удивления подняла брови. — Ну, в таком случае я вообще не знаю, где вы можете остановиться, дорогая.

— Наверное, здесь есть пансионы.

— Нигде, кроме собственного дома, вы не будете чувствовать себя в безопасности, тем более вы такой неопытный человек, — говорила Бэлл и посмотрела на ее чемодан и сумки. — Кроме того, вам нужны будут деньги, чтобы платить за место в гостинице. Похоже, что все, что у Нэйта было, он потратил на вас.

— Все, что было? Но он же имел свое дело?

— Да, да. Но сейчас я не могу выкупить у вас его долю в нашем предприятии. Обучение Луизы было слишком дорогостоящим делом.

— Но у меня кое-что осталось из его вещей: пояс с кошельком и бумажник. Там наверняка что-то есть.

— Я думаю, что если там и есть что-то, то только те самые три сотни долларов, которые он занял у меня перед поездкой, — объясняла Бэлл. — Нэйт проигрался несколько недель тому назад и так и не смог отыграться. Знаете, как бывает у картежников: то хорошенькую сумму выиграют, то все проиграют, — сказала она, пожимая плечами.

— Нет, нет, конечно же, я не знаю, как это у них бывает.

Женщина посмотрела на нее:

— Но я догадываюсь, что денег у вас вообще нет. О чем только думал Нэйт?

Фрэнсис тоже бы это хотела знать, но теперь уже его ни о чем не спросишь. Собрав силы, она вытащила маленькую сумочку. Открыв ее, она взяла оттуда кошелек и бумажник. Бумажник был пуст, а в кошельке было несколько монет.

— Даже не хватит купить билет до Бостона! Что же мне делать? — Этот же вопрос она задавала себе в тот день, когда Нэйт сделал ей предложение. — Она сказала Бэлл: — Я была бы рада продать вам все, что мне причитается от «Блю Скай Палас» в обмен на билет и на те, конечно, три сотни, которые Нэйт должен вам.

Бэлл улыбнулась:

— Я бы никогда не могла допустить, чтобы вы получили так мало. Не имеет значения, что вы думаете обо мне и о моем занятии, но я честный человек. К тому же у меня просто сейчас нет денег. И у нас очень много неоплаченных счетов.

У нас. Это явно касалось ее, Фрэнсис, теперь уже как владельца публичного дома и казино, во что она верила с трудом.

— Вы же никого не знаете в Санта-Фе? — говорила Бэлл. — Ваши папа и мама далеко отсюда, на востоке. Поэтому кому какое дело, где вы живете?

Фрэнсис понимала, что это все так.

— И я не вижу причин, почему вы не можете жить в комнатах Нэйта и в то же время работать. Если наше дело не погибнет окончательно, вы сможете вернуться домой через несколько месяцев.

Работать здесь? Фрэнсис широко открыла глаза, услышав о работе в публичном доме.

— Вам было бы удобно в комнатах Нэйта. Несколько месяцев назад он купил новые ковры и занавески. Обе комнаты большие, а на кровати настоящая перина.

И каким же образом Фрэнсис должна была зарабатывать свои деньги?

— Нет, я просто не могу, — сказала она.

— Остаться там, где привык жить Нэйт, — договорила за нее Бэлл. — Не волнуйтесь. Я разберусь в его пожитках, все уберу там, если вы хотите, чтобы вы, чего доброго, не обнаружили того, что причинило бы вам боль.

— Нет, я имела в виду, что не могу…— стала говорить Фрэнсис, подбирая слова, — я не могу развлекать джентльменов.

Бэлл уставилась на нее. Выражение ее лица быстро менялось от озабоченности к недоумению, а затем слова Фрэнсис ее даже рассмешили.

— Вы подумали, что вам придется этим заниматься? Развлекать мужчин? — Рыжеволосая женщина отбросила голову назад и рассмеялась. Затем она убедила Фрэнсис. — Я имела в виду, что вы займетесь работой Нэйта: это все, что связано с бухгалтерией и продовольственными вопросами, а также наблюдение за казино. Управитесь с этим?

Фрэнсис не была уверена, что у нее все получится. Однако предложение было вполне приемлемым и далеким от того, о чем она сначала думала. Глубоко вздохнув, она сказала:

— Я постараюсь управиться с этим.

— Вы непременно справитесь с такой работой, — подтвердила Бэлл, похлопывая ее по руке. — Мы все делаем то, что нам суждено, это закон жизни. Ну что же, добро пожаловать в Санта-Фе.

Разве могла она предположить, думала Фрэнсис, что судьба забросит ее так далеко, что ей придется работать в казино, среди падших женщин. Возможно, это не самое плохое место, гораздо хуже было бы оказаться где-нибудь за городом и попасть в такую же перестрелку, в которой убили Нэйта.

У нее пробегал мороз по коже, когда она вспоминала опять этого Чако Джоунса, хладнокровие, с которым он убил Нэйта. Фрэнсис смотрела из экипажа на чуждый ей пейзаж — на красную почву, яркое голубое небо, на эти, казалось, бесконечно тянувшиеся глинобитные стены. Темнокожий извозчик дернул за поводья и прикрикнул на лошадей:

— Ну, пошла!

Чуждым ей был и язык жителей, не говоря уже о смешении разных культур. Сможет ли она ко всему этому привыкнуть? Фрэнсис хотела бы это знать. Как сказала Бэлл, она должна делать то, что предначертано судьбой. Действительно, с горечью думала она, здравствуй, Санта-Фе.

 

Глава 4

В своей жизни Чако стрелял во многих людей, но никогда не попадал в случайных свидетелей. Осознавая гнусность того, что он сделал, он хотел как-то загладить свою вину. Он сопровождал тело убитого в Санта-Фе, затем уплатил гробовщику, организовал похороны. Однако его постоянно преследовали крики вдовы Натана Ганнона. Он ощущал, как она била его кулаками в грудь, ему мерещились следы крови ее мужа, оставшиеся на одежде несчастной женщины.

Воспоминания задевали его за живое.

Натан Ганнон. Когда девушка-полукровка назвала это имя, Чако сразу задумался, откуда оно ему знакомо. Он вспомнил. «Блю Скай Палас». Он бывал там не раз и знал Ганнона как порядочного человека, постоянно и честно играющего картежника.

Более он уже не сможет играть, не сядет ни за покерный, ни за какой другой картежный стол.

Чако, оставившему Мартинеса в Гэйлисто-Джанкшен позаботиться о раненом, не хотелось ехать обратно. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Он явно не горел желанием возвращаться в графство Линкольн.

Может быть, ему надо было бы вернуться к Ролстону, но только для того, чтобы уйти навсегда. Он был уже сыт перестрелками и убийствами.

Прогуливаясь по улицам Санта-Фе, он чувствовал безразличие к прохожим. Вот уже два часа, как он видел одну и ту же старуху оборванку в черном одеянии. Может, она следит за ним? Если это так, думал он с усмешкой, тогда ему остается только застрелить ее, а что же еще?

Однако именно в этом месте, где напротив на углу была маленькая церковь, он явно не мог этого сделать. Перед тем как войти внутрь церкви, где ему так хотелось побыть, он остановился и несколько минут смотрел на глинобитное здание церквушки с простым крестом над колокольней. Его мать, более считавшая себя апачи, чем католичкой, не часто брала его с собой в церковь, но он помнил церковное пение и тяжелый запах ладана.

Когда в церковь прошла мексиканка средних лет, он последовал за ней в наружный вестибюль и, смотря на нее, повторял принятые здесь обрядовые действия. Опустив руку в святую воду, он затем перекрестился. Он уже было направился за женщиной в святилище, но вспомнил, что у него все еще был револьвер. Он раздумывал, оставить или нет кольт на вешалке у входа, ведь это же все-таки было священное место. Наконец он снял ремень с револьвером и повесил его под шляпой на вешалку.

Внутреннее убранство святилища было таким же скромным, как и внешний вид церкви. Несколькими рядами стояли деревянные скамейки. Глаза Чако с трудом привыкли к тусклому свету в помещении. Он сел на одну из скамеек. Здесь было несколько молившихся прихожан. За алтарем размещалась расписанная деревянная завеса с изображением святых. Висело распятие Христа в золотом венце с шипами.

В маленьких нишах располагались изображения святых. В одном из них он сразу же узнал образ, которому поклонялась его мать, образ Святой Девы Гваделупской. Онейда Джоунс говорила, что ей всегда становилось легко, когда она видела изображение Святой Девы Гваделупской, которую часто изображали темнокожей, как индианка, с лучами ацтекского солнца, исходившими от нее.

Его мать-полукровка, поклонявшаяся тому же, что и апачи, привила это и ему.

Все в мире имеет духовное начало, и оно может быть использовано как для добра, так и для зла. В обрядах апачи всегда содержится обращение к этому началу, даже тогда, когда оплакивается умерший.

Но Натан Ганнон не был апачи.

Хотя он, наверное, был таким же хорошим человеком, как муж матери Онейды Рубен Джоунс. Именно он так назвал Чако и воспитывал его как сына, хотя и недолго. Когда его убили, Онейда зажгла в честь него свечу.

Может быть, и сейчас свеча, которую зажжет он, поможет душе Ганнона, подумал Чако, увидев, как мексиканка опустила монету в ящик перед образом Девы Гваделупской, затем взяла свечу, зажгла и поставила ее перед образом девы.

Загорелся маленький язычок пламени, и он мерцал как звезда в темноте.

Вот уже две последние недели воспоминания о той звездной, лунной ночи, когда он увидел волка, заставляют его испытывать неприятные ощущения. Неужели это было предзнаменованием этого кровавого события? Может быть, к этому причастна черная магия? Может быть, это проделки ведьмы?

Он не хотел думать, что это так. Сердцем он должен бы быть апачи и так же, как они, быть суеверным, но он не признавал этого.

Пока Чако размышлял, из исповедальни вышел настоятель этой церкви. Чако подумал, что, может быть, Ганнон простит его там, в ином мире, если священник помолится за него, и, возможно, тогда и вдове Ганнона Бог поможет на этой грешной земле. Он не мог забыть ее раздирающих душу слез и заплаканного лица.

Чако поднялся и подошел к священнику, который был невысокого роста, лысый и с доброжелательным лицом. Какое-то чувство предосторожности мелькнуло в лице священника, когда он посмотрел на Чако. Но это и понятно. Его заросшее щетиной, небритое лицо, неопрятный вид создавали неприятное ощущение, глядя на него, можно было и испугаться.

— Не пугайтесь, — сказал Чако по-испански. — Я здесь для молитвы, а не для того, чтобы причинить какой-то вред.

Священник расслабился:

— Хорошо, хорошо. Ты что, сын мой, хотел бы исповедаться?

Неужели он знал, что сделал Чако? Чако стало не по себе, и он решил спросить.

— Я не католик, — сказал он. Его никогда не крестили. И он продолжал: — Не знаю, как это лучше сделать, но мне надо помолиться за человека, которого сегодня убили. — Его мать как-то говорила ему, что такое возможно. — Как мне это сделать?

— За небольшую плату я отслужу мессу по умершему, — предложил священник. — Это лучшее, что можно сделать.

Чако не интересовало, какова будет плата. Он сразу же полез в карман и вытащил оттуда сложенный лист бумаги и несколько золотых двадцатидолларовых монет. Часть монет он дал священнику.

— Как великодушно с твоей стороны, сын мой. Спасибо.

— Сделайте все хорошо, отслужите хорошую мессу. Его имя Натан Ганнон. — Чако прервался, а потом добавил: — И не могли бы вы помолиться также за миссис Ганнон? Я совсем не знаю ее, но думаю, что она совершенно одинока.

Священник улыбнулся и сказал:

— Конечно же, я не забуду и о вдове.

Бедная женщина, думал Чако, но сейчас он уже чувствовал какое-то облегчение.

Посмотрев на сложенный лист бумаги, который все еще держал в руке, он вспомнил, что надо бы прочитать, что там написано. Он получил это послание несколько дней назад, и сейчас как раз был подходящий момент, чтобы узнать содержание этого послания.

— Что-то еще, сын мой?

Чако глянул на священника, вполне доверяя ему.

— Вы можете прочитать это письмо мне? Я плохо знаю испанский.

— Говоришь по-испански ты хорошо.

— Да, лишь говорю, но не читаю, — сказал Чако, разгладив листок бумаги и еще раз посмотрев на него. Написанное на испанском языке письмо было для него не чем иным, как нагромождением причудливых знаков, правда, свое собственное имя он прочитал, так же как и подпись внизу. — В школе я не учился испанскому, — объяснил Чако. Он и английского толком-то не знал. В школу он ходил всего лишь несколько дней, и читать или писать хотя бы на одном из трех языков он не умел, лишь только говорил.

Священник собрался уходить.

— Пойдем со мной, сын мой, почитаем твое письмо, — сказал священник и добавил: — И нет надобности еще делать денежные пожертвования. Ты дал предостаточно.

Он проводил Чако в небольшую комнату. Чако сел на скамью напротив письменного стола священника, на котором горела керосиновая лампа. Священник достал очки из ящика стола и прочитал:

«Сеньору Чаку Джоунсу.

Вы не знаете меня, но я знаю о вашем существовании с самого вашего рождения. Ваша мать работала у меня служанкой. Я не знаю, как точнее бы выразиться, сеньор Джоунс, но я решил, что мне следует сообщить вам, что я ваш отец.

Если у вас появится желание поговорить со мной об этом, вы сможете найти меня в моем имении в северной части Санта-Фе

Дон Армандо де Аргуэлло»

Было видно, что священник совершенно потрясен.

— Дон де Аргуэлло твой отец?

Священник, как, впрочем, и все в этой части Нью-Мексико, прекрасно знал о богатом старинном роде идальго. И он, конечно же, совершенно не ожидал, что представитель такого рода может быть отцом этого грязного метиса, который, похоже, умеет лишь хорошо стрелять.

Чако сел и уставился в пол, не зная, что и думать. Когда он увидел имя де Аргуэлло в письме, он предположил, что этот важный господин желает дать ему работенку, зная его репутацию меткого стрелка, от чего Чако уже хотел было отказаться. Но он никак не ожидал такого известия.

Священник, недоумевая, качал головой:

— Дон де Аргуэлло?

Все еще находясь в шоке, Чако вдруг озабоченно спросил:

— Вы же никому не скажете об этом?

— Если ты сам не пожелаешь, чтобы я сказал, я, конечно же, не скажу. Я же слуга Бога.

Священник аккуратно сложил письмо и отдал Чако.

— Ты поедешь на север, к Дону Аргуэлло, не так ли?

— Я не знаю.

— Однако это такое заманчивое предложение…

— Мне не нужны деньги богача, — сказал Чако. О Доне Аргуэлло Чако думал так же, как и о всех богачах, наживающихся за счет других. — Я могу и сам о себе позаботиться. — Что он и делал с тех пор, как двадцать лет тому назад умерла его мать.

— Но в тебе же его кровь.

И той полукровки-рабыни, которую, как было известно Чако, де Аргуэлло изнасиловал. А потом, когда она уже была беременной, богач даровал Онейде свободу и немного денег, чтобы она покинула его дом.

— Дон Аргуэлло не волновался обо мне все эти тридцать пять лет, — сказал он сердито, — так почему же я сейчас должен беспокоиться о нем?

* * *

Наконец-то она увидела своего врага во плоти, она ликовала.

Шпионя, она пошла по его следу, приехала в Гэйлисто-Джанкшен, затем вернулась в Санта-Фе, следуя по пятам за ним. Ненависть переполняла ее. Она хотела содрать мясо с его костей, нюхать терпкий запах его живой крови, медленно просачивающейся из его тела.

И она вот-вот могла бы это сделать… если бы не тот особенный ореол силы, который окружал его… и если бы ее собственная человеческая слабость не препятствовала ей. Все же ее враг, хотя и неряшливый и грязный, был хорошо сложен и привлекателен. Его походка была грациозной, плавной. Он полностью соответствовал понятию — мужественный воин апачи.

Апачи!

Она не должна забывать о его происхождении и о том, как долго она уже жаждет его смерти. Она представляла его глаза, а в песок из его разорванного горла вытекает кровь, и жизнь уходит из его тела.

Его жизнь… Однако какой он мужественный и соблазнительный!

Несмотря на страстное желание видеть его мертвым, она так же страстно хотела почувствовать его тело под собой, оседлать его подобно ставшей на дыбы лошади, ощутить его оргазм и тепло, разливающееся внутри ее матки.

Она не знала, чего больше она хотела: его жизни или его смерти.

Тем временем, пока она шла за ним и наблюдала, он вошел в церковь. Ругаясь, она также решила пойти туда, однако ей надо было быть осторожной.

Войдя в вестибюль церкви, она тихо заворчала, почувствовав жгучую боль. Она старалась не замечать, что земля как будто горит под ее ногами, обжигая ей пятки даже через туфли. Увидев его ремень с револьвером, висевший на вешалке, она сообразила, что могла бы взять с собой частичку его. Вытащив нож, спрятанный под ее одеждой, не обращая внимания на боль, она быстро отрезала кусок кожаного ремня, на нем висел револьвер, который он носил у своего бедра.

Затем она исчезла, жалуясь про себя, и, задержавшись в дверях, плюнула, проклиная это священное место.

Выйдя наружу, она пошла по узкой улице, а затем след ее простыл. Ее жгучая ненависть должна была на кого-то излиться. Украдкой идя по улицам, она жаждала особых мук и пыток для него.

Черт его побери!

Затем она заметила, как стройный молодой парень навахи привязывал свою лошадь к столбу. На нем была яркая голубая рубашка, а вокруг головы обмотан расписной шарф, под которым развевались волосы, черные как смоль.

Гм, а он недурно сложен! Какие у него сильные мускулы!

Он мог бы подойти ей.

Она вся выпрямилась, быстро сбросила в сторону рибозо и расстегнула воротничок блузки. Она пошла к нему навстречу, с дерзким взглядом, с распущенными волосами, страстно желая его. Зная, как привлечь его, она взялась за мешочек с травами, висевший у нее на шее.

Теперь наконец-то она утолит свой голод, сразу удовлетворив оба свои желания.

* * *

Сейчас Фрэнсис вынуждена была жить в месте, о котором она раньше и понятия не имела. Каждый день она просыпалась на странной, чужой для нее земле. Хотя эти немощеные улицы были изъезжены вдоль и поперек и здешнее население отличалось особым грубым нравом, Санта-Фе был подобен расцветшему экзотическому цветку, который вечно обращен к яркому солнцу, его лепестки трепещут под звуки нежной испанской музыки, а его корни глубоко ушли в древнюю землю местных обычаев и традиций.

Вот уже прошла неделя, как она приехала сюда, и ей удалось посмотреть наиболее живописные части города. Однажды Луиза специально заехала за ней в экипаже, чтобы провезти Фрэнсис по здешним местам. Девушка показала ей центральную площадь. На небольшом открытом пространстве с дорожками и деревьями по субботним вечерам играл военный оркестр, и красавцы кабальеро щеголяли перед хихикающими девицами в красивых шалях. А уже поздним вечером здесь можно было встретить леди другого сорта, прогуливающихся ззад и вперед.

С одной стороны площади размещался Губернаторский дворец, длинное, из кирпича-сырца здание семнадцатого века с огромным порталом и несколькими массивными деревянными дверями. Сначала, после восстания в 1680 году пуэбло — группы индейских племен — здание принадлежало как индейцам, так и испанцам. Сейчас же в этом здании размещалось правительство территории. В северной части дворца находилась штаб-квартира американской армии, которая перебазировалась сюда, оставив забаррикадированный форт Марси, находившийся за городом.

Фрэнсис уже видела множество солдат, заходивших в «Блю Скай Палас» в качестве клиентов. Она не могла пожаловаться, что ей приходится сталкиваться с постоянными посетителями. Свою бумажную работу она выполняла наверху у себя в комнатах. А закупкой и доставкой продовольствия и других необходимых вещей занималась по утрам, перед открытием «Блю Скай». Бэлл организовала все так, что ее «девицы» находились лишь в определенной части салуна или в дальнем крыле гостиницы.

У Фрэнсис не возникало трудностей с ее нынешней работой, она вполне освоилась и чувствовала себя как дома в комнатах Нэйта, особенно после того, как Бэлл забрала его одежду и личные вещи. После похорон она все еще не могла прийти в себя и постоянно вспоминала об этом трагическом случае. А на горизонте уже маячила следующая неприятность.

Мексиканец, который присматривал за порядком в казино, проработавший у Нэйта много лет, не пожелал, чтобы его боссом была женщина.

И теперь Фрэнсис сама должна была выполнять эти функции, что, конечно, нервировало ее, хотя Бэлл всячески старалась ободрить ее и успокоить.

— Тебя не должны волновать эти мужики, — говорила ей Бэлл в то время, как Фрэнсис готовилась к первому вечеру, который она должна была провести в зале казино. — Если ты будешь вести себя с ними как леди, то и они будут так же относиться к тебе, — сказала Бэлл, оглядев Фрэнсис в ее черном закрытом платье. — Тебе надо надеть что-то другое, во всяком случае, не то, что на тебе.

Фрэнсис посмотрела на себя в зеркало, висевшее на одной из белоснежных стен. Стоя среди кушеток и кровати, покрытых яркими покрывалами навахи, она понимала, что похожа на белую ворону.

— Черный, конечно, прекрасный цвет, и я знаю, что у тебя все еще траур, однако то красное платье для вечера было бы намного лучше.

— Мое выходное вечернее платье? — изумленно спросила Фрэнсис. Это платье, отделанное бисером, Нэйт купил ей в Чикаго. Фрэнсис прокашлялась. — Не слишком ли оно открытое, как ты думаешь? — Платье было с короткими рукавами и глубоким вырезом, и она не была уверена, что оно уместно в ее ситуации, к тому же она боялась в нем замерзнуть.

— Ну, хорошо, ты хочешь быть изысканно одетой или нет? — убеждала ее Бэлл. — Ты же хочешь, чтобы посетители думали, что у тебя достаточно денег, чтобы содержать такое место, — тогда и игра будет на высшем уровне. И в то же время ты должна сделать так, чтобы они чувствовали себя здесь непринужденно, свободно, — говорила Бэлл, нахмурив брови. — И знаешь, мы должны что-то сделать с твоей прической. С этими зачесанными назад волосами ты все еще похожа на учительницу.

Фрэнсис дотронулась до волос:

— В самом деле?

— Такой прической ты только отпугнешь посетителей, моя милая. Она не годится для нашей работы.

Фрэнсис подтвердила:

— Я тоже думаю, что не годится.

Она должна была серьезно относиться к словам Бэлл, чтобы у нее все получилось в этом незнакомом ей бизнесе.

— Тогда я схожу за завивочными щипцами, — сказала Бэлл, прежде чем выйти на балкон, тянувшийся изгибом по внутренней площадке «Блю Скай» и соединявший крылья здания в виде полумесяца.

Надеюсь, что она не будет потом раскаиваться в том, что сейчас делает, Фрэнсис достала вечернее платье, положила на кровать, а затем переоделась в другой корсет и тугую атласную нижнюю юбку. Она помнила, что ни одна душа в Санте-Фе не знает ее.

Ей также не следует забывать, что ее уволила сама заведующая школой мисс Льюиллинн, не дав ей возможности и дальше работать учительницей, и даже если она приползет обратно в Бостон из Нью-Мексико и даст обет носить черный цвет всю свою оставшуюся жизнь, ей все равно не получить места учителя.

Учительская работа в той школе не вызывала у Фрэнсис каких-либо волнующих или приятных воспоминаний, особенно если иметь в виду те стесненные условия, в которых она жила в общежитии, и устаревшие методы преподавания в школе.

— Старая перечница! — бормотала она, одевая халат. — Старый сморщенный чернослив. Отвратительная хищница!

Вдруг кто-то засмеялся, кто-то так нежно и заразительно захохотал, что Фрэнсис сразу же обернулась и увидела молодую блондинку, стоявшую в дверях, которые не были закрыты.

— Привет, — улыбнулась девушка.

— Наверное, ты слышала, как я разговаривала сама с собой.

— Ну и что, если никого нет рядом, почему бы не поговорить и с собой?

Блондинка не была уж очень симпатичной, хотя у нее были распущенные густые длинные волосы. На ней была вышитая блузка с большим вырезом и ярко-красная юбка, на голых ногах открытые сандалии. Она выглядела как типичная представительница мексиканских низших слоев. У жителя восточной части Америки такое одеяние могло вызвать лишь шок.

Вдруг у двери появилась Бэлл:

— Что ты здесь делаешь, Руби?

— Я очень любопытная, вот я и подумала: не посмотреть ли мне все здесь вокруг?

— Я понимаю, ты новенькая, но впредь должна знать, что твое место внизу.

Девушка смутилась:

— Ну, тогда я пойду.

Фрэнсис про себя отметила, что Руби была совсем юная, ненамного старше Луизы, а она уже была одной из «девиц». Неужели молодая девушка не может найти здесь другой работы?

— Нет, подожди, все в порядке, Руби, можешь остаться, — сказала ей Фрэнсис.

Бэлл была удивлена:

— Она может остаться?

— Может быть, понадобится ее помощь.

— Держу пари, что я обязательно вам пригожусь, — быстро сообразила Руби, — вы собираетесь накручиваться? — Руби схватила щипцы, которые принесла Бэлл. — Я так хорошо умею укладывать волосы. — Она посмотрела на Фрэнсис, затем на ее платье, лежавшее на кровати. — И шить тоже умею. Если нужно, я могла бы убавить вам этот корсаж.

— Спасибо, но корсаж подходит мне.

Бэлл поставила стул перед собой, чтобы Фрэнсис села на него, и полезла в карман фартука, который был надет поверх ее золотистого атласного платья.

— Проклятье, я забыла ножницы.

— Я схожу за ними, — предложила Руби, желая хоть чем-то помочь.

— Они лежат в верхнем ящике комода рядом с кладовой.

Девушка помчалась вниз.

— Ты собираешься постричь мои волосы? — спросила Фрэнсис.

— Только впереди. Тогда можно будет сделать локоны.

Очень надеясь, что у нее не будет такой же прически, как у Бэлл — вся голова в кудряшках, — Фрэнсис спросила:

— А сколько Руби лет?

— Говорит, что восемнадцать.

— Похоже, что она ненамного старше твоей дочери.

— Может быть. Но что я могу сделать? — говорила Бэлл. Фрэнсис увидела, как ярко подведены у Бэлл глаза. — Она зарабатывала себе на жизнь как попало, и ее даже избивали там, на другой стороне площади.

Фрэнсис изумилась:

— Боже мой! Как же это возможно.

— Но здесь никто и пальцем ее не тронет, ты можешь быть уверена.

Бэлл наняла несколько мужчин для охраны «Блю Скай». Она заверила Фрэнсис, что работа в казино будет теперь безопасной.

— Руби очень нравится мексиканцам, — размышляла Бэлл. — Из-за ее светлых волос они называют ее Ла Рубиа.

Фрэнсис знала, что по-испански это слово означает «блондинка».

Руби возвратилась и привела с собой двоих женщин. Хотя Фрэнсис никогда официально с ними не знакомилась, она узнала в одной из них Эвандеру, полную и симпатичную девушку-мексиканку, и Магдалину, привлекательную женщину, несмотря на ее квадратное лицо и жесткие черные волосы, из которых она заплетала много косичек. Бэлл говорила, что Магдалина наполовину индианка-пуэбло. Обе девушки были одеты в такие же с большим вырезом просторные наряды, как у Руби.

Бэлл положила щетки и расчески на стол. Каждая из присутствовавших в комнате Фрэнсис девушек была такой восторженной и милой, что Фрэнсис не хотела делать вид, что не замечает их, или относится к ним холодно, да она и забыла об их профессии. В конце концов, вероятно, многие женщины просто не могли иначе зарабатывать себе на жизнь.

Глядя на себя, она также удивлялась, как у нее стремительно быстро менялся образ мыслей и стиль жизни.

Когда Бэлл начала стричь ее волосы, она зажмурила глаза. Лезвия ножниц медленно отрезали пряди волос.

— Не волнуйся, ты будешь выглядеть просто прекрасно, — успокаивала ее Бэлл.

Когда она закончила, Руби и Эвандера щипцами стали завивать волосы Фрэнсис.

Почувствовав запах чего-то паленого, Фрэнсис произнесла:

— Пахнет так, как будто я горю!

— Щипцы горячие. Надо потерпеть одну минутку, — говорила Руби.

И лишь только Фрэнсис собралась высказать недовольство, что ей эта завивка неприятна, как все уже было закончено. Однако пока Бэлл не завершила полностью ее прическу, она не разрешала Фрэнсис посмотреться в зеркало.

— Ну, вот! Теперь ты должна лишь одеться. Вот сейчас ты действительно прехорошенькая, Фрэнки, — сказала Бэлл, назвав ее коротким именем. — Вот видишь, как мало надо, чтобы так похорошеть.

— Вы очень, очень красивая и хорошенькая, — говорила Эвандера, улыбаясь, при этом у нее на щеках появлялись ямочки.

— У вас прекрасные волосы, и вы можете их сделать более блестящими, если будете мыть голову настоем листьев юкки, сеньора Ганнон, — добавила Магдалина, теребя маленький мешочек, который висел у нее на шнурке на шее. — У меня есть листья, я могу вам дать.

— Хорошо пользоваться лимонным соком, — говорила Руби. — Когда я могу себе это позволить, я ополаскиваю волосы лимонным соком.

— Спасибо, спасибо. Я обязательно попробую это, — благодарила всех Фрэнсис, вставая и заглядывая в зеркало.

Она удивилась, так как не ожидала, что новая прическа так пойдет ей. Улыбаясь, она дотронулась до локона, спадавшего на ее лоб.

— Прекрасно.

— Тебе нравится? — расплывшись в улыбке, сказала Бэлл. — Конечно, не помешало бы еще немного подкрасить глаза и губы.

— Накраситься? — переспросила Фрэнсис, ну это уж слишком. — Я не думаю, что это нужно.

— Совсем немножко, — настаивала Бэлл. — Ты должна отважиться на это.

Ей все же удалось убедить Фрэнсис подкрасить веки и губы. Но когда все было сделано, Фрэнсис вынуждена была признать, что этот макияж вполне естественнен и очень идет ей. Руби и Эвяндера ушли, а Бэлл и Магдалина помогли ей надеть красное платье.

— Вот теперь ты действительно готова для вечера, — объявила Белл. — И не говори по пустякам с теми мужчинами. Делай так, как я учила тебя: «Если ты будешь вести себя с ними как леди, то и они отнесутся к тебе как к леди». В действительности многие из мужчин ведут себя лучше в присутствии женщин. Тебе надо лишь смотреть за столами и в то же время стараться улыбаться. Если кто-то слишком напьется, то сразу зови Адольфо, он тут же вышвырнет его. Этот маленький парень очень любит показать власть, которой его наделили.

— Так, значит, остерегаться пьяных. Прекрасно, — бубнила Фрэнсис. — Как же я скажу, что кто-то пьяный, если я этого не знаю.

— Ты это увидишь по их походке. Когда мужчины пьяные, они шатаются.

— И ругаются, — добавила Магдалина.

— Да и речь у них будет другой, — говорила Бэлл. — К тому же тебе надо следить за столами, чтобы там все было честно. Некоторые мужчины вытаскивают карты из рукавов или из обуви. И таких Адольфо тоже должен выставлять.

Чувствуя некоторую неловкость, Фрэнсис лишь кивала головой, молча соглашаясь со всеми инструкциями. Ей приходилось иметь дело лишь с ученицами, молодыми девушками. Она решила, что будет лучше, если она переговорит с Адольфо, с этим крепким, маленького роста мексиканцем с репутацией крутого парня. Когда она пару раз столкнулась с ним во владениях «Блю Скай», он был таким вежливым, учтивым, что она с трудом могла поверить в то, что он носил с собой несколько ножей.

— Ты еще не подыскивала никого для работы в казино? — внезапно спросила она Бэлл.

Бэлл рассмеялась, что обескуражило Фрэнсис.

Магдалина, пытаясь разрядить ситуацию, сказала:

— Мой дядя Томос знает кого-то, кто хотел бы работать в казино.

— Знает? — Фрэнсис посмотрела на нее с надеждой.

— Он друг твоего дяди, так? — спросила Бэлл Магдалину. — Я полагаю, что его не затруднит заглянуть к нам. Фрэнсис и я поговорим с ним.

— А он сегодня вечером уже придет, — сказала Магдалина, глядя в зеркало и поправляя серебряные с бирюзой серьги. — Томос должен встретиться с ним в баре.

— Я думаю, что поговоришь с ним ты, — сказала Бэлл. — А то я буду занята сегодня. — А затем, повернувшись к индианке-пуэбло, она спросила: — А как этот человек выглядит?

Магдалина пожала плечами:

— Ну, он темный, у него черные волосы.

— Судя по твоему описанию, таких, как он, в Санта-Фе три четверти населения, — сказала Бэлл.

— Ну, он высокий, — добавила Магдалина.

— Как его зовут?

— То ли Педро, то ли Пабло, или Чико, ну как там…— У Магдалины был растерянный вид. — Я действительно забыла. Спросите его, знает ли он Магдалину, сеньора Ганнон. И этого будет достаточно.

— Ну, хорошо. — Фрэнсис очень надеялась, что ей все же удастся нанять человека для казино. Возможно, ей повезет и сегодняшняя ночь в казино будет для нее единственной.

Когда Бэлл и женщина-пуэбло ушли, она подошла к зеркалу в последний раз. На нее смотрела женщина с волосами, красиво уложенными локонами, накрашенными губами и в платье цвета граната. Даже если бы мисс Льюиллинн увидела ее в этом платье, она ни за что бы не узнала ее, подумала Фрэнсис.

Впервые Фрэнсис сама с трудом узнавала себя.

 

Глава 5

Чако Джоунс бродил по улицам Санта-Фе. Затем он оказался на одной из узких, менее людных улиц, которая выходила к центральной площади.

Он больше не работал на Ролстона. Лишь вернулся туда неделю назад, чтобы получить расчет и забрать свои вещи. После этого он двинулся на север, совершенно не представляя, чем теперь займется, но точно зная, что работать там, где нужно стрелять, он не будет.

Приехав в столицу территории, он снял в дешевой гостинице комнату и все время днем и ночью блуждал по городу, ощущая странное чувство тревоги. Когда он спал, его преследовали одни и те же сны — лунный свет, беспокойный ветер и светящиеся глаза, вдруг появлявшиеся в темноте. Эти сны наводили его на мысль, что, может быть, кто-то и в реальной жизни бродит за ним.

Не то чтобы он испытывал какие-либо необычные переживания, но только, пока он находился в церкви и разговаривал со священником, кто-то отрезал полоску кожи от его ремня.

К тому же, обычно такой безразличный ко всему, он разозлился из-за письма де Аргуэлло.

Выйдя из церкви, он сразу же выбросил этот листок бумаги, ругаясь про себя. Он ничего не скажет де Аргуэлло, если старик не захочет выслушать, что он думает об испанской практике порабощения индейцев и полукровок.

Поздно вечером Чако вдруг обнаружил, что он очутился рядом с «Блю Скай Палас». Это было заведение Натана Ганнона. С тех пор как он был в церкви и заплатил за молитвы, он почти уже не думал о нем. Он надеялся, что вдова как-то справляется с этим заведением.

Остановившись перед дверями, которые вели в помещение, он прислушался к звукам гитары, доносившимся изнутри, а также услышал гвалт голосов и тихий женский смех. Эти голоса и звуки манили его туда, внутрь. Ему очень хотелось войти.

Отдав швейцару свой ремень с револьвером, он вошел. Было еще рано для разгара игры. Лишь несколько игроков разместились за рулеткой, и совсем не было желавших сыграть в покер. Оглядевшись вокруг, он прошел в салун, где заказал небольшую порцию ликера.

Когда он выпил ликер, он ощутил приятное тепло.

— Сеньор Джоунс!

Держа рюмку в руке, он повернулся на голос.

— Я вас так давно не видела, — говорила женщина, симпатичная пуэбло, которую он знал.

Пробравшись к нему, она села рядом, кокетливо опустив ресницы.

— Не помните меня, сеньор? Магдалину?

— Помню, помню, — ответил он, улыбаясь и дотрагиваясь до ее щеки. Он вспомнил, какие прекрасные он с ней проводил вечера, и подумал, что был бы не прочь провести еще один такой вечер. Он уже и забыл, когда спал с женщиной. — Ты здесь работаешь?

— Да, — ответила Магдалина и, понимая, что он хотел бы с ней развлечься, заранее вынуждена была отказать ему в просьбе. — Сегодня вечером я занята.

— Очень плохо.

— Вы можете прийти завтра?

— Думаю, что да.

Выражение лица Магдалины изменилось, и было видно, что ей не очень-то нравится, что он не проявил разочарования. Затем он спросил:

— Может быть, ты могла бы порекомендовать кого-нибудь, какую-нибудь симпатичную девушку?

Она отбросила голову так, как будто ее силой заставляли произнести то, что она сказала:

— Ла Рубиа, довольно мила.

— Англосаксонка?

Ее свисавшие сережки зазвенели.

— На ней будет красная юбка, и она очень дружелюбна.

— Ну, ладно, если она подойдет, то я предложу ей выпить. — Он хотел чем-то ободрить женщину, с которой ему не удалось провести эту ночь. — Но я сомневаюсь, что она такая же пламенная, как и ты.

Комплимент явно понравился Магдалине, она улыбнулась и неохотно удалилась, а Чако тем временем заказал вторую порцию ликера. Тепло, разлившееся по всему его телу, заставило его подумать о нежном женском теле, гладких бедрах, круглой груди. Он повернулся спиной к бару. И тогда он увидел ее.

Женщина, англосаксонка, в красном платье, шла прямо к нему навстречу. Ее густые светлые волосы были собраны и уложены в пучок, но впереди было оставлено несколько локонов. На него смотрели зеленые ясные глаза.

На первый взгляд Чако подумал, что такой фантастически невообразимой проститутки он никогда не встречал раньше. Женщина была настолько милой, что она как будто сошла с одной из обложек журнала. Потом ему показалось, что она ему уже знакома…

— Вы знаете Магдалину? — спросила она. У нее была правильная и отчетливая речь, которая совсем не походила на речь проститутки, как, впрочем, и ее внешность при ближайшем рассмотрении скорее соответствовала образованной женщине.

Буквально загипнотизированный ее полной грудью, которая была туго обтянута и почти что вываливалась из низкого выреза лифа платья, Чако застыл, глядя туда, где грудь расходилась, образуя два мягких возвышения. Он был уже возбужден. И, когда она отступила назад, показывая свое нежелание приближаться к нему, он стал нервничать. Может быть, она была новичком в этом деле, неопытной? Но тут она повторила:

— Ну так что?

— Что, что? — нахмурил он брови, пытаясь вспомнить, что она спрашивала. — Знаю ли я Магдалину? Конечно. — Он вспомнил, что еще надо добавить: — Купить тебе что-то выпить?

— Нет, спасибо, — ответила она, явно раздраженная, а затем, посмотрев на бармена, мужчину старше ее, седого и с большими усами, сказала: — Я думаю, что от сарсапариля я бы не отказалась.

Чако, конечно, ничего не понял, но подумал, что в этой ее фразе было обещание, она подавала ему надежду.

Ее манера поведения показалась Чако немного холодноватой, правда, никогда раньше он не имел дела с англосаксонками, может быть, у них так заведено обращаться с клиентами. Но ему она очень понравилась. Она была высокой, и, наверное, у нее были длинные ноги, подумал Чако. Он представлял, как она своими ногами обхватит его, и он опять возбудился.

— Ну так что, вас интересует работа? — спросила она.

Он попытался сконцентрироваться на ее словах, которые не совсем были понятны ему.

— Работа? — спросил он, посмотрев на нее и опять увидев в ней что-то знакомое.

Он засмеялся.

— Я бы не стал называть это работой, — сказал он. В конце концов для мужчин это вряд ли работа, да и для женщин тоже, надо надеяться, это не тяжелая, а скорее приятная работа. — Но уж опыт у меня богатый, очень богатый. Ты не хотела бы показать мне что-нибудь этакое… ну, модное. — Сказав это, он опять возбудился. Он придвинулся ближе, чтобы ощутить запах ее духов, и еще раз взглянул на ее грудь. — Я готов даже сейчас немного расслабиться.

— Расслабиться? — сказала она, отступив назад в недоумении.

— Когда женщина со мной, она забывает обо всем на свете, а тем более о том, что она на работе.

— Женщина? На работе? — говорила она возмущенно, ее голос показался ему очень знакомым. — О чем, собственно, вы говорите?

— О том, чтобы нам с тобой пойти наверх, — сказал он, добавив: — Или туда, где твоя комната. — Чако чувствовал уже что-то неладное.

Она даже вздрогнула и отступила назад, покраснев. Она уже хотела уйти, но все же решила высказать ему все:

— Сэр, я не знаю, кто вы такой, но я вовсе не собиралась с вами говорить о том, чтобы… чтобы идти наверх! — сказала она, глубоко вздохнув. — Я — управляющая казино, и если вы не тот, кто ищет работу у меня в казино, то, значит, я ошиблась, приняв вас именно за того человека.

«Управляющая?» Он сразу смутился, увидев, как она смотрит на него. Не говоря уже о том, насколько он был обманут в своих надеждах.

— Я думала, вы тот самый Пабло или Чико, — продолжала она, — Тот, кого рекомендовал сюда дядя Магдалины.

— А вы не Ла Рубиа?

— Конечно же, нет! Я миссис Фрэнсис Ганнон.

Нервная дрожь охватила Чако: «Миссис Ганнон?» Тогда, в Гэйлисто-Джанкшен, ее лицо было запачкано, кроме того, его скрывала вуаль; она плакала и была, конечно, не такой, как сейчас.

— А кто же вы такой? — требовательно спросила она.

— Для вас я никто. Я тот, кого вы не хотели бы знать никогда.

— Ваш голос…

Ему ничего не оставалось, как назвать себя:

— Я — Чако Джоунс.

Когда она услышала его имя, выражение ее лица изменилось, и груз вины еще больше придавил Чако. Он думал, что вряд ли кто-то ненавидит его так, как эта вдова.

* * *

Не в состоянии поверить в то, что человек может быть таким наглецом, Фрэнсис уставилась в его бледные серые глаза, которые она узнала сразу же, как только услышала его имя. Возможно, этот бандит помылся, побрился, привел в порядок свои длинные черные волосы, завязав их сзади, но безжизненный голос и глаза выдавали его.

— Вы осмелились мне это предлагать? — произнесла она так, что ее даже не волновало, слышит ли их кто-то еще в салуне. — Вы убили моего мужа, а затем являетесь сюда, чтобы запятнать честь его жены? Да вы хуже самого низменного паразита!

— Паразита?

— Крыса! Гадкая крыса! — кричала Фрэнсис. — Убийца!! Вас должны были арестовать в Гэйлисто-Джанкшен и повесить.

Его глаза оставались холодными, а лицо ничего не выражало. Как можно было оставаться таким бесчувственным, думала она. Хотя, впрочем, какие чувства могут быть у негодяя.

— Я же говорил вам, что это был несчастный случай, миссис Ганнон, — сказал он ледяным тоном.

Он хотел было уже уйти, но она преградила ему путь, став перед ним:

— Даже если случайность оправдывает вас, то ваше занятие — ходить с оружием и стрелять в людей— может рассматриваться лишь как преступление.

— Просто так я никогда никого не убивал, мне это приходилось делать лишь в целях обороны.

— За исключением моего мужа.

Его выражение лица изменилось, казалось, что сейчас его безразличие сменилось раздражением. И теперь он выглядел даже как-то опаснее, но и более привлекательнее, что ее очень злило.

— Я заплатил за его похороны и погребение, — сказал он. — Вы хотите еще каких-то денег?

— Деньги не могут окупить человеческой жизни. Потом вы захотите и меня убить, видя, что закон все равно не наказывает вас.

— Да нет же! Что же я могу сделать еще?

Она никак не могла понять, нервничает он или спокоен, но одно она почувствовала — что ее пульс замедлился. — Кое-что вы еще можете сделать. Вы, например, наконец-то можете ответить за свое преступление.

— Я оплатил в церкви молитвы за вашего мужа.

Неужели? Не желая чувствовать, что это заявление ее как-то смягчило, она потребовала:

— Вы можете также выйти сейчас же из «Блю Скай».

— Я и так уже собирался уходить.

Она отошла, пропуская его, но он вдруг остановился и сказал:

— А что, миссис Ганнон, у вас траур еще по мужу или нет?

Она поняла его намек, так как видела, как он пристально рассматривал ее платье с глубоким вырезом, и ей стало стыдно.

— Конечно, — сказала она.

Со дня смерти Нэйта прошло не более недели, и к тому же она ведь не хотела надевать это платье, ее буквально заставили это сделать.

— Я вынуждена работать в казино и соответственно одеваться.

— Но вы разве не могли одеть что-то такое, что так явно не подчеркивало бы вашей груди?

Ее лицо вспыхнуло. Неужели именно так мужчины разговаривают с женщиной в таком месте, как «Блю Скай»? У нее от стыда подкашивались ноги.

Обстоятельства заставили ее жить в этом доме бесстыдства и распутства, неужели и она сама теряет всякий стыд?

Не желая верить в это, она в ярости закричала на него:

— Да как вы смеете?

Уставившись на нее, он заставил ее даже дрожать.

— Но это ваше платье наводит мужчину на некоторые мысли интимного плана.

Она позволила ему иметь эти мысли!

— Вон отсюда, — кричала она, смотря по сторонам. — Адольфо? Где же он? Немедленно позовите его, сейчас же! — сказала она бармену, и маленький мексиканец-вышибала уже спешил на помощь. — Проводите этого человека за дверь!

Адольфо уставился на Чако Джоунса:

— Приятель? Ты чего тут натворил?

Они знали друг друга? Не замечая этого, она стояла на своем, не желая уступать. Фрэнсис вся выпрямилась и повторила:

— Выставите мистера Джоунса отсюда, Адольфо. Его присутствие здесь нежелательно.

Слава Богу, Адольфо все же подчинился приказу управляющей.

Посмотрев на нее, затем на Чако, он взял его за рукав и повел к выходу, сказав:

— Да, сеньора.

Фрэнсис стояла и смотрела вслед обоим, пока не увидела, что дверь за бандитом закрылась. Затем она быстро поднялась к себе в комнату. У нее не было времени переодеться, но она могла по крайней мере накинуть шаль, чтобы прикрыть оголенные плечи.

«Будь ты проклят, Чако Джоунс!» — подумала она про себя. Этот человек, не дотронувшись до нее даже пальцем, причинял ей лишь только горе с тех пор, как она впервые увидела его в Гэйлисто-Джанкшен. Сначала он украл у нее мужа, который, если бы был жив, непременно надежно защитил бы ее в данной ситуации и ей не пришлось бы так сконфузиться.

Теперь этот бандит столкнулся с ней в этом ужасном месте, где она вынуждена работать, и здесь он постарался унизить ее чувство собственного достоинства.

Фрэнсис Макдонэлл Ганнон больше не сомневалась на свой счет. Как могла она дойти до того, чтобы всем напоказ выставить свою грудь? Она была раздражена тем, что убийца ее мужа восхищался ею.

* * *

Луиза скучала. Поднявшись, как обычно, рано, она пошла посмотреть на Сьюзи и Манчу, ее индейские пони. Ей совершенно нечем было заняться. Единственное, что она могла сделать, — проехаться на пони по знакомым окрестностям.

Жившая с ней по соседству ее подруга Мария Родригес, с которой она иногда судачила и болталась по городу, сейчас уже была замужем. Ей было всего пятнадцать лет. Она уехала в северную часть территории… Луизе было даже страшно об этом думать.

По соседству, на другой стороне дороги, жили мальчишки, которые всегда хвастали перед ней своими лошадьми, но сейчас их также не было — весной и летом они уезжали работать на ранчо их двоюродного брата.

Луиза должна была часами сидеть дома и смотреть, как суетится, выполняя какую-нибудь работу, их старая служанка, или ждать, когда возвратится мать. Ей не разрешалось приходить в «Блю Скай», хотя она очень хорошо знала все об этом месте. Как-то на неделе ей удалось уговорить Фрэнсис проехаться на экипаже по окрестностям, но бедная вдова казалась какой-то отрешенной.

Оно и понятно. Она еще не совсем привыкла к новому дому, новому занятию, и тем более без Нэйта.

Луиза очень скучала без дяди Нэйта. Она подумала о нем сразу же, как прочитала перед пастбищем написанное от руки объявление, прикрепленное к дереву:

В четверг у форта Марси состоится распродажа.

Продаются аллюрныс и чистокровные породы лошадей,

принадлежавшие кавалерии американской армии.

Чистокровные! Не об этой ли породе говорил дядя Нэйт? Длинноногое животное этой породы имеет огненные глаза и огненное сердце. Не с этими ли диковинными животными он вырос в Кентукки? Досадно, что распродажа сегодня, подумала она, желая больше всего на свете пойти туда. Дядя Нэйт непременно бы пошел туда с ней. Луизе стало очень горько и печально, что она потеряла его.

И все же ни слезы, ни скорбь уже не могли возвратить его. Ее воодушевляло сейчас то, что, если бы он был жив, он бы наверняка хотел, чтобы она пошла туда.

Луиза вошла в кухню и улыбнулась Елене, служанке, которая там была.

— Хочу проехаться верхом.

— Когда вернешься? — спросила Елена. Она делала омлет.

Маленького роста, с выразительными глазами женщина, у которой было несколько детей, очень хорошо относилась к Луизе, но следила за тем, чтобы Луиза придерживалась правил, установленных в доме Бэлл.

Слава Богу, верховая езда всегда разрешалась девушке.

— Я покатаюсь пару часов.

— Куда ты поедешь?

— А вон туда. — Луиза небрежно махнула рукой в неопределенном направлении. Она не хотела, чтобы Елена знала, куда собирается Луиза.

И прежде чем Елена смогла что-либо уточнить, Луиза быстро вышла, прошла по коридору и поднялась по узкой лестнице на мансарду, где весь второй этаж полностью принадлежал ей. Ее кровать стояла под окном так, что Луиза могла смотреть на окружавшие горы и на небо. Для отвода глаз Елены и матери Луиза разбросала свои вещи, книги по комнате. Она хотела одеть свои лучшие сапоги. Отбросив седельное покрывало навахи, она заглянула в чемодан, который привезла из Бостона. Сапог там не было, зато она увидела в открытом чемодане кожаный кошелек с серебряной пряжкой. Она поняла, что из-за неразберихи, царившей в доме в связи с убийством и похоронами Нэйта, ее мать совершенно забыла забрать у Луизы те деньги, которые ей вернули в качестве неиспользованной платы за обучение в школе мисс Льюиллинн.

Луиза открыла кошелек и подсчитала деньги. Сколько же может стоить одна из этих чистокровных лошадей? Несмотря на то что она должна была возвратить все деньги Бэлл, она все же намеревалась потратить их на лошадь, если ей какая-нибудь приглянется. В конце концов, она больше не имела желания поступать в еще одну женскую школу, а вот бойкую лошадку она хотела бы наконец-то заполучить. Потом она могла бы даже отработать эти деньги: оштукатурить или побелить стены в доме или сделать что-нибудь еще.

Успокаивая себя тем, что она не воровка, Луиза засунула кошелек под жакет, нашла хорошие сапоги и вышла из дому.

Стараясь не попасться на глаза Елене, она побежала на пастбище, чтобы оседлать Манчу.

Она быстро промчалась через город, затем направилась в гору к форту. Внутри забаррикадированного сооружения было настоящее столпотворение. Мужчины и лошади толкались здесь, в толпе было полно людей, одетых в униформу. Луизе стало как-то не по себе, когда она увидела, что седеющий рядовой кавалерист уставился на нее в тот момент, когда она привязывала лошадь к столбу у ворот форта. Но ей хотелось забыть обо всем на свете. Она лишь думала о том, чтобы отыскать бойкую лошадь. Но, к сожалению, чем дольше она искала, внимательно изучая животных, выставленных для продажи, тем ее цель все более отдалялась от нее — кроме взрослых и наполовину заезженных лошадей, ничего здесь не было. Ни одна из лошадей не отвечала ее требованиям, и она уже было пошла к выходу.

И вдруг она увидела его — прекрасного гнедого мерина с великолепной головой и гривой, темными глазами и длинными, очень длинными ногами. Но, к сожалению, рядом уже стоял молодой кабальеро, наверняка избалованный сынок из какой-нибудь испанской семьи идальго. Такие богатые молодые люди всегда хотят иметь прекрасную лошадь.

Молодой кабальеро, одетый в традиционный короткий жакет и узкие кожаные брюки, пытался открыть мерину пасть. Лошадь вскидывала голову и становилась на дыбы.

— Эй, осторожно! — сказал ему рядовой кавалерист, следивший за мерином, который был привязан веревкой. — Вы все равно не сосчитаете его зубы. В документах на него все указано. Ему шесть лет.

— Но я хотел бы лично убедиться, что это так, — говорил парень. — Если он такой молодой, то почему же вы его продаете?

— Я не знаю, мерин принадлежит лейтенанту Стронгу, — говорил кавалерист, почесывая подбородок. — Но сдается мне, что его потому и продают, что он уж слишком ретивый, очень возбужденный. Пару раз он даже сбрасывал Стронга.

Но молодого кабальеро эти слова не остановили. Он хлестнул кнутом перед мерином. Лошадь встала на дыбы, солдат придержал ее за веревку и выругался.

— Да, слишком строптива для военных, — сказал молодой парень, улыбаясь. Мерин все продолжал гарцевать и становиться на дыбы. — Но это прекрасный экземпляр для скачек, особенно для игры в «петуха».

Услышав это, Луиза скривилась. Хотя ей и импонировали многие качества мужчин-испанцев, например, их самолюбие, страсть и храбрость, но ей очень не нравились жестокость и высокомерие, которые встречались у многих из них.

«Петух» — это такая спортивная игра, когда петуха закапывают в песок по горло, а затем наездник на лошади проносится мимо, выдергивая его живым или мертвым.

На этом богаче были высокие сапоги со шпорами, которые причиняли лошади неудобство. Она не любила смотреть, как эти шпоры врезаются в кожу лошади. И тут она набралась смелости.

— Меня этот мерин тоже интересует, — сказала она солдату. — Сколько он стоит?

Молодой испанец повернулся с удивленным лицом. Он осмотрел ее с ног до головы:

— А это еще кто такая? Ковбой-девица?

Она гордо подняла голову:

— Я хочу эту лошадь.

— Вы такая решительная, — сказал юноша, улыбаясь и обнажая свои белые зубы.

Он показался даже симпатичным, но Луизу это не отвлекло от поставленной цели. Она, конечно, могла бы и пофлиртовать с ним, но она знала, к чему это может привести.

— Ну что, бросим жребий, кому достанется эта лошаденка?-спросила она, зная, что все богачи — азартные игроки. Она носила с собой игральные карты, которые хранила как сокровище. Их подарил ей дядя Нэйт. Ей всегда в них везло. — Назовите любое число от одного до двенадцати. У кого будет ближайшее число к выбранному, тот и выиграет.

— Восемь, — сказал испанец.

— Пять, — улыбаясь, произнесла она, предчувствуя победу. Она вытащила из кармана кости и начала их трясти.

— Что здесь происходит?

Какая досада, это был молодой офицер. Из-под темной фуражки были видны светлые кудри. Его белая кожа покраснела от загара.

Солдат отдал ему честь: «Лейтенант Стронг».

Прокашлившись, офицер ответил ему тем же, стараясь казаться строгим и важным. Он был ненамного старше по возрасту, чем этот молодой испанец, двадцати одного или двадцати двух лет.

— Здесь, между прочим, продажа лошадей, а не зал для игр. — Он смотрел то на Луизу, то на ее конкурента. — Она с вами?

Луиза была оскорблена.

Молодой испанец засмеялся и посмотрел игриво на нее:

— Она не со мной, пока не со мной.

Он снял сомбреро и поклонился:

— Юзибио Виларде у Пино к вашим услугам, сеньорита.

По крайней мере, в вежливости ему было не отказать, и она ответила:

— Рада познакомиться с вами, сеньор Виларде. Луиза Джэнкс.

— Так, значит, Луиза, да? — сказал Стронг. — И где же ваши родители, молодая леди?

Луиза нахмурилась:

— А где ваши?

Стронг также нахмурился:

— Вы хотите мне нагрубить.

Луиза сложила руки:

— Мои родители не имеют никакого отношения к этому. Это лишь меня интересует вот этот бойкий мерин, — сказала она, а потом добавила: — Я слышала, он сбрасывал вас несколько раз.

Эта фраза заставила как Виларде, так и солдата засмеяться, а Стронг стал красным как рак. Он был высоким и худощавым. Сейчас же он выпрямился и замер, став как столб. На лейтенанте была чистая, только что, видимо, выданная, голубая униформа с золотистыми эполетами и без единого пятнышка грязи перчатки. Очевидно, служба для него не была пыльным делом. Кроме того, в этих начищенных до блеска сапогах, с квадратной челюстью и орлиным носом, он был похож на одного из тех симпатичных оловянных солдатиков, которых она видела в магазине игрушек в Бостоне.

— Поведение лошади сейчас ни при чем, — говорил Стронг. — Все дело в вас, вы еще совсем молоды. Если вы здесь одна, у вас могут быть неприятности. В форте собралось много грубых мужчин.

Ну, началось! Луиза ненавидела, когда ее поучали.

— Спасибо за предупреждение, но я не нуждаюсь в вашей защите. Я могу о себе сама позаботиться.

— Я думаю, она намного сильнее, чем кажется, сеньор лейтенант, — говорил Виларде. — И я уверен, что у нее есть даже револьвер.

Не обращая внимания на слова Виларде, Стронг сказал:

— Я буду весьма счастлив проводить вас за ворота, Луиза.

Вот теперь она по-настоящему разозлилась.

— Вы не смеете меня выгонять отсюда. Я не сделала ничего плохого, — говорила она, поглядывая на мерина. — Я просто хочу купить эту лошадь.

Казалось, что на Стронга эти слова не произвели никакого впечатления:

— Как вы сами заметили, лошадь очень строптива. Она не для такой молодой девушки.

Луиза немедленно бросила вызов:

— Держу пари, я смогу объездить его лучше вас. И я сделаю это даже без седла и уздечки.

— Сеньор лейтенант, дадим ей эту возможность, — сказал Виларде. — Если она сможет его объездить, то лошадь ее. Меня, конечно, тоже эта лошадка заинтересовала, но я рад буду уступить ей.

Луиза видела, что Стронг был не в восторге от всего происходящего, он колебался. Она добавила:

— И меня он не сбросит.

— Ну что, сеньор лейтенант, будете держать пари? — спросил Виларде.

— Я же сказал: здесь не зал для игр, — ответил Стронг, но все же согласился:-Хорошо, у вас есть шанс. Но если он сломает вам вашу прелестную шею, то это будет не моя вина.

Она взялась за черную гриву мерина. Обычно она всегда давала возможность таким строптивым животным обнюхать ее, чтобы животное привыкло к ней, перед тем как она станет объезжать его. Она уселась на лошадь. Посмотрев в небо, она подумала: если это действительно такая лошадь, какая бывает у команчи, строптивая и быстрая, то она сможет с ней управиться.

Затем она скомандовала Стронгу:

— Сделайте из веревки петлю и накиньте ее за нижнюю челюсть лошади.

— Вы же сказали, что вам не понадобится уздечка.

— А это и не уздечка.

Он сделал так, как она попросила, и вывел гнедого за ворота на открытую местность, где лошадь никого не смогла бы затоптать.

— Его зовут Дифайнт.

Дифайнт. Прекрасное имя для такого изящного зверя. Лошадь пошла галопом, но Луизе удалось справиться с ним, проехав круг с накинутой петлей вместо узды. Один друг Луизы, индеец, научил ее делать петлю из веревки в тех случаях, когда попадаются такие непокорные животные. Луиза прильнула к лошади, привыкая к ее ритму и пытаясь слиться с ним. От быстрой езды ветер свистел у нее в ушах, и она нашептывала лошади ласковые слова. Казалось, что лошадь все понимает, внимательно слушает ее, уши лошади стояли торчком. Затем мерин замедлил ход, возможно, наездница понравилась ему. Луиза улыбнулась, зная, что лошадь, наверное, остановится, если она потянет за веревку. Она махала рукой Виларде и Стронгу, которые стояли у ворот и наблюдали за этой сценой. Лейтенант выглядел раздраженным. Отлично!

Она — выиграла. Лошадь не собиралась ее сбрасывать. Луизу даже не волновало, сколько запросит лейтенант за лошадь. Ее заботило только то, что Дифайнт теперь принадлежит ей.

* * *

— Мертвец!-еще раз пронзительно завопила Минна Такер. Несколько мужчин осматривали старую ирригационную канаву, в которой сын Минны Такер обнаружил останки убитого человека. И все это было сразу за домом. Это дело рук дьявола!

— Должно быть, точно дьявольская работка, — произнес бородатый мужчина, отбрасывая ветку можжевельника, под которой и лежало тело. — Похоже, что убийство.

— Убийство? Рядом с моим домом? — Минна никак не могла справиться с собой, она была в ярости и в ужасе. Поднеся носовой платок к носу, она наклонилась к Билли, к ее восемнадцатилетнему сыну который приехал помочь своей одинокой матери, оставшейся вдовой.

Зловоние и летавшие стаи мух сразу же привлекли внимание Билли Такера. Он тут же побежал и рассказал об этом матери.

Бородатый человек произнес, глядя на труп:

— Кто-то подкрался и такое натворил с горлом этого бедняги.

Минна чувствовала тошноту, но она продолжала держать себя в руках, как могла, хотя все, что она видела, это были ноги в кожаных брюках и что-то похожее на голубую рубашку. Рядом на земле валялся расписной шарф.

— Это дикарь? — спросила она.

— Да, похоже, что это индеец, мадам, — сказал бородач.

— Индеец? — Кто вздумал убивать рядом с ее домом. — Отвратительные язычники.

Из соседних дворов подходило все больше и больше людей. Несколько женщин даже заплакали. Человек, назвавшийся доктором, протискивался сквозь толпу. Но доктору здесь явно нечего было делать, убийство произошло слишком давно. Но все равно он склонился над трупом.

— Гм, смерть наступила по крайней мере неделю назад, — сказал он, посмотрев на бородача. — Вы полагаете, это убийство? А может, собаку кто-то натравил на этого человека. Только зверь мог так вырвать горло у парня.

По толпе пронеслось бормотание, Минна подвинулась вперед, толпа загораживала ей труп. И вот тогда она увидела, что на груди у мертвеца что-то написано.

— Боже, что это такое?

Доктор, увидев это, тоже пришел в недоумение:

— Похоже, что это клеймо.

— Написанные рукой слова как будто выжжены на теле, — произнес мексиканец, от ужаса раскрыв глаза. — Боже, это работа ведьмы!

Ведьма! Даже Минна знала, что означает это испанское слово. Она взмолилась:

— Боже, защити нас от сатаны!

Доктор встал и, повернувшись к толпе, сказал:

— Не говорите ерунды. Всему есть объяснение. Как я сказал, очевидно, кто-то натравил на этого индейца пса!

— Тогда где же следы от лап животного? — спросил бородач.

— Какие могут быть следы, ведь неделя прошла, — ответил доктор.

Мексиканец настаивал на своей версии:

— Эта надпись свидетельствует, что это проделки ведьмы! Ведьма-оборотень, которая принимает облик животного. Она даже может летать по ветру.

— Довольно, хватит! — прервал его доктор. Затем он сказал бородачу: — Кто-нибудь пусть пойдет за начальником полиции. Я помогу ему составить заключение.

— Ведьма! — бормотала Минна, верившая больше в существование дьявольской силы, нежели предположениям доктора. Она по-настоящему боялась. — Слуга сатаны!

— Погоди, мамочка, — говорил ей сын, пытаясь ее успокоить. Парень был просто находкой. — Сейчас они заберут его отсюда, и ты сразу успокоишься.

Направляясь к своему дому, они встретили толстую соседку Минны, которую она особенно не любила.

— Ведьма? — повторила эта женщина, с ухмылкой глядя на Минну. — Это больше похоже на работу одной сумасшедшей, подвыпившей особы, которая ненавидит индейцев.

Женщина говорила это таким обвинительным тоном, что было ясно, кому она адресует эти слова. Минна остановилась и сказала:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не обращай внимания, мамочка, — говорил Минне Билли.

Но женщина продолжала:

— Не станешь же ты отрицать, что на прошлой неделе ты не раз была вдрызг пьяной, Минна Такер. Я видела из своего дома, как ты, бредя, стояла на улице в одной ночной сорочке!

— Ложь! Грешница! — кричала Минна.

— Мама! — успокаивал Минну Билли, пытаясь увести ее домой. — Это на тебя подействовало твое лекарство, и ты была немного не в себе. Вот и все.

— Какой хороший парень! Да, я действительно принимала лекарство, когда меня мучил этот противный сухой… — бормотала Минна. В самом деле, сделавшись вдовой, Минне совсем стало худо. — Я так кашляю, так кашляю, что совсем не могу спать.

— Я знаю, мамочка.

— Ты такой богобоязненный, такой справедливый мальчик, Билли.

Она никогда не поверит в то, что говорят эти дрянные люди о ее сыне, ругая его за то, что он курит, пьет и волочится за женщинами.

Так же, как она никогда бы не признала, что довольно часто, просыпаясь утром, обнаруживает грязь на своей ночной сорочке, ничего не понимая и не помня.

 

Глава 6

У Дона Армандо де Аргуэлло действительно были колоссальные владения. Чако подъезжал сейчас к его имению. Он ехал по одной из северных дорог, ведущих к имению со стороны гор. Чако уже видел растянувшийся длинный, традиционный для людей этого круга дом, построенный из кирпича-сырца. На лугу паслись коровы и овцы. К дому прилегали конюшни, амбары и многочисленные подсобные помещения. Человек, хозяин этих владений, был явно богат.

Что же все-таки де Аргуэлло было нужно от незаконнорожденного сына? Чако очень это интересовало. Получив еще одно письмо в гостинице Санта-Фе, он решился все же съездить к этому старику и все ему высказать.

Когда Чако подъехал к имению, несколько слуг подбежали к нему. У одного из них было оружие, он спросил его имя, а затем проводил во двор, до двери. Сегодня у Чако не было при себе оружия, хотя в мешке под седлом он оставил револьвер. Казалось, что этот человек с ружьем был предупрежден о необходимости соблюдать осторожность.

Стены дома производили впечатление прочности, надежности, несмотря на то что они были довольно старыми. Во всем доме было всего несколько узких окон. Чако остановился и постучал в тяжелую деревянную дверь, и какое-то беспокойное странное чувство охватило его. Он, конечно, не испугался, но царившая здесь атмосфера не нравилась ему.

Когда служанка открыла дверь, она спросила:

— Да, сеньор, я вас слушаю.

— Я пришел увидеться с Доном де Аргуэлло, — сказал Чако, показав ей письмо. — Он просил меня прийти. Я— Чако Джоунс.

Она пригласила его войти:

— Пожалуйста, подождите в гостиной, сеньор.

После того как служанка ушла и оставила его одного, он оглядел гостиную. Чувствовалось, что хозяева имели пристрастие к вещам из восточных штатов, в гостиной наряду с традиционными кушетками, покрытыми одеялами навахи, стояли стулья с красной вельветовой обивкой. На стене висело дорогое длинное зеркало, в котором отражался расположенный напротив камин. На полу лежали натуральные тканые черно-белые коврики.

Девушка-служанка возвратилась вместе с привлекательной особой, которая уставилась на него:

— Я — Донья Инес, жена Дона Армандо.

— Мне надо увидеться с вашим мужем.

— С какой целью?

Она холодно улыбнулась, и Чако почувствовал твердость в ее характере, столь необычную для испанки.

— Дон Армандо за мной посылал. — Он опять показал письмо. — Я приехал из Санта-Фе.

Донья Инес теребила пальцами край черной шали, которая была накинута поверх шелкового платья. Затем она проговорила:

— Я скажу моему мужу, что вы желаете поговорить с ним, но он не совсем здоров.

— Скажите ему, что я здесь. Он непременно пожелает увидеть меня, — настаивал Чако.

Чако не был уверен, знает ли она, кем он приходится ее супругу. Возможно, она и знала о нем, но ей это не совсем нравилось. Тем не менее она удалилась.

Чако был разозлен, получив уже второе письмо от Аргуэлло. Дон Армандо демонстрировал свое дворянское высокомерие, думая, что Чако по первому же зову побежит к нему. Наверное, старик решил, что Чако будет рад любой подачке с его стороны. Но Чако так не думал. Он по-прежнему ненавидел старика за то, что он сделал с его матерью.

Наконец Инес вернулась и сказала:

— Он поговорит с вами. Пойдемте со мной.

Он пошел за ней по коридору, они прошли мимо нескольких комнат. Этот дом был похож на подобные дома, принадлежавшие богачам. Чако наблюдал за Инес, которая так выпрямила спину, словно проглотила аршин, стараясь показать свое высокомерие. Очевидно, она была второй женой Дона де Аргуэлло, так как была намного моложе той, о которой рассказывала его мать. Он подумал, что ей должно быть лет тридцать пять, может быть, они были ровесниками с ней. Инес была такого же дворянского происхождения, как и ее супруг, судя по ее высокомерному тону.

Повернув за угол, она поднялась по двум лестницам, а затем прошла мимо открытой двери, выходившей на площадку. Инес остановилась, показав рукой, чтобы он прошел вперед к комнате с двойными дверями.

— Дон Армандо ждет вас там.

Чако кивнул, не желая даже благодарить ее. Его прошлое ставило его в ранг униженного. Он направился вперед не оглядываясь.

В гостиной де Аргуэлло сидел в кресле с высокой спинкой перед камином. У старика были седые волосы, строгий профиль, но взгляд его оставался свирепым, несмотря на его болезнь. Он выглядел худым, рядом с креслом стояла трость.

— Пожалуйста, садись, — сказал он вежливо, но строго.

Чако сел напротив него.

— Ну так, значит, ты мой сын.

— Я сын Онейды, — уточнил Чако.

— Она говорила тебе обо мне?

— Она рассказывала мне лишь то, что вы дали ей вольную и немного денег, чтобы она уехала, когда забеременела. Она не говорила, что именно вы являетесь моим производителем, — грубо и с насмешкой отчеканил слова Чако, что, конечно, не могло не задеть старика. Для отца подобные слова были, безусловно, оскорблением. Однако слово «отец» было слишком добрым, и Чако не мог его произнести, и еще он думал, почему мать не говорила ему всей правды. — Вы изнасиловали ее!

Внимательно взглянув на него, де Аргуэлло сразу же ответил:

— Нет. — Его ответ был вполне определенным и решительным. Чако был склонен даже поверить ему. — Я ухаживал за твоей матерью, — сказал старик. — Но она ведь была…

— Рабыней.

— Служанкой, — поправил де Аргуэлло.

Конечно, эти испанские дворяне никогда бы не смогли признать, что силой удерживали молодых индианок и полукровок. Несмотря на то, что они считались работницами, жалованья им не платили.

Де Аргуэлло продолжал:

— В то время была еще жива моя первая жена. Хотя все уже в прошлом и сейчас это не важно.

— Нет, важно. Для меня очень важно. Моя мать умерла в нищете, в грязной хижине.

Надо признать, что де Аргуэлло, казалось, был огорошен, услышав это:

— Я знал, что она умерла, хотя и не знал, как это случилось. Она умерла от болезни?

— От лихорадки. У нас не было денег, чтобы пригласить врача или купить нужное лекарство. — Однако вряд ли какое-либо лекарство тогда могло помочь его бедной матери. — Она делала любую работу, чтобы как-то прокормить нас. — Чако даже подозревал, что его мать занималась проституцией после смерти отчима Чако Рубена. — У нее была тяжелая жизнь, но она сохранила чувство собственного достоинства.

Де Аргуэлло молчал.

— Когда-то вы ее спровадили отсюда, — продолжал Чако. — А сейчас пишете мне письма и ищете со мной встречи. Вы меня совершенно не интересуете, и мне безразлично, что вам надо от меня. Я приехал лишь для того, чтобы сказать вам это в лицо.

Де Аргуэлло опять посмотрел на него внимательным взглядом:

— Тебя даже не интересует наследство, которое ты мог бы получить?

Услышав это, Чако замер, но затем сказал:

— Не хочу я ни вашей земли, ни ваших денег. — Наверное, говоря о наследстве, де Аргуэлло хотел расположить к себе Чако. Для Чако же согласиться на это неслыханное предложение означало предать, оскорбить память матери. — Неужели вы хотите оставить что-то метису, да еще незаконнорожденному?

Старик пристально смотрел на огонь:

— Ты мой сын, в тебе моя кровь. Я должен сначала присмотреться к тебе, оценить тебя.

— Оценить меня? — недоуменно произнес Чако. Что себе вообразил этот старикашка, кого он возомнил из себя? — У вас нет и не может быть никакой власти надо мной.

— Но ведь ты единственный ребенок, в жилах которого течет моя кровь, — гордо заявил де Аргуэлло.

Так вот, значит, что волновало старика, подумал Чако, а затем сказал:

— Единственное, что у нас с вами общее, так это то, что я был вами произведен.

— А я так не думаю. Я наводил справки о тебе. Ты во многом похож на меня. Ты смелый человек, ты работал, имея дело с оружием, ты меткий стрелок. Я тоже в молодости был смелым.

— Не таким уж смелым вы были, раз не женились на моей матери, — сказал Чако и подумал, что если бы только де Аргуэлло захотел, он мог бы бросить вызов обществу, церкви и своим родственникам. — Вы даже не сочли нужным справиться о ней спустя годы.

— К сожалению, что было, то было.

— И это все, что вы сейчас можете сказать? — спросил Чако, думая, что вообще можно было ожидать от этого старика, извинения, что ли? Вставая и не видя причины более задерживаться здесь, Чако посмотрел на де Аргуэлло и произнес: — Не пишите мне больше писем, никогда.

— Ты мне приказываешь?

— Если я получу хотя бы еще одно письмо, я вернусь сюда и заткну его вам в глотку.

Де Аргуэлло молчал, а Чако буквально выскочил из гостиной и в коридоре чуть не сбил с ног Инес.

Выйдя из дома, он вскочил на лошадь и ускакал прочь, обернувшись лишь один раз. Однако странное чувство, которое он ощутил у входной двери, заставляло его вернуться назад. Сам он хотел лишь бежать отсюда без оглядки. К тому же лошадь тоже стала нервничать, она вскидывала голову и становилась на дыбы. Тем не менее он все же справился с ней. Когда он проехал полмили от дома де Аргуэлло, лошадь расслабилась и странное чувство отступило.

Много причин было у Чако для появления этого странного чувства. Сейчас он отдавал себе отчет, что действительно хотел увидеть Дона де Аргуэлло, услышать, что тот скажет ему. Он желал даже чего-то большего, чем просто прийти и все высказать этому старику.

Де Аргуэлло удивил его. Он не оказался таким высокомерным, как того ожидал Чако. Впрочем, старик был уже в годах и у него не было законных детей, кому он мог завещать свои земли. Вот почему он решил разыскать и послать письмо своему незаконнорожденному сыну.

Но Чако не соблазнился наследством де Аргуэлло. Во-первых, ему было противно, чтобы его кто-то оценивал, а тем более такой высокомерный человек, который, будучи могущественным, смог бросить беременную женщину на произвол судьбы. Во-вторых, он понимал, что просто так де Аргуэлло не стал бы предлагать ему наследство, значит, он потребует что-то взамен. Но он предпочитал оставаться независимым. Ему нравилось делать то, что он хотел, и идти туда, куда он хочет. Лучше отдать себя на произвол судьбы, нежели в руки этого мерзкого старикашки, чувствующего приближение смерти.

Добравшись до города в дурном настроении, он думал лишь о том, как попасть в «Блю Скай Палас». Миссис Ганнон, должно быть, опять выкинет его оттуда и потребует больше не приходить, однако это общественное место и он не сделал ничего дурного, чтобы ему запрещали посещать подобные заведения.

Намного важнее было то, что у него было желание встретиться с этой англосаксонкой. Это чувство было даже сильнее, чем просто желание обладать ею, возникшее, когда он увидел ее в красном платье.

* * *

— Я хотел бы еще риса, — сказал Дон Армандо девушке, которая обслуживала его за ужином.

— У вас улучшился аппетит, — заметила Инес, сидевшая на другом конце стола. Наверное, это разговор с Чако Джоунсом так положительно подействовал на состояние ее мужа.

— Я должен еще пожить, по крайней мере какое-то время.

— Вы не умрете, супруг. Пожалуйста, не говорите таких вещей.

— Мы оба знаем, что я стар. Просто моя жизнь длится так долго, — говорил Дон Армандо, вытирая рот и густые седые усы. — И если естественная смерть не берет меня, то может произойти несчастный случай. Кто бы мог подумать, что Мерседес упадет в колодец и сломает себе шею?

— Но с вами это никогда не случится.

Воцарилось молчание. Дон Армандо ел фасоль и рис. Затем он заговорил:

— Ты еще так молода, Донья Инес. Я надеюсь, что мне удастся устроить, чтобы о тебе кто-то заботился, когда меня не станет. Это просто проклятье, что у нас с тобой такая маленькая семья.

Неужели опять он станет будоражить этот неприятный вопрос о бесплодии? Инес очень этого не хотелось.

— У меня была одна надежда, и та пропала, — говорил де Аргуэлло. В его голосе звучали скорее нотки фатализма, нежели огорчения. — Я надеялся, что сеньор Джоунс будет достойным моим преемником, но вопрос о наследстве не заинтересовал его. — Старик посмотрел на нее вопросительно и спросил: — Ты знаешь, что он мой сын?

Как будто она не слышала за дверью их сегодняшний разговор! Однако она сказала:

— Я слышала эти сплетни, слуги поговаривали об этом.

— Ах, слуги. Сеньор Джоунс — сын одной из моих служанок. — И когда она кивнула, он спросил: — А что еще говорят слуги?

Инес явно не нравился этот разговор, она смотрела в свою тарелку. Думая о том, что сказал Дон Армандо, она огорчилась, так как считала, что сама может прекрасно позаботиться о себе, но она знала, что он в это не поверит и не одобрит. Мужья предпочитают относиться к своим женам как к своей собственности.

— Сеньор Чако Джоунс слишком грубый. Он чуть было не сбил меня, выходя из вашей комнаты.

— Парень, конечно, не отличается изысканными манерами, это правда.

— Тогда почему вы думаете, что он может стать достойным преемником? — Обычно она не задавала мужу подобных вопросов, но в данном случае она считала это необходимым.

— Он храбрый. И с умом, несмотря на то, что не образован. Он ответственный и обязательный человек. Он заботился о матери до конца ее дней. Я уверен, что смог бы заботиться и о тебе, — говорил Дон Армандо. — Конечно, так могло бы быть в том случае, если бы он принял мое предложение о наследстве.

— Но я так понимаю, что он не принял вашего предложения. — Этот Чако Джоунс, думала Инес, или чересчур твердый, или очень глупый. — К тому же он метис, — добавила она, помня, что он наполовину апа-чи, наполовину испанец, а со стороны матери есть также и англосаксонская кровь.

Пожав плечами, Дон Армандо сказал:

— В нем точно моя кровь, он очень гордый и своенравный. Закончив есть, он переменил тему разговора:

— Ты сделала натиллас <Испанское национальное блюдо. (Примеч. ред.)>, которые обещала, Донья Инес?

— Да, сейчас я их принесу из подвала.

Она поднялась и ушла в подвал, где было довольно холодно. Она вспомнила, как сегодня с ней обошелся этот грубиян Чако Джоунс. Он даже не поблагодарил ее. И как только ее супруг может усматривать какие-то достоинства в этом невежественном дикаре?

Негодуя, она посыпала натиллас специальным порошком. Пряности должны были сгладить горечь. Возвращаясь и подходя к столовой, она услышала голоса. Дон Армандо послал за Педро, являвшимся его помощником.

— Я должен изменить завещание. Завтра же пошли за священником и пригласи несколько свидетелей.

— Да, Дон Армандо.

— Я должен что-то оставить церкви.

Церкви? Руки Инес затряслись бы, если бы она в тот момент не держала чашу с натиллас. Стиснув зубы, она вошла в комнату с холодным выражением лица.

— Безусловно, земли, которые принадлежат тебе от первого брака, — твои, и ты вправе поступать с ними согласно своему желанию, — пояснил он, увидев реакцию жены на услышанное. — И я надеюсь, что мы сумеем найти родственника, хотя бы дальнего, который станет заботиться о тебе.

— Вы ведь не собираетесь пока умирать, Дон Армандо, — произнесла Инес. Ее приданое не составляло и половины того, чем владел де Аргуэлло.

Он пожал плечами:

— На все воля Божья. — Увидев натиллас, он улыбнулся:— Ну, а теперь я могу это испробовать.

Огорченная услышанным, она так неловко поставила чашку на стол, что она упала. Крем и черепки глиняной чашки разлетелись в разные стороны.

— Ох! — произнесла Инес, прижав руки к покрасневшим щекам. — Извините меня.

Дон Армандо, откинувшись на спинку стула, был удивлен, затем его удивление сменилось разочарованием.

— Только не волнуйтесь. — Инес сразу же позвала служанку, чтобы убрать все с пола, затем она сказала мужу: — Вы должны жить, Дон Армандо. Я буду каждый день делать для вас натиллас, зная, что это вам приятно.

Она станет делать это изо дня в день до тех пор, пока ей не удастся добиться того, чтобы ее супруг передумал. Мысль о том, что он собирается оставить такую колоссальную сумму денег и землю церкви, а ее — с ничтожно малыми средствами к существованию, да еще под неусыпным вниманием родственника, терзала ее душу и делала ее больной.

* * *

Вот уже неделя, как Фрэнсис присматривала в казино за игроками, однако она не думала, что когда-либо сможет к этому привыкнуть. Особенно тяжело она переносила то, как пристально, точно раздевая, мужчины смотрели на нее. Когда она наблюдала за игроками, ей было как-то неудобно. Она не хотела играть роль хозяйки этого заведения.

Однако она стойко выдерживала эти взгляды с намеком, не позволяя себе расслабляться, а тем более показать, что ее это приятно волнует. Она не была распутной. Тот вечер, когда она столкнулась с Чако Джоунсом в салуне, стал поучительным для нее. Теперь Фрэнсис одевала скромные, пристойные платья. К счастью, Нэйт купил ей три или четыре подходящих для вечера, но не слишком открытых платья. Тем временем она попросила Руби добавить два ряда кружев по глубокому вырезу того злосчастного красного платья. Фрэнсис отметила, что работа этой девушки с иголкой и ниткой была более искусной, чем то, чем она занималась по вечерам.

В субботу днем Фрэнсис зашла в ту часть гостиницы, где обитали «девицы». Ей необходимо было увидеть Руби и попросить ее подрубить низ голубого платья.

— Могу я навязать тебе еще одну работенку? — спросила она Руби, которая уже занималась тем, что убавляла в талии зеленое платье Фрэнсис.

— Конечно, миссис Ганнон, — сказала блондинка, как обычно улыбаясь ей. — Проходите, проходите в гостиную, что вы там стоите? Я заколю низ прямо на вас.

— Я обязательно заплачу тебе за это.

Руби отрицательно покачала головой:

— Не стоит даже беспокоиться об этом.

— Однако я настаиваю на этом, — говорила Фрэнсис. Девушка была достойна зарабатывать деньги этим честным, приличным трудом, и Фрэнсис не могла не помочь ей в этом. Фрэнсис даже подумала, что, может быть, в Санта-Фе и нужны были портнихи. Руби говорила, что могла раскроить и сшить платье «от и до».

В гостиной, где девушки Бэлл в дневное время отдыхали, а по вечерам сидели с мужчинами, сейчас, развалившись на кушетке у окна, сидела Магдалина. Каждая девушка также имела собственную спальню, которая выходила в коридор и была для девушки и жилой комнатой, и рабочим местом. На двери каждой комнаты было написано имя ее владелицы, а надписи были разрисованы бабочками и цветочками.

Фрэнсис подумала, были ли публичные дома в Бостоне столь же ухоженными, чистыми и привлекательными, как здесь. Наверное, нет, и к тому же там не было Бэлл Джэнкс, следившей за порядком.

Пока Руби занималась голубым платьем, закалывая его низ, в гостиную вошли две молодые женщины, Лаз и Софи. Первая была высокой, худощавой и костлявой для мексиканки. Все знали, что она выросла в деревне на юге Санта-Фе, где жили воры.

Лаз могла быть дружелюбной и приветливой, но она также была и упрямой, умела хорошо обращаться с ножами, так же как это делал Адольфо. Софи, напротив же, была кроткой и отзывчивой. Она была креолкой из Нового Орлеана. В ее лице было что-то экзотическое, что подчеркивало смешаное расовое происхождение. Она бегло говорила по-французски, на языке, который особенно привлекал военных.

— Чем ты занимаешься, Магдалина? — спросила Лиз, садясь на кушетку рядом с ней. — Хочешь придать себе особое очарование?

Магдалина лишь улыбнулась в ответ. Она была сосредоточена на маленьком мешочке, который она наполнила толчеными листьями всяких трав.

— А я бы не стала этого делать, — говорила Лиз. — Этот дурак Адольфо все равно не заплатит тебе за это, не так ли?

— Это нужно для здоровья, а не для любви.

Казалось, этот ответ удовлетворил Лаз. Наконец она расслабилась. Фрэнсис уже догадалась, что Адольфо был сильно влюблен в Лаз. Но, казалось, что молодая женщина не испытывала подобных чувств. Они могли бы пожениться, и, может быть, Лаз не стала бы более заниматься этим низменным делом.

Софи наблюдала за тем, что делала Магдалина, и сказала, смеясь:

— В Новом Орлеане мы бы назвали это колдовским мешочком, с помощью которого произносят колдовские заклинания.

— Колдовское? — спросила с любопытством Фрэнсис.

— Есть несколько типов колдовства, например, то, когда вызывают духов богов из Африки и просят у них послать на кого-то проклятие или благословение.

— Послать любовь или чары?

— Гм. — Прекрасные глаза Софи смотрели так, словно она все знала. — Или послать что-нибудь похуже, — сказав это, Софи рассмеялась.

Этот разговор показался Фрэнсис весьма занятным, но стоило лишь Магдалине выйти из гостиной, как разговор прекратился. Софи и Лаз последовали за Магдалиной.

Руби уже заколола низ платья и готова была окончательно его обработать. Фрэнсис сняла платье и отдала его Руби.

— А вы интересуетесь колдовством? — спросила Руби. — Магдалина хорошо разбирается в колдовстве. У нее в комнате много всяких перьев, камней и трав. Однажды она с помощью воды и чернил предсказывала нам будущее.

— Как же можно увидеть будущее с помощью чернил и воды?

— Не знаю, но Магдалина, размешивая чернила, как бы создает водоворот, пристально вглядывается в миску с водой, в которой все это перемешивается, и называет нам все те события, которые произойдут.

Все это было любопытно для Фрэнсис, но в истинности подобного она сомневалась.

— Ну и как ее предсказания, сбылись?

— Кое-что да.

— И я уверена, что самые важные.

— Возможно, — сказала Руби, а затем добавила: — Магдалина занимается только добрым колдовством. Она никогда не старается причинить кому-либо вред. Она говорит, что те, кто причиняют вред и зло, — это дьяволы, а не колдуны.

Для Фрэнсис особой разницы в этих понятиях не было. Когда-нибудь она, возможно, поговорит с Магдалиной о колдовских силах.

Тем временем Руби окончательно обработала низ платья Фрэнсис, которая направилась затем в казино, встретив по дороге Бэлл. Она только что пришла и выглядела взбудораженной.

— Ты не поверишь в это! Надо же, Луиза тайком взяла мои деньги и купила большую ретивую лошадь. Ты не представляешь, сколько сена и зерна понадобится, чтобы ее прокормить.

Фрэнсис внимательно слушала Бэлл, не веря своим ушам.

— Луиза без спроса взяла деньги?

— Ну конечно же, правда, она не украла их и даже сказала, что вернет мне их. Однако меня волнует то, что она сделала все тайно от меня. Разве я ее этому учила?

— Твоей вины в этом нет.

— Не знаю, что я с ней сделаю. Когда она была меньше, она никогда так не поступала и я не наказывала ее за проступки.

— Возможно, у нее сейчас еще период адаптации, ей надо прийти в себя после того, что случилось с ней в школе в Бостоне, — сказала Фрэнсис, подумав о сложном возрасте девушки и ее недавних проблемах со школой.

— Только на это я и надеюсь.

— Если я могу чем-то помочь, дай мне знать.

— Обязательно, Фрэнсис, — сказала Бэлл. Оглядываясь по сторонам, она заметила, что к ней приближалась Софи. — Ну, ладно, пора работать.

Работать действительно было уже пора. Седой бармен Джек Смит говорил, что сегодня ожидается настоящее ночное вторжение кавалеристов, так как они получили месячное жалованье. Так и произошло. Фрэнсис была вынуждена пробираться сквозь море клиентов, одетых в голубые с золотом мундиры. Народу пришло очень много, и она не успевала наблюдать за всеми. Было уже много пьяных, и Адольфо то и дело кого-нибудь выпроваживал на улицу. Адольфо пока работал один. После того случая в «мужском клубе» два других охранника были вынуждены присматривать за порядком там. В конце концов, большинство мужчин в казино вели себя почтительно, поэтому Фрэнсис посматривала за покерными столами, следя за тем, чтобы там царили порядок и согласие между случайными клиентами и профессионалами, постоянно посещавшими казино. Постоянных игроков предупредили, чтобы они сообщали Фрэнсис, если вдруг заметят какой-либо обман или нечестную игру.

Но сегодня Фрэнсис все же чувствовала какую-то напряженность в толпе. Отношения между военными, казалось, были натянутыми до предела, и вот-вот что-то должно было произойти. Уже не раз до Фрэнсис доносились отголоски грубостей и разговоры на повышенных тонах. Фрэнсис насторожилась, услышав громкие голоса игроков, выяснявших отношения за покерным столом. Это спорили кавалерист и мужчина-здоровяк с грубым лицом и большими черными усами.

— Ты шулер, ты явно мухлюешь, — говорил кавалерист. — Это точно.

— А ну-ка, парни, что тут у вас такое, — сказал один из постоянных картежников, которому было поручено присматривать за игрой. — У нас здесь никто не обманывает.

Усатый рассвирепел:

— Если хоть кто-нибудь скажет, что я мухлюю, я прибью его.

— Что, так прямо и убьешь, голыми руками? — издевался над ним кавалерист, который, как и все, оставил оружие у входа. — Я посмотрю, как у тебя это получится.

Не желая, чтобы обстановка накалилась до предела, Фрэнсис подумала, что пора здесь появиться Адольфо. Не успев позвать его, она уже видела, как военный сильно ударил усатого, вытолкнув его в салун.

Усатый, поднимаясь с пола, орал:

— Сейчас ты получишь у меня.

Вокруг них образовалась толпа, которая ждала развития событий. Фрэнсис позвала Адольфо. Но мексиканца нигде не было видно. Усатый нанес ответный удар. Кавалерист попытался снова ударить, но промахнулся и свалился на пол.

— Прекратите! — закричала Фрэнсис, видя, что ей надо действовать самой. Насилие вызывало у нее отвращение, она не могла допустить дальнейшей драки. Она встала между разъяренными мужчинами и сказала:

— Убирайтесь отсюда, вы, оба!

Ослепленный своей ненавистью, кавалерист оттолкнул ее в сторону, и она сильно ударилась рукой о стойку бара. Но самое ужасное было то, что Фрэнсис увидела, как другой, усатый, вынимает из сапога револьвер. Кавалерист попятился назад.

Фрэнсис была в такой ярости, что не побоялась опять заявить им:

— Вон отсюда, немедленно! Здесь не разрешается иметь оружие!

— Кто это установил? — спросил усатый. — Ты, что ли? — Он схватил ее и стал трясти.

Вот теперь она действительно испугалась.

— Адольфо! — пронзительно кричала она.

— Заткнись. Ненавижу орущих баб, — сказав это, усатый сильно ударил Фрэнсис тыльной стороной руки в челюсть.

У нее из глаз посыпались искры. Падая назад, Фрэнсис была подхвачена Джеком Смитом.

— Ударить леди? Какой же ты мужик после этого! — кричал бармен.

— Если ты еще что-нибудь скажешь, я прикончу тебя на месте, — засмеялся усатый. — Очень может быть, что я убью тебя и выкину отсюда эту горластую бабу.

Разъяренному усатому удавалось удерживать в страхе всех присутствовавших при этом посетителей, жавшихся друг к другу.

Вдруг откуда-то появился Чако Джоунс.

Чако Джоунс?

Он пристально взглянул на нее, затем набросился на усача и ударил его в грудь. Тот заревел от боли, как сраженный бык, и выронил пистолет. Чако схватил револьвер и наставил его на поверженного усатого. У того сочилась кровь, но Фрэнсис это меньше всего беспокоило.

Смутьян повалился на пол и продолжал стонать.

— Убирайся отсюда, — приказал ему Чако, подталкивая лежащего на полу грубияна сапогом. — Если кого-то и убьют этой ночью, так это тебя, гадина. — Чако размахивал револьвером и оглядывал толпу. — Может быть, есть еще желающие завязать драку?

— Какого черта, приятель, мы просто невольно стали свидетелями, — произнес один из зевак и отступил назад. Кавалериста уже тоже не было поблизости.

— Давайте, давайте, расходитесь, возвращайтесь к своим делам или вообще уходите отсюда, — говорил Чако своим холодным, твердым голосом разноязычной толпе, которая обсуждала случившееся. Затем он подошел к Фрэнсис. Она пыталась сохранять самообладание, чтобы не упасть.

— Почему бы вам не подняться наверх? — предложил ей Джек Смит.

Фрэнсис покачала головой и произнесла:

— Здесь никого больше…

Не закончив фразы, Фрэнсис застонала от боли в челюсти, и перед глазами у нее все завертелось.

— Я разыщу Адольфо, где бы он ни был. Он присмотрит за казино, а также схожу за теми двумя, что присматривают за «мужским клубом».

Не дав Фрэнсис возможности возразить, Чако взял ее на руки и направился к ближайшей лестнице. Он нес ее без каких-либо усилий, толпа расступалась перед ним.

— Где ваша комната? — спросил он, когда они были на втором этаже.

Она показала ему на дверь комнаты, с усилием вытащив из кармана ключ. Чако открыл дверь, внес ее внутрь и положил на кровать. Затем он подошел к умывальнику, налил в чашку воды. Немного расслабившись и успокоившись, лежа на этой нежной пуховой перине, Фрэнсис наблюдала за Чако и изумлялась. Она и представить не могла, что человек, убивший ее мужа, станет ее спасителем. Но она пыталась убедить себя, что она по-прежнему его ненавидит и не собирается тотчас менять своего отношения к нему.

Хотя если бы Чако не появился сегодня вечером в казино, то как она, так и Смит, возможно, были бы убиты.

— Есть у вас какая-нибудь ненужная тряпка? — спросил Чако.

Она с неохотой показала, где взять. Осторожно дотронувшись до своего рта, она увидела, что на руке появилась кровь. Чако стал открывать ящики комода, в которых лежали ее вещи. Он почему-то открыл второй ящик, где наткнулся на белье, которое она покупала в Чикаго. У Фрэнсис не было сил выразить смущение. Не найдя никакой подходящей материи в этом ящике, он открыл верхний и наконец-то вытащил оттуда носовой хлопчатобумажный платок Фрэнсис. Вытирая кровь, он бережно дотрагивался до ее лица.

— Вид у вас, конечно, неважный, однако ничего страшного: разбита губа и большой синяк.

Она сморщилась от боли, хотя его прикосновение было таким нежным, что это ее очень удивило. Она и не предполагала, что люди, прибегающие к насилию, могут быть такими нежными. Сейчас он не показался ей хладнокровным, каким она его видела раньше. Она посмотрела на его лицо, увидев заметное напряжение. Он склонился над ней так, что она хорошо могла рассмотреть правильные черты его лица: правильной формы нос, высокие скулы, ей даже понравились его бледные серые глаза в сочетании со смуглой кожей и черными волосами.

— Вероятно, от удара рука распухает. Сначала у вас будет черное пятно, потом оно посинеет.

— Гм, — произнесла удрученно Фрэнсис, превозмогая боль, когда Чако осматривал руку. Голова у нее тоже болела.

— Можете подвигать пальцами?

Фрэнсис попыталась.

— Ну, хорошо, перелома вроде бы нет. Плохо, что у вас нет лечебных трав, чтобы сделать припарку, или хотя бы жидкой мази для растирания. Тогда вам сразу стало бы лучше.

Фрэнсис вепомнила, у кого можно попросить лечебные травы.

— У Магдалины есть засушенные листья… она там внизу. Спросите у Бэлл.

Чако ушел, а она закрыла глаза и отключилась. Когда Чако вернулся, она почувствовала облегчение, голова уже не так раскалывалась от боли. Он принес чайник с горячей водой, чашку и миску, а также еще несколько необходимых предметов. Все это он поставил на столик рядом с кроватью. Затем он сел рядом с ней и сказал:

— К счастью, у Магдалины есть травы на все случаи жизни. — Он налил горячей воды в миску, бросил туда пригоршню сухих листьев. — Вы можете это пить и прикладывать как примочку.

Фрэнсис было странно: как же так, что Чако вот так запросто находится в ее спальне? А сейчас он вообще сидел рядом с ней на кровати. И как ужасно, что она испытывает сейчас странные, но захватывающие дух ощущения от того, что рядом с ней находится мужчина. Ее грудь напряглась так, что лиф стал каким-то тесным, а где-то внутри живота она почувствовала прилив тепла.

Боже мой, это же была кровать Нэйта, а теперь его убийца находится в комнате Нэйта и сидит на его кровати. Как она допустила такое?

Она отодвинулась, нервничая:

— Мне уже гораздо лучше. Не знаю, нужно ли мне это.

— Нужно.

Он спокойно наполнил чашку заваренной травяной смеси и, наклонившись к ней, предложил выпить. Она опустила глаза, не желая смотреть ему в лицо. Травяная смесь была горькой, но имела мятный привкус.

— Посмотрим, теперь может быть опухоль спадет.

Он выпрямился, добавив еще немного листьев и какой-то особенной глины в воду, перемешал все это ложкой. Затем взял кусочек материи, которую она прикладывала к челюсти, и смочил ткань этим раствором.

— Не думаю, что вы скоро вернетесь к работе. Вид у вас плохой.

Ей было совсем не лестно это слышать, хотя ее совершенно не беспокоило, что он думает о ее внешнем виде.

— У меня лишь одно желание — больше не работать в казино, — сказала Фрэнсис и подумала, что очень хочет, чтобы Чако Джоунс покинул ее спальню. — в казино я работала по необходимости, тот, кто раньше присматривал за казино, уволился.

— Теперь понятно, почему в тот вечер вы спрашивали о новом работнике.

Наконец-то он понял: тогда, разговаривая с ним, она думала, что он пришел наниматься на работу. А Фрэнсис только сейчас сообразила, что он принял ее тогда за Ла Рубиа.

Приготовив ей припарку, он аккуратно приложил ее на челюсть:

— Подержите это некоторое время.

Чако поднялся с кровати, а Фрэнсис в это время перевела дыхание и смотрела на него сзади, отметив про себя, что у него отличная фигура.

Если бы он только не был убийцей…

Пытаясь себя отвлечь от созерцания его телосложения, она сказала:

— Мне совсем не трудно заниматься бумажной работой или делать заказы продуктов, но я ненавижу играть роль хозяйки и улыбаться этим картежникам.

— Я вас не виню, — сказал он и повернулся к ней. — Вот почему я решил согласиться на работу у вас.

От недоумения она заморгала:

— Что???

— Я говорю, что согласен на работу в казино. Мне нужна работа, а вам не хочется иметь дело с грубиянами. У нас обоюдный интерес.

— Но… но, позвольте, я не нанимала вас! — говорила Фрэнсис. Она не собиралась работать с Чако Джоунсом. Ее даже затрясло от этой мысли.

— Ну и хорошо, — продолжал он уверенно. — Джек Смит и Адольфо покажут мне все там, внизу. — Заметив, что примочка сползла с синяка, он подошел и, накрыв своей мозолистой теплой ладонью ее руку с примочкой, аккуратно подвинул ее на место, где был синяк. — Если вы не будете плотно прикладывать это к месту ушиба, то вам не станет лучше.

— Но… но…

— Не беспокойтесь. Вам уже завтра будет лучше.

Она не успела даже что-либо возразить, как он повернулся и ушел. Фрэнсис было так больно, что она не могла догонять его и спорить с ним.

Теперь Чако Джоунс, этот меткий стрелок и убийца ее мужа, будет присматривать за казино в «Блю Скай»?

Фрэнсис задумалась надо всем, что сейчас случилось. Как сказала Луиза, он обязан нам и надо позволить ему сделать то, что он может сделать. Может быть, Чако суждено отплатить за смерть Нэйта, помогая его вдове защищать свои интересы.

* * *

Она была вынуждена смириться со своей ненавистью. Что-то бубня себе под нос, она раскладывала перед огнем то, что для нее было самым дорогим сокровищем на земле, а именно: несколько длинных волос, желтый ядовитый зуб змеи, пузырек со сладким порошком, что являлось ее особым средством.

Взяв волосы, она распрямила их, затем стала сплетать их вместе, в косичку. Несколько волос принадлежали ей, но большинство — ему.

— Ты принадлежишь мне, — произносила она шепотом, быстро сплетая их. — Ты желаешь меня больше, чем воду, безопасность или покой!

Когда она закончила, она засунула эту тончайшую косичку в маленький кожаный мешочек и добавила зуб змеи.

— Пускай твое собственное желание пронзит тебе сердце.

Закрыв глаза, она повторяла заклинание.

Затем она добавила в порошок что-то сладкое и очень ядовитое. В мешочке уже лежало несколько кусочков ремня из кожи, которые она украла. Немного она отложила на будущее. Тем временем она закончила заклинание следующими словами:

— Тебе стоит лишь посмотреть на меня! И твоя поясница загорится желанием обладать мною. Ты сделаешь так, как я велю тебе!

Затем, плотно затянув верх мешочка, она булавкой пристегнула его под подол юбки. Она станет держать его там, пока ей не удастся подложить это ему.

Еще не пришло время для его смерти. И он еще силен. Но вот к сексу он питает слабость. Если она пока не смогла заполучить его жизнь, она могла бы по крайней мере овладеть его телом.

 

Глава 7

Чако Джоунс не только спас Фрэнсис, но он дал ей возможность по-настоящему отдохнуть два дня. Когда Бэлл увидела, какие ушибы были у Фрэнсис, она настояла, чтобы та не выходила из комнаты. Несколько раз к ней заходила Магдалина, которая приносила лечебные травы и еду. Фрэнсис спала и отдыхала. Она даже приняла горячую ванну, чтобы смягчить болезненные ощущения.

Впервые за то время, что она жила в Нью-Мексико, она действительно могла обо всем подумать. И проверить свои чувства. Все еще оплакивая Нэйта, она начинала в то же время задумываться, что она едва ли знала своего мужа. Несмотря на его доброе отношение к ней, он не был с ней честен. Он женился, обманув ее.

Фрэнсис также поняла, что Чако расплатился с ней сполна за свой долг, по крайней мере он сделал все, что мог сделать тот, кто лишил человека жизни, пускай и случайно. И хотя она никогда не забудет Нэйта, она подумала о том, что пришло время простить Чако и изменить свое отношение к нему.

На третий день после того инцидента она провела утро, занимаясь бухгалтерией. С чувством удовлетворения она отметила, что «Блю Скай» расплатился с кредиторами и теперь оставался лишь долг по выплате займа, полученного от местного банка. Она подготовила два списка заказов всего необходимого. Один — для салуна, другой — для казино.

Припудрив место ушиба на лице пудрой, которую дала ей Бэлл, и посмотревшись в зеркало, Фрэнсис подумала, как же она изменилась за столь короткое время. Она вышла из своих комнат, спустилась вниз и вышла на залитую солнцем площадку.

Фрэнсис села рядом с Руби и Софи на одну из лавочек, Эвандера спросила:

— Сеньора Ганнон, как вы себя чувствуете?

— Намного лучше, спасибо.

— Мы очень рады, что вы поднялись и опять с нами,-добавила Руби.

Лаз и Адольфо стояли под цветущими деревьями и разговаривали. Он смотрел задрав голову на худую молодую женщину с каким-то почтением, совершенно не заботясь о том, что она выше его почти что на голову. Он совсем не замечал Фрэнсис, пока она не прошла мимо.

Мексиканец сразу же обратился к ней:

— Сеньора Ганнон! — Фрэнсис остановилась рядом с ними. Адольфо покраснел и произнес: — Я очень извиняюсь, что не оказался тогда в казино, в субботу. — Он посмотрел на ее синяк и продолжал: — Там эти пьяные…

Фрэнсис прервала его:

— Я знаю, вы были заняты.

— Если бы я только мог предположить, что этот пес дотронется до вас, — продолжал Адольфо, — я перерезал бы ему глотку.

— К счастью, все обошлось, мне уже лучше, — сказала Фрэнсис.

— Спасибо сеньору Джоунсу. Он отлично справляется с работой. Внимательно присматривает за посетителями.

Фрэнсис была уверена, что Чако Джоунсу помогала его репутация человека, хорошо владеющего оружием, многие знали его в здешних местах как меткого стрелка, хотя он промышлял этим недолго. Магдалина рассказывала, что сеньор Джоунс прошел тяжелый жизненный путь, где были лишь грусть и печаль. Однако Фрэнсис совсем не хотелось слышать об этой части его биографии. Она вообще считала, чем меньше она знает о нем, тем лучше.

— Я рада, что опять займусь делами, — говорила Фрэнсис Адольфо. — Я охотно возьмусь за бухгалтерию и заказы продовольствия.

— Вот это занятие намного лучше для леди, — улыбаясь, говорил Адольфо. — И не беспокойтесь о сеньоре Джоунсе. Я знаю его достаточно хорошо уже много лет.

— Ну, ладно, я пойду, — улыбнувшись, сказала Фрэнсис.

В салуне Джек Смит также замолвил слово о Чако:

— То, что он знает и испанский и английский языки, может быть очень полезно в казино. Иногда по вечерам у нас чаще бывают кабальеро, чем англосаксы.

Она уже устала слушать, как все вокруг просто захваливали его. Фрэнсис что-то пробормотала в ответ и передала Джеку список, который составила:

— Отметьте галочкой, что вам необходимо для буфета, хорошо? Дайте мне знать, что еще надо заказать.

Бармен просмотрел список и утвердительно кивнул.

Затем Фрэнсис глубоко вздохнула и пошла по направлению к казино. Ей не хотелось бы сейчас увидеть Чако, но она понимала, что, если Чако останется работать здесь, она неизбежно будет постоянно сталкиваться с ним. Фрэнсис осознавала, что ее спокойствие зависит от того, станет ли Чако здесь работать. После того вечера, когда ее ударили, военные опять нагрянули в «Блю Скай». Лежа в постели, она слышала доносившиеся снизу громкие голоса, но чувствовала себя в безопасности, зная, что Чако был на посту.

Сейчас, увидев Чако, стоявшего рядом с покерным столом, она с трудом узнала его. Он что-то говорил раздававшему карты. На нем были коричневые брюки, под черным пиджаком — белая рубашка и узкий галстук. Ей было как-то непривычно видеть его в таком виде. Его длинные черные волосы были собраны и завязаны сзади, как у индейцев.

— Могу я с вами поговорить? — спросила она, и сердце у нее сильно заколотилось, что рассердило Фрэнсис.

Чако кивнул.

Ну почему бы ему не ответить так, как это делает любой нормальный человек: не кивком, а словами. Вместо этого он неподвижно стоял и смотрел на нее все теми же призрачными глазами. Она старалась не показать, что нервничает.

— Вот, возьмите список, — сказала она, протягивая ему лист бумаги. — Я буду заказывать все необходимое для нашей работы.

— Что это такое?

— Это список необходимых вещей для казино. Ну. например, карты, все, что нужно для игры в кости, и так далее.

Он посмотрел на список и ничего не сказал.

— Если вы посчитаете, что нужно еще что-то заказать, то, пожалуйста, скажите мне.

Он опять кивнул.

Для нее было слишком большим испытанием стоять с ним вот так лицом к лицу, теряя самообладание, поэтому она уже собралась уходить, но все-таки решила спросить:

— Вы ведь, наверное, наполовину индеец?

Как только она сказала это, то сразу поняла, что могла оскорбить его этим вопросом — с недавнего времени некоторые заведения закрывали свои двери перед индейцами или вообще перед людьми со смешанной кровью. Из-за того, что они были полукровками, им даже не всегда разрешали получить наследство.

Но Чако ответил с легкостью:

— Я на четверть апачи, наполовину испанец и не-много англосакс.

— Англосакс? — Так вот откуда у него этот высокий рост и серые глаза, думала Фрэнсис.

— Одна из моих бабушек была из Техаса.

— Какое интересное сочетание кровей.

— Ничего интересного в этом нет, большинство жителей Санта-Фе имеют подобное.

— Однако в Бостоне, откуда я и приехала, такого не встретишь. Я ведь была учительницей, перед тем как приехать в Нью-Мексико.

— Я слышал.

Ну конечно, или Магдалина, или кто-нибудь еще уже насплетничал ему. Сейчас ей стало даже интересно что-то узнать о его прошлом, о котором упомянула Магдалина. На вид Чако не выглядел уж очень грустным. Наоборот, он показался ей достаточно уверенным в себе, сильным и «себе на уме».

— Кто-нибудь из ваших родственников живет в Санта-Фе?

— Моя мать давно умерла. А больше у меня никого и не было.

Так, значит, он был совершенно одинок. Она допускала, что ему действительно было горько и трудно осознавать это. Возможно, и убивать он пошел лишь потому, что надо было чем-то зарабатывать себе на жизнь. Она даже подумала, сможет ли она узнать его ближе…

— Вы не из тех, кто много рассказывает о себе.

— Зато большинство людей слишком много говорят о себе.

Неужели он имел в виду ее?

— Разговаривая, общаясь, люди лучше узнают друг друга, делятся своими мыслями, чувствами, — пояснила Фрэнсис.

— Стало быть, наблюдая за человеком, вы можете сказать, что он думает или чувствует.

Возможно, именно он мог сказать, о чем думают другие. Может быть, потому-то он и смотрит на людей так пристально своими призрачными глазами, Фрэнсис опасалась, что, когда он сидел рядом с ней на кровати, он мог прочитать ее мысли и разгадать ее чувства. Она собралась уходить.

— А что еще, кроме карт и костей, я должен проверить?

Повернувшись к нему спиной, она ответила:

— Все остальное отмечено в списке.

Он показал ей этот список и, ткнув на второй пункт, произнес:

— Вы имеете в виду вот этот?

— Фишки? Но я думаю, что у нас их достаточно? Но если вы так считаете, то пометьте.

— И это, — сказал он, указывая пальцем на следующий пункт списка.

Она поняла, что он решил таким образом заставить ее прочитать весь список. Подобный трюк ей уже был знаком. Точно так же поступала одна ее полуграмотная ученица. Фрэнсис решила очень просто выйти из положения.

— Можно список? — сказала она, потянувшись за ним. — Я забыла туда кое-что вписать.

Положив лист на стол, она написала: «Вы умеете читать?» И показала ему.

— Нам нужны карандаши и бумаги, — произнес он медленно, делая вид, что читает, и никак не отреагировав на вопрос.

— Да, конечно, нужны. Ой, я еще кое-что забыла написать, — сказала Фрэнсис и опять стала писать: «Вы большой осел».

Прочитав это, он даже и бровью не повел.

— У вас нет ко мне вопросов?-спросила она.

— Нет.

По всему было видно, что она обескуражила его. Он мог бы с этим списком и с этим предложением к кому-либо подойти и узнать, что же там было написано. Она почувствовала, что ей стыдно. Возможно, что он был так беден, что не мог посещать школу.

— Знаете, вы мне отдайте список обратно, — сказала Фрэнсис, увидев, каким внимательным взглядом он смотрит на нее, и она не могла не признаться: — Я написала там не совсем хорошую фразу.

— Обо мне?

— Ну да, хотя это несерьезно, конечно.

Его глаза были холодными как камень, и он сказал:

— Вы поняли, что я не умею читать.

— Я ведь учительница, — сказала Фрэнсис и сразу же добавила: — Но это не имеет значения, что вы необразованны.

— Однако на этой работе мне обязательно надо уметь читать.

— Это вовсе не обязательно, — сразу же поправила его Фрэнсис, чувствуя себя неловко. Ведь многие здесь также не умели читать. — Конечно, было бы неплохо, если бы вы это умели делать, я могла бы давать вам уроки, если вы хотите. У меня есть книги.

— Просто так я не стану пользоваться вашими услугами. Я должен что-то дать вам взамен.

Она сказала первое, что пришло ей в голову:

— Ну, в таком случае вы могли бы учить меня испанскому.

— Я не умею писать и читать по-испански.

— А я имею в виду лишь разговорный язык.

— Тогда, может быть, я и смог бы помочь вам, — сказал он с неохотой. — Может быть, есть еще что-го, чему я мог бы вас научить?

Она пожала плечами:

— Неплохо бы научиться верховой езде.

— Ну, этому уж я вас научу.

Она хотела было заикнуться, что Луиза собиралась обучить ее верховой езде, но решила, что лучше об этом не говорить.

Казалось, Чако вполне был удовлетворен сделкой, — Вот так будет честно. Вот и сторговались, — сказал он и хотел уже было заняться своим делом, но вдруг опять посмотрел на лист, где Фрэнсис приписала то, что ему очень хотелось узнать. — Так что же здесь написано?

Он указал на то, что она написала сначала.

— «Вы умеете читать?» — прочитала она.

— А теперь ту плохую фразу, которую вы потом написали.

— Ну, ладно, — ответила Фрэнсис и прочитала: — «Вы большой осел».

На какое-то мгновение казалось, что он был ошеломлен, услышав это… но потом его лицо расплылось в улыбке. Он громко засмеялся, показывая свои белые зубы, которые прекрасно оттеняли его загорелую кожу. Даже его вечно холодные глаза излучали какую-то теплоту. Он совершено преобразился и стал другим.

— Осел? — смеялся он. — И вы считаете это плохим словом?

— Можете и меня в отместку обозвать как-нибудь, — говорила она, улыбаясь. Фрэнсис была рада, что с Чако Джоунсом заключен мир.

* * *

Спустя несколько дней после разговора Чако Джоунса с Доном Армандо Донья Инес явилась в Санта-Фе, чтобы поговорить с ним. В гостинице, где он остановился, сказали, что он большую часть времени проводит в «Блю Скай Палас», так как работает там. В казино и в публичном доме? Инес накинула шаль и села в свой экипаж. Она приехала в Санта-Фе тайком от мужа. Несмотря на то что для леди-испанки, принадлежавшей к высшему сословию, было совсем неприлично идти в такое место как «Блю Скай», тем более без слуг, она все же пошла туда.

Лошадь, чувствуя нервозность и озабоченность хозяйки, встала на дыбы и заржала, когда та дернула за вожжи. Но Инес все же переборола животное, и они поехали.

Что же такое задумал Дон Армандо, посылая письмо этому незаконнорожденному метису? И почему ему так необходим его кровный наследник? Но еще хуже было его желание завещать землю церкви.

Однако, если бы не было этого незаконнорожденного сынка совсем, у Инес не было бы такого шанса…

Она держалась гордо, высоко задрав подбородок, когда у входа в «Блю Скай» спросила о Чако Джоунсе. Рыжеволосая, средних лет женщина указала ей на комнату отдыха, где они могли бы поговорить. Как и ожидала Инес, он был очень удивлен, увидев ее.

— Сеньора де Аргуэлло, — сказал он, холодно приветствуя ее.

— Сеньор Джоунс. Но, пожалуйста, называйте меня просто Донья Инес, — улыбнулась она, теребя руками свою шаль. Сегодня она одела нарядное желтое шелковое платье и шаль с красными цветами. — Я уверена, что вас интересует, зачем я здесь. — Даже если ему и была интересна причина ее появления, он этого не показывал. — Мой… мой супруг очень разочарован тем, что вы не захотели иметь с ним родственных отношений.

Джоунс нахмурился:

— И он послал вас сюда, чтобы вы поговорили со мной?

— Нет, он вообще не знает, что я здесь. — Инес вскинула голову, прекрасно зная, что ее рубиновые сережки засверкают на свету. — Вы совершаете ошибку, сеньор Джоунс. Вы даже не представляете, какое огромное состояние вы можете получить.

— Несколько акров земли. Меня это не волнует.

— Я говорю далеко не о каких-то нескольких акрах земли. Дону Армандо принадлежит целая долина, где находится его усадьба и близлежащие луга. — Она подошла ближе, позволив немного соскользнуть своей шали. — У него много крупного рогатого скота и лошадей, сеньор Джоунс. Мой муж очень, очень богат.

— А меня вовсе не волнуют ни скот, ни лошади, — сказал он, презрительно вывернув губу. — Кроме того, с трудом верится, что идальго отдал бы все незаконнорожденному сыну, которого он никогда раньше не видел.

— Дон Армандо все свое богатство завещает вам, если вы признаете его отцом.

— И?

Он был прав, подозревая, что за желанием старика оставить все ему что-то стоит.

— Ну, он может вас кое о чем попросить, но я не думаю, что эта просьба будет для вас столь обременительна.

— Я привык оставаться независимым.

— Ну и что даст вам эта независимость? Ничего, — говорила она, а потом осторожно добавила: — Дон Армандо долго не проживет.-Хотя ей казалось, что после разговора старика с Чако Джоунсом он почувствовал себя намного лучше. — Очень скоро земля станет только вашей, без его надзора.

Вот сейчас, думала она, у него действительно появится интерес. Она придвинулась к нему настолько близко, что он смог лучше разглядеть ее.

— Знаете ли вы, что такое обладать властью над людьми? — спросила она хриплым голосом.

— Вы имеете в виду пеонов, тех батраков, что работают у де Аргуэлло? Ничего этого я не хочу. Я не хочу власти над рабами. Я ненавижу рабство.

Она не собиралась отрицать, что из-за невозможности выплатить долги многие рабочие Дона Аргуэлло фактически превратились в рабов. Она лишь сказала:

— Так уж заведено — большинство призвано обслуживать меньшинство.

— Нет, так быть не должно. Я бы этого не допустил.

Как странно, подумала она и сказала:

— Вы такой кроткий и добросердечный, а могли убивать людей?

— Для меня это все в прошлом, — быстро отпарировал он. — Теперь я работаю в казино.

Она уже начинала уставать от все продолжавшегося несогласия с его стороны и решилась предложить ему то, от чего он, по ее мнению, наверняка бы не отказался.

— Теперь, когда вы так изменились в лучшую сторону, вам не мешало бы подумать о женщинах.

— О женщинах?

Она так выставила вперед свою грудь, что он не мог не обратить на это внимание. Ее напрягшиеся соски отчетливо вырисовывались под тонкой шелковой тканью платья. Она увидела, как вожделенная искра мелькнула в его глазах, но одновременно она также заметила некоторую неловкость с его стороны. Неужели он стеснялся и боялся ее?

Она попыталась устранить эту его неловкость и сказала:

— Когда вы станете богачом, вы могли бы иметь любую женщину, которую только пожелали бы.

— А у меня и сейчас предостаточно женщин.

— Ну, это же не те женщины, которые вам нужны, сеньор, — говорила она, подразумевая, что ему нужна именно такая женщина, как она. Неужели сейчас, когда она явно делала ему предложение, этот незаконнорожденный ублюдок не оценит этого? — У вас пока еще не было женщин, что носят шелка и от которых пахнет дорогим мылом и духами, которые бережно ухаживают за своей нежной кожей с помощью разных лосьонов. — Она придвинулась уж совсем вплотную к нему и провела пальцем ему по груди. — Эти женщины совсем другие, чем те, которых вы знали.

Он хотел ее, она знала это! Она испытывала глубокое волнение, чувствуя, что добилась своего, у нее появилась надежда. Она приблизила к нему свои губы.

Но он отвел ее руку и отошел назад:

— У меня уже есть дорогостоящие женщины, и я не думаю, что они намного отличаются от других женщин.

Инес была ошеломлена. Она покраснела от гнева и смущения:

— Вы оскорбляете меня, сеньор!

— Должно быть, вы так сильно жаждете заполучить ту землю, что даже не стесняетесь предлагать мне спать с вами.

Неужели он разгадал истинный мотив ее прихода сюда, неужели все было так очевидно? Не было нужды отрицать что-либо.

— Ты свинья! Мужчина не смеет так оскорблять женщину, даже тогда, когда он отказывает ей в некоторых услугах, — кричала она, стараясь показать себя представительницей высокопоставленного общества. В обществе идальго кокетство, любовные встречи и вежливые отказы — вся эта игра была тонкой и хитрой, высказываться вот так, напрямую считалось неприличным. — Что же еще можно было ожидать от незаконнорожденного пеона?

Эти слова его нисколько не обидели, он повернулся, так как кто-то постучал в дверь. Резким движением Инес поправила шаль.

— Извини, что беспокою тебя, Чако, — сказала рыжеволосая женщина, та самая, которая встретила Инес у входа. Она с любопытством разглядывала Инес. — Знаешь, там у входа одна явно сумасшедшая вопит на посетителей, называя всех сатаной. Никогда не видела ничего подобного. Настоящий скандал! Она, пожалуй, отпугнет любого или нарвется на неприятность.

— Пойду поговорю с ней, Бэлл.

— Не думаю, что тебе удастся убедить ее, но постарайся спровадить ее отсюда.

— Ну уж я-то заставлю ее уйти отсюда… так или иначе.

Не обращая внимания на то, о чем здесь шла речь, совершенно игнорируя Чако Джоунса, Инес продефилировала мимо него и этой женщины, которую он называл Бэлл, не думая даже попрощаться с ними. Она выпрямилась и натянула шаль, прикрыв рот и подбородок, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не узнал ее.

Выйдя на улицу, Инес, направляясь к экипажу, увидела эту сумасшедшую. Та яростно визжала, взывая к Богу и Ангелу Смерти, чтобы они покарали этот злосчастный притон «Блю Скай» и этих грешников, которые посещают его.

Оскорбленная Инес явно была бы довольна, если бы тотчас ударила молния в это мерзкое место.

* * *

Минна Такер вопила и выла от гнева и горя. Злые люди и грешники из казино и публичного дома в «Блю Скай» совратили ее сына. Она шла за Билли и увидела, как он входил в это проклятое заведение. Но она знала, что по собственной воле ее дорогой мальчик никогда бы так не поступил.

— Дьявол! — кричала она, потрясая кулаком на нечестивца, какого-то мужчину, приближавшегося к притону разврата. — Вы разрушаете невинные души, души маленьких овечек божьих!

В то время как этот человек зашел внутрь, другой вышел оттуда. Он был высоким и темным, его тяжелая поступь и суровый взгляд были угрожающими. Хотя он не был одет как дикарь, Минна знала, кто он. Знала она и его имя — Чако Джоунс. Однажды Билли показывал ей на него. Она не сомневалась, что именно Джоунс оказал такое дурное влияние на наивную душу ее сыночка и вовлек его в этот притон.

— Прочь от меня, сатана! — сказала она, выставляя крест, который у нее был на шее, пытаясь отвратить от себя дьявола.

— Вам следует уйти отсюда, леди. Здесь вам не церковь.

— Сатана! — кричала она опять, отступая от него назад. — Я не уйду, пока вы не отдадите мне моего Билли!

— Вам кто-то нужен. — Он оглянулся на здание «Блю Скай». — В таком случае вам лучше будет подождать его дома.

Как только он взял ее за руку, она закричала, взывая к всевышнему, и отпрянула назад, как будто ее ошпарили.

— Не касайся меня своими грязными руками.

— Идите домой, и до вас никто не дотронется!

— Отдай мне Билли, сатана!

— Он придет позже.

— Не позже, а сейчас. Я не позволю украсть его душу, вырвать его сердце и заменить его камнем!

Джоунс нахмурился:

— Леди, вы с ума сошли. Разве некому позаботиться о вас?

Он знал, что она была одинока. Ее муж умер, его застрелили прямо на работе. Минна боялась за себя и за сына. Но сейчас вряд ли она могла что-то сделать для Билли. Ей пришлось отступить. Подобрав свои юбки, она отходила шаг за шагом, унося свой праведный гнев.

— Бог накажет тебя! Его верные псы растерзают тебя своими лапами и когтями. И ты будешь брошен в пучину ада!

И с этими словами она ушла.

* * *

Она бесилась: в самое позднее время ночи, когда было темно, она неслась по грязным улицам с чувством ярости. Она застревала в глине, ее волосы развевались на ветру.

Наконец-то она, задыхаясь, упала на колени в узком переулке позади дома, откуда доносились звуки фортепиано. Она ненавидела этот звук, она раздражал ре уши.

Она внутреннее зарычала, повернув голову назад, затем вперед, издала несколько гортанных звуков, мысленно раздирая на себе одежду… затем опять зарычала, ощутив изменения своего человеческого облика…

Затем она опять побежала. Она подняла свое лицо, почувствовала запах врага, доносимый ветром.

Он был совсем рядом. Ей было трудно сдерживать свое возбуждение.

Фырча и рыча, она забралась на верх глинобитной стены и побежала по ней. Лошадь, стоявшая за оградой, заржала. Большая собака жалобно заскулила и спряталась под кустами.

Она бежала, словно ловя добычу. Ее мускулы напрягались, она карабкалась на крышу. Город был у нее как на ладони. В темноте различались тени домов. Она чувствовала запах врага и теперь уже точно знала, где он. Избегая ненужного шума и шороха, стараясь, чтобы ее никто не увидел, она оставалась на крыше, вдыхая аромат врага, предвкушая такой сладкий, мускусный… запах крови. Она кружилась на месте, сопя, вдыхая носом, внюхиваясь, рыча. Он был здесь, прямо под ней!

Заглянув за край крыши, она прикинула, как лучше проникнуть в окно, которое было на несколько футов ниже. Только здесь, этим путем она могла вытащить его наружу.

Крыша была старой, в трещинах, и могла вот-вот выдать ее. С аппетитом хищника она яростно стала прорывать дыру, ощущая, как близка она к тому, чтобы вонзиться в его горло.

* * *

Чако проснулся, весь потный, в ужасе от своего сна. А приснилось ему, что он голый лежит на земле, а на его животе, словно верхом на лошади, сидит женщина. Но потом ее глаза вдруг засверкали и лицо ее стало изменяться.

Нельзя было сказать, что она точь-в-точь была похожа на то видение в окне, что почудилось ему однажды ночью. Все, что он помнил, так это ее губы, ее острые зубы, развевающиеся волосы.

Крак, крак…

Он сел в постели, вдруг осознав, что с потолка сыплется штукатурка.

— Что за черт?

В считанные секунды он вскочил на ноги. Его кольт был уже в руке. Он не успел даже зажечь керосиновую лампу на столе.

Крак, крак, крак…

С потолка еще отвалился кусок штукатурки с грунтом, и даже упали прутья, которые находились между балками потолка. Похоже, что какой-то зверь стремился прорваться к нему?

— Эй, прочь отсюда!-скомандовал Чако, подняв кольт.

Затем он услышал тихое рычанье и увидел сверкающие глаза, показавшиеся через довольно широкую дыру, образовавшуюся в потолке.

Сверкающие глаза? Так это был волк! Не думая, он затаился, став на время апачи.

— Прочь отсюда, дьявол! Я — воин, я связан с духами, я — шаман! — Несмотря на то что руки у Чако тряслись, он спустил курок.

Глаза у животного вспыхнули, и оно отскочило назад, взвизгнув, когда раздался выстрел. Слова заклятья помогли ему.

— Прочь, дьявол! — кричал Чако. И даже сейчас, когда он уже не слышал рычания и фырчания, не видел тех сверкающих глаз, он все еще стоял с револьвером, поднятым вверх, прислушивался и осматривался.

От неподвижности и напряжения он даже закоченел. Он добрался до лампы, зажег ее, при этом не сводя глаз с дыры в потолке.

Конечно, сегодня ночью ему уже не заснуть, думал он. Он стал собирать свои пожитки и рано утром решил выписаться из этой потрепанной старой гостиницы. Он мог бы поискать себе другое жилье в более надежном здании с прочной крышей, где людей побольше и нет таких гостиничных клерков, которые спят прямо на рабочем месте, вместо того, чтобы следить за порядком. Очевидно, здешний клерк даже не слышал, как ночью прогремел выстрел.

Чако вытащил свои вещи из гардероба, все время думая о животном. Теперь он был абсолютно уверен, что это существо было не просто привидевшимся призраком. Все это было наяву, и дыра в потолке этому доказательство. И это существо-оборотень приходило за ним, очевидно, оно преследует его всю дорогу от графства Линкольн.

Но почему? Неужели он оскорбил какого-нибудь индейца, который хочет теперь отомстить? Или, может быть, какой-нибудь его враг поставил за его голову сверхъестественное вознаграждение?

Он ничего не мог сейчас сделать, кроме как держать его в страхе, пока не поговорит с настоящим шаманом.

 

Глава 8

Спустя несколько дней после того, как он ранил оборотня, Чако все еще подумывал найти настоящего шамана. Лишь одно беспокоило Чако: он больше был связан дружескими узами с чирикахуа, с теми из апачи, кто вечно скитался то на юге, то на западе, а рядом с Санта-Фе жило племя джикарилла. Попытка догнать чирикахуа — одно из нескольких племен, не очень-то ладивших с правительством, вряд ли увенчалась бы успехом. Они всегда были в движении, кочевали по юго-западу, переходя мексиканскую границу.

Кроме того, он вовсе не хотел бросать свою новую работу. Ему нравилось работать в казино, и ему также нравилась теперь его комната, которую он снимал в «Блю Скай». С тех пор как он перебрался сюда, его больше не мучили дурные сны. Надо надеяться, что последнее столкновение испугало оборотня.

В хорошем расположении духа, Чако каждый день по часу или даже по два просто сидел и отдыхал на скамейке на площадке «Блю Скай». Иногда он болтал с Адольфо или с кем-нибудь еще. Несколько лет тому назад он работал с мексиканцем на скотном дворе. Адольфо был хорошим парнем, заслуживающим доверия, но немного вспыльчивым.

Сегодня Адольфо сидел на скамейке напротив Чако и показывал Лаз длинный нож, который он носил во внутреннем кармане куртки:

— Видишь, что здесь сказано? «Без причины нож из ножен не вынимай, но лишь с почетом его в ножны убирай».

— Ах, милый, — проговорила Лаз, дотягиваясь до ножа. — Можно, я посмотрю поближе?

— Смотри остерегайся ее, а не то она выклянчит у тебя нож, — сказал Чако.

Глаза Лаз стали жесткими, когда он произнес эти слова.

— У меня самой есть множество разных ножей.

— Да, да, верно, это так, приятель, — подтвердил Адольфо. — Тебе бы следовало взглянуть на ее коллекцию.

— Я уверен, что такая, как она, сумеет постоять за себя, — произнес Чако. Он обратил внимание, что у этой молодой женщины была и сила, и быстрота реакции. Она была довольно худой, с хорошими мускулами и широкими плечами, и вообще казалось, что она чувствует себя слишком уверенно, как будто точно знает, чего хочет.

Таких, как она, здесь было немало. Его, например, очень удивила Магдалина, когда прошлой ночью она остановилась у его комнаты. Постучавшись в дверь, она обнажала перед ним различные части своего тела, предлагая ему свободный выбор. Хотя это и соблазняло его, он все же отказался от ее услуг, он никак не мог отделаться от того сексуального сна, когда женщина со светящимися глазами сидела на нем.

Той ночью его определенно кто-то околдовал, о чем свидетельствовало и то, что на следующий день в кармане своего черного пиджака он обнаружил колдовской мешочек. Он был напичкан ядовитым порошком, зубом змеи и косичкой из волос, некоторые из которых были его собственными. Все содержимое колдовского мешочка могло предназначаться как для того, чтобы околдовать его, так и для того, чтобы причинить ему вред.

Особенно его беспокоила близость ведьмы, раз смогла она засунуть мешочек ему в карман. Неужели она была одной из тех, кого он знал? Неужели она была где-то рядом и он сталкивался с ней плечом к плечу?

Такое подозрение заставляло его внимательней приглядеться к каждой женщине, с которой он общался. Он не думал, что Магдалина, несмотря на то что он дважды, хотя и вежливо, но все же отказался от ее услуг, могла что-то иметь против него. Однако она больше всех в «Блю Скай» знала о колдуньях и ведьмах.

И уже конечно, Фрэнсис Ганнон точно не была ведьмой, он мог поклясться в этом.

Вчера она впервые занималась с ним чтением и письмом. Она объяснила ему алфавит и научила, как правильно произносить несколько простых слов. В то же время она часто смотрела на него, когда думала, что он этого не замечает. Он был красивым и, очевидно, нравился ей, что очень радовало его. С тех пор как он увидел ее в красном платье, она не выходила у него из головы.

Именно из-за Фрэнсис Ганнон Чако отослал Магдалину, не желая пользоваться ее услугами, хотя он не думал, что его шансы сблизиться с владелицей казино слишком уж велики. Даже если Фрэнсис совершенно простила его за убийство мужа, она была недосягаема для такого, как он. Она правильно говорила и была образованной. У нее были такие же манеры, как у любой женщины идальго. Кроме того, Фрэнсис была более открытой, более порядочной и искренней, чем большинство женщин высшего общества.

Она была абсолютной противоположностью этой высокомерной, взбалмошной, пускай и прекрасной, Донье Инес. Интересно, пострадал ли де Аргуэлло или кто-нибудь из слуг за ту обиду, которую он нанес ей, отказавшись от нее.

— Доброе утро, Магдалина. — Приветствие Лаз отвлекло Чако от его размышлений.

Чако присмотрелся к лицу Магдалины и не обнаружил никакого сдерживаемого гнева или злобы. Женщина всех сердечно поприветствовала и села рядом с Лаз и Адольфо. Но, правда, известно, что оборотни имеют всегда два лица.

Лаз посмотрела на индейское одеяло, перекинутое через ее плечо:

— Ты опять была у пуэбло?

— Двоюродная сестра отца дала мне это. Она также собрала немного орлиных и ястребиных перьев. — Она вытащила длинное коричневое перо из-под одеяла. — Правда, красивое? К сожалению, я не смогу ходить к пуэбло некоторое время.

— Почему? — спросила Лаз. — Кто-нибудь рассердился на тебя?

Магдалина отрицательно покачала головой:

— Индейцы боятся колдуньи, которая охотится за ними.

Чако сразу же сосредоточился на слове «колдунья».

— Ты слышал об убийстве?-спросила Магдалина.

— Каком убийстве?

Магдалина, посмотрев торжествующе, продолжала:

— Не было ни перестрелки, ни убийства из-за угла. Несколько недель назад молодого парня навахи нашли мертвым в канаве. Его горло было разодрано так, как будто бы это сделало животное, в то время как другие признаки указывали на то, что там орудовал человек. — Затем она понизила голос и сказала:— На земле были оставлены человеческие следы. Но самое страшное, что на теле была сделана надпись рукой, но так, как будто эта надпись была выжжена.

— О, Боже, — пробормотал Адольфо, вытаращив глаза.

У Чако мурашки поползли по коже. Опять он представил себе оборотня. Убийство свидетельствовало о том, что ведьма охотилась и за другими жертвами. Он не был уверен, что ему стало легче от этой мысли.

— А как точно звали человека?

— Его имя? — проговорила Магдалина, посмотрев на него. — Я не знаю его имени, знаю, что он был из северной резервации.

Чако не видел, что общего между убитым парнем и им, кроме индейской крови. Он посмотрел на Магдалину.

— Родственники навахи уверены, что убийца — колдунья, — продолжала она. — Сейчас все в северной резервации боятся ее.

Лаз перебила:

— Но какое это имеет отношение к пуэбло, живущим рядом с Санта-Фе?

— Несколько лет назад они потеряли молодого парня. И убит он был аналогично. Они тоже боятся, — сказала Магдалина, а затем добавила: — Я лишь надеюсь, что они не станут подозревать каждого, кто занимается чем-то другим или живет не с ними, во всяком случае, мне лучше там не появляться. Я слышала, что племена пуэбло на юге сокращают свои поселения до минимума — до пяти или шести человек.

«Чистка», — подумал Чако, он тоже слышал об этом. Люди сходят с ума, думая, что это их соседи вызывают неурожай или чью-либо смерть. Они начинают убивать друг друга, вместо того чтобы прислушаться к словам вождя племени, считавшегося самым мудрым. Они должны здраво поговорить друг с другом. Нельзя все неудачи списывать за счет колдовства.

— О каких колдуньях вы здесь говорите?-вдруг раздался голос Фрэнсис, которая выходила на площадку.

Адольфо сразу же вскочил, увидев ее. Чако этого не сделал, ему были незнакомы правила приличия и умение вести себя с дамами. Она взглянула на него, сев на противоположном конце скамейки.

Магдалина опять начала рассказывать о пуэбло и убийствах.

Фрэнсис было тяжело слышать, что невинные люди страдают от рук собственных же соплеменников. У индейцев и так много проблем с американским правительством, которое преследует их.

Она была на стороне индейцев? Это так не типично для англосаксонки.

— А англосаксонцы верят в существование ведьм?-спросила Магдалина.

Чако вдруг заметил, что несколько поодаль в тени дерева стояла Софи и прислушивалась к разговору.

— Я, конечно, не могу говорить за всех, — сказала Фрэнсис, — но до приезда сюда мне не приходилось много слышать об этом. Ну, конечно, я слышала о процессе над Салемскими ведьмами. Около ста лет назад в Массачусетсе пуритане казнили нескольких людей за это.

— Колдовство существует намного дольше, чем сто лет, — заметила Софи.

— Я думаю, что людей в Салеме казнили не за колдовство, — сказала Фрэнсис. — Эти люди стали жертвами религиозного фанатизма.

— Возможно, пуритане захотели избавиться от тех, кто придерживался старых религиозных взглядов, — сказала с французским акцентом Софи тихим голосом. — Индейцы поклонялись своим богам и произносили заклинания еще до того, как испанцы появились в Нью-Мексико. То же самое было в Европе до того, как были построены церкви. И в эти страны африканцы принесли веру в колдовство.

— Очевидно, ты веришь в колдовство, — заметила Фрэнсис.

— У меня есть доказательства, — сказала Софи. — Когда ведьма на кого-либо положит глаз, то тот человек непременно умрет. Но вопрос не в том, есть ли ведьмы вообще, а в том, бывают ли добрые колдуньи или они все от дьявола?

Тут раздался голос Бэлл, которая позвала «девиц». Они встали и, болтая между собой, направились к Бэлл.

Фрэнсис также встала и произнесла:

— Меня тоже ждет моя бухгалтерия.

Чако, явно разочарованный, что она так быстро уходит, сказал:

— Как насчет того, чтобы завтра я вас поучил верховой езде на лошади?

— Завтра было бы хорошо.

— Где-то около полудня.

У него было немного времени, чтобы начать поиски ведьмы, которая, должно быть, охотилась за ним.

* * *

Верховая езда не такое уж легкое дело, как может показаться. Чако выбрал спокойную гнедую лошадь, однако Фрэнсис испытывала некоторое неудобство. Нельзя сказать, чтобы лошадь не слушалась ее. Просто, сидя верхом на лошади, она чувствовала себя как бы не в своей тарелке.

— Сядьте в седле поудобнее, отодвиньтесь дальше, — говорил ей Чако, когда они выехали за город и поехали в горы. — Постарайтесь руки держать легко. Вы должны почувствовать рот лошади.

Фрэнсис нахмурилась:

— Почувствовать рот лошади?

— Ну да, через уздечку. Надо научиться управлять уздечкой: когда надо сильно или слабо потянуть за нее.

— А нельзя просто сказать «тпру»?

Чако ухмыльнулся:

— Лошади не собаки. Они не станут подчиняться вашей команде. Откуда вы это взяли?

— Извозчики именно так говорят. — Она не хотела показать, что ей безразлично, как надо управлять уздечкой, но она действительно всегда слышала, что извозчик выкрикивает «тпру». — А что смешного в этом? Не забывайте, это же мой первый урок верховой езды.

— Я знаю, я и не думал над вами смеяться, — сказал он и продолжил: — Но вы же смеетесь надо мной, когда я читаю.

— Едва ли я так могла бы поступать, — как учительница, она считала своей обязанностью подбадривать его, а не смеяться. — И к тому же нет причины смеяться над вами. — У Чако были хорошие успехи, он все быстро схватывал и был умным человеком. — Вы быстро и хорошо осваиваете чтение и письмо.

Хотя однажды она посмеялась над ним, написав, что он большой осел. Правда, тогда он и сам смеялся и совершенно не обиделся на эту шутку, поэтому ее это не беспокоило. Гораздо больше ее беспокоил ее неприличный вид, когда она сидела верхом на лошади. Юбка, которую она попросила у Бэлл, достаточно прикрывала ее, но само положение широко расставленных ног было не очень-то пристойным. Не говоря уж о том, что кому-то такая не свойственная для леди поза показалась бы двусмысленной.

— Большинство женщин в восточных штатах ездят в повозках или экипажах, — сказала она, как бы извиняясь за свою неуклюжесть. — Но, правда, там больше дорог.

— А верхом на лошади они ездят?

— Верхом женщины ездят в парках, и только на дамском седле, хотя сама я этого в Бостоне никогда не делала.

— Мне это кажется глупым, — настаивал Чако. — Как же вы можете управлять лошадью или почувствовать ее, если сидите на ней боком?

— Возможно, лошадей по-разному дрессируют.

Ловким движением Чако дернул за уздечку, показывая, как реагирует на это лошадь, чтобы Фрэнсис могла перенять это движение.

Она задумалась, сможет ли она когда-нибудь научиться ездить верхом, пусть и не так хорошо, как он. Казалось, что между ним и его лошадью было полное взаимопонимание, особенно когда он направлял ее по тропинке вниз с горы. Ей эти спуски и подъемы не нравились. Когда ее гнедая лошадь спускалась с горы и из-под копыт внезапно осыпались камни и земля, Фрэнсис держалась как натянутая струна, боясь пошевелиться. Она не хотела упасть, потеряв равновесие.

— Откидывайтесь назад в седле, когда спускаетесь, — кричал Чако.

У него что — сзади глаза?

— И наклоняйтесь вперед, когда поднимаетесь в гору, — продолжал он. — Вы же не хотите, чтобы лошадь потеряла равновесие.

Боже упаси! Она об этом даже и думать боялась. Испугавшись, Фрэнсис постаралась расслабиться. А через некоторое время они спустились на равнину и въехали в зелено-голубой пихтовый перелесок.

Чако придержал лошадь, развернулся и, поравнявшись с ней, стал рядом:

— У вас еще не заболело?

— Простите, что вы сказали? — переспросила она. Его вопрос и многозначительный взгляд на ее спину и то, что ниже спины, заставил ее покраснеть от смущения.

— Мы можем отдохнуть, если хотите.

— Это звучит прекрасно. Я надеюсь, что смогу опять взобраться на лошадь.

— Я подсажу вас.

Он опять прикоснется руками к ее ногам. Она старалась сохранять самообладание каждый раз, когда он касался ее. Он помог ей слезть с лошади. Она почувствовала тепло его руки, когда он поддерживал ее за талию, там, где немного приподнялся ее жакет, открыв блузку. Она была без корсета, и, прекрасно чувствуя каждый его палец, она ощутила, как трепетное волнение пробежало у нее по позвоночнику. Она старалась не обращать на это внимание.

— Вот так так! Действительно, немного болит спина.

— Ночью все тело будет ныть.

— Я приму теплую ванну.

Она часто воскрешала в памяти то, что было связано с ее такой непродолжительной супружеской жизнью, и эти воспоминания заставляли ее инстинктивно испытывать влечение к Чако, тем более что он был очень привлекателен. К ее стыду, даже память об убийстве Нэйта не могла погасить это чувство.

— Посмотрите, какой отсюда прекрасный вид на город, — говорил Чако, привязывая лошадей к низким веткам.

Он повел ее через деревья вниз по дорожке, и они вышли на каменистую площадку, располагавшуюся на горе. Внизу был Санта-Фе. Город расположился в широкой долине. Он был окружен терракотовыми горами, а на более отдаленном расстоянии виднелись голубые горы. Из дымоходов домов Санта-Фе поднимался дым, и легкий ветерок доносил запах горевших сосновых веток.

Фрэнсис чувствовала пьянящий насыщенный запах сосен, окружавших их. Она присела на огромный валун, а Чако растянулся на бревне, немного подальше.

— Для первого раза у вас неплохо получается.

— Вы пытаетесь ободрить меня?

— Нет, это правда. — Он улыбнулся, и вокруг его глаз собрались морщинки.

Улыбка несколько смягчила его лицо, но и сделало старше. Фрэнсис предполагала, что ему было около тридцати пяти лет, хотя принципиального значения для нее это не имело. Чако заинтриговал ее. Ее интерес к нему все возрастал, она не знала мужчин, которые имели бы как индейские, так и испанские черты во внешности и в характере. От него исходили флюиды спокойствия, бесстрашия и ума. От природы он был сильным, проницательным и мужественным человеком. И теперь она ясно понимала, что побуждало людей прибегать к его услугам как охранника и почему многие боялись его.

— Ну и как вам Нью-Мексико?-спросил он.

Она так привыкла к его обычной задумчивости и молчанию, что когда он первым начинал разговор, ее это очень удивляло. Она посмотрела вниз на Санта-Фе, на извилистые красно-коричневые глинистые дороги.

— Это просто очаровательное место. Такое прекрасное яркое солнце и такое чистое голубое небо. Мне очень нравятся горы, окружающие нас.

— На лошади вы можете добраться за несколько часов до тех гор.

— Возможно, это когда-нибудь и случится.

— Мы с вами выберем день и съездим к горам «Сангрэ де Кристос».

Целый день провести в его компании? Она не могла так поступить. Она нахмурилась.

— Если все будет в порядке с работой, ну и со всем остальным, — добавил он.

В конце концов, ему не следовало забывать, что она была его шефом. Она всегда должна помнить это и соблюдать дистанцию в отношениях с ним. К тому же она еще в трауре.

— Посмотрим, посмотрим,-сказала она, глубоко вдыхая аромат и свежесть чистого воздуха.

— Вам нравится жить в «Блю Скай»?

— Мне трудно было привыкнуть к этому заведению, особенно к «мужскому клубу».

— Да, в таких местах вы не найдете учительниц. А как вы… и мистер Ганнон встретились?-спросил он прямо.

— Нэйт не был до конца честен со мной, — сказала она, принуждая себя к ответу. — Он сказал мне, что он владелец гостиницы и ресторана в Санта-Фе.

— Понятно.

— Я была поражена тем, что услышала от Бэлл об этом заведении. — Не говоря уже о том, как она была ошеломлена, когда был убит Нэйт. — Но мне негде было остановиться, кроме как в «Блю Скай». Теперь я понимаю, что женщины Бэлл вынуждены таким способом зарабатывать себе на жизнь. Но я надеюсь, что все изменится так же, как жизнь изменилась для вас. Неужели вам нравилось стрелять в людей?

— Мне за это хорошо платили, к тому же это лучше, чем работа на скотном дворе.

— Ну вот и вы вынуждены были таким образом зарабатывать на жизнь, — сказала Фрэнсис. Ей невыносима была мысль, что насилие привлекало его. Он ведь говорил, что стрелял всегда по необходимости, обороняясь.

— Я очень устал от такой работы. Мне приходилось участвовать в постоянной, непрекращавшейся войне.

— Вы говорите о графстве Линкольн?-Она что-то слышала о волнениях там.

Он кивнул в ответ, а затем добавил:

— Много крови пролилось на юге. — Он посмотрел вниз. На фоне неба выделялся его четкий профиль. — Люди, с которыми в Гэйлисто-Джанкшен у меня была перестрелка, были из графства Линкольн.

Она даже и не задумывалась о причине той перестрелки.

— После того как все это случилось, я оставил работу в Дабл-Бар.

После того, как он застрелил Нэйта.

Неужели Чако намекал на то, что тот случай с Нэй-том так сильно подействовал на него, что он решил в корне изменить свою жизнь? Он не был из тех мужчин, кто скажет об этом в открытую, но от понимания этого Фрэнсис становилось лучше.

— Кажется, здесь насилие более приемлемо, чем на востоке Америки, — сказала она. — Именно этим мне и не нравится запад.

— Здесь много разных людей, разных нравов, разной крови… все время какие-нибудь изменения… когда ветер часто меняет направление, то обязательно разразится буря.

Пока они сидели и смотрели на Санта-Фе, Фрэнсис увидела группу кавалеристов, спускавшуюся вниз с горы. Пряжки, эполеты, сабли и ружья светились, когда солнечные лучи попадали на них.

— Они возвращаются с учений?

— Возможно, или же они гонялись за индейцами, возвращая их в резервацию.

Упоминание об индейцах вызывали неприятные воспоминания у Фрэнсис.

— Индейцы часто убегают?

— Время от времени. Бывает, их даже запирают в резервации.

— Как ужасно, — потрясла она головой. — В конце концов, ведь они живут на той земле, которую сами впервые освоили.

— Апачи — чирикахуа, живущие на юго-западе, тоже создают здесь проблемы, — сказал Чако. — Они все еще не отказались от своей свободы. Время от времени они совершают набеги на ранчо.

— Джеронимо случайно не из чирикахуа? — спросила она. Даже на востоке Фрэнсис слышала об этом великом вожде племени. — Его все боятся.

— Есть за что. Он ведет войну с тех пор, как мексиканская армия убила его семью, — говорил Чако и смотрел прямо на нее. — Его истинное имя: Гойяхкла, и он мой дядя.

Фрэнсис вытаращила глаза. Значит, Чако родом из самой дикой и коварной группы апачи. Наверное, от них унаследовал свою стойкость, силу и неистовое самообладание?

— Вы когда-нибудь встречались с ним? — спросила она.

— Пару раз. Когда я был мальчишкой, летом моя мать иногда брала меня с собой, когда ехала к чирикахуа. В 1851 году мы поехали с ней на юг сразу после того, как была вырезана вся дядина семья. И вот, когда, сидя у реки, он оплакивал свою семью: мать, жену и троих детей — он вдруг услышал голос, который четыре раза позвал его — Гойяхкла. Для апачи четыре — это магическое число. И этот голос сказал ему, что пуля никогда не сразит его.

Не зная, что и думать о людях, которые слышат какие-то голоса, она постаралась не показать своего замешательства и тактично спросила:

— У него было видение?

— Что-то вроде того.

— И мне кажется, вы поверили в это.

— А почему нет? У меня тоже были видения, и не раз…— Затем он объяснил точнее: — Это были сны или ощущения того, что что-то случится.

— Предчувствия? — Она вполне могла бы допустить такое. Ведь Руби рассказывала ей о том, что Магдалина тоже может предсказывать события. Она спросила: — Ну и как, предчувствия сбывались?

— Да, конечно. — Ответ был решительным и недвусмысленным.

Для Фрэнсис все это было очень интересно. У Чако была неизменная вера в свою собственную интуицию. Возможно, и это, наряду с другими качествами, создавало его ореол силы.

— А у вас никогда не было видений или вещих снов? — спросил он, повернувшись к ней.

Она отрицательно покачала головой:

— Даже если и было, боюсь, я вряд ли поверила бы в это.

— Почему?

— Мой отец-священник.

— Прообраз святого.

— Таково общее мнение, — проговорила она и быстро продолжала: — Но он был таким властным, и я не согласилась ни с одной из его теорий. Я думаю, что многое из церковных правил и отношений более вредны и пагубны для человека, нежели полезны. После моего разрыва со своим собственным отцом вряд ли я бы смогла поверить во что-то подобное.

— А с чем именно вы не были согласны?

— Ну, например, я не была согласна с чрезмерно строгим соблюдением каждого правила, хотя и ради самого себя же. Поставленный в такие жесткие рамки, человек вряд ли может испытывать радость или быть естественным, непринужденным в обыденной жизни. Я также не была согласна с отношением церкви к некоторым людям, например, к женщинам… или индейцам.

Чако кивнул:

— Вчера вы сказали, что правительство все время притесняет индейцев.

Как хорошо она знала об этом. Она часто вспоминала те отдельные эпизоды своего детства, которые оставили неизгладимый след в ее душе.

— Когда я была ребенком, мой отец был священником в резервационном лагере. Правительство переправило с запада индейцев, согнав их с насиженных мест. Отвратительная картина. А мой отец и другие миссионеры считали, что индейцы, не являющиеся христианами, заслуживают, чтобы с ними обращались не лучше, чем со скотом.

— К тому же они не были людьми с белым цветом кожи.

Она согласилась и продолжала:

— Многие считали, что от индейцев исходит только зло. Но я, даже будучи ребенком, знала, что это не так. Среди них были и хорошие и плохие, так же как и среди других людей. — Комок горьких воспоминаний застрял у нее в горле. — Я подружилась тогда с одной семьей. Обычно я играла с детьми этой семьи. И вдруг их забрали у матери и направили в миссионерскую школу, где они должны были усваивать новые «хорошие» правила, необходимые им для новой жизни. — Фрэнсис прочистила горло, где застрял комок горечи, она готова была вот-вот расплакаться, в очередной раз думая, что стало с ее маленькими друзьями. — Свою мать они никогда больше так и не увидели. Каждый день она в трауре сидела на одном и том же месте и в конце концов умерла. Я думаю, что она умерла от разбитого сердца.

Чако так пристально смотрел на нее, как будто пытался заглянуть в ее душу.

— У вас доброе сердце.

— Просто я человек.

— Но люди бывают разные, а некоторых вообще нельзя назвать людьми.

— Миссионерам полагалось быть добрыми, однако они навязывали индейцам то, чего тем вовсе не хотелось. Их совершенно не волновали чувства и переживания индейцев. Их даже не волновало то, что человек кончал жизнь самоубийством, чтобы его только не увезли с его родной земли. — Перед глазами Фрэнсис возник образ индейца, лежавшего в луже крови. — Для миссионеров самоубийство индейца значило только то, что на одного индейца стало меньше.

— Они были уверены, что имеют дело с врагами. Индейцы отстаивали ту землю, которую хотели отобрать у них белые, — добавил Чако.

Об этом она как-то не задумывалась.

— Но это же такая большая страна. Неужели люди не могут жить в мире?

— Смогли бы вы жить в мире с чирикахуа, которые крали бы у вас лошадей и резали скот, когда им это было надо?

Фрэнсис испугалась:

— Вы на что намекаете, что я считаю ваших родственников врагами?

Он отрицательно покачал головой и сказал:

— Просто так легко быть врагами. Люди не могут поделить землю, еду и воду, а потом они ищут разные предлоги, ссылаются на различия между ними, чтобы оправдать себя.

— Как расовые и религиозные различия, — печально покачала головой Фрэнсис.

— Да, именно так. — Он тепло улыбнулся ей, пытаясь развеять ее грустные воспоминания. — Может быть, именно в Нью-Мексико, в этом противоречивом крае, место для вас и вашего доброго сердца.

Немного смутившись, она застегивала пуговицу на рукаве:

— Да, я начинаю думать, что мое будущее здесь. Хотя я далеко не святая.

— Но вы добрая, вы заботитесь о других, — сказал Чако, поднимаясь и глядя в сторону лошадей. — Ну как, вы достаточно отдохнули? Мы можем ехать дальше?

Фрэнсис последовала за ним. Так как солнце уже исчезало в перелеске, через который они пробирались, ветки отбрасывали тени. Но она все же никак не могла поверить в существование видений и ведьм.

— Вы верите в колдовство, о котором говорили вчера девушки? — спросила она.

Чако кивнул головой:

— Хотя и не все колдуньи плохие, апачи убеждены, что зло происходит от ненависти, гнева и зависти, которые съедают человека изнутри.

— Вы так говорите, будто сами столкнулись с чем-то подобным, — сказала она, но он ничего не ответил на это. — Узнали бы вы колдунью, если бы увидели ее?

— Может быть, да, а может, и нет. У нее ведь два лица. Одно — для дня, другое — для ночи. Понадобится время, чтобы распознать ее истинное лицо. Вот шаман-знахарь лучше бы это сделал, — объяснил он. — К этому он специально себя готовит — суметь заглянуть под внешний покров. Гойяхкла — именно такой шаман-знахарь.

Она нахмурилась:

— Но его действиями движет месть, он все еще намерен отомстить за свою семью. — Фрэнсис была убеждена, что человек, которым движет месть, не может быть хорошим.

— Он противостоит врагам его семьи и его народа, но у него нет конкретных врагов. И он знает, что за это в конце концов он дорого заплатит. — Чако говорил с какой-то долей фанатизма. — Пуля не сможет поразить его, но, возможно, он будет страдать от чего-то похуже, чем пуля.

Фрэнсис чувствовала себя немного подавленной, она хотела бы лучше узнать Чако. Она чувствовала, что ему доводилось на собственном опыте испытывать такое, чего она, конечно, никогда не видела. В нем как бы соединились, переплелись все разноликие, порой антагонистические культуры, представленные в Нью-Мексико. Однако, находясь в эпицентре влияния этих культур, он оставался самим собой. Он не был идеалистом, но он был, как она уже поняла, порядочным человеком.

Ее особенно трогало то, что он несколько раз повторил, что у нее доброе сердце. Он и сам должен обладать добротой, если видит ее в других.

Он отвязал лошадей и сказал:

— Теперь постараемся усадить вас в седло. — Он попытался помочь Фрэнсис взобраться на лошадь, но ей это не удалось даже тогда, когда она ухватилась за гриву лошади.

— Какая здоровенная лошадь, — ворчала она.

Он засмеялся и взял ее за талию. Она еще раз почувствовала тепло, исходившее от каждого его пальца. Фрэнсис отвлеклась, и ее нога выскользнула из стремени, а лошадь в это время сдвинулась с места. Фрэнсис упала назад прямо на Чако так, что он даже пошатнулся.

— Извините! — сказала она, очутившись в его объятиях лицом к лицу с ним.

Его улыбка исчезла, лицо стало серьезным. Он помог ей высвободить ногу из стремени. Она вся дрожала, ощущая его прикосновение, ее дыхание стало прерывистым. И в этот момент все, что разделяло их, было забыто, и мир вокруг них перестал существовать.

Удерживая ее в объятиях, он наклонил свою голову, приблизил губы к ее губам и сильно и жадно поцеловал ее. Своим ртом она поймала его язык. Обняв его за шею, она чувствовала, несмотря на его твердую грудь, как сильно бьется его сердце. Какое-то неопределенное чувство протеста она все еще ощущала. Но когда его рука проскользнула к ней под жакет и он еще сильнее прижал ее к себе, она полностью потеряла власть над собой.

Выгибая спину, она сильно прижималась к нему. Ее грудь была сжата, соски стали твердыми. Его рука соскользнула дальше, и он уже ласкал ее бедра. Вдруг она почувствовала, как в ее живот уперлось что-то твердое. Она ощутила, как страстно он желал ее. Внутри нее разлилось тепло, колени совсем ослабли. Чако что-то шептал ей и руками ласкал ее грудь, затем стал расстегивать блузку.

Когда Фрэнсис разгоряченным телом ощутила холодный воздух, она вдруг очнулась и пришла в ужас от того, что она делает.

— Хватит! — схватила она его за руку.

Они стояли, оба тяжело дыша. Она с трудом могла посмотреть ему в глаза. Она была шокирована не его, а своим поведением. Как могла она так низко пасть, и с мужчиной, который лишил жизни Нэйта?

В глазах Чако появилась осторожность, но она не могла справиться с его страстью.

— Ничего нет плохого в том, что двое хотят друг друга, Фрэнки.

Он назвал ее так, как называла ее Бэлл, что крайне не нравилось Фрэнсис.

— И это тогда, когда один из этих двоих убил мужа другого.

Он испугался ее слов и отступил назад:

— Я думал, вы уже поняли, что это был несчастный случай.

— Возможно, я и поняла, но ведь Нэйта этим не вернуть, не так ли? — В глазах Фрэнсис появились слезы, и ей стало стыдно от мысли, что в большей степени она заплакала из-за себя, а не из-за Нэйта, которого она практически не знала. Ложь Нэйта значительно уменьшила те чувства, которые она испытывала к нему, и даже сейчас она тосковала больше по тому, что наобещал ей Нэйт. — Нельзя не признать, что вы оказались на той улице не просто так, а потому, что собирались убить кого-то.

— Я был там, чтобы защитить одного человека!

— С револьвером.

Интонация Чако резко изменилась и стала холодной:

— На Западе оружие — неотъемлемая часть жизни человека.

— Это то, что предназначено для смерти!

— И для смерти, — повторил он. — И если вы не сможете смириться с этим, то вам лучше просто уехать отсюда опять на восток, где живут более цивилизованные люди.

От нежности, которую она почувствовала совсем недавно в Чако, не осталось и следа. Она исчезла так же быстро, как и ее мечта. Или, возможно, она видела то, что хотела видеть, так же как это было с Нэйтом. Да, вероятно, она опять приняла желаемое за действительное.

— Может быть, я и уеду отсюда, как только Бэлл выделит мне для этого нужную сумму, — сказала она сердито.

Только вот в чем проблема — Фрэнсис не знала, куда ей ехать. Похоже, что ее нигде не ждали.

 

Глава 9

Когда они возвращались в Санта-Фе, у Чако было скверное настроение. Потеряв голову на какое-то время, Фрэнсис быстро справилась со своими чувствами, остановив его страстное желание, близости с ней. Она все еще обвиняла его в смерти мужа. И он понимал, что она была права, хотя, узнав о том, что Нэйт Ганнон обманом женился на ней, Чако потерял к нему уважение. По крайней мере у него, у Чако, честность была одной из главных черт. Ему претило выдавать себя за того, кем он не являлся на самом деле.

Он думал, что это его качество должно было что-то значить для такой женщины, как Фрэнсис. Так резко, как сейчас, он не менял свою жизнь с тех пор, как умерла его мать. Но, возможно, он и ошибся.

Чако определенно мог сказать, что Фрэнсис все еще нервничала из-за того, что случилось между ними. В то время как они ехали рядом, она не говорила с ним, а бормотала что-то себе под нос или разговаривала со своей лошадью.

Подъехав к «Блю Скай» и помогая ей слезть с лошади, он попытался задержать руку на ее талии. Но она посмотрела на него так холодно, как только может посмотреть строгая начальница на своего нерадивого подчиненного, и отступила назад. Ему ничего не оставалось, как только вдохнуть ее запах и полюбоваться ее блестящими золотистыми волосами, которые падали ей на плечи.

— Это ваша лошадь? — спросила она твердым решительным тоном. — Могу я ей иногда пользоваться, чтобы учиться?

— Конечно. Я позаимствовал лошадь у одного друга, она ему сейчас не нужна. Она будет здесь, в конюшне. — И он указал на здание, находившиеся позади «Блю Скай». Там Бэлл держала лошадей и экипаж.

— Прекрасно, может быть, я смогу каждый день тренироваться на ней.

Он тут же вспомнил, как прекрасно смотрелся ее кругленький зад в седле:

— Тогда вы в два счета сможете подготовиться к поездке в горы.

Это еще что, разве она осмелится провести с ним целый день!

Это ужасно, если она никогда не станет доступна для него. Нельзя было сказать, что его тяготение к ней ограничивалось лишь чисто физическим желанием. Пока они направлялись к двери «Блю Скай», он подумал, что ее сердце и душа были столь же прекрасны, как и ее лицо. Если бы он сказал ей всю правду о своем чувстве к ней, она, возможно, была бы просто возмущена. Никогда раньше он не привязывался к женщине так, как сейчас к Фрэнсис. С одной стороны, он хотел целовать ее, спать с ней, оберегать ее от опасности. С другой — уйти, убежать от нее.

Последнее было бы лучше для него.

Он совершил ошибку, попытавшись сблизиться с ней. Его связь с его же шефом быстро превращалась во что-то очень серьезное. По крайней мере для него, но не для нее.

Фрэнсис предполагала уехать из Санта-Фе. Чако подумал, а не помочь ли ей в этом. Чем скорее бы она ушла из его жизни, тем лучше. Тогда он не был бы похож на влюбленного дурака или собачку, лающую на луну. Он шел за Фрэнсис, обдумывая, как поступить, но вскоре забыл обо всем, услышав в коридоре скандал. Бэлл кричала на Эвандеру, припертую к стене, а Софи старалась прикрыть испугавшуюся молодую женщину.

— Глупая дура! — в ярости орала Бэлл на Эвандеру, которая всхлипывала. — Как же, черт побери, мы будем делать деньги, если ты отдаешь свой товар даром?

— Прекратите кричать на нее, — говорила Софи, — вы что, не видите, как вы испугали ее?

— Лучше отойди от нее, Софи, это совершенно не твое дело!

Фрэнсис вздрогнула, все происходящее действовало на нее угнетающе. Она уже хотела было раскрыть рот и вмешаться в этот конфликт, когда Чако взял ее за руку и так посмотрел на нее, что она поняла, что всякое вмешательство с ее стороны в данный момент нецелесообразно.

Бэлл была красной от ярости.

— Пожалуйста, сеньора Джэнкс, — умоляла ее Эвандера. — Извините меня. Я продам что-нибудь и возмещу вам все, что полагается.

— У тебя нет ничего такого, что стоило бы более двух долларов!

В бешенстве Бэлл схватила плевательницу с пола и швырнула ее что было сил в женщину. Плевательница сильно ударилась об стенку, так что даже отлетела штукатурка, а содержимое — окурки — разлетелось в разные стороны.

— Вы что, с ума сошли? — кричала Софи, смахивая со щеки какую-то дрянь, попавшую на нее. — Что с вами, Бэлл? Эвандера еще молода, она подумала, что влюбилась. Это не преступление.

Бэлл схватила ее за плечо:

— Черт побери! Черт вас всех побери! Я растянула связки на руке. И нет ей никаких оправданий. У меня здесь бизнес, а не бюро знакомств.

Эвандера, рыдая, произнесла:

— Я была так одинока. Я лишь хотела иметь близкого человека.

— Поэтому ты спишь с пастухом, у которого нет ни цента, во время работы, — говорила Бэлл, схватившись за плечо.

— Бедная девушка, — сочувственно произнесла Фрэнсис и вздохнула.

Хотя она и произнесла это чуть слышно, она тут же поймала разъяренный взгляд Бэлл, которая затем, повернувшись к Эвандере и Софи, сказала:

— Никогда более не совершай такой ошибки. Предупреждаю тебя. — И Бэлл удалилась, шелестя юбками.

Обняв Эвандеру, Софи проводила рыдающую молодую женщину к лестнице.

Фрэнсис заметила:

— Почему же Эвандера не может выйти замуж, если она этого хочет?

— Может быть, выйдет, — сказал Чако. — Я не думаю, что дело только в этом. Эвандера сама не знает, чего хочет. Она несчастна. — И скорее всего одинока, вот это он прекрасно понимал.

Они направились к Бэлл, которая ждала их у конторки у входа. Похоже, что она пыталась справиться со своим гневом. Тихим голосом она обратилась к Фрэнсис:

— Извини, что тебе пришлось стать свидетелем этой сцены, Фрэнки. Я обычно держу себя в руках и не позволяю себе так распускаться, но есть и другие причины, из-за которых я вышла из себя и потеряла над собой контроль.

— Это все из-за денег? — спросила Фрэнсис.

— Нет, дела в «мужском клубе» идут отменно. Это все из-за Луизы. Это из-за нее я теряю терпение. — Она постукивала пальцами по конторке. — Я понимаю, что мне не следовало бы вымещать свой гнев на ком-либо еще.

Фрэнсис внимательно слушала ее:

— С Луизой все в порядке?

— Думаю, что нет. — Бэлл пристально посмотрела на Чако. — Мне необходимо с кем-нибудь поговорить о ней.

Фрэнсис была готова выслушать ее. Чако сразу понял, что ему следует уйти — женщины хотели бы поговорить с глазу на глаз. И он сказал:

— Я пойду.

Бэлл опять посмотрела на Чако, прищурившись, словно она недолюбливала его.

Это заставило его задуматься. Мадам жила с коман-чи и могла кое-что знать об индейской магии, о колдовстве. У нее был свирепый темперамент. Однажды он слышал, будто она зарезала человека в Техасе, и сейчас он хотел бы узнать, правда ли это. Но, безусловно, Бэлл не была настолько злой и мстительной, чтобы быть оборотнем, даже если она и имела на него зуб за смерть Натана Ганнона. Однако она никогда не обмолвилась ни словом упрека в его адрес.

У Чако была причина подозревать любую женщину, которая могла бы желать ему зла. Он все время думал только о Фрэнсис, а ему следовало бы быть более бдительным.

* * *

После того как она получила пулю, ее плечо сильно болело. Каждый день, просыпаясь утром и перед сном, она ругала своего врага. Как он смел причинить ей боль?

Ее ужасало то, что, кажется, он становится все сильнее. Она не имела ни одного преимущества перед ним. Даже сказав о любви, ей не удалось получить его. Как же это могло случиться? В чем же был его секрет?

Она была в бешенстве.

Она должна была подыскать подходящую жертву. Для этой цели она нашла подвыпившего парня джика-рилла. Соблазнив его взглядами и словами, обещая переспать с ним, она затащила его за город.

— Давай! — приказала она ему, таща его за волосы к одеялу, которое расстелила на земле.

Он ругался и ворчал на языке апачи, не сомневаясь, что, применив мужскую силу, сможет с ней справиться. Но когда он занес над ней руку, она отшлепала его сильно по лицу.

— Варвар! — прошипела она на языке апачи. Она была довольна, увидев, что у него на щеке от ее острого когтя остался след крови.

Он удивился, затем рассердился. Отлично.

— Ну, давай, набрасывайся на меня! — презрительно усмехалась она.

Она сбросила одежду. Солнце уже зашло, но было достаточно светло, чтобы видеть все ее тело. Его гнев перешел в страстное желание обладать ею. Шатаясь, он подошел к ней и пихнул ее на землю. Сильно ударившись, она тем не менее быстро пришла в себя и опять надавала ему пощечин. Но еще до того, как он смог нанести ей ответный удар, ее рука залезла к нему в плавки и схватила его возбужденный пенис.

— Такой сильный, такой молодой! — проговорила она.

Он издал животный звук, раздвинул ее ноги и глубоко воткнул свой член, сильно прижав ее к земле. Она ликовала, выгибая свою спину, корчась в экстазе от его монотонных движений. Удерживая его мошонку одной рукой, другой она разорвала его рубашку на спине. Затем вонзила ногти обеих рук в его тело. Он закричал от сильной боли.

Она продолжала корчиться, гнев поднимался в ней. Она стала рычать, а ее конечности невообразимо задергались.

— Ведьма! — пробормотал он. — Я женатый человек.

Ее губы скривились в жуткой ухмылке:

— Женатый? Ну тогда мне надо пометить тебя. — Так, как суровый ревнивый апачи пометил бы свою неверную жену. Не дав ему возможности отпрянуть, она укусила своими острыми зубами его за нос.

Он завопил от боли, и его кровь потекла по ее лицу. Облизывая кровь, она изготовилась к новой атаке.

Он лежал на земле и стонал:

— Ведьма!

— А, теперь ты знаешь, кто я!

Она пробормотала свои заветные колдовские слова, свернувшись в клубок. Затем, высунув голову с торчащими вверх ушами, посмотрела на него.

У джикариллы от ужаса округлились глаза, он встал на ноги и побежал. Его истерика возбудила ее. Она обожала догонять жертву. Она погналась за ним. У него не было никакого шанса удрать от нее. Она как бы играла с ним, затем побежала скорее, чувствуя едкий запах страха, и сбила его с ног.

— Ай, ах!

Он скрючился, закрывая лицо от возможных ударов. На его лице был ужас, так как она подбиралась к его горлу.

* * *

Фрэнсис пошла проведать Луизу, даже не подумав переодеться во что-то другое и снять эту пыльную одежду, в которой она ездила на лошади. Фрэнсис беспокоилась за девушку так как Бэлл сказала, что Луиза могла уйти из дома после случившегося накануне.

Однако девушка была дома, слава Богу, и не собиралась убегать в горы со всеми своими пожитками.

Луиза лежала на кровати в своей неубранной мансарде. Везде валялись одежда, книги, одеяла, уздечки, седла.

— Фрэнсис! — вскочила Луиза, как только увидела посетительницу, и улыбнулась. — Что вы здесь делаете? Я так давно вас не видела, я соскучилась по вас.

— Я тоже по тебе соскучилась, — обняла она девушку, подумав, что с Луизой все в порядке, выглядела она прекрасно, как никогда. С трудом верилось в то, что сказала ее мать и что она подумала о дочери.

Затем Луиза обратила внимание на одежду Фрэнсис:

— Вы ездили верхом? — Фрэнсис кивнула головой. Луиза с горечью сказала: — Черт побери. Ведь это я хотела учить вас!

— Я помню, извини. У меня было заключено соглашение с одним человеком — услуга за услугу. — Она не хотела называть имя Чако. — Твоя мама сказала, что у тебя не все благополучно.

— Это она вас сюда послала? — спросила Луиза, и ее радость сменилась враждебностью.

— Я пришла по собственной инициативе. Я беспокоюсь о тебе.

— Я не сделала ничего дурного.

— А я так и не думаю. Ты никогда не была похожа на тех девушек, что сходят с ума по мужчинам. — В отличие от многих учениц в школе мисс Льюиллинн: они предпочитали похихикать, посплетничать о мальчишках, нежели учиться.

— Мама рассказала вам о Юзибио Виларде?

— О том, что вы развлекались с ним в конюшне?

Темные глаза Луизы вспыхнули:

— Мы лишь разговаривали с ним. Ей нечего беспокоиться. Я сломала бы об его голову столб, если бы он захотел дотронуться до меня!

— Тогда почему вы были в конюшне? — Бэлл не вдавалась в подробности, она лишь сказала Фрэнсис то, что ее страшно расстроило, когда она увидела их там. — Все выглядело так, будто вы пытались что-то делать украдкой.

— Ну, конечно же, нам пришлось прятаться, — говорила Луиза, подняв брови. — Мама хотела бы, чтобы я вообще не разговаривала с мужчинами. Она, конечно, боится, что я смогу с кем-нибудь убежать, как сделала это она в свое время, когда ей было лишь тринадцать лет.

— Бэлл убежала с твоим отцом, когда была моложе тебя?

Луиза отрицательно покачала головой.

— Мой отец был ее вторым мужем, — сказала Луиза, освобождая стул для Фрэнсис, для чего сбросила с него одежду. — Присядьте хотя бы, чувствуйте себя как дома. — Девушка опять плюхнулась на кровать. — Первый муж мамы был страшным человеком, он все время избивал ее. Она пыталась убегать, но он все время возвращал ее обратно. В конце концов она сошла с ума.

Фрэнсис удивленно переспросила:

— Бэлл? Душевнобольная?

— Всякий раз, когда она думает об этом сейчас, она опять начинает немного терять рассудок.

Фрэнсис не могла не вспомнить сцены, происшедшей в публичном доме, когда Софи спросила Бэлл, не сумасшедшая ли она. С трудом, но Фрэнсис все же поинтересовалась:

— А что же случилось с первым мужем твоей мамы?

— Его убили. Мама не знает, кто это сделал. Она справила поминки спустя год, но уже не в Техасе.

— Как странно. А где же она была, где она справляла поминки?

— В Луизиане. Но потом она опять вернулась в Техас. До того, как команчи захватили ее в плен, она прожила в Техасе несколько лет. Мой отец Рэд Найф предложил ей выйти за него замуж. Она говорила, что он был намного лучше, чем ее первый муж.

Какую необычную жизнь прожила Бэлл, думала Фрэнсис, наблюдая за Луизой, которая теребила ожерелье, одетое на ней, состоявшее из когтя на кожаном шнурке с кусочками натурального камня и малюсенькими перьями.

— Жаль, что мне не довелось увидеть, как выглядит лагерь индейцев, — сказала Луиза. — Ведь мама была вынуждена там жить, после того как Рэда Найфа убили. Отряд ополченцев — помощников шерифа — выслеживал команчи, воровавших лошадей.

— Лагерь индейцев оставил бы у тебя грустное воспоминание, — заметила Фрэнсис.

— Возможно, у меня все будет лучше в жизни, чем у мамы, — сказала Луиза. — Я не собираюсь делать то, что может омрачить мою жизнь в будущем. Мама всегда волнуется об этом, но совершенно напрасно.

— Ну, ты же понимаешь, почему твоя мама так волнуется, после всего того, что ей пришлось пережить. Она хочет, чтобы у тебя жизнь была совсем другой.

Луиза сжала губы:

— Я никогда не стану работать там, где работает мама… или позволять мужчине бить себя. Я лучше одену брюки и буду носить при себе револьвер, как Келэмити Джейн.

Несколько лет назад Фрэнсис читала в бостонских газетах об этой пользовавшейся дурной славой женщине.

— Не думаю, что тебе следует идти таким путем, — сказала Фрэнсис и подумала: как же должно быть плохо Луизе, что она в качестве образца для подражания выбрала женщину с такой дурной репутацией. — Я надеюсь, ты не позволишь, чтобы жизнь твоей матери послужила тебе образцом неприятия всех мужчин вокруг. Не все же мужчины грубые и дикие. Я верю, что ты сможешь найти такого человека, который действительно будет любить тебя и женится на тебе.

— Я все хорошо знаю, — оборвала ее Луиза. — Я и не говорю, что не люблю мужчин. Но я не хочу замуж, пока не стану постарше. И я не собираюсь с кем-либо переспать и потом забеременеть, поэтому я сначала выйду замуж.

Фрэнсис была удивлена, услышав подобные слова из уст шестнадцатилетней девушки. Даже сейчас сама она не была столь мудрой и рассудительной.

— По крайней мере, ты, кажется, весьма… осведомлена в этих вопросах, — сказала Фрэнсис.

— Я знаю все о том, откуда берутся дети. И я также в курсе, какая разница между тем, чтобы просто пококетничать или спать с мужчиной. — Она посмотрела на Фрэнсис. — С Юзибио я лишь кокетничала. А почему бы и нет? Здесь так скучно. У меня была одна подруга, которая жила на нашей улице, но она вышла замуж. В пятнадцать лет!-Она проговорила это с таким отвращением. — Так чем же мне заниматься? Все уехали.

Луиза имела в виду и Нэйта, с которым она иногда делилась своими личными проблемами. Фрэнсис почувствовала вину, и ей стало грустно, что она совсем не думала о девушке.

— Я могла бы приходить почаще навещать тебя, — сказала Фрэнсис.

— Это было бы прекрасно.

— Ты говорила, что хотела бы ездить на лошадях.

— Я буду ездить на них каждый день. Но мне также хочется с кем-то поговорить, — сказала Луиза, поигрывая со своим необычным ожерельем.

— А что это такое? Коготь?

— Да, коготь медведя. — Девушка наклонилась ближе к Фрэнсис, чтобы та могла лучше рассмотреть. — Это индейский амулет против зла. Он принадлежал моему отцу.

— Как интересно, — говорила Фрэнсис, осматривая амулет и в то же время думая, как бы лучше преподать Луизе нравоучительный урок, — ведь она обещала Бэлл. Фрэнсис уже знала, что скажет, чтобы успокоить Бэлл в отношении Луизы и мужчин. Возможно, Бэлл сможет более лояльно относиться к дочери, если она не станет прятать друзей. — Если тебе так уж скучно, ты могла бы заняться чтением.

— Я прочитала все книги, которые были у меня.

— Тогда ты могла бы кое-что взять у меня.

— Я хотела бы больше быть вне дома. Я хочу возиться с лошадьми и не хочу быть учительницей, как вы.

— Но если у тебя будет образование, тогда у тебя появится возможность найти свое место в жизни.

— Я никогда не уеду из Нью-Мексико. — Лицо Луизы выражало упорство и непримиримость, она посмотрела в окно. — Я люблю эти места.

— Но тебе скучно. А что, если тебе учиться прямо здесь, в Санта-Фе?

Луиза глядела на нее с ужасом:

— С сестрами Лоретто? С монахинями?

— Они, может быть, вовсе и не ужасные, а их жизнь не так уж отличается от жизни учителей в школе мисс Льюиллинн.

— Эта идея принадлежит вам или мама это придумала?

Бэлл поднимала этот вопрос, но Фрэнсис решила, что Луиза будет более сговорчивой, даже если не примет этого сначала, если предложение будет исходить от нее.

— Мы обе обсуждали это. Может быть, ты могла бы подумать над такой возможностью? Не принимай скоропалительного решения, — сказала Фрэнсис.

— Какое-то время я не могу ходить в школу, по крайней мере, пока не оштукатурю стены и не покрашу их. Я должна отдать маме долг.

В конце концов, Луиза не сказала: «Нет». Она старалась показать, что у нее есть обязательство перед матерью и что она подходит к этому вопросу весьма ответственно. Бэлл следовало бы радоваться этому, думала Фрэнсис, улыбаясь.

— Я слышала, ты купила лошадь?

Лицо Луизу засветилось радостью:

— Настоящего красавца. Не хотите посмотреть, пока еще не стемнело?

— Конечно же, хочу.

Девушка повела ее к загороженному пастбищу. Внимание Фрэнсис сразу же привлек длинноногий гнедой, который фыркал и гарцевал. Другие лошади, поменьше, держались вместе и в стороне от него, казалось, что они нервничали.

— Дифайнт! — позвала его Луиза. — Иди сюда, большой малыш. — Он не откликнулся на ее призыв. Луиза посмотрела по сторонам. — Держу пари, что поблизости рыщут койоты. Лошади могут чувствовать их.

— Они нападают на лошадей? — спросила Фрэнсис, тоже неизвестно почему почувствовав нервозность. Может быть, на нее подействовал разговор о предчувствиях и видениях…

— Сильная взрослая лошадь может затоптать любого волка. Однако лучше я пойду и предупрежу сеньору Родригес, чтобы она загнала в курятник кур.

И перед тем как уйти, девушка проводила Фрэнсис до экипажа, который ждал ее у дома. Фрэнсис опять обняла Луизу:

— Дифайнт просто прелесть, поистине красавец и такой изящный.

— Да? Вы так думаете? В следующий раз, когда вы приедете, вы непременно прокатитесь на нем. Фрэнсис засмеялась:

— Я могу лишь надеяться, что буду готова к этому. — Лошадь была уж слишком высокой.

— Вы вскоре приедете ко мне опять!

— Обещаю, что приеду на следующей неделе.

Фрэнсис дала зарок, что обязательно приедет еще раз «обработать» Луизу. К тому же нельзя было сказать, что ей не нравилась компания Луизы. Луиза помахала ей рукой, когда экипаж отъехал. Но одна из лошадей вставала на дыбы и фыркала. Извозчик злился и ругался на лошадь, он натягивал поводья, пока лошади не пошли так, как следовало.

— Волки? — спросила Фрэнсис.

Извозчик повернулся:

— Что, сеньора?

— Нет, ничего.

Экипаж покачивался, когда колеса не попадали в колею. Фрэнсис пристально вглядывалась в эту пустынную землю на окраине города. Несколько звездочек появилось на небе. В перелеске мерцали два малюсеньких огонька. Любопытство Фрэнсис заставило ее более внимательно всмотреться в эти два мерцавших огонька, и вдруг они превратились в два блестящих глаза. Из перелеска вышло большое животное со спутавшимся мехом и огромными челюстями, оно пристально смотрело ей в спину. Фрэнсис оглянулась.

Койот? Волк?

Фрэнсис испуганно произнесла:

— Извозчик, сеньор… посмотрите, что там.

Но не успел извозчик откликнуться, как животное исчезло.

* * *

Приехав в «Блю Скай», Фрэнсис все не могла понять, был ли волк на самом деле или это плод ее воображения. Когда извозчик услышал ее истерический вопль и увидел ее широко открытые от страха глаза, он остановил экипаж и огляделся вокруг, но ничего не заметил. Ему показалось более чем странным, что она так закричала.

Из-за повышенного эмоционального напряжения и физической усталости она буквально валилась с ног. Фрэнсис ничего не хотела, как только подняться наверх и рухнуть на кровать. Но сначала она должна была найти Бэлл. Когда клерк у входа сообщил, что мадам занята, она почувствовала облегчение.

— Передайте ей, что ее дочь дома в полной безопасности и в хорошем расположении духа.

— Конечно, я скажу ей, миссис Ганнон.

— И не могли бы вы кого-нибудь попросить приготовить мне горячую воду для ванны? Прямо сейчас.

Затем Фрэнсис поднялась наверх. Она предвкушала, что скоро расслабится в теплой ванне, а потом понежится в своей пуховой кровати. Может быть, она даже сможет отложить разговор с Бэлл до завтра. Открыв дверь своей спальной комнаты, она сняла жакет и плюхнулась в кресло, даже не имея сил стащить с себя ботинки.

И вот тогда она услышала, что из соседней комнаты доносились звуки плескавшейся воды.

— Джуанита? Роза? — позвала она, подумав, что кто-то из девушек уже наполнил ванну и мылся. Фрэнсис с трудом поднялась и пошла посмотреть, кто же это был. Но, увидев, кто находится в ванной, она оцепенела. Это был Чако!

Погруженный в мыльную пену, с мокрыми волосами, зачесанными назад, он даже не смутился при виде ее.

— Это моя ванная!

Он удивленно поднял брови:

— Дверь ванной комнаты выходит в коридор.

— Но ведь эта дверь была закрыта. А другая дверь открывается в мою спальню, — проговорила Фрэнсис, понимая, что он прекрасно знал об этом, ведь он уже был у нее в комнате той ночью, когда ее ударили в челюсть. Она чувствовала некоторое неудобство после того, что случилось сегодня между ними. — Кто вам сказал, что вы можете приходить сюда?

— Никто. Я попросил, чтобы наполнили ванну, и все.

— Ну так вот, вы сейчас же уйдете.

Глаза у него странно заблестели, когда он спросил:

— Что, прямо сейчас и в таком виде?

И, не успев ответить, Фрэнсис увидела, как он тотчас поднялся и по его обнаженному телу стекает вода. Она была ошеломлена, ее глаза, скользнув по его мускулистой и волосатой груди, неумолимо опускались ниже…

Она покраснела и, проглатывая слова, смущенно сказала:

— Я… я не имела в виду, чтобы вы сию минуту выходили… Вы же голый!

— Именно в таком виде я всегда и принимаю ванну.

Она повернулась, вытащила из комода полотенце и швырнула ему:

— Вот, возьмите!

Он все еще продолжал стоять в ванне, вытирая полотенцем лицо и волосы, не стесняясь своей наготы. Что же такое случилось с ним?

— Ох! — произнесла она, видя, как он нехотя вытирался. Она вышла в спальную комнату, продолжая говорить с ним: — Вы прекрасно знали, что я собиралась вечером принимать ванну. Я вам говорила об этом.

— Я думал, вы будете мыться позже, — произнес он из соседней комнаты. — Адольфо сказал мне, что вы поехали домой к Бэлл.

— Все равно, эта ванная — не общественное место.

Он стоял в двери, наполовину обмотавшись полотенцем.

— Вы не присоединитесь ко мне принять ванну, а?

— Присоединиться к вам?

Он предлагал им вместе мыться? Она представила, как она своим мокрым телом скользит по его коже, их ноги переплетаются. Он, наверное, не сомневался, что она доступна для него, особенно после того опрометчивого поцелуя, который она ему позволила.

Она уставилась на него, чувствуя прилив ярости:

— Я поцеловала вас, это правда. Но это вовсе не означает, что вам теперь все разрешается. Как раз наоборот. Вы не можете без дела заходить в мои комнаты, а тем более выставлять себя напоказ голым и на что-то намекать. Потом вы, чего доброго, захотите…— Она не закончила фразу, но посмотрела на кровать.

Он поднял брови и спросил:

— Так чего я захочу?

— Нет, ничего, так, пустяки. Доброй ночи! — И, пройдя вперед, она захлопнула дверь перед его носом и закрыла ее на ключ.

Затем она в одежде и обуви плюхнулась на кровать.

Так как такого, что произошло сейчас, никогда не случалось с ней, все это крайне подействовало на нее. Она напоминала себе, что не хотела бы увлечься Чако, а эту кровать в ее комнате она должна была разделить с Нэйтом.

Однако она с трудом воскрешала в памяти образ Нэйта. Чако затмил все. Она ощутила дрожь. Непрошенная мысль пришла ей в голову, и она расценила это как предупреждение.

Сближение с Чако могло стать опасным не только для ее чувств, но и для ее физического состояния.

 

Глава 10

Она была уверена, что ведьмы существовали.

Минна Такер молилась в полутемной церкви, чтобы Господь сохранил ее. С тех пор как труп навахи был найден рядом с ее домом, она ежедневно ходила в святилище. Не то чтобы она расстроилась, что одним индейцем стало меньше. Даже двумя, напомнила она себе. Был найден еще один мертвый апачи, у него было вырвано горло, были и другие необъяснимые повреждения, он был голым, и его обнаружили рядом с домом проститутки Бэлл Джэнкс.

Или это было два дня тому назад?

Минна пыталась вспомнить это и никак не могла, что раздражало ее. Она вообще не могла отделить сон от реальности, в ее голове перемешалось слишком много лиц, голосов.

Возобновившееся раздражение вызвало опять проклятый кашель. В ее голове была полная неразбериха, и она так сильно болела, что казалось, еще немного, и она разорвется. К тому же ныло плечо. Стараясь вдохнуть воздух, она посмотрела вокруг. Кажется, она была одна, она достала из кармана юбки маленький пузырек, откупорила его и сделала большой глоток. В горле защекотало, и боль отступила. Спасибо Господу за это лекарство. Она не знала, что бы она делала без него. Ее кашель усилился с тех пор, как она стала беспокоиться о бессмертии души Билли.

Позавчера он в конце концов вернулся домой, после того как она ходила за ним в «Блю Скай», мучаясь, что он разрешил падшим женщинам околдовать его и заниматься с ним любовью.

Она сделала еще глоток. Некоторые из тех проституток были наполовину индианки, как тот сатана, Ча-ко Джоунс, который не пустил ее к сыну. После того как она заставила сына встать на колени и просить у Бога прощения, Билли сказал, что больше не впадет в немилость… но предположил, что вряд ли он сможет сдерживать свои природные мужские инстинкты. Как противно.

Что же матери делать?

Минна чувствовала все больше и больше, что теряет контроль над собой. Она не способна следить за сыном, она все забывает. Она не может точно сказать, зачем она выходит ночью на улицу и бродит, сама не зная где. Однажды утром лишь на рассвете она пришла в себя на своем же дворе. Ее ночная сорочка была в крови, и это не были следы от женских месячных.

Минна очень беспокоилась, что кто-то может поверить этой крашеной проститутке Бэлл Джэнкс, которая распускала слухи о ней как о сумасшедшей. И люди, возможно, станут думать, что она, глубоко верующая христианка, была способна убить этих дикарей, так как у них нет души.

Она поднесла к губам пузырек, опять отпила, а затем закрыла и спрятала его. Это лекарство кончалось, и она думала, что надо послать Билли достать ей еще такого лекарства.

Шатаясь, Минна подошла к двери, прищурилась, когда яркое полуденное солнце ослепило ее, и вышла из церкви. Она передвигалась по грязной улице: ноги заплетались, а голова — как будто была набита ватой. Но глаза все хорошо видели, и она не пропустила экипажа, повернувшего за угол. Она ускорила шаг, чтобы посмотреть, кто там сидел. Это была дочь-полукровка Бэлл, которая смеялась с молодым испанцем.

Минна завопила:

— Как ты осмелилась переехать дорогу богобоязненной женщине?! — Она схватилась за крест, который висел у нее на цепочке на шее и спасал ее от сил зла. — Дети сатаны!

Огрызнувшись Минне, Луиза также схватилась за свой амулет, который тоже защищал ее от сил зла и злословия, а затем экипаж удалился.

Минна испугалась, но тут чья-то сильная рука поддержала ее.

— Мадам, вы в порядке? — спросил усатый мужчина среднего возраста.

— Да, спасибо, — ответила она, задыхаясь. Она не могла сказать ему, что эта девица, возможно, прокляла ее, посмотрев на нее своими дьявольскими глазами. — Я просто подвернула ногу.

— Вам помочь дойти до дома?

Этот мужчина выглядел вполне приличным христианином. У Минны не было другой мужской компании, кроме ее сына, с тех пор как ее муж был убит при исполнении служебных обязанностей на железной дороге, оставив ее и Билли на произвол судьбы. Изикиль был часто сварливым, но с ним она чувствовала себя безопаснее.

— Если вас не затруднит проводить меня до дома, то я была бы благодарна вам, — сказала она, улыбаясь незнакомцу. — И я надеюсь, вы не откажетесь от чашечки кофе с домашним пирогом. — Она подумала, что Билли работал и должен был вернуться лишь к ужину.

Глаза незнакомца заблестели, и он ответил:

— Не отказался бы от вашего любезного приглашения.

Минна, все еще сжимавшая рукой крест, взяла его под руку, полагая, что теперь хотя бы дома она не будет одна. В собственном доме она не чувствовала себя в безопасности, особенно с тех пор как вернулась из школы с востока эта полукровка, с хвостом между ног. И тут же появились два трупа, и оба были найдены рядом с домом этой ведьмы. Минна теперь точно знала, что Луиза Джэнкс — ведьма, и, может быть, именно она убила этих дух несчастных дикарей.

Ей страшно хотелось поделиться своими соображениями с незнакомцем, она думала, что ей станет даже легче.

— Вы что-нибудь слышали о недавних ужасных убийствах? — И она удовлетворенно отметила его заинтересованность тем, что она собиралась рассказать.

* * *

— Вам надо быстрее ехать, если вы не хотите, чтобы я потерял вас, — говорил Чако ехавшей сзади Фрэнсис. Его лошадь мчалась вперед, огибая скалистый склон горы.

— Может быть, вы именно этого и хотите, — ворчала Фрэнсис, объезжая противный кактус.

Что же такое случилось с ним? Он никогда не был таким невнимательным компаньоном. Он подгонял ее вперед так, будто она была опытной наездницей.

— Мы можем вернуться назад, только скажите.

— Нет!

Она стала погонять свою лошадь, и та понесла ее настолько быстро, что Фрэнсис этого никак не ожидала. Она так раскачивалась в седле, что уже и не думала, что сможет остаться живой после этой езды.

Вот уже час, как они отъехали от Санта-Фе, а она была уже совершенно больной.

Когда она догнала Чако, он, оглянувшись через плечо, сказал:

— Вот так-то лучше.

Он мельком взглянул на ее, заметив явный дискомфорт, который она испытывала, но быстро отвернулся и продолжал ехать молча. Было видно, что он полон решимости не останавливаться и не разговаривать с ней без надобности. Фрэнсис подозревала, что он ждет, когда она пожалуется, сдастся и потребует повернуть назад. Но почему?

Ответ был очевиден. Он вел себя с ней совсем по-другому после того поцелуя. Не желая переживать из-за инцидента, который произошел между ними и который не давал ей спать по ночам, Фрэнсис переключила все свое внимание на места, по которым они проезжали.

Они ехали на северо-запад от Санта-Фе через каменистые горы, вершины которых были украшены громоздкими соснами и дубами. По мере их продвижения ландшафт менялся, и взору Фрэнсис предстало контрастное сочетание зеленого можжевельника и зарослей шалфея. Впереди виднелось тусклое плоскогорье, оно, казалось, так близко, что ей хотелось дотронуться до него. Конечно, это была иллюзия. Плоскогорье отдалялось отвесной скалой, и оно было совсем не близко.

Эта земля напоминала великолепный ковер, и от окружающей красоты у нее захватывало дыхание.

Чако тоже здесь очень нравилось. Он был одет в этот раз так, как при первой встрече, — в черной одежде, с распущенными черными волосами, у него было небритое лицо, на бедро свисал револьвер. Казалось, что он своим обликом хочет напомнить ей тот ненавистный день, когда был убит Нэйт.

Подгоняя быстрее свою лошадь, она поравнялась с ним. Он удивленно поднял брови, но ничего не сказал.

Она явно волновалась от желания быть ближе к нему, но, сохраняя свою независимость, заявила:

— Я же учусь, вы знаете.

Он посмотрел, как она все еще подпрыгивала в седле, и сказал:

— В самом деле?

Ее смутило, что он, как было видно по его лицу, не верит ей, и она для большей убедительности проговорила:

— Несколько раз я проехалась вокруг города. Но, конечно же, не галопом.

— А мы пока еще и не едем галопом.

Может, было бы лучше, если бы она молчала. Теперь он наверняка сделает так, что они поедут быстрее, просто для того, чтобы заставить ее страдать. Он как бы решал наказать ее.

И только она хотела обрушиться на него с обвинениями, как услышала сзади свист и звук приближавшихся лошадей.

Фрэнсис неудачно повернулась в седле и, почувствовав, что вот-вот упадет, вскрикнула:

— Ой, нет, нет!

Чако бросился к ней на помощь и успел поддержать ее за талию. Но его прикосновение волновало ее, и она попыталась оттолкнуть его. Но это было бесполезно. Ее сердце сильно билось, когда он втаскивал ее на седло. Он придержал лошадей, пока она приходила в себя.

Затем они повернулись навстречу тем, кто догонял их. Там, где скакали всадники, поднималось облако пыли. Чако прищурился. Несколько наездников приближались к ним.

— Все это мне не нравится, — пробормотал Чако, сняв свою шляпу и помахав ею им.

Фрэнсис тоже это не нравилось. Какое-то беспокойное чувство тревоги овладело ею.

— У меня плохое предчувствие, — сказала она, а он озадаченно посмотрел на нее. Она тут же объяснила: — Вот уж какой день у меня странное чувство, что что-то не так, какое-то нехорошее предчувствие.

Всадники были уже близко. Фрэнсис увидела, что впереди группы сказал Адольфо. Один из всадников был не похож на мужчину, и, когда они подскакали ближе, Фрэнсис увидела, что это была женщина. Это была Лаз.

— Какого черта вы здесь? — закричал Чако на приблизившихся всадников, лошади которых ржали, фырчали, вставали на дыбы.

— Плохие дела, приятель, — сказал Адольфо, — апачи вышли на тропу войны.

— Индейцы объявили войну? — произнесла Фрэнсис, затаив дыхание. — Вы уверены?

— Магдалина слышала от кузена, который сегодня утром приезжал в город за продуктами, — сказала Лаз.

Адольфо добавил:

— Джикарилла хотят отомстить за смерть члена своего клана. Они считают, что в этом повинна ведьма.

Мороз пробежал по коже Фрэнсис, странное предчувствие опять вернулось к ней.

— Как же они узнают, где искать эту ведьму?

— Шаман указал им, куда идти, — сказал Адольфо.

Хотя она знала — ничто уже не сможет потрясти ее так, как то, что ей пришлось увидеть ребенком, она сказала:

— Как же святой человек соглашается с убийством?

— Это не убийство, — протестующе заявила Лаз, — это возмездие.

— Если только им удастся поймать ведьму, — сказал Чако.

— Вот именно, — согласился Адольфо. — Апачи считают, что ведьма прячется где-то здесь недалеко. Никто и ничто не остановит их от поисков ведьмы, даже если им придется прочесать всю дорогу до Санта-Фе. Мы спешим предупредить наших родственников. Моя семья находится в Найзе, маленьком городке в горах, в нескольких милях севернее отсюда. У Джэ-виера и Тобиаса есть родственники в соседних деревнях, находящихся западнее.

— Это недалеко от имения де Аргуэлло, — пробормотал Чако.

Фрэнсис стало любопытно, почему Чако так изменился в лице после всего сказанного Адольфо. Неужели у него были друзья на этом ранчо? Он работал южнее Санта-Фе, хотя это, конечно, не означало, что он не мог знать людей в других местах территории.

— У апачи немного бойцов, в основном это чирикахуа, — говорил Чако сам с собой. — Если что-то случится в деревнях или на ранчо, то правительство направит целые полки… и они не будут различать, кто есть кто. И тогда на территории начнется настоящая бойня. — Он покачал головой. — Мы должны остановить кровопролитие. Я поеду с вами, — сказал Чако, обращаясь к тем парням, которые были с Адольфо. — Кто-нибудь из вас мог бы проводить миссис Ганнон обратно в Санта-Фе?

— Конечно…— начал было один из трех компаньонов, ехавших с Адольфо, по имени Лотер, однако Фрэнсис тут же оборвала его:

— Я не поеду в Санта-Фе, — сказала она, прежде чем успела все обдумать.

Взгляд Чако был суровым:

— Вы не можете оставаться здесь одна и ждать меня. Я даже не знаю, когда вернусь.

— А я и не останусь здесь, — ответила Фрэнсис. На какое-то мгновение все кругом не имело для нее значения, были только он и она. Ее сердце сильно билось. Очень сильно. Она старалась перебороть тот страх, который захватывал ее. Если опасность и подстерегает их там, впереди, то они встретят эту опасность вместе. — Я поеду с вами.

— Не глупите. Женщине…

— Лаз тоже женщина.

— Лаз может постоять за себя.

Фрэнсис посмотрела на широколицую мексиканку, у которой к седлу было привязано ружье, а у бедра был нож. Действительно, Лаз полностью вписывалась в этот необузданный дикий край. Как бы и Фрэнсис сейчас хотела быть такой.

— В каждом из нас есть какая-то сила, пусть и разная, — произнесла она. — Я, может быть, и не умею обращаться с оружием, но моим оружием будет слово. — Она заметила, как Лаз удивилась подобному заявлению, но в то же время посмотрела одобрительно. Взгляды Фрэнсис и Чако встретились. Она не видела человека более сурового, чем Чако в данную минуту. — Ведь смысл в том, чтобы предотвратить кровопролитие, ведь так?

— Да, но…

— Ну, тогда я поеду.

Будучи ребенком, она не могла остановить чинимые над индейцами зверства, но сейчас она была взрослым человеком. Несомненно, ее умственные способности чего-то да стоили.

— Никто не станет щадить вас, — говорил Чако. — Мы поскачем очень быстро.

— Крещение огнем. У меня есть в этом некоторый опыт. — Она подразумевала, что прошла через суровое испытание, когда отец выгнал ее на улицу. — Так чего же мы ждем?

Фрэнсис держалась храбро, чтобы Чако не смог увидеть ее страх.

Бросив на нее сердитый взгляд, он быстро взял инициативу в свои руки и, подстегивая лошадь, задал более быстрый темп езды, к какому она не привыкла. Даже если бы она упала и он бы это заметил, он не выказал бы сожаления. Хотя Лаз относилась к этому иначе. Она старалась ехать рядом с Фрэнсис.

— Зачем вы это делаете? — спросила ее Лаз. — В Санте-Фе вы были бы в безопасности. Вы же не одна из нас. У вас ничто не поставлено на карту.

— Ошибаешься, Лаз. Если я останусь в стороне от этого, у меня потом не будет покоя.

Вот так всегда было в ее жизни: она не могла оставаться в стороне. Казалось, что слова Фрэнсис убедили Лаз, она удовлетворенно кивнула головой и сосредоточенно всматривалась в даль.

Но Фрэнсис с любопытством спросила:

— А почему ты решилась поехать туда, Лаз? У тебя семья в Найзе?

Покачав головой, Лаз ответила:

— Моя поддержка нужна Адольфо. Без меня Адольфо, чего доброго, позволит себя убить.

Фрэнсис посмотрела на Лаз с удивлением. Напрасно она ожидала заметить в ней какую-то нежность. Лаз старалась казаться хладнокровной. Однако из ее ответа все же можно было понять, что эта женщина питает особое чувство к Адольфо.

Скоро их взору предстала группа жалких маленьких строений, что, как предположила Фрэнсис, считалось деревней. Чако поднял руку и поехал тише, затем подождал, пока все подъедут к нему. Фрэнсис посмотрела на него с гордостью, радуясь, что все так охотно и бесспорно приняли его лидерство. Он восседал на лошади, такой самоуверенный, сильный и даже опасный. Она подумала, уж не те же ли чувства она испытывала к Чако Джоунсу, какие Лаз испытывала к Адольфо?

Эта мысль выбивала ее из колеи. И эта же мысль заставляла задуматься, не связано ли ее плохое предчувствие с той ситуацией, в которую она оказалась вовлеченной.

* * *

Предупредив жителей деревни о том, чтобы они были готовы к обороне, Чако с маленькой группой людей направлялся во владения де Аргуэлло, убеждая себя в том, что действует в соответствии со своим человеческим долгом, а не как обеспокоенный сын. Они двигались как один, их уставшие лошади довольно быстро доехали до поместья. Из-под копыт лошадей поднималась красная пыль, что насторожило охранника. Предупреждающий выстрел, поданный охранником, раздался над их головами. Чако вспомнил, что, когда он был здесь в последний раз, охранник не стрелял. Чако подал знак всадникам остановиться.

— Я хочу увидеть Дона Армандо де Аргуэлло! — закричал Чако по-испански. — Я — Чако Джоунс, был здесь пару недель назад!

— Я помню, — крикнул охранник в ответ. — Проезжайте.

Ожидая, пока все следовавшие с Чако всадники проедут, он увидел изможденное лицо Фрэнсис. Она уже так долго находилась в седле, что было видно, какое неудобство испытывает она. Когда они въехали на территорию усадьбы, Чако дал команду снизить темп. Охранник был не один. Здесь находились и другие люди, занимавшие удобные позиции вокруг дома.

Среди людей, готовых держать оборону, были мексиканцы-крестьяне и рабочие-метисы. Рабочие были выстроены вокруг конюшни. Многие из них были вооружены и тихо переговаривались между собой.

По мере того как Чако со своими людьми приближался к дому, он испытывал такое странное чувство, что даже мурашки побежали по телу.

В этот раз его неприятное ощущение было сильнее, чем в предыдущий раз.

Адольфо подъехал ближе к Чако и спросил:

— Что ты думаешь обо всем этом, приятель?

— Я думаю, что сегодня им здесь будет нелегко.

Чако предчувствовал беду. Его чувства обострились. Он явно ощущал опасность, от этого места просто разило опасностью.

— Может быть, нам лучше поспешить отсюда, — сказал Адольфо.

Около конюшни Чако слез с лошади и попросил Табиаса посмотреть за лошадьми. Он даже не оглянулся, кто остался, а кто последовал за ним.

Он вошел на площадку перед домом. Там никого не было. Было тихо. На этот раз он не стал дожидаться ни служанки, ни Инес, чтобы доложили о нем старику. Он открыл дверь и вошел в дом без предупреждения. За ним шли Адольфо, Лаз и Фрэнсис. Все они шли вслепую по лабиринту коридоров, пока Чако не услышал поблизости мужские голоса.

Один из голосов, отдававший приказы, был ему знаком.

Чако вломился к де Аргуэлло, который объяснял план обороны своим людям. Комната без окон была заполнена стойками с оружием и ящиками с боеприпасами. Здесь было достаточно оружия даже для целого гарнизона. Он увидел в руках одного из мужчин такое ружье, с помощью которого за считанные минуты можно было разделаться с целым племенем.

При виде Чако старик очень удивился. На какое-то время глаза его широко раскрылись, затем он спросил по-испански:

— Что привело тебя?

Чако ответил по-английски:

— Я пришел, чтобы предупредить вас о возможном нападении апачи, но я вижу, что моя тревога была напрасной. Очевидно, и приход мой сюда также нежелателен.

Он хотел уже выйти в коридор, когда де Аргуэлло сказал ему по-английски:

— Чако, останься и сражайся со мной бок о бок, если это понадобится.

Как сын и отец? Эта мольба о помощи взбесила Чако. Жар охватил все его тело.

— Я слишком болен, чтобы бороться, — сказал де Аргуэлло. — Мужчина должен защитить то, что ему принадлежит.

— Я ни на что не претендую здесь.

— Мужчина должен упредить удар врага, прежде чем враг нападет первым на него, победить его до того, как он сможет нанести ответный удар.

Интересно, не так ли все было с его матерью, когда она была рабыней де Аргуэлло и он ее изнасиловал, думал с негодованием Чако.

Вдруг сзади из-за Чако появилась Фрэнсис и просто осадила старика, который был его отцом:

— Так, значит, вы планируете пролить кровь, даже если насилие можно предотвратить?

Идальго переглянулся со своим сыном:

— Кто эта дерзкая англосаксонка, которая так свободно говорит, когда ее мнения никто не спрашивает?

— Она — друг.

Не считая необходимым отвечать Фрэнсис, какой-то там женщине, де Аргуэлло сказал:

— Тогда скажи своему другу, что апачи охотятся за ведьмой. Они нас заживо сожгут, если мы не убьем их первыми.

Но Фрэнсис была непреклонна:

— Неужели вы даже не попытаетесь поговорить с ними перед сражением?

— Скажи ей…

— Если у вас есть что сказать, так скажите это мне.

Изумленный ее решительным заявлением, Чако молча стоял и наблюдал, как будет развиваться конфронтация между ними. Де Аргуэлло был на грани апоплексического удара. Он побагровел. Но в этот момент по комнате прошла довольна сильная вибрация, что заставило Чако повернуться к двери, и там за спинами Адольфо и Лаз он увидел Инес, которая своими темными глазами смотрела на него.

— Война — это мужское дело, — говорил де Аргуэлло в тот момент, когда его жена молча вошла в комнату. — Там нет места женщине…

Фрэнсис оборвала его:

— Если вы думаете, что кровопролитие пройдет вам даром, то вы надменный дурак.

— Как ты смеешь так разговаривать с моим мужем, — прошипела Инес, схватив Фрэнсис за рукав, и хотела уже ударить ее, но, увидев сердитый взгляд Фрэнсис, отскочила назад, как будто она боялась англо-саксонок. — Дон Армандо хороший человек и поступает так, потому что нам угрожают, — говорила Инес, обняв себя за плечи и нервно потирая их. — Если он хочет расправиться с дикарями, чтобы они не смогли причинить нам зла, тогда кто ты такая, чтобы мешать ему?

— Я думаю, что я представляю голос разума. — Не обращая внимания на Инес, Фрэнсис повернулась к де Аргуэлло. — Пожалуйста, только задумайтесь, мир ведь так хрупок. И разве можно знать, кто останется в живых, а кто погибнет? Неужели вы хотите отправиться к вашим проотцам?

Этот вопрос очень удивил Чако, старик тоже от удивления замолчал.

— Кто же остановит охоту на ведьму, если я не стану действовать?-наконец обратился к Фрэнсис идальго.

— Если бы знала их язык, я постаралась бы остановить их, — сказала Фрэнсис. — Кто-нибудь из вас мог бы мне помочь?

Она посмотрела на присутствовавших в комнате, задерживаясь взглядом на каждом человеке. Большинство отрицательно качали головами и недоуменно пожимали плечами, некоторые вообще отводили в сторону глаза. Среди них были метисы, возможно, даже апачи. Чако представил, что они могли бы пойти на переговоры с джикарилла, но очень опасались за свои собственные головы.

Но Фрэнсис поймала его взгляд.

Черт возьми, проклятье, он ведь не был героем! И вряд ли он своими словами мог кого-либо убедить. Чако очень хотел ей это сказать, но не мог заставить себя вымолвить ни слова. В этот момент, когда она, такая храбрая, смотрела на него умоляющими глазами, как будто на всем белом свете был только он — единственный мужчина, на которого она могла положиться, он не мог ей отказать.

Он чувствовал, что не может устоять перед ней. Может быть, он смог бы найти тех, кто собирался нападать. В конце концов, его мать часто брала его с собой в лагеря-стоянки индейцев, где жили ее родственники. И хотя его предки были чирикахуа, он мог говорить на нескольких диалектах апачи, в том числе на диалекте джикарилла. Если действовать с умом, он, возможно, доберется до шамана, который смог бы повлиять на остальных членов клана и сохранить мир и их жизни.

— Ну, хорошо, — сказал он ворчливо. — Я сделаю это. — И дай Бог, чтобы с ним ничего не случилось и он не пожалел о своем решении. Увидев, как Фрэнсис улыбнулась ему, он тут же перевел взгляд на де Аргуэлло. — Если вы отзовете своих людей.

Идальго не сразу ответил. Он пристально смотрел на Чако, но потом одобрительно кивнул, соглашаясь на это:

— Ладно, я не стану посылать своих людей за пределы имения. Но мы будем готовы к атаке на всякий случай. — Он подал своим людям знак, чтобы они взяли оружие и боеприпасы из комнаты. Даже Инес старалась показать, что поддерживает мужа. Посмотрев холодно на Чако, она направилась к стойке. Когда она брала оттуда ружье одной рукой, оно чуть было не упало на пол, но она успела его подхватить. Она вздрогнула, как будто ей стало больно, но тут же сделала вид, что все в порядке.

— Да хранит тебя Бог, мой сын,-сказал де Аргуэлло и вышел со своей женой из комнаты.

Чако сжал челюсти, чтобы не ответить ему грубо. Он надеялся, что старик не думал, что он поступает так ради него.

Фрэнсис дотронулась до руки Чако:

— Вы сможете это сделать?

Глядя на нее, он увидел в ее глазах доверие.

— Только вы можете убеждать словами.

— Ну, тогда я пойду и…

— Нет, вам не стоит идти туда. Здесь вы будете в безопасности, — сказал он и подумал — если что-то случится с ней, он никогда не простит себе этого.

По дороге к лошадям Адольфо сказал, что поедет с ним, однако Чако велел ему позаботиться о женщинах здесь. Лаз как-то недовольно посмотрела на него, затем сняла со своей шеи маленький кожаный мешочек и отдала ему.

— Это защитит тебя.

Он почему-то вспомнил о том, что оборотнем была женщина, она уже пыталась применить к нему свои колдовские приемы. И от этих мыслей ему стало беспокойно на душе. Он посмотрел внимательно на Лаз и в ее глазах увидел лишь беспокойство и жгучее тщеславие. Она, конечно, была бы оскорблена и обижена, если бы он отказался взять этот мешочек.

— Спасибо, — сказал он, пряча мешочек в карман. — Пускай только удача сопутствует мне.

У Фрэнсис было белое как мел лицо, она смотрела, как он садится на лошадь.

— У вас все получится, — сказала она нежно. — Обязательно получится.

В ее лице Чако прочитал нечто большее, чем просто заботу о нем. Она подошла к нему и накрыла своей рукой его руку, и тепло ее руки прошло через его руку прямо к сердцу.

Когда он ехал, он мог поклясться, что слышал слова де Аргуэлло, которые эхом пронеслись над ним, хотя ему казалось, будто их произнесла она: «Да хранит тебя Бог».

Чако желал этого, но если бы он только знал — какому Богу ему молиться!

Он взял довольно спокойный темп, проехал мимо караульных, махнув им. Когда он выехал за пределы имения, он знал, что за ним уже следят. Глаза были везде, у каждой горы его поджидала опасность.

Замедлив ход, он отбросил шляпу и распустил волосы, показывая свое прямое сходство с предками-индейцами. Он приветствовал их, выкрикивая слова на языке апачи:

— Я пришел с миром, поговорить с предводителем, рассчитывая на его мудрость.

Хотя кроме камней и кактусов, полыни и нескольких американских тополей, никого и ничего не было видно, он не сомневался, что везде затаились воины джикарилла. Весь вопрос был в том, сколько их тут и как скоро они собирались нападать.

Чако придержал лошадь. Подняв одну руку, он медленно опустил другую руку с ружьем. Он старался все сделать спокойно и осторожно, чтобы в его движениях не было ни малейшего намека на угрозу с его стороны. Затем он высоко поднял руки над головой, удерживая ружье обеими руками.

— Я так же, как и вы, ищу ведьму, которая днем ходит в образе женщины, а ночью превращается в волка.

В ответ над ним, над поднятыми руками Чако пролетела стрела, которая едва не задела его. Можно было не сомневаться, что стрела начинена ядом, что было для него небезопасно.

Его даже пот прошиб.

Стиснув зубы и зная, что они, если захотят, убьют его, Чако выжидал, все еще сидя в седле и не двигаясь. Спустя несколько минут все кругом словно ожило и его окружила дюжина храбрецов. Все были вооружены, и не только традиционными видами оружия — луками, стрелами, дубинками и щитами, у некоторых было оружие, отобранное у белых людей.

Чако понял, что если ему не удастся убедить их не идти к де Аргуэлло, то прольется кровь и он будет первым.

— Кто ты такой, что говоришь на нашем языке? — наконец спросил один из воинов.

Чако посмотрел на этого воина, в одежде которого были предметы одежды белого человека — брюки и рубашка, на нем также были одеты традиционные штаны апачи из оленьей кожи и мокасины. У многих воинов не было головных уборов, но на лбах была толстая бандана, которая удерживала длинные черные распущенные волосы. Однако на одном был одет головной убор из оленьей кожи, украшенный бусинами и рогами антилопы. Такое мог носить главный воин, поэтому Чако и обратился к нему:

— Я — апачи.

— Нет, ты не похож на нас.

— Моя мать была чирикахуа, — добавил Чако в надежде, что эти представшие перед ним индейцы не враждуют с теми, в родстве с которыми состояла его мать. Чако медленно опустил руки, но все еще держал ружье и сказал: — Ведьма для вас такой же враг, как и для меня. — Он подумал, что это заявление как-то убедит индейцев. Затем он добавил: — У меня с вами…

— Нет! Несмотря на то что в тебе течет кровь апачи, — оборвал его предводитель, — ты живешь среди бледнолицых. Ты стремишься защитить их.

— Да, я не хочу, чтобы пролилась кровь, это правда.

— Если они отдадут нам ведьму, — сказал предводитель, — ничья кровь, кроме ее, не прольется.

— Они не знают, кто она. — Даже если бы они и знали, белые люди не отдали бы ее этим дикарям.

— Ты знаешь эту ведьму?

— Нет, я тоже не знаю, кто она в ее человеческом облике, — признался Чако. — Пока еще не знаю. Но я доберусь до нее. — При этой мысли он даже содрогнулся. — Она уже, превратившись в оборотня, гонялась за мной.

— Я — не дурак! — сказал предводитель. — Твое горло все еще в порядке.

— Потому что я ранил ее.

Предводитель показывал свое недоверие и даже презрение к тому, что говорил Чако.

Пытаясь доказать, что говорит правду, Чако прибегнул к последнему средству:

— Многие говорят, что я шаман-знахарь и могу справиться с любым злом.

К этому заявлению предводитель отнесся внимательно. Его глаза сузились, и взгляд его черных глаз был настолько пронзителен, что Чако почти чувствовал, как взгляд проходит внутрь его, оценивая, насколько он искренен.

Чако продолжал:

— Возможно, ты слышал о Гойяхкла. Белые называют его Джеронимо. Так вот, он и моя мать имели одного отца.

Это признание явно произвело впечатление на индейцев, они начали между собой переговариваться. Чако все еще продолжал сидеть в седле и молча наблюдал за реакцией каждого из них.

В случае, если…

Затем предводитель подъехал к Чако, и все догадки исчезли. Чако, не отводя глаз, смотрел на сдержанное лицо предводителя, но за маской спокойствия ничего не мог разглядеть. Однако он почувствовал, что этот человек справедливый и умный. Хотя пони индейцев стояли в нескольких метрах от него, Чако все же внутренне весь сжался.

Какое-то время предводитель все еще продолжал удерживать его в неопределенности, изучая его своими непроницаемыми черными глазами. Он все еще раздумывал. Наконец он кивнул головой, и пони отошли назад, дав возможность Чако спокойно вздохнуть.

— Что ты хочешь от нас?-спросил предводитель.

Чако понимал, что не должен показать ни малейшего намека на свою слабость.

— Мира. Для всех так будет лучше, как для бледнолицых, так и для апачи.

— Мы должны отомстить.

— Но ведь за смерть ответственна лишь одна ведьма.

— И она живет среди бледнолицых. Мы должны сделать все, что необходимо, чтобы уничтожить ее.

Чако быстро сообразил:

— Может быть, она только того и желает, чтобы в погоне за ней вы перебили всех невинных людей. Ну а тогда правительство белых людей пошлет своих солдат для отмщения. Апачи будут вырезаны. Кровопролитию не будет конца, и все из-за этой дьявольской женщины, которая не стоит и одной человеческой жизни.

Чако мог бы поручиться, что предводитель весьма серьезно отнесся к его словам. Учитывая, что Чако имел дело с человеком, который был себе на уме, он прекрасно справился со своей задачей, и Фрэнсис могла гордиться им.

— Ты мудро говоришь, — наконец вымолвил предводитель. — Но ведьма не может уйти безнаказанно.

— Она и не уйдет, — быстро заверил его Чако, надеясь, что кто-то непременно столкнется с ней, возможно, даже и убьет ее.

— Ты сам сможешь увидеть, как она получит заслуженное наказание? И ты заверяешь, что она больше не соблазнит ни одного апачи своим дьявольским способом?

Чако опять бросило в пот, и струйки стекали под его рубашкой. Хотя Чако понимал, что оборотень не перестал преследовать его, но он как-то не задумывался о своей личной ответственности за него. Но именно это хитрая лиса предводитель и предложил ему.

— Я не могу ничего обещать…— начал было Чако, но сразу заметил суровый взгляд предводителя. — Но я постараюсь.

В тот момент, когда он произнес эти слова, у него появилось чувство, что он сам осудил себя. Ведьма, должно быть, сильный враг, и сразиться с ней один на один он не был готов. Многие годы он жил, не расставаясь с оружием, убивая людей, и только теперь задумался над всем этим. Даже если ему придется погибнуть в смертельной схватке с ведьмой, то это будет ради спасения других людей… ради благополучия Фрэнсис Ганнон…

Честно говоря, Чако полагал, что это не такая уж и плохая сделка.

 

Глава 11

Фрэнсис едва сдержала свои чувства, когда увидела, что Чако целым и невредимым подъехал к конюшне. Хотя он отсутствовал меньше часа, ее нервы были так натянуты, что казалось, еще немного — и они лопнут. Она с трудом удержала себя от соблазна броситься к нему, как только он слез с лошади, не сомневаясь при этом, что выглядела бы по-дурацки. Но все же она стояла сзади, когда все окружили его и приветствовали со счастливым возвращением.

— Рад видеть тебя, приятель, живым, и особенно с твоими прелестными волосами, — сказал сердечно Адольфо. Одной рукой он обнимал за талию Лаз, сильно прижимая ее к себе. Она не сопротивлялась.

Дону Армандо явно не понравилась шутка мексиканца, и он спросил:

— Ну что там?

— Они согласились подождать, — ответил Чако.

— Подождать чего? — спросил старик.

— Подождать, пока ведьма не будет предана справедливому наказанию. Они будут ждать до следующего молодого месяца.

— Осталось меньше двух недель, — сказала Лаз.

— Если только никто из членов их клана не погибнет от нее за это время. Иначе…

Он не закончил фразу. У Фрэнсис мороз прошел по коже. Она могла представить, какой ужас ожидает неповинных людей, как белых, так и краснокожих. И сейчас, подойдя ближе к Чако, она видела, что его что-то мучает.

Чако поймал ее взгляд и сказал:

— Нам надо возвращаться в Санта-Фе.

— Да, это было бы лучше, — согласилась Фрэнсис, хотя по ее лицу никак нельзя было сказать, что она воспрянула при мысли опять сесть на лошадь. Она даже не хотела думать, как долго ей пришлось находиться верхом на лошади.

— Сначала вы должны поесть, — запротестовал Дон Армандо.

— Может быть, нам и удастся напасть на след, — говорил Чако, поглядывая на Фрэнсис. — Мы поедим, когда будем отдыхать.

Владелец ранчо повелительным тоном говорил своей жене не взирая на слова Чако:

— Донья Инес, приготовьте обед для гостей.

Фрэнсис заметила, что жена хозяина не была в восторге от этих слов мужа. Но она быстро изменила выражение лица, мило улыбнулась, как покорная хорошая жена-испанка, готовая во всем угождать своему мужу.

— Лаз и я пообедаем у родственников, — сказал Адольфо. — Мы собираемся к ним, чтобы сообщить о том, что произошло.

Выскользнув из обьятий Адольфо, Лаз подошла ближе к Фрэнсис и сказала:

— Не могли бы вы кое-что передать Бэлл? — Она говорила это тихим голосом. — Скажите ей, что мы останемся на ночь у родственников Адольфо и вернемся в «Блю Скай» не раньше чем завтра утром.

Фрэнсис посмотрела на нее широко раскрытыми глазами и утвердительно кивнула. Как изменилась Лаз за несколько дней! То она и смотреть не желала на Адольфо, а то решила провести с ним ночь. Неужели любовь так непредсказуема? Помня, как Бэлл вела себя, узнав об Эвандере и пастухе, она не хотела даже думать сейчас, какова будет реакция Бэлл, когда та узнает о Лаз и Адольфо. Но лично Фрэнсис была очень рада за Лаз. Может быть, по крайней мере для одной из девушек Бэлл откроются двери другой, нормальной жизни, где не надо будет продавать себя.

Адольфо и Лаз уехали сразу же, трое всадников собирались в Санта-Фе.

— Перед тем как ты уедешь, — сказал Дон Арман-до Чако, — мне надо кое-что передать тебе.

Фрэнсис взглянула на Чако, который тут же решительно ответил:

— Я говорил вам, что ничего от вас не приму!

Когда они только прибыли сюда, Фрэнсис поняла, что эти двое знакомы, но какое-то напряжение чувствовалось в их отношениях.

Сейчас она убедилась, что не все так просто между ними.

— Твоя мать это сделала. — Выражение лица старика стало печальным, когда он достал из кармана полоску кожи, украшенную узором из бисера. — Я любил Онейду, но порядки, принятые в обществе, не позволяли нам стать мужем и женой. Я искренне сожалею, что ей пришлось страдать, Чако. И тебе тоже. Перед уходом она подарила мне эту вещь на память. Это единственное, что у меня сохранилось в память о ней.

Дон Армандо протянул полоску с бисерным узором Чако, и было видно, что отдает он эту реликвию с неохотой.

Наблюдая за обоими мужчинами, Фрэнсис испытала неприятное чувство, заставившее ее повернуться, и она увидела стоявшую в дверях Инес. Та сжимала кожаный мешочек. По ее темным глазам, устремленным на Чако, было видно, что у нее к Чако смешанное чувство, но одно чувство Фрэнсис уловила четко — это была ненависть.

Не из-за того ли она ненавидела Чако, что когда-то ее муж любил мать Чако? Оба мужчины пристально посмотрели друг на друга, чувствуя неловкость. Прокашлявшись, Дон Армандо первым отвел глаза и произнес:

— Ну, где же эта женщина с едой?

— Я здесь, супруг.

Она сделала шаг вперед, при этом вид у нее был далеко не любящей и счастливой жены, хотя она и улыбнулась обоим мужчинам. Фрэнсис она не понравилась, и у нее не было доверия к этой лицемерной женщине.

Они собрались уходить. Оба мужчины не проявили никаких эмоций, они застыли в молчании и выглядели более чем странно. Фрэнсис опять почувствовала, что между ними было некое напряжение. Когда они направились в Санта-Фе, она не набросилась с расспросами на Чако сразу же, а дождалась, пока они отъехали подальше и перешли на устойчивый спокойный шаг. Тогда она спросила:

— Дон Армандо… ваша мать любила его?

— Он любил ее.

— Он тоже так говорит. Видно, что он говорит искренне. — Фрэнсис сказала так, думая, что Чако это будет приятно. — И он все эти годы хранил ее подарок.

— Возможно, он вспомнил о нем лишь недавно.

— Тогда что же напомнило ему об этом? — спросила она, зная ответ. — Вы?

— Да. Я для старика что-то такое, что он не может забыть.

Фрэнсис не очень-то хотела вмешиваться в его личную жизнь, но все же она не смогла удержаться и сказала:

— Не просто что-то такое, а его сын.

Чако посмотрел на нее многозначительно. Его лошадь, ударив копытами, пошла быстрее, а кобыла Фрэнсис стала догонять лошадь Чако. На какое-то время Фрэнсис смолкла.

Затем Чако нарушил молчание:

— Извините, что мои проблемы коснулись вас.

— Хотите, поговорим об этом?

— Нет, не сейчас, — отрицательно покачал головой Чако.

Он оставил это на будущее. И Фрэнсис понимала, что она будет ждать этого разговора с нетерпением. Почему она вообще беспокоится, расскажет ей или нет Чако Джоунс о своем отце? Да потому, что Чако был ей не безразличен. Потому, что она просто влюбилась в него. Это не была та любовь, что она испытала к Нэйту, наполнившему ее предвкушением новой жизни и так обманувшему ее ожидания.

Настоящая любовь приходит тогда, когда узнаешь внутренний мир человека, когда уважаешь мужчину.

Она глубоко вздохнула. Она более уважала человека, виновного в смерти ее мужа, чем самого убитого. Нэйт обманул ее, пускай и не злонамеренно, но все равно он не рассказал ей всей правды о себе. А Чако, хотя и редко говорил о себе, но она знает, все что он говорит — правда.

— Нам надо хорошо подумать обо всем, — предложила ему Фрэнсис. — Я уверена, что у вас есть веская причина не доверять Дону Армандо, может быть, даже ненавидеть его. Но он первым сделал шаг навстречу вам. У вас есть шанс наладить отношения с ним. — Она подумала о своем собственном бескомпромиссном отце и о своей смиренной матери, которая никогда не пойдет против его воли. — Некоторые из нас никогда так и не получат такой возможности.

Чако посмотрел на нее и заметил, что она ерзает в седле, пытаясь сесть удобнее.

— Вижу, что вам надо отдохнуть, у вас несчастный вид, — сказал он, сдерживая лошадь. — Давайте слезем и пройдемся немного, разомнем ноги.

Он слез с лошади и помог слезть ей. Она сделала несколько шагов, шатаясь, чувствуя, что ноги ее онемели.

Пока они шли, Чако вел обеих лошадей.

— Я должен извиниться перед вами. Мне не следовало так жестоко обращаться с вами, взяв такой быстрый темп.

— Возможно, и мне следовало вернуться в Санта-Фе, как вы и предлагали мне, — ответила она.

— Если бы вы уехали, то развитие событий было бы другим. Многим пришлось бы погибнуть.

Она с удивлением посмотрела на него:

— Ничего серьезного я не сделала.

— Если бы вы не убедили меня, то я не поехал бы на переговоры с предводителем.

— Все равно, вы что-то да предприняли бы, — искренне сказала она.

— С помощью оружия, возможно, — ответил он. — Помните, что вы мне сказали? Что слово — это ваше оружие.

Он ухмыльнулся, но Фрэнсис чувствовала, что с ним что-то не так, хотя он и пытался не показывать этого. Ей очень хотелось выяснить, в чем дело.

Она остановилась и напрямик спросила:

— Что-то беспокоит вас?

Чако посмотрел на нее с любопытством, однако она настаивала на своем:

— Скажите мне, я чувствую, что с того момента, как вы вернулись, с вами что-то происходит неладное.

— Еще одно предчувствие? — спросил он.

— Возможно. — Наверное, их дружба тоже перерастала во что-то большее. — Расскажите мне.

— Давайте поедим, — предложил он.

Он отвел лошадей к дереву, привязал, затем в тени расстелил одеяло на пыльной грязной земле. Он вытащил мешок с продуктами и воду и поставил все на середину.

Пока они не уселись удобно, она выжидала, а затем попросила опять:

— Ну, скажите мне, что беспокоит вас, пожалуйста.

Пробормотав что-то, похожее на заклинание апачи, он наконец произнес:

— Я вынужден был согласиться на то, чтобы найти ведьму и предать ее справедливому возмездию.

— Вы, лично вы?

Он кивнул:

— Я не смог отказаться.

Она пришла в ужас:

— Но разве это не работа представителей правопорядка в Санта-Фе?

— А как вы думаете, много ли среди белых людей тех, кто верит в оборотней?

— Оборотней?-Фрэнсис удивленно подняла брови, услышав незнакомое слово. — Это так называют ведьму?

Он положил еду на одеяло между ними.

— Это особый вид дьявола. Человек, который может принимать облик животного. Именно поэтому у тех мужчин было вырвано горло. Это не собака сделала, а оборотень.

— Да вы правы, пожалуй, вряд ли кто-то поверит в это. — Она тоже не была уверена, что может верить этому.

— Оборотни реально существуют.

— Откуда такая уверенность?

— Я видел их собственными глазами. Они могут принимать облик волка. И такой волк дважды подкрадывался ко мне. Наверняка он придет и в третий раз.

Волк? Фрэнсис стало душно, она с трудом дышала. Разве она не убеждала себя, что словам Чако можно верить? Она полностью верит ему, или, по крайней мере, она верит в то, что он видел. Она тоже видела волка рядом с домом Бэлл, а потом там нашли апачи…

— Как вы думаете поймать ее… покончить с ней?

— Это будет нелегко. У меня нет даже ниточки ведущей к ней. Если лишь то, что сказал старый апачи, что ветер не отбрасывает тени.

Ничего не понимая, она нахмурилась:

— Я не понимаю вас.

— Ведьма-оборотень все равно что ветер — она приходит и уходит, когда ей вздумается, стоит над душой, оставляет разрушения после себя, но не оставляет следа. Проблема в том, что я не могу просто выманить ее из укрытия, заставить показать свое истинное лицо.

Фрэнсис сразу же вспомнила о двуличии Инес.

Развернув узелок, в который были положены четыре фаршированные и скрученные лепешки, каждый взял по одной. Ужасно проголодавшись, Фрэнсис с жадностью откусила кусочек и сразу же почувствовала, что внутри у нее все запылало. В сыр и мясо было добавлено столько перца, что ее желудок как будто бы обдали кипятком, и у нее даже выступил пот. Выпучив глаза, она жадно схватила флягу с водой и начала пить, пока Чако не отобрал у нее флягу.

— Тпру! Ну, теперь до самого Санта-Фе вы не получите воды.

— У меня все горит внутри!

Она спрашивала себя, неужели Инес назло положила столько перца в еду?

Казалось, что Чако это не беспокоило. Он просто взял у нее лепешку, развернул ее и вытащил оттуда перец, а затем выбросил его в кусты.

— Ну, а теперь попробуйте, — сказал он, скрутив и подавая ей тортиллу. — Специфический привкус все равно еще есть, но теперь, держу пари, вы осилите ее.

— Я даже не знаю…— пытаясь избежать его пристального взгляда, Фрэнсис взяла лепешку из его рук. Он правильно сказал: несмотря на специфический привкус, сейчас лепешка была вполне съедобной. Она поглядывала на посмеившегося Чако. Он откусил большой кусок и громко прошипел, похлопывая себя по губам.

— Гм, какие отличные! — сказал он, откусывая еще.

Фрэнсис смеялась, глядя на самоотверженность, с которой он поглощал пищу, которую невозможно было есть.

Чако или кто-то еще должен был непременно найти эту предполагаемую ведьму. А что потом? Если эта женщина действительно обладает дьявольской силой, то тот, кто раскроет ее, окажется в более опасном положении, чем тот, кто затем разрядит в нее целую обойму.

* * *

— Вы любите играть с огнем, не так ли?

Луиза хлестала кнутом, а Дифайнт нервно подтанцовывал под ней!

— А, это вы, — произнесла она. Это был тот самый симпатичный оловянный солдатик, который не мог справиться с этим великолепным зверем. Заметив, что лейтенант Сэмюэл Стронг неодобрительно смотрит на нее, она спросила:

— Ну, что сегодня? В чем дело?

Он направил свою лошадь к ней и поехал рядом. Она не возражала. Ей было скучно, она выбрала эту дорогу, надеясь встретить Юзибио. Она не была уверена, что увидит его опять, после того что произошло между ними. Их любовные ласки зашли слишком далеко, и когда он понял, что большего от нее не добьется, он назвал ее сукой, которая только подразнила его. Он сказал, что ей следовало бы считать за честь, что он проявил к ней интерес и что ее следует проучить. Но Луиза проучила его первой, и ей было интересно узнать, нормально ли он ходит.

— Вам лучше не ездить одной, — говорил ей Стронг.

Еще до того, как он успел опять спросить о ее родителях, Луиза опередила его и, улыбаясь, сказала:

— А я и не одна вовсе.

Он прищурился и спросил:

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать, — быстро соврала она, — скоро исполнится, — добавила она для большей убедительности. — А вам сколько лет? Двадцать один?

— Двадцать три!

Она заставила его нервничать, затронув его больное место. Без сомнения, многие из его подчиненных были старше.

— А куда вы держите путь?

Она уже собиралась ехать домой, но особенно не беспокоилась, если немного задержится.

— Я не могу вас проводить, я возвращаюсь в форт, — сказал он, глядя на нее свысока, выставив свой орлиный нос.

— На дежурство?

— Нет, меня ждет кое-какая бумажная работа.

— Расслабьтесь. Здесь Запад. Надо брать то, что само идет в руки.

— Я запомню это.

Луиза отметила про себя, что он не горел желанием побыть с ней подольше.

— Вы не устаете от своей серьезности?

— У меня серьезная работа. Очень ответственная.

— А что вы делаете в шутку?

Он посмотрел на нее так, как будто ее слова были непонятны ему, затем сказал:

— Езжу верхом на лошади.

Она поверила в это. Он ездил верхом, как и подобает драгуну — профессионалу, лейтенанту американской кавалерии. Она не смогла удержаться, чтобы не подразнить его:

— Думаете, что вы хорошо ездите на лошади?

— Я знаю, что я… несмотря на то, что случилось у меня с Дифайнтом, езжу нормально.

— Прекрасно. Тогда как насчет забега?

Он пришел в ужас и произнес:

— Нет!

— Почему нет? Боитесь упасть?

— Эти гонки для меня, молодая леди, были бы неуместны.

— Вздор! — произнесла Луиза, вглядываясь и указывая на небольшую гору. — Видите ту каменистую гору, где проходит дорога? — Там кончались владения Джэнкс. Она наклонилась к нему ближе и сказала: — Тот, кто приедет туда первый, — лучший наездник.

— Я не стану участвовать в этих скачках…

Но она уже не слушала его и ударила хлыстом по крестцу его рыжего мерина. Лошадь заржала и помчалась. Луиза, смеясь, забралась на Дифайнта, и он тут же пустился вдогонку. Она практически стояла в стременах или наклонялась вперед, по мере того как лошадь набирала скорость.

— Маленькая глупышка, ты, наверное, хочешь сломать себе шею, — кричал Стронг, оглядываясь назад.

— Или сломать вашу.

Стронг зло посмотрел на нее, затем его выражение лица вдруг изменилось. Он умолк и смотрел только вперед. Луиза знала, что он вовлечен в эти гонки насильно.

По мере того как Дифайнт догонял лошадь Стронга, Луиза смеялась.

Лошади скакали вровень, поднимая столбы красной дорожной пыли и обдавая ею всадников. Луиза щурила глаза, чтобы пыль не попадала в них. Она мягко прижимала ноги к бокам лошади, и ответом Дифайнта было немедленное прибавление скорости. Рыжая лошадь делала все для того, чтобы победить в этом состязании. Было очевидно, что Стронг не пытается сильно гнать лошадь. Он держал устойчивый темп, наклоняясь вперед, и между ним и лошадью было полное взаимопонимание. При виде такой картины Луиза, даже забыв о своем состязательном азарте, просто восхищалась лейтенантом Сэмуэлем Стронгом. Однако она не хотела отставать от него — до финиша было уже недалеко.

Она посматривала в сторону Стронга. Его шляпа была надвинута почти на глаза, но казалось, это его не беспокоит. Он весь сосредоточился и был полон решимости прийти к финишу первым. Затем лошади поравнялись. Стронг взглянул на нее, и это стало его ошибкой. Больше он уже не смог сконцентрироваться.

Луиза, получив возможность вырваться вперед, подгоняла Дифайнта. Она откинулась назад в седле и кричала, как воин-команчи. Ее черные волосы развевались. Она редко чувствовала то, что сейчас, — свободу и какую-то необыкновенную легкость. Она была счастлива. У нее захватывало дух. Впервые за все время, что она вернулась домой, она не ощущала скуки. И все это благодаря ему.

И только она задумалась обо всем, как Стронг схватил ее за уздечку и остановил Дифайнта. Они замерли вчетвером — лошади и их наездники, тяжело дыша. Когда лошадь лейтенанта начала пританцовывать вокруг лошади Луизы, он тут же осадил ее и оказался лицом к лицу с Луизой.

— Не волнуйтесь, я никому не расскажу, что обошла вас, — дразнила она его.

Нахмурившись, он вымолвил:

— Неужели вы думаете, я об этом беспокоюсь?

— Вы же мужчина, не так ли?

В самом деле, он был мужчиной. Одним из самых симпатичных мужчин, каких ей когда-либо доводилось видеть. И что еще более важно, он был одним из лучших наездников. Он произвел на нее сильное впечатление.

— А вы — глупая девчонка.

— Женщина. — Луиза не могла сдержаться, чтобы не придать себе важности. Она вскинула голову и отбросила волосы назад так, как это делала Лаз, чтобы показать свою надменность.

Загорелое лицо Стронга покраснело, когда он схватил Луизу за руки. Сердце Луизы сильно забилось, сконфузившись, она пыталась освободить руку, но это лишь подстегнуло Стронга к еще более решительным действиям. Он подтащил ее, практически вытащив из седла, и прижал к себе. Она оцепенела и испугалась. Широко открытыми глазами, находясь очень близко от него, она рассматривала его прекрасные, почти идеальные черты лица. А затем он целовал ее, не давая ей возможности передохнуть. Пару раз до этого ее целовали мальчишки, и даже этот избалованный молодой мужчина Юзибио. Но никогда вот так ее никто не целовал, ни один мужчина.

С такой страстью ее никто не целовал.

Луиза уже хотела схватиться руками за его шею и показать свое чувство к нему, когда он вдруг перестал целовать и оттолкнул ее.

Он все еще злился.

— Вот видишь, что ты сделала со мной! — обвинял он ее.

— Что я такое сделала? — ответила она. Ну, почему ей всегда приходится отвечать за поступки других людей? — Я не предлагала вам целовать меня!

— Как ты можешь так говорить!

— Я предложила вам лишь посоревноваться в скачках, но не более того! — говорила она, хотя и оценила то вознаграждение за победу, которое он ей дал. Луиза потянула к себе поводья Дифайнта, которые держал Стронг. — Но не волнуйтесь, сеньор лейтенант, — говорила Луиза таким же издевательским тоном, как однажды говорил Юзибио, — это никогда больше не повторится.

И с этими словами она села на Дифайнта, и он помчал ее домой. Только потом она подумала, что вдруг кто-то видел их и эти пламенные поцелуи лейтенанта не остались незамеченными.

Когда дочь подъезжала к ней, у Бэлл больно защемило в груди, и она как будто бы заледенела, сидя в своем экипаже. Вот, оказывается, чем занималась Луиза, когда говорила, что поедет покататься на своей любимице лошади!

И это все в благодарность за то, что она сделала для дочери! И это все в то время, когда она так старалась устроить для своей единственной дочери лучшую жизнь. Как посмела Луиза предать ее доверие?

Хотя Бэлл и не смогла достаточно хорошо разглядеть того мужчину, который ускакал в противоположном направлении, но она отчетливо видела, что ее дочь была в объятиях. И это после того, как по городу прошел слух, что Луиза разъезжала в экипаже с молодым кабальеро. Этот Юзибио Виларде должен ответить за это.

Подъехав к экипажу матери, Луиза сказала:

— А я и не ждала тебя к обеду.

— Да, бьюсь об заклад, что ты и в самом деле меня не ждала!

Улыбка девушки тотчас исчезла, а ее запыленное лицо стало серьезным:

— Мама, это не то, что ты думаешь.

— Ты разве не была в объятиях того мужчины? Он разве не тискал тебя?

— Ну, допустим, он и поцеловал меня, но это не означает, что…

— Я тебе покажу, не означает! — в ярости говорила Бэлл. — Я тебе слишком много предоставила свободы, молодая леди, и ты злоупотребила моим доверием. Черт возьми, да ты просто от жира бесишься!

— Нет, клянусь, что это не так!

— Не пытайся обмануть меня. С тех пор как ты вернулась домой, о тебе только и ходят разные слухи. Есть только одно средство против этого. Не разрешить тебе впредь выходить из дому.

— Мама, ты не можешь так поступить.

— Если понадобится, я способна даже продать твоих проклятых лошадей!

— Ты не сделаешь этого.

— Посмотришь! — кричала Бэлл, не обращая внимание на переживания Луизы.

Если придется, она запрет ее на ключ. Ее дочь никогда не повторит ее пути. Она собственными руками отведет Луизу в женский монастырь.

А что касается мужчин…

Бэлл, хотя и покраснела от гнева, с любовью смотрела на свою прекрасную невинную девочку. Да, она клянется, что вырвет сердце любого мужчины, который захочет погубить Луизу.

Ей был знаком вкус смерти, и она без колебаний пошла бы опять на убийство.

* * *

Уже в сумерки Фрэнсис и Чако вернулись в Санта-Фе. Фрэнсис никак не могла избавиться от мысли о смерти. Сначала навахи, затем апачи. А следующий— Чако?

Он уже дважды видел оборотня и ожидал, что увидит его опять. Ясно, что, если бы предводитель джикарилла не потребовал бы этого от него, сам он не стал бы охотиться за ведьмой. И если эта невероятная сказка об оборотне правда, что тогда? Кто из них погибнет? Иного выхода Фрэнсис не видела. Она не знала, что ей думать о Чако, если он убьет женщину-оборотня. Виновен он или нет? Ее отношение к убийству не изменилось, несмотря на то что ее чувство к нему как к мужчине стало другим.

— Наконец мы дома, — сказал он, останавливаясь посреди конюшни.

Видя, как она измучена, он слез с лошади и помог ей. Чувствовать его руки не было для нее чем-то нежелательным, однако это пугало ее.

— Эй, Вилли, возьми лошадей и поставь их на ночь, — позвал Чако владельца конюшни. — Они нуждаются в ласке и заботе.

— За это платить надо, — ворчал седой мужчина, который вышел им навстречу, засовывая бутылку в карман жакета, — мне и так приходится возиться с лошадиным дерьмом…— сказал он грубо и сразу осекся, увидев Фрэнсис.

— Извините, мадам.

Стараясь не вдыхать запах алкоголя, который от него исходил, Фрэнсис заставила себя улыбнуться. После общения с Бэлл ее уже не шокировали грубости, которые сейчас отпускал этот человек.

— Эй, Джоунс, знаешь такого Мартинеса? — спросил Вилли, забирая вожжи у Чако.

— Ага. Мы вместе с ним работали… некоторое время. — Чако посмотрел на Фрэнсис, в его глазах было беспокойство. — Ну так и что?

— Его лошадь здесь, в конюшне. Он ищет тебя. Я сказал ему, что ты работаешь в «Блю Скай».

Чако ничего не ответил. Он дал Вилли чаевые за лошадей, затем, подождав, пока пройдет повозка, взял Фрэнсис за руку. Она так устала, что не противилась этому, хотя могла и сама перейти дорогу. Но после этого Чако сразу же отпустил ее руку. На какой-то момент она почувствовала себя очень защищенной и в безопасности. Однако когда она услышала имя Мартинеса, почему-то встревожилась.

— Кто этот Мартинес? — наконец спросила она.

— Вместе работали у Ролстона в Дабл-Баре.

— Он был пастухом?

— Не совсем так.

Она не хотела его дальше расспрашивать, Мартинес вместе с Чако был одним из тех, кто участвовал в перестрелке с бандитами. Она предпочитала избегать вопросов, но ее беспокоило, что он неспроста появился в городе и разыскивает Чако, может, для того, чтобы вернуть его к прежним делам.

При мысли, что Чако мог бы уехать и она его больше никогда не увидит, у нас все похолодело внутри.

Позже, войдя в «Блю Скай Палас», Фрэнсис простилась с Чако, забыв о Мартинесе, и подумала о бэлл. Ее нигде не было. Девушки ее давно уже не видели. Фрэнсис направилась в свою комнату и вдруг наткнулась на Бэлл. Глядя на нее, Фрэнсис подумала, не больна ли она. У нее был поникший вид и плотно сжатые губы.

Фрэнсис не хотела еще больше расстраивать Бэлл, но тем не менее она вкратце все же сообщила ей о всех событиях сегодняшнего дня и о том, что Лаз и Адольфо приедут только завтра.

Однако выражение лица Бэлл от этих новостей не изменилось, она лишь кивнула головой. Фрэнсис спросила:

— Что-то случилось?

Без сомнения, у Бэлл опять были какие-то проблемы с Луизой.

— Я лучше пойду к себе, приведу себя в порядок.

Казалось, что Бэлл даже не слышит Фрэнсис. Фрэнсис медленно поднялась наверх. Войдя к себе в комнату, она услышала знакомый звук льющейся воды. Опять кто-то пользуется ее ванной? Не раздумывая она быстро открыла дверь… и увидела, что это была Роза, которая выливала в ванну ведро горячей воды.

Девушка улыбнулась:

— Сеньор Джоунс попросил меня и Джуаниту сделать это.

Горячая ванна с душистой пеной — это то, чего ей сейчас не хватало.

— О, как любезно с его стороны!

В то время как Роза заканчивала наполнять ванну, Фрэнсис прошла в свою спальную комнату с одним желанием — побыстрее скинуть обувь и раздеться. Она сбросила на пол одежду и надела шелковый халат и в этот момент услышала, как Роза вышла в коридор. Заколов волосы, она направилась к ванне, бросив халат на пол.

— Какое блаженство! — стонала она, погружаясь в воду.

На какое-то время она замерла в воде, расслабляя мышцы, наслаждаясь горячей водой. Затем она взяла кусок ароматного мыла и хорошо намылила руки.

— Вам помочь намылить спину? — услышала вдруг Фрэнсис. Испуганно повернувшись, она увидела Чако, прижимавшегося к стене у внутренней двери, ведущей в спальню. Мыло упало. Интересно, как долго он стоит здесь, наблюдая за ней? Ее сердце забилось, и она постаралась окунуться еще глубже, чтобы скрыть тело.

— Что вы здесь делаете? — спросила она требовательно, однако она настолько устала, что не могла сейчас высказать все свое негодование.

Он замешкался, как будто ждал чего-то. Возможно, он думал, что она начнет возражать против его присутствия? Когда он увидел, что она не собирается этого делать, он подошел к другой двери и запер ее.

— Я хочу сказать вам, — говорил Чако, — что вы можете не спускаться сегодня вечером вниз. Я договорился с Джеком и парнями.

— Я очень рада, что бармен и другие служащие так любезны, что позволяют мне отдохнуть сегодня. — Она думала, что следовало что-то предпринять в этой дурацкой ситуации. — Сейчас, когда вы все сказали мне, вы можете идти.

Но по всему было видно, что он вряд ли последует этому совету. Он смотрел на нее все теми же серыми глазами, но сейчас они отражали теплоту, а не холодность, как раньше. К тому же Фрэнсис заметила, что он успел привести себя в порядок, помыться и переодеться в чистую одежду. Он даже побрился и собрал сзади свои густые черные волосы. Она приложила усилие, чтобы сказать:

— Как любезно с вашей стороны, что вы распорядились насчет ванны. — Она тут же представила, что, наверное, сказала глупость. Почему же она не требовала, чтобы он вышел? Ни один мужчина, даже Нэйт, не видел ее в ванне, никогда.

— Я помнил, что вы любите горячую ванну.

Нэйт. Она с трудом может воскресить в памяти его образ, виновато подумала Фрэнсис. Чтобы сделать это, требовались неимоверные усилия.

Она все убеждала себя, что Чако не хотел его убивать. Он резко изменил свою жизнь, свою профессию, самоотверженно старался остановить кровопролитие между индейцами и белыми. Он обрек себя на опасные поиски ведьмы, чтобы спасти жизнь многих людей.

Если Бог есть, во что она верила, несмотря на свои расхождения с отцом, тогда не является ли самопожертвование Чако компенсацией за все его прежние грехи?

Он протянул руку к полке и взял оттуда губку, обмакнул ее в воде и стал намыливать мылом.

— Наклонитесь вперед. — Она посмотрела на него непонимающими глазами. Он тут же объяснил: — Я не смогу натереть вам спину, если вы не наклонитесь.

Загипнотизированная… не понимающая, что происходит… она так устала, что не в силах была сопротивляться ему. Она наклонилась вперед, скрестив руки, чтобы хоть как-то прикрыть грудь. При одной мысли, что он увидит ее обнаженную грудь, у нее перехватывало дыхание.

При первом же прикосновении губки к ее спине Фрэнсис закрыла глаза и сказала:

— Вы, очевидно, хотите расквитаться со мной за тот раз, когда я сердилась, что вы пользуетесь моей ванной?

— Неужели это выглядит так, что я хочу с вами за что-то расквитаться?

Она чувствовала, будто ее соблазняли. Так почему же она не сопротивлялась этому? Не сопротивлялась ему? Она вспомнила, что с ней стало, когда она подумала, что он может уехать из Санта-Фе.

— Почему вы здесь? — спросила она, буквально вынудив себя спросить это и наклонив лоб к коленям.

— Чтобы уберечь вас. Вам не следует быть ночью одной.

— Предчувствие?

— Чувство инстинкта, после всех этих разговоров об оборотне…

Неужели он чувствовал лишь обязанность ее защищать? Из-за Нэйта?

— А что, если не было бы оборотня?

— Тогда я был бы внизу, — начал он, разочаровывая ее. — Хотя я все же больше хотел бы быть здесь, с вами.

Она подняла голову и, посмотрев на него, увидела на его лице страстное желание. Она испытывала такое же чувство. Может быть, она стала распутной, но она уже ничего не могла поделать с собой.

— Я бы тоже хотела, чтобы вы остались здесь со мной, — прошептала она, — даже если бы и не было никакого оборотня.

 

Глава 12

Чако так пристально вглядывался в ее глаза, как будто пытался разглядеть ее душу. Затем он бросил губку, она отвернулась, поэтому он не мог видеть ее разочарования.

— Что… что такое? — вдруг произнесла она, когда почувствовала, что его рука скользнула по спине и дальше…

В ответ Чако поднял ее из ванны и отнес в спальню, а по дороге мыло и вода стекали на пол. Он нежно положил ее на кровать, а сам склонился над ней, упираясь коленом в матрац прямо рядом с ее обнаженным бедром. Фрэнсис дышала с трудом, смотря, как он расстегивает рубашку. Рукава и перед рубашки намокли, вынося ее из ванны, он прижимал ее к себе. Размеренность его движений давала ей возможность воспрепятствовать дальнейшему.

Но она не проронила ни слова. Она наблюдала за ним… затаив дыхание, очарованная… невыносимый жар пылал внутри ее.

Конечно, то, что она жила в таком месте, как «Блю Скай», очень изменило ее, она никогда не чувствовала такой голодной страсти, желания, вожделения, даже к своему мужу. Воспоминания о Нэйте сейчас могли стать препятствием в ее отношениях с Чако. Она не хотела этого и всячески отгоняла их. Она страстно желала Чако Джоунса, желала каждой клеточкой своего тела.

Пока он снимал рубашку, она смело стала расстегивать его брюки. Он тяжело дышал, его ноздри раздувались. Забросив голову назад, он закрыл глаза, когда почувствовал, что ее рука проскользнула к нему в брюки. Когда она дотронулась до его плоти, он буквально рухнул на нее, и поцелуи как ливень обрушились на ее лицо, шею и грудь.

Затем он стал страстно целовать ее в губы. Ее дыхание было затруднено, она трепетала от нестерпимого желания. И когда он вдруг взял ее за запястье, как бы приостанавливая пылкость ее чувств, она не поняла, в чем дело.

— Не так быстро, — сказал он, отодвинувшись немного от нее. Он быстро разделся. — Я хочу запомнить эту ночь надолго, я хочу, чтобы и ты запомнила ее.

Увидев его обнаженным, она обратила внимание, как сильно возбужден его член. Она облизнула губы, проглотила слюну и представила его член внутри себя.

Но Чако не спешил. Он расставил ее ноги и стал ласкать их сначала руками, затем целовать, слегка покусывать наиболее чувствительные места, заставляя ее вздрагивать. Затем он провел языком по самой чувственной части ее плоти, что заставило ее содрогнуться от блаженства.

Несмотря на то что действия Чако были совсем незнакомыми ей, Фрэнсис даже и не думала останавливать его. Ее глаза были чуть приоткрыты, и она изучала каждое его движение, каждую ласку, доказывающую его любовь таким странным для нее, но прекрасным способом. Когда она увидела, как его длинные черные пряди волос свисают на ее бедра, она вдруг подумала, что прелюбодействует с дикарем.

Она уже очень возбудилась и не в силах была более терпеть, и тут Чако помог ей испытать еще более приятные ощущения — она почувствовала внутри себя его теплый твердый член. Она закинула ноги на него и обвила его спину. Их движения были совершенно согласованны, они так подходили друг другу, как будто были созданы только друг для друга.

Чако тяжело дышал. Он смотрел на нее и почему-то медлил. Фрэнсис изнемогала и ждала наступления оргазма, она даже хотела, чтобы он вернулся к его необычным ласкам. А он склонил над ней голову так, что мог сосать ее грудь. И вдруг она почувствовала новый прилив возбуждения, она впилась ногтями в его спину, заставляя его двигаться быстрее.

— Фрэнки, — простонал он, затем он нашел ее рот своим, и в эту минуту у него наступил оргазм.

Они оба вскрикнули, и Фрэнсис сразу почувствовала слабость, она не могла ни двигаться, ни дышать. Чако упал на нее, затем перекатился и лег с ней рядом.

Фрэнсис уткнулась головой в изгиб его шеи, думая, что вот так она могла бы остаться с ним навсегда.

Вдруг раздался стук в дверь, который смутил их.

— Кто бы это ни был, скажи, чтобы ушел, — пробормотал Чако.

— А что, если что-то случилось в казино? — сказала она и спросила: — Кто там?

— Эта Джуанита, сеньора Ганнон. Сеньор Чако… вы его не видели?

Прикрыв Чако рот рукой, Фрэнсис спросила:

— А в чем дело?

— Да тут мужчина какой-то разыскивает сеньора Чако. Его зовут Мартинес. Он говорит, что у него срочное дело к нему.

— Спасибо, Джуанита. Если я увижу Чако, я передам ему это.

Отодвинув ее руку, прикрывавшую ему рот, он удивленно поднял брови и сказал:

— Если увидишь меня?

— Ну да, а что ты хотел, чтобы я сказала? Объявила служанке, что сеньор Чако находится прямо в моей постели?

Он посмотрел на нее удивленно:

— А почему не сказать так?

— Моя репутация…

— А, понятно, — сказал он, явно обидевшись и поднимаясь.

— Чако, пожалуйста. — Она схватила его за руку. — Я не жалею, что это случилось. Во всяком случае, пока не жалею. Но для меня непривычно, если люди станут думать… что… я никогда… я имею в виду…— Она глубоко вздохнула, он смотрел на нее и ничего не говорил. Она пыталась закончить мысль: — Ведь единственный мужчина для меня был Нэйт…

— До меня?-спросил он, слегка удивившись.

Фрэнсис покраснела от смущения, она вытащила из-под себя подушку и, закрывшись ею, произнесла:

— До Нэйта я была старой девой. Он помог мне избавиться от этого.

Когда Чако засмеялся, она еще больше покраснела. Он наклонился над ней, скинул подушку и, схватив ее за бедра и ягодицы, произнес:

— Старая дева! Какая там старая дева! Что-то ты совсем на нее не похожа. Ты, Фрэнки, чертовски страстная женщина.

Ей нравилось, что он называет ее так, и она совсем не хотела, чтобы он уходил.

— Ну, в таком случае, может, моя страстность задержит тебя у меня подольше?

Он поцеловал ее:

— Будь уверена, — поцеловал он ее опять. — Если Мартинес усиленно разыскивает меня, ему ничего не стоит прийти сюда и постучаться первым в эту дверь, — сказал он, лаская ее.

— Ну и что? А мы не станем отвечать ему.

Он посмотрел на нее внимательно, пытаясь понять причину ее тревоги.

— Чего ты боишься?

— Ты бросил… ради добра…

— А кто сказал, что я вернусь к прежнему?

— Но ведь Мартинес здесь…

— Он мне не друг. Поэтому мне ужасно любопытно, что он хочет от меня. Профессия наемного убийцы уже позади. Я думал, ты поверила в это.

— Я… я хочу верить в это.

Он поцеловал ее в последний раз, перед тем как встать.

— Верь мне.

Фрэнсис оставалась в постели, пока он одевался. Какое-то странное чувство надвигающейся опасности все больше охватывало ее, но сейчас она ясно не представляла, откуда исходила эта опасность. Раньше она никогда не придавала значения предчувствию, как это делал Чако. Она ведь прекрасно понимала, что опасность может поджидать Чако в любом месте. Будь то индейцы, оборотень или, как теперь, этот бандит.

Очень долго Фрэнсис мечтала быть необходимой кому-то. Сознавая, что она полюбила Чако Джоунса, невзирая на его прошлое, Фрэнсис ужасно боялась, что может легко потерять его… особенно если будет стараться держать его у своей юбки.

Поэтому, когда он наклонялся над ней, чтобы поцеловать и сказать: «Вернусь сразу же, как смогу», — она не стала более задерживать его.

Не стоит так драматизировать ситуацию, все это из-за разговоров о ведьме, на нее это плохо подействовало. Фрэнсис стало холодно, и она натянула покрывало. Наблюдая, как он уходит, она прошептала ему вслед:

— Я буду ждать.

* * *

Входя в казино, Чако сразу же заметил Рауля Мартинеса, который, оперевшись о стойку бара, одной рукой обнимал Руби за талию. Чако остановился и изучающе посмотрел на наемного убийцу. Мартинес не изменился — вся та же мятая одежда, нестриженые волосы, заросшие усы. Чако не мог понять, откуда у него какое-то странное чувство тревоги. Он видел, что все, как обычно, — выпивка и женщина рядом. И все же что-то было не так.

Чако не стал больше медлить. Он пробрался через толпу посетителей, находившихся в баре:

— Мартинес, слышал, что ты ищешь меня?

Как только Чако добрался до мексиканца и обратился к нему, Мартинес тотчас сказал Руби, чтобы она оставила их. Чако подумал, что маленькая блон-диночка вздохнет теперь облегченно.

— А, Джоунс, дружище!

Они никогда не были друзьями. Чако даже недолюбливал Мартинеса, и он рассчитывал, что разговор их будет недолгим.

— Отдыхаешь после Дабл-Бара?

— Я ушел оттуда, — сказал Мартинес, наливая себе еще рюмку. — Работаю теперь на Мерфи.

Бизнесмен Л. Г. Мерфи, один из зачинщиков войны группировок в графстве Линкольн, имел хорошие тылы— поддержку различных официальных чиновников.

— Он здесь, в городе? — спросил Чако, думая, что Мартинес, возможно, является его телохранителем.

— Он в Линкольне. Вот послал меня к тебе. Ему уже надоела эта война, особенно его достал Вильям Бонни. Он хочет быстрее покончить с этим. Ты мог бы взять с собой «малыша». Заплатят хорошо. В два раза больше, чем ты имел у Ролстона.

Пойти на дело с малышом Билли, с этим безжалостным убийцей? Чако не собирался этого делать и сказал:

— Меня эти игры больше не интересуют.

Мартинес скривил лицо и оглядел столы, за которым играли в покер и монте:

— Тебе так уж нравится здесь?

— Здесь не так уж и плохо, жить можно.

Мексиканец фыркнул:

— Для человека, привыкшего к размаху? Привыкшего иметь дело с оружием?

— Все дело в том, что мне отвратителен запах смерти. Я никогда не хотел убивать людей.

Чако чувствовал, что Мартинес что-то затевает. Инстинкт подсказывал ему — Мартинес не искренен с ним.

Бандит сказал:

— Не нарушим ли мы здешних правил, если управляющий сядет играть в картишки со старым приятелем!

Чако согласился и ответил:

— Нисколько не нарушим.

Может быть, во время игры Чако удастся раскрыть карты Мартинеса и узнать, что он скрывает.

* * *

Она была в ярости, что слова-заклинания не действуют на ее врага. Она злилась, что индейцы осмелились подняться на борьбу против нее. Но сейчас у нее родился новый план, который успокоил дикого зверя, затаившегося внутри ее. Обдумывая детали плана, она выходила на окраину города, когда какой-то экипаж выскочил из-за угла и чуть не наехал на нее. Отпрыгнув в сторону от дороги и прижавшись к стене, она закричала:

— Идиоты!

Извозчик придержал лошадь, а ехавший в экипаже пассажир высунулся, держа в руке бутылку, и крикнул:

— Ах, сеньорита, примите наши извинения.

Когда она подошла к экипажу, она увидела, что там был еще один пассажир.

— Не желаете присоединиться к нам?-спросил этот пассажир, оглядев мексиканку, по всей видимости, крестьянку, в красной юбке и белой блузке с низким вырезом. Нижнего белья на ней не было. — Юзибио Виларде, к вашим услугам. А это мой младший брат Энрикки.

— Юзибио, — повторила она, облизывая губы. — И Энрикки.

Прекрасно.

Они оба жаждали ее. Она увидела это, лишь заглянув в их глаза, полные вожделения. Они уставились на впадину между ее грудями. У нее даже перехватило дыхание при мысли, что она могла бы поиметь их обоих одновременно. Она оттянула блузку так, что через большой вырез выглянули темные соски. Они страшно хотели ее, их рты раскрылись, а языки высунулись.

А почему бы и не попробовать с обоими? Это было бы ей наградой за ее изобретательность, ведь она придумала нанять этого бандита. К тому же два брата могли бы сполна удовлетворить ее ненасытный аппетит.

И они к тому же были богачами. Она самодовольно усмехнулась, представив, что не только утолит свой аппетит и доставит себе двойное удовольствие, имея дело уже не с джикарилла, но и отомстит за себя испанцам, которые все как один высокомерны и надменны, как эти двое.

Подняв глаза, она сказала:

— Я могла бы составить компанию вам… но не здесь.

Энрикки буквально выскочил из экипажа и клятвенно произнес:

— Мы пошли бы за вами хоть на край света.

— Именно так и будет, — пообещала она в тот момент, когда они помогали ей сесть в экипаж.

От боли в плече она стиснула зубы, она вспомнила, с каким трудом удалось вытащить пулю. Сейчас плечо уже заживало. Сегодня она отыграется за все и получит максимум удовольствия за последние недели. После того выстрела ее сила значительно пошатнулась. Но ничего. Мартинес позаботится о Чако Джоунсе. Она лишь сожалела, что не сможет наблюдать за этим.

В праздничном настроении она отвела братьев Виларде подальше от дороги, на окраину города, найдя подходящее место.

— Одеяло, — победно произнес один из братьев, стеля на землю одеяло.

Другой брат, держа наполовину отпитую бутылку, изрек:

— И вино.

— Как любезно с вашей стороны, — сказала она, опустив ресницы и присаживаясь на одеяло.

Ее не очень беспокоило отсутствие комфорта, она старалась во всем потакать этим пьяненьким, смеявшимся молодым парням. Скоро ни один из них уже никогда не засмеется.

Когда бутылка была опустошена, Юзибио первым приблизился к ней. Она наблюдала, как он взялся за ее грудь, стащив вниз блузку и ущипнув ее за сосок. Ему нравилось причинять боль? Она косо посмотрела на него, представив, что скоро она будет наслаждаться его болью.

Она позволяла делать с ней все, что им хотелось: они лапали ее, задрав юбку, осматривали все ее прелести. Затем они грубо стащили с нее одежду и сняли свою. Они уже были возбуждены. Она вспомнила, что все ублюдки идальго отличались своими властными замашками, и тут Юзибио, вцепившись ей в волосы, силой поставил ее на колени. Сам он залез под нее, сунув свой возбужденный член ей в лицо, а языком лизал ее клитор.

— Ты уверен, что хочешь этого?-спросила она.

— Да, я хочу этого, — говорил Юзибио. Позади него стоял пьяный брат, бормотавший:

— И я хочу.

Энрикки накрыл ее тело своим, как это делает собака или даже волк, подумала она с ухмылкой.

Ей доставляло огромное удовольствие думать, что она имеет сношения с этими двумя идиотами и как женщина и как волк одновременно, это забавляло ее больше, чем она могла представить.

— Ай, ай! — вдохнул Энрикки, замедлив свои действия. — Твоя кожа такая теплая.

В действительности тепло растеклось по всему ее телу и внутри… и это не останавливало ее.

Когда Энрикки испытал оргазм, он простонал, сильно толкнувшись своим членом в нее, отчего она чуть не свалилась. В это же время у Юзибио тоже наступал оргазм, и он схватил ее голову, приподняв свои бедра и еще больше заталкивая свой член ей в рот и выпуская туда всю сперму. Она тут же отреагировала на это, начав рычать, кусать, рвать на куски его плоть.

Его пронзительный мучительный крик и ужас брата были лишь частью ее вознаграждения.

* * *

Проснувшись на следующий день в начале четвертого, Фрэнсис быстро оделась. Она смутно помнила, как Чако вернулся ночью и залез к ней в постель. Он прижал ее к своему теплому телу, и она так и проспала. Она спала крепко после изнурительной езды на лошади накануне, но, к ее удивлению, мышцы болели не так сильно, как она ожидала.

Она хотела есть, и от этого у нее урчало в желудке. Выйдя из комнаты в поисках еды и проходя мимо холла, она услышала доносившиеся оттуда женские голоса, которые что-то бурно обсуждали.

— А ты не думаешь, что это настоящий любовный роман? — спрашивала Руби.

— Какой там роман! — От этих слов Магдалины у Фрэнсис мороз по коже пробежал, и она остановилась на полпути лестницы. — Бэлл разъярится, когда узнает об этом.

— Лучше от нее держаться подальше, — сказала Софи.

Фрэнсис стала быстро спускаться по лестнице и подошла к девушкам, стоявшим у лестницы:

— Что здесь происходит? Она испугалась, что слухи о ее отношениях с Чако уже разнеслись, хотя она не могла понять, почему Бэлл надо было об этом беспокоиться.

— Эвандера убежала со своим пастухом, — сказала Лаз, от чего Фрэнсис даже улыбнулась.

— Я дала ей любовный напиток, — похвасталась Магдалина.

— Кажется, ты уже всем об этом сообщила, — пробормотала Лаз, глядя в расплывшееся в улыбке лицо Магдалины.

Фрэнсис пристально посмотрела на женщину пуэбло, так много знавшую о ведьмах. Она единственная здесь могла рассказать о тайнах колдовства.

— Магдалина, не могла бы я поговорить с тобой? — спросила Фрэнсис и добавила: — Наедине.

— Нам намекают, чтобы мы ушли, — сказала Лаз, посмотрев вопросительно на Фрэнсис и подталкивая Руби и Софи к двери, соединяющей салун с казино. — Пойдемте выпьем за Эвандеру, и вы мне расскажете об этом пастухе.

Фрэнсис отвела Магдалину к небольшому алькову, размещавшемуся в холле. Альков был занавешен красными портьерами с кисточками, здесь стояла кушетка с бархатным верхом, два стула и деревянный стол с лампой.

— Кажется, ты что-то знаешь о колдовстве? — спросила ее Фрэнсис.

Магдалина сразу настороженно посмотрела на Фрэнсис:

— Вам не понравилось, что я дала любовный напиток Эвандере, сеньора Ганнон?

— Нет, нет, Магдалина. Я очень рада, что она нашла свое счастье. — Наконец-то хоть одна из девушек Бэлл получила шанс изменить свою жизнь. — Мне нужно просто посоветоваться с тобой.

Магдалина от удивления подняла брови:

— Вам тоже нужен любовный напиток?

— Мне необходимо знать, как опознать оборотня.

Удивившись еще больше, Магдалина спросила:

— Как найти оборотня? Это было бы безумием, сеньора Ганнон. Вам не следует заниматься подобными поисками.

— А что, если человеку, которого я люблю, грозит опасность от оборотня?

— Нет, нет, я не могу, — говорила Магдалина.

— Ну пожалуйста. Она уже дважды приходила за ним. Я боюсь, что в следующий раз оборотень непременно добьется своего, причинит ему вред. — Фрэнсис не могла выговорить «убьет его». — Ведь это в наших общих интересах быстрее отыскать ведьму, потому что, если мы ее не остановим, тогда тебе придется уйти к твоим родственникам-пуэбло.

Помолчав какое-то время и смотря на Фрэнсис очень серьезно, Магдалина наконец сказала:

— Существует несколько путей. Чтобы определить оборотня, можно посмотреть в обсидиан или магический кристалл. Хорошо, если есть какие-либо предметы, принадлежавшие ей… или то, к чему она прикасалась.

Фрэнсис подумала о двух предметах, но, по всей видимости, их забрали соплеменники убитого навахи и сожгли.

— А что, если невозможно установить, какой облик приняла ведьма. Тогда что?-спросила Фрэнсис.

— Тогда можно оградить свое жилище-дом, комнату— ветками, освященными молитвами или палочками, украшенными перьями. Или можно сжечь качину.

— Качину?

— Это колдовской корень. Пуэбло собирают его в горах Джимиз. Качину можно добавить в личную аптечку.

Ну, хорошо, она все выспросит у Магдалины, ну и что дальше? Надо обладать большой фантазией, чтобы во все это поверить.

— Я пока не знаю, верю ли я в существование оборотней, — произнесла Фрэнсис. Как могла она поверить в то, чего реально не видела и не ощущала! — Но думаю, что камни и перья и что-нибудь еще, например волшебные растения, вряд ли помогут в борьбе с дьявольской силой.

— Да, конечно, все эти вещи, о которых я сказала, сами по себе не справятся с колдовской силой, — подтвердила Магдалина. — Все это должен приготовить могущественный шаман, и тогда эти вещи и его высокое духовное начало в совокупности смогут победить оборотня.

— Если так, значит, только всемогущий шаман может справиться с оборотнем.

— Боюсь, что это именно так, сеньора Ганнон.

У Фрэнсис пробежали мурашки по спине, и она подумала, что это разговор так подействовал на нее. Но что-то заставило ее обернуться. Недалеко от алькова стояла Инес де Аргуэлло. Застывшая, с широко открытыми глазами, она была очень бледна, и эту бледность еще больше подчеркивало ее зеленое шелковое платье. Было очевидно, и что она слышала весь их разговор и что он привел ее в ужас.

Не зная, что сказать Инес, Фрэнсис облегченно вздохнула, когда дверь гостиницы открылась и вошедший Дон Армандо спросил:

— Донья Инес, тебе лучше?

На лице испанки можно было видеть и смущение, и замешательство. Она сказала:

— Да, супруг, конечно, мне уже лучше.

— Тогда почему ты словно остолбенела? Ты послала за сыном?

И не успела Инес открыть рот, чтобы ответить, как в фойе вбежала Руби, оглядываясь по сторонам, и, увидев Фрэнсис, облегченно вздохнула:

— Ах, вот вы где, миссис Ганнон.

— В чем дело, Руби?

* * *

— Неприятность в казино.

— Черт возьми, да в чем проблема, Джоунс?

— У меня никаких проблем, — ответил Чако, посмотрев на мексиканца, который играл с полуночи и проиграл значительную сумму. — Почему бы тебе не позволить мне угостить тебя?

— Выпивка не вернет мне обратно сотню долларов.

Перед двумя из трех игроков лежало приличное число фишек, но по их лицам не было видно, что они довольны выигрышем.

— Никто из них не захочет, чтобы я дал тебе кредит.

— Откуда ты знаешь?

Чако не знал, но предполагал, что Мартинес неспроста швыряется деньгами. Он всегда был хорошим игроком в покер. И Чако подозревал, что Мартинес проигрывал специально.

Что-то явно удерживало здесь бандита, и Чако сомневался, что это было связано с Мерфи, — вряд ли Мартинесу действительно было так необходимо уговорить Чако помочь в решении конфликта в графстве Линкольн.

— Если я проиграю, — говорил Мартинес, тасуя карты, — ты получишь свои деньги через пару дней.

— Думаю, что у меня не будет этого шанса.

— Ты что, не доверяешь мне? Думаешь, я скроюсь, не вернув долга?

Его руки перестали тасовать карты.

У Чако по спине поползли мурашки.

— Я расскажу, как ты играешь.

— Кому расскажешь, компадрэ! Ну и что дальше?

— Я знаю многих людей, Мартинес, — говорил Чако, внимательно наблюдая за ним. Несмотря на то что присутствовавшие начинали проявлять интерес к этому разговору, Чако смотрел только на мексиканца. — В самом деле я никому не даю кредита.

— А что, если я не верю тебе?

— Это твое право, — спокойно сказал Чако.

— И я не потерплю оскорблений.

— Можешь уходить хоть сейчас.

Мартинес так сильно швырнул карты на стол, что они разлетелись в разные стороны.

— Никто не вышвырнет меня отсюда! Я уйду, когда захочу.

— Если только ты остепенишься, мне не придется выгонять тебя.

— Значит, ты считаешь, что я плохо себя веду!

Чако холодно посмотрел на Мартинеса. По всему было видно, что Мартинес стремится завязать драку с ним. И теперь Чако не сомневался, что именно из-за этого тот и появился в «Блю Скай».

— Да, ты плохо ведешь себя, — согласился Чако.

Мартинес зло посмотрел на Чако:

— Значит, ты можешь выкинуть меня отсюда?

— Если понадобится, то конечно.

— Если сможешь, — добавил Мартинес.

Итак, началось. Мартинес хотел сразиться с ним. Чако понял, что кому-то был неугоден и этот кто-то нанял для грязной работы бандита. Без сомнения, если бы он согласился на предложение Мартинеса поработать на Мерфи, он непременно где-нибудь его пристукнул бы и оставил труп на съедение койотам, гремучим змеям и скорпионам.

Опять к Чако пришло уже знакомое неприятное чувство напряжения. И он предложил:

— Почему бы тебе просто по-хорошему не уйти?

В этот момент он услышал, как в казино вошли несколько человек во главе с Фрэнсис.

— Проклятье!

— Может быть, мы разрешим нашу проблему, как это делают мужчины, Джоунс, и выйдем на улицу.

— Нет!

Чако услышал протест Фрэнсис, но ни на секунду не отвел глаз от бандита, не сомневаясь, что у него припрятан и револьвер и нож, несмотря на то что он, как полагалось, снял ремень у входа в «Блю Скай».

Понимая неотвратимость схватки, Чако грубо сказал:

— Ну ладно, давай выйдем.

Присутствовавшие в комнате люди перешептывались и ожидали развязки. Чако раздирался на части: он и прислушивался к тому, что говорили вокруг, и переживал за Фрэнсис, которая пристально смотрела на него, В ее взгляде он видел и неодобрение, и разочарование, и ужас. И, черт побери, здесь еще появился де Аргуэлло со своей высокомерной молодой женой. Что их принесло сюда? Однако Чако все же не сводил глаз с Мартинеса, который опустошил виски, отпихнул стул и встал. Возможно, мексиканец был пьян, хотя по нему это было не видно. Его глаза были ясными, а руки твердыми.

Мартинес направился к двери:

— Ты же не стреляешь людям в спину, не так ли?

Чако не отреагировал на это оскорбление. Он шел на безопасном от него расстоянии. Проходя мимо Фрэнсис, он сделал вид, что не замечает ее.

— Чако, пожалуйста, не ходи туда. Он не заслуживает этого. Ты же говорил мне, что покончил с этими делами.

Он тоже так думал. Однако он не мог позволить какому-то мерзавцу убить его, к тому же Чако не сомневался, что Мартинесу заплатили за это.

При выходе из «Блю Скай» мексиканец забрал свой ремень с кобурой. Толпа последовала за ними через площадку, а затем по грязной узкой улице.

Чако ни на секунду не сводил глаз с Мартинеса. Он все время следил за его движениями, особенно за руками.

Солнце уже заходило, но светило все еще ярко. Чако наклонил вперед шляпу, чтобы солнце не слепило его. Он весь сгорбился. Мартинес остановился, повернулся. Он медленно потянулся к груди и, раздвинув полы пиджака, вытащил из двойной кобуры два револьвера.

Чако ощутил, как кровь заиграла в его жилах, а сердце так сильно забилось, что даже в ушах зазвенело. Ему действительно стало страшно.

Ему стало страшно при мысли, что на этот раз он окажется недостаточно проворным, на этот раз именно его положат в гроб, скрестив ему навечно руки на груди. Его похоронят, и никто не станет оплакивать его.

Но все же какой-то внутренний голос напомнил ему, что Фрэнсис будет его оплакивать.

Эта мысль укрепила в нем желание жить. Никогда еще, с тех пор как умерла его мать, ему так не хотелось жить, как сейчас.

— Запомни, это был твой вызов, — сказал он Мартинесу.

Мексиканец ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы.

— Это твои похороны, Джоунс. Вот уж я попляшу на твоей могиле.

Затем движения его рук были почти молниеносны. Чако сразу же выхватил кольт, как только прогремели выстрели, воздух от пальбы наполнился смрадом и клубами дыма. Мартинес дернулся, но его револьверы все еще стреляли. Чако рухнул на землю и скрючился, продолжая палить.

Когда стоявший в воздухе смог стал рассеиваться, все увидели, что Мартинес лежит на земле. Без движения.

Чако поднялся, к нему стали подходить люди, укрывшиеся в соседних зданиях. Какой-то седой старик первым подошел к лежавшему Мартинесу и не обнаружил никаких признаков жизни.

— Намертво сработано, как дверной гвоздь, — произнес он, закрывая Мартинесу глаза.

Чако осыпали поздравлениями, некоторые похлопали его по спине, предлагая ему выпить.

А он стоял и думал, кому это все было надо. На его руках опять кровь. Он не хотел этого, он пытался всячески избежать такой развязки.

— У меня не было другого выбора, — пытался оправдаться он перед Фрэнсис.

Она стояла поодаль, несколько отстраненно от основной толпы поздравляющих его людей. У нее было испуганное лицо. Ей было невыносимо страшно видеть смерть.

— Выбор всегда есть, — говорила она. — Всегда можно выбрать путь, подобающий цивилизованному человеку.

И это все, что она могла сказать ему сейчас, после его признаний и раскаяний? Неужели она думала, что именно он виноват в том, что случилось? Разве ему хотелось убивать? Почему же она не смогла заставить себя понять его?

Разозленный тем, что она отвернулась от него, даже не спросив о причинах случившегося, Чако убрал кольт в кобуру и пошел прочь от «Блю Скай Палас», возможно навсегда.

 

Глава 13

Чувство гордости за сына-победителя буквально вырывалось наружу у Армандо де Аргуэлло, и он бросился догонять Чако.

— Дон Армандо, куда вы? — кричала вслед ему жена. — Супруг, постойте!

Ее вопли раздражали Армандо. Конечно, это и понятно, для женщины смерть — зрелище не из приятных.

— Подожди меня в фойе гостиницы, — приказал он. — Я скоро вернусь.

Он торопился догнать сына, который уже скрылся из вида. Его старое сердце так сильно колотилось, когда он спешил за ним по улице, затем по площади, где прогуливались люди. Заметив Чако, Армандо побежал что было сил, боясь, что Чако может окончательно исчезнуть в толпе. Догнав его, Армандо сказал:

— Я горжусь тобой, сын.

Сначала он даже подумал, что Чако не слышит его или делает вид, что не слышит. Затем сын повернулся к нему. Выражение его лица было очень сердитым. Его серые прозрачные глаза пронзили Армандо.

— Если вы гордитесь тем, что я убил человека, тогда вы действительно больной человек.

Однако Армандо проигнорировал сарказм Чако и ответил:

— Я горжусь не тем, что ты убил, а тем, что ты выстоял гордо и бесстрашно.

Чако как будто опалил его взглядом. Он не любил комплиментов. Тем более ему не хотелось выслушивать их от человека, бросившего его…

— Что вы хотите, старый человек?

— Тебя. Земля, которая…

— Я не продаюсь.

— А я и не собираюсь покупать тебя. Я хочу наделить тебя правом первородства, — говорил Армандо, стараясь не обращать внимания на то, что Чако даже рассмеялся, услышав эти слова. — Я хочу, чтобы род де Аргуэлло продолжался.

Чако перестал смеяться, и его глаза опять стали холодными и неживыми. Армандо даже пот прошиб.

— Извините, но моя фамилия Джоунс. Рубен Джо-унс был лучшим из отцов, о котором может мечтать любой ребенок, — сказал он уверенным и непреклонным тоном. — И я не стану пятнать его память, отказавшись от его фамилии, которую он дал мне с честью.

Армандо, осознав свою ошибку, начал лгать, желая исправить положение:

— Нет, нет, я вовсе не это имел в виду. Я могу сделать такой документ, где ты признавался бы моим сыном, поэтому, когда я умру…

— Вы больны?

Сострадание несколько смягчило холодное отношение Чако к отцу. Когда апачи собирались нападать на имение, Чако пришел ему на помощь. И Аргуэлло решил использовать эту черту его характера. До самой смерти матери Чако заботился о ней, как верный сын. Если поступать с умом, размышлял Армандо, то можно внушить Чако мысль о необходимости быть рядом с больным отцом.

— Я уже давно чувствую себя плохо, ужасные боли в желудке. Боюсь, что у меня осталось совсем немного времени, чтобы мы могли лучше узнать друг друга, — сказал де Аргуэлло. Он, конечно, надеялся еще немного протянуть, но его слова явно не были преувеличением. — Жизнь ведь такая хрупкая.

Армандо замолчал, наблюдая за ответной реакцией сына. Несмотря на то что строгие черты лица Чако, унаследованные от Онейды, придавали ему вид хладнокровного человека, все же Аргуэлло заметил что-то такое, что вселяло в него надежду.

Наконец Чако произнес:

— Значит, лучше узнать друг друга? И что вы предлагаете?

Даже несмотря на враждебность в голосе молодого человека, Армандо знал, что победил, и всячески старался подавить улыбку, чтобы не выдать себя.

* * *

— Это работа сатаны! — кричала Минна Такер, когда двое мужчин укладывали тело Мартинеса в фургон. — До каких же пор порядочные люди Санта-Фе будут все это терпеть, спрашиваю я вас?

Несколько голосов поддакивали ей.

Фрэнсис, шокированная увиденным и криками людей, повернулась и направилась в гостиницу, но вдруг Такер, грубо схватив ее за руку, встала на ее пути.

— Простите, — ответила Фрэнсис на эту грубость.

— У Бога проси прощения, — произнесла нараспев Минна, напомнив Фрэнсис ее собственного отца.

— А за что я должна просить прощение?

— За то, что вы заманиваете в порочный дом молодых мужчин, в этот притон разврата. Вы прячете там сатану! — обличающим тоном говорила Минна.

— Вздор! — перебила ее Фрэнсис.

Она с усилием выдернула руку, так что даже рукав затрещал по шву, однако Фрэнсис не обратила на это внимание. Ей хотелось скорее уйти отсюда.

Она прошла через казино и салун и собралась уже подняться наверх, чтобы выплакаться у себя, когда заметила Инес де Аргуэлло, прохаживающуюся взад и вперед в фойе.

Задержав Фрэнсис, Инес спросила:

— Дон Армандо, где он, вы не видели его?

— Боюсь, что нет. Такая неразбериха была.

— О да, эта перестрелка, убийство! — Инес прикрыла глаза, и казалось, что ей стало совсем плохо.

Фрэнсис почувствовала, что Инес вот-вот упадет в обморок. Она подбежала и подхватила ее:

— Я думаю, вам лучше присесть. — Фрэнсис, поддерживая Инес, посадила ее. — Я уверена, что дон Армандо скоро вернется.

Наверное, у Инес была такая манера — как-то искоса смотреть на людей, но именно так она посмотрела на Фрэнсис, садясь на диван. Какой-то хитрый был у нее взгляд. Фрэнсис вспомнила их недавнюю встречу и опять подумала, что эта женщина была двуличной.

— Скажите, а Чако говорил вам о Доне Армандо? — спросила Инес.

— Что ваш муж его отец?

Что-то неприятное мелькнуло в темных глазах Инес.

— И как он намерен поступить?

Инес явно старалась выведать информацию о Чако.

— Насколько мне известно, он ничего не собирался делать, — правдиво сказала Фрэнсис, не желая далее продолжать разговор о мужчине, в котором она разочаровалась так же, как и в Нэйтс.

— Не желаете чая?

— Было бы любезно с вашей стороны. Так редко у меня появляется возможность поговорить с женщиной с такими утонченными манерами.

— Извините, но я не смогу составить вам компанию, у меня дела.

С этими словами Фрэнсис оставила Инес, попросив Розу приготовить чай. Она быстро поднялась наверх, но там ее ждал еще один сюрприз.

В своей комнате она обнаружила Бэлл, которая сидела на ее смятой кровати. У нее было плохое настроение. Неужели она узнала об отношениях между Фрэнсис и Чако, или она была расстроена из-за Эвандеры, сбежавшей со своим пастухом?

— Бэлл, что ты здесь делаешь?

Бэлл посмотрела на нее широко открытыми темными глазами.

— Фрэнки, милая, мне так надо поговорить с тобой, черт побери эту мою Луизу! Она становится невозможной.

— Ну, она же так молода и, конечно, импульсивна.

Как могла Бэлл так переживать из-за домашних проблем, в то время когда один из ее служащих убил посетителя? Если бы она не знала об этом… Почему же она не вышла на улицу? И что она делает в комнате Фрэнсис?

— Луиза становится необузданной, у нее тайные поездки в экипажах, а сейчас она такое наговорила, хуже всего остального.

Лицо Бэлл было белым как полотно, ее рыжие волосы растрепались. Она выглядела очень возбужденной. У Фрэнсис и так испортилось настроение из-за Инес, а тут еще Бэлл со своими проблемами, но все же она была ее деловым партнером и подругой.

— Может быть, ей надо дать время и немного постараться понять ее.

Но казалось, что Бэлл ничего не слышит и не воспринимает того, что говорит Фрэнсис. Она продолжала:

— Луиза не стала бы обещать мне, что прекратит эти свои поездки на лошадях, поэтому я вынуждена была запретить ей ездить верхом и спрятать их подальше от нее. Теперь моя дочь не разговаривает со мной.

Бэлл разревелась. Фрэнсис тоже захотелось поплакать, тем более, это как-то поддерживало подругу.

— Для чего я все это делаю? — жаловалась она Фрэнсис и плакала, уткнувшись ей в плечо. — Я ведь хотела быть ей хорошей матерью, помочь ей не совершить той ошибки, какую совершила сама, чтоб ее миновала моя участь. Но, желая только добра своему ребенку, я не смогла понять ее и далеко не всегда поступала правильно. Теперь она ненавидит меня.

— Луиза — хорошая девочка, она очень любит тебя. Я помню, как она была рада, что возвратилась домой.

— Потому что она любит Нью-Мексико и этих скакунов.

— И тебя. Она говорила мне, как она скучала без тебя.

Фрэнсис долго убеждала Бэлл и наконец-то уговорила быть более терпимой к Луизе. Бэлл пообещала завтра же поговорить с дочерью «по душам» и попытаться найти компромиссное решение.

Когда Фрэнсис перешла на другую тему и рассказала о смерти Мартинеса, эта новость неприятно поразила Бэлл. Пожав плечами, она заключила, что таковы порядки на этом Диком Западе и ничего с этим не сделаешь. Затем Бэлл пошла к своим девушкам. Фрэнсис решила, что новость об Эвандере Бэлл лучше узнать от одной из девушек.

Фрэнсис ужасно хотелось лечь сейчас в постель, забраться под одеяло и хорошо выспаться. Но ее ждали дела. Она вынуждена была сегодня вечером вместо Чако пойти в казино и присматривать там за порядком.

Она посмотрелась в зеркало и с трудом узнала себя. Прошло лишь несколько недель, а она так изменилась. Изменилась не только ее прическа, одежда, но и внутренне она стала другой — и чисто внешне, и внутренне. Она привела в порядок волосы. Впервые в жизни она не обязана была следовать кем-то придуманным правилам и установленным порядкам. Она вольна была поступать так, как считала нужным.

Она начинала думать, что именно здесь се место.

Глядя в зеркало и поправляя волосы, она заметила, что оборка на правом рукаве криво пришита.

— Прекрасно, вот и опять работа для Руби.

Подумав, что она могла бы попросить Руби выправить оборку, она уже собиралась идти вниз. Однако потом она обнаружила, что потеряла бант с этого рукава. Где же он мог быть? Она вспомнила, как схватила ее за рукав Такер, и поспешила на улицу поискать бант там. Люди уже разошлись, и ей никто не мешал. Но она все же не нашла его. Возвратившись в гостиницу, она подошла к тому месту, где оставила Инес, но и там банта не оказалось.

В конце концов она смирилась с этой потерей. Да и стоило ли нервничать из-за каких-то бантов на рукавах!

* * *

При мысли, что она в очередной раз потерпела неудачу, у нее опять подступило к горлу. Неужели кто-то более сильный преследовал ее? На этот раз она далее не попыталась использовать свои особые «подарки», которые, правда, поисгпощились после очень аппетитной встречи с братьями Виларде.

Кроме того, деньги, которые она заплатила, к се огорчению, также не сработали.

Бандит был мертв.

Сквозь кромешную тьму в бешенстве танцевали языки пламени. Почувствовал, как холод пробежал по ней, она вся сжалась, глядя на потрескивавшие в костре ветки можжевельника. Она так пристально смотрела па огонь, как будто пыталась увидеть в нем все свои ошибки. Она искала причину, по которой ей так долго не удается одолеть Чако Джоунса.

На протяжении многих лет, с тех пор как она обнаружила в себе колдовскую силу, она сделала многое.

Когда она была еще ребенком, ее детский мир иллюзий был разрушен, она узнала суровую правду жизни, которая все еще преследовала се. С ней обошлись так жестоко, бесчувственно, как могут поступить лишь с животным.

А потом она стала убивать, чтобы защитить себя.

Все эти годы она убивала, когда считала это необходимым. Особое наслаждение она получала, убивая наиболее извращенным способом, что наводило ужас на людей. И с годами ее кровожадность все усиливалась.

Она смогла бы убить даже женщину, если захотела бы.

— Фрэнсис Ганнон.

Она так громко произнесла ее имя, что сидевший рядом какой-то ночной зверек убежал в кусты.

Ее недавнее убийство слишком плохо подействовало на нее. Ее силы уменьшились, и ей требовалось несколько дней, чтобы восстановить их.

Если даже не убить эту женщину, то хотя бы попугать се, чтобы она убралась отсюда на Восток, туда, откуда приехала. Фрэнсис Ганнон была для псе серьезной угрозой. Хорошо, что эта глупая женщина была так доверчива. Она держала бант Фрэнсис над огнем.

Отпив зелья, которое специально приготовила, она сжимала кусок ткани в кулаке и выжидала. Почувствовав прилив силы в конечностях, она прижала этот кусок атласа ко лбу и громко произнесла заклинание:

— Освободи меня, о всемогущий, от этого земного существа. Сделай так, чтобы мой дух пронесся сквозь ночь, как ноле. Дай мне силы. Сделай так, чтобы ветер не отбрасывал тени…

* * *

Фрэнсис повсюду мерещились тени. Она ощущала опасность. У нее было дурное предчувствие.

Круглая луна освещала пустынные улицы и дома Санте-Фе. Была середина ночи. Крутом стояла такая тишина, что ей стало не по себе. Она с трудом дышала.

Она увидела колею, недавно оставленную повозкой. Какое-то назойливое чувство, которое невозможно было объяснить, заставляло се идти все дальше и дальше. Поднявшийся ветер завывал протяжно и как-то особенно печально, будто оплакивал кого-то. Направляясь к своему дому, она смотрела по сторонам. Несмотря на то что она быстро двигалась и очень давно шла, «Блю Скай Палас» был все еще не виден.

Она куда-то повернула, затем еще раз. Эти места были незнакомы ей. Ее охватила паника, когда она поняла, что идет не в том направлении. Затем она увидела впереди склады рядом с железнодорожными путями. Фрэнсис вспомнила, что в этом месте тело Нэйта погрузили в похоронный фургон.

Она остановилась, с трудом воскрешая в памяти его образ, когда вдруг услышала какой-то звук, похожий на хрюканье. Кто-то шел за ней? Она прислушалась. Какое-то животное, хрюкающее, рычащее, приближалось к ней. От страха у нее волосы встали дыбом.

Она была уверена, что звук раздавался со стороны узкой улицы. Фрэнсис отступила назад и почувствовала, как ее нога задела дощатый настил под порталом. Она отвлеклась, но вскоре услышала, как кто-то сильно пыхтит, почти задыхаясь. Такие звуки могло издавать только животное.

Затем она увидела глаза, которые неестественно светились. Смотря на них, она застыла, как будто загипнотизированная ими. Она чувствовала, что попала в ловушку.

Кто-то пыхтел все громче и громче, так, что этот звук эхом отражался от стоявших рядом зданий. В горле у Фрэнсис все пересохло. Она не могла дышать.

Какое-то существо неумолимо приближалось к пей. Вскоре она увидела, что оно переходит через улицу, и свет луны осветил его. Фрэнсис была в ужасе. Это был волк. Пасть волка была открыта, глаза горели. Фрэнсис почувствовала, что он хочет наброситься на нее.

Это был оборотень.

Устремившись через дощатый настил, Фрэнсис готова была бежать куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.

Она быстро вошла в открытую дверь, захлопнув ее перед волчьей мордой. Ее сердце сильно стучало, она задыхалась и заглатывала пыльный воздух, пятясь назад, подальше от этого царапанья и неприятного звука, доносившегося с другой стороны. Она пыталась убежать, чтобы не слышать эти звуки и гортанное урчание.

Стараясь не выдать себя, Фрэнсис на цыпочках прошла в помещение, где было темно, и только через единственное окно падал лунный свет, дававший возможность что-либо разглядеть. Она заметила лестницу, и лишь подошла к ней, как услышала донесшийся до нее звук разбиваемого стекла.

Она не знала, что ей делать, куда бежать. Зверь скоро проберется внутрь. Ей стало жутко при мысли, что она станет его добычей, если не сумеет спастись.

В конце длинной комнаты Фрэнсис заметила дверь в небольшую кладовую, располагавшуюся под лестницей. Она вошла туда и закрыла за собой дверь, однако скоро услышала, как дверь в дом открылась, видимо, зверь сумел пробраться сюда, и он стал скрести когтями по двери в кладовую, где была Фрэнсис. Она сидела молча в темноте, ее сердце сильно билось. Она молилась, прося прощения за все прегрешения, что совершила в своей жизни. Вера для нее стала последним лучиком надежды. И если она останется в живых, она будет всегда помнить об этом. Она поняла, что прощение — это дар, который можно и нужно как получать, так и давать.

Волк-оборотень рвался к ней, царапая в дверь.

Фрэнсис приготовилась умереть.

Она закрыла глаза, и несколько слезинок скатилось по ее лицу. Одна мысль сейчас была у нее в голове: она никогда больше не увидит Чако. Она никогда не сможет сказать ему, что любит его. Она осудила его, и он отвернулся от нее и ушел.

— Чако, вспоминай обо мне, — шептала она, видя, как дрогнула дверь и зверь вломился через нее.

Почувствовав терпкий запах смерти, обрушившийся на нее, Фрэнсис закричала и бросилась вперед, вцепившись в волчью шею. Они вылетели с волком в пустую комнату. Фрэнсис засунула кулак в волчью пасть так быстро, что зверь не успел даже укусить ее, и удерживала кулаком пасть зверя открытой.

Она сражалась с волком, который старался ухватить ее когтями. Вдруг эти когти стали превращаться в ногти. Она видела, как это происходило, так как луч света проник в комнату.

И прогремел выстрел.

Издав страшный звук, существо отскочило в темноту, где и исчезло.

Фрэнсис произнесла:

— Кто здесь?

Она увидела силуэт человека, и голос произнес:

— Ты звала меня, Фрэнки.

— Чако?

Свет луны позволил ей увидеть, что он держал в руке ружье, еще немного дымившее от выстрела. Из этого ружья он недавно убил человека, а сейчас спас ей жизнь.

Она бросилась к нему в объятия, он стал целовать ее, но ноги ее подкашивались, и она могла вот-вот упасть. Но она знала, что спасена…

Она была одна, в постели, вся в поту, ее трясло. Это был сон, кошмарный сон. Лишь сейчас она осознала, что никто не гонится за ней. Видимо, события последних дней очень потрясли ее. Разговор об оборотне, страх за Чако, ее разочарование в нем, когда он застрелил Мартинеса.

Внезапно появившись здесь, в казино, он стал работать в нем, как будто это было заранее намечено, хотя первая стычка с ним была не очень приятной. Но потом он опять вернулся к прежнему — застрелил человека и вновь внезапно исчез, так же внезапно, как во сне исчез оборотень.

Интересно, где сейчас Чако? Спит? Или, может быть, бродит по пустынным улицам Санте-Фе? Но по всей видимости, он цел и невредим, думала Фрэнсис.

Помня, что во сне она молила Бога о прощении, Фрэнсис понимала, что обязательно простит Чако и они непременно поговорят обо всем. Ей необходимо было услышать его объяснение — почему он убил человека, хотя она и так не сомневалась, что именно он ей скажет. Она несправедливо отвернулась от него.

Фрэнсис лежала на подушках, затем, решив поправить одеяло, почувствовала боль, пронзившую ее левую руку так, что она сморщилась. Что же случилось с рукой, пока она спала?

Она не стала зажигать лампу, встала и подошла к окну. И тут она увидела кровоподтеки и ссадины на костяшках пальцев и тыльной стороне руки. Мурашки пробежали у нее по спине, она чуть не задохнулась. Именно эту руку она держала в пасти оборотня во сне.

Она посмотрела через окно, увидев крыши домов, стоявших на пустынных улицах Санте-Фе.

Что же был ее сон? Был ли он вызван ее внутренними переживаниями, мучившими ее проблемами… или он был послан этой опасной женщиной, ведьмой, которая может перевоплощаться в волка?

 

Глава 14

Довольно поздно позавтракав, взбешенная Луиза решила, что не будет пленницей в собственном доме. Как ее мать осмелилась забрать лошадей и отвести их в город и оставить в конюшне у Вилли, предупредив его, чтобы он не смел разрешать Луизе приближаться к ним, пока сама Бэлл не разрешит.

Пусть только попробует этот старый пьяница не подпустить ее к Дифайнту, она тогда покажет ему, почем фунт лиха.

Она вышла из дому, собираясь отправиться в город, как вдруг услышала женский вопль, который заставил ее обернуться. Она увидела знакомый экипаж, но без извозчика. У взмыленной лошади были выпученные глаза, она замедлила явно лихорадочный бег, испугавшись женских визгов и возбужденных мужских голосов. Мужчины пытались остановить лошадь. Луиза решила помочь им это сделать. Она встала на пути у лошади и стала спокойным голосом говорить:

— Тпру, мальчик, тпру. Где же ты так заездился, мой друг?

Чувствуя, что лошадь узнала ее, она протянула руки и схватила за поводья. Только окончательно остановив лошадь, она поняла, что экипаж не был пустым. Толпа людей окружила экипаж, оттесняя ее, но она успела заметить лежавшие на полу обнаженные тела. Успокаивая лошадь, чтобы она стояла смирно, Луиза увидела, с каким презрением смотрела на нее Минна Такер.

— О, Боже, спаси всех нас! — закричал мужчина в фартуке, вероятно, владелец магазина. Он первым заглянул в экипаж и увидел, что находилось в нем. — Они убиты.

Сердце Луизы сильно забилось. Хотя она и потеряла всяческое уважение к Юзибио, но она вовсе не желала ему смерти. Но мужчина сказал «они».

— Кто же там?-спросила она, подразумевая того, кто лежал на полу экипажа.

— Они сильно изуродованы, — говорил владелец магазина, глядя на трупы.

Один испанец перекрестился и произнес:

— Боже, оба брата Виларде. Юзибио и Энрикки.

Луиза, растолкав зевак, попыталась подойти ближе, чтобы посмотреть на убитых. Когда она увидела их, ее чуть не вырвало. Они были зверски изувечены: у обоих было вырвано горло, а Юзибио лишился и еще кое-чего…

Впервые в жизни у Луизы подкашивались ноги, и она была рада, что какой-то мужчина, стоявший рядом с ней, поддержал ее.

— Спасибо, — прошептала она.

— Сейчас, мисс, я помогу вам, — говорил он, поддерживая ее. — Это зрелище не для юной леди.

— А она и не леди! — обвинительным тоном заявила Минна Такер, которая до этого молчала. Ее лицо было красным, а глаза сумасшедшими. — И я не удивлюсь, если это сделала она, — сказала Минна, указывая на Луизу.

Эти слова сразу взбодрили Луизу, вернули ей самообладание. Она преодолела свой ужас при виде убитых и задыхающимся голосом сказала:

— Я? Да как вы смеете обвинять меня в этом? Вы с ума сошли!

— Все знают, какая ты дикая, какой дурной у тебя нрав, и несколько дней назад я видела тебя как раз именно в этом экипаже.

— Ну и что из этого? Юзибио приглашал меня покататься и…

— Ты водила за нос этого молодого бедолагу, — говорила Минна, одной рукой держась за свой крест. — И он волочился за тобой, бедный парень, пока не узнал ужасной правды о твоей испорченной наследственности.

— А в чем дело? — спросил владелец магазина, подозрительно посмотрев на Луизу.

— А в том, что она никудышная, она кровожадная полукровка.

Люди были ошеломлены этим заявлением, несколько человек даже отошли от Луизы, поглядывая на нее с опаской — кто ее знает, а вдруг она и их убьет.

— Я не сделала ничего плохого! — настаивала Луиза, увидев на лицах многих страх и сомнение, зато на лице Минны Такер было ликование и радость. — Ну и что из того, что мой отец был команчи?

— Видите, она сама признает это! — визжала женщина, при этом она тыкала пальцем в грудь Луизы. — И она носит дьявольский знак.

Всеобщее внимание устремилось на медвежий коготь. Один из мужчин подошел ближе к Луизе. Он зло посмотрел на нее. Она оглядела толпу людей, но не увидела ни одного сочувствующего взгляда, ни одного дружелюбного лица. Злобные слова Минны Такер в адрес Луизы сразу же убедили возбужденных людей в том, во что они так хотели поверить — они нашли убийцу своими собственными силами и могли с ней сделать все, что им заблагорассудится.

Луиза отчетливо вспомнила, как повесили молодого парня. Его обвиняли в том же, в чем и ее сейчас. Его повесили без суда и следствия. Она вспомнила его вздернутое лицо и повисшую голову, но потом ее нашла мать и прогнала прочь от этого зрелища.

В панике, не зная, что еще предпринять, она побежала, прикрывая уши, чтобы не слышать криков, доносившихся ей вслед. Толпа побежала за ней. Но она была молодой и выносливой и быстро оторвалась от преследовавшей ее толпы. Она скрылась за углом и спряталась в одном из дверных проемов так, что ее не было видно.

Однако она слышала доносившиеся голоса и вопли Минны:

— Она, наверное, направилась к своей проститутке матери в «Блю Скай Палас».

Прижавшись к двери, Луиза зажмурила глаза и затаила дыхание. О, Господи, что же теперь будет? После стычки с матерью ей не очень-то хотелось оставаться в Санте-Фе, но после этого случая она вынуждена была без оглядки бежать отсюда, пока ее здесь не прикончили.

Когда толпа пронеслась мимо нее, Луиза сразу же поспешила в конюшню, стараясь не думать о Юзибио и его брате. Но их изуродованные тела все равно стояли перед глазами. Только один Дифайнт мог отвлечь ее сейчас от дурных мыслей. Она задушила бы Вилли, если бы он осмелился поднять шум. Однако, прибежав в конюшню, она обнаружила, что владелец конюшни распивает со своими дружками.

Дифайнт был рад видеть ее. Он стал гарцевать, пританцовывать вокруг нее, когда Луиза вошла в стойло. Он ткнулся головой в ее плечо и почти пихнул ее так, что она чуть не отлетела к стене.

— Да, да, я тоже соскучилась по тебе, — шептала она ему, дотронувшись пальцем до его носа так, как будто пыталась заставить его не шуметь. Слава Богу, он вел себя тихо, пока она наполняла флягу чистой водой и «позаимствовала» нож, который нашла в стойле.

Напоследок она поцеловала Сьюзи и Манчу в их бархатные носы и прошептала им на ухо слова прощания:

— Я очень хотела бы взять вас с собой, но с вами я далеко не уйду.

Если бы она взяла их с собой, ей пришлось бы искать пищу и воду для трех лошадей, а не для одной, что совсем не легко сделать в пустыне. Поэтому лучше было оставить их.

Ее сердце сильно билось, когда она осторожно выглянула, боясь, что ее может заметить кто-то из гнавшейся за ней толпы, которая теперь стояла у «Блю Скай Палас». Но путь был свободен, и ей удалось убежать незамеченной.

Лишь на окраине города, когда определенное расстояние отделяло ее от дома, она осознала, что сделала. Ведь никогда больше она не увидит матери. У нее не будет больше дома. Слезы заполнили ее глаза, и она еще сильнее стала подгонять Дифайнта, ударяя его ногами по бокам, направляя его на юг. Его копыта очень сильно ударяли о землю, но кругом, слава Богу, никого не было. Она была одна.

Хотя и недолго.

Появившаяся, казалось, из ниоткуда рыжая лошадь застала Луизу врасплох, и она не успела прийти в себя, как увидела перед собой лейтенанта Сэмюэля Стронга, схватившего за поводья Дифайнта и закричавшего:

— Полегче, мальчик.

Она готова была накинуться на этого симпатичного оловянного солдатика за его неожиданное появление, однако Луиза подчинилась ему. Когда они оказались лицом к лицу, она поняла, что он не играет с ней. Он не хотел испугать ее. Она сдерживала себя, чтобы не расплакаться, видя его напряженный и беспокойный взгляд.

— Я признаю, что вы хорошая наездница, — сказал он, — но не сломаете ли вы себе шею от такой быстрой езды?

Собрав всю свою волю, чтобы не расплакаться, она ответила:

— Если и сломаю, то вас это не должно беспокоить.

— Но если это случится, то кто же еще, кроме вас, сможет посостязаться со мной?

Ее глаза еще больше заполнились слезами, она отвернулась от него и сказала:

— Вы найдете для этой цели кого-нибудь другого.

— Почему? Судя по тому, как вы только что неслись, сомневаюсь, что вы можете сдаться.

— Меня здесь уже не будет. Я уезжаю, — сказала она, подгоняя Дифайнта вперед.

Стронг поехал рядом с ней и спустя минуту спросил:

— Ваша семья уезжает?

— Я уезжаю.

— Уж не замуж ли вы собрались? — спросил он с некоторым беспокойством.

— Что с вами, конечно же, нет!

Выражение его лица изменилось, как будто он почувствовал облегчение.

— Тогда почему вы уезжаете… и куда?

— Потому что мне не следует здесь больше оставаться, и я еще не знаю куда. Может быть, в Альбукерке. Посмотрю.

— Вы прямо сейчас уезжаете? — спросил он, осознав, что она говорит правду. Видя, что она совсем налегке, без еды и одежды, он сказал:

— Вы сбегаете из дому, это так?

Она не отрицала этого.

— Ваш отец бьет вас? Или что-то другое явилось причиной бегства?

— Я не помню отца. Он давно умер.

— А мама?

При мысли, что она теряет того, кто любит ее, у нее внутри все перевернулось.

— Мама только много кричит.

— Тогда почему же?

— Не вмешивайтесь в это дело! — выпалила она, проглатывая слезы, которые душили ее. Он перестал задавать ей вопросы и продолжал ехать с ней рядом. Они ехали молча…

Луиза ничего не могла сделать, она лишь думала о том, что заставило ее уехать из Санта-Фе. Ей следовало бы уже привыкнуть к тому, что люди называли ее полукровкой. Ей следовало бы привыкнуть к этим отвратительным оскорблениям, которые она выслушивала.

Но она не могла.

Было ужасно, когда девчонки в школах, где она училась, смеялись над ней и делали ее жизнь невозможной, а теперь и в ее собственном городе, где она выросла, люди не дают ей спокойно жить. Она думала, что в Санта-Фе так много людей со смешанной кровью— англосаксов, испанцев, индейцев. Она думала, что в Санта-Фе, где смешались культуры многих наций и рас, ей будет спокойно. Но все оказалось не так. Она и здесь пришлась не ко двору. Люди из той безумной толпы готовы были сразу же признать в ней убийцу и вздернуть ее, и все из-за того, что ее отец был команчи.

Она не понимала, как происхождение может давать людям право думать, что они лучше. Она посмотрела на Стронга: а как он станет относиться к ней, узнав кто она?

Эта мысль мучила ее, и она все продолжала ехать милю за милей, все дальше удаляясь по незнакомой местности.

— Вы можете ехать в свой форт, — сказала она.

— Я не спешу.

— А я думала, вы всегда спешите. Вам всегда нужно что-то делать, на службе ли вы или нет.

— Сейчас я именно выполняю свой воинский долг. — Она посмотрела на него недоверчиво, и он сказал: — Моя работа в том и состоит, чтобы защищать жителей этой территории. Именно это я сейчас и делаю.

— Вы защищаете меня? От кого? — Она должна была ему все сказать. Может быть, тогда он оставит ее в покое. — Если вы беспокоитесь насчет индейцев, то не стоит. Я одна из них. Мой отец был команчи.

Она удивилась, что выражение его лица не изменилось, на нем не было и намека на удивление или отвращение. Она видела все тот же настойчивый взгляд и то же участие на его лице.

— Вы что, не слышали? Я дикарка, — кричала Луиза. — Если вы мне не понравитесь, я, возможно, решу, что эти ваши прекрасные золотистые волосы вам ни к чему и они станут моим сувениром.

Его брови поднялись от удивления:

— Ну, в таком случае мне надо быть поосторожнее с вами и не слишком вас сердить, пока я не смогу вас убедить вернуться домой.

— Я не собираюсь возвращаться домой.

— Ну, это мы посмотрим.

Какая-то ее часть хотела кричать на него, прогнать его прочь. Но другая подсказывала ей, что он хочет быть с ней, несмотря на все ее дурацкие слова и угрозы. И она вовсе не стремилась оставаться одна. К тому же она вынуждена была признать, что сейчас Сэм Стронг нравится ей даже больше, чем раньше.

Ей не мешала его компания, особенно теперь, когда они повернули от основной дороги к Альбукерке. Она даже боялась, что Может сбиться с пути. Ориентируясь по солнцу, Луиза ехала в юго-западном направлении.

Проходил час за часом, но казалось, что сейчас Стронг был даже менее склонен оставить ее, чем в начале пути. В середине дня они остановились у одного родника, где напоили лошадей и наполнили фляги водой. Все это время, пока она не разговаривала с ним, она думала о тех ужасных смертях, и ей становилось страшно при мысли, что она может встретиться с настоящим оборотнем. Стронг в это время рассказывал ей о своем доме, о ферме в Огайо и о том, как его отец и дядя были кавалеристами во время Гражданской войны.

Когда они отдохнули, Луиза ждала, что Стронг предъявит ей ультиматум: он возвращается назад, с ней или без нее. Но он молча забрался на свою рыжую лошадь и ждал, пока она будет готова ехать дальше.

— Почему вы делаете это? — спросила она, когда села на Дифайнта. — Едете со мной, хотя вам и не следовало бы этого делать?

— Потому что я не хочу, чтобы что-то плохое случилось с вами, Луиза, — сказал Стронг так искренне, что от его слов у нее замерло сердце. — И если вы передумаете и решитесь возвратиться в Санта-Фе, я хочу, чтобы вы вернулись целой и невредимой.

Если только она передумает. Если бы она знала, как вообще отсюда выбраться. Луиза посматривала вокруг и понимала, что они заехали в такое место, откуда трудно будет найти обратную дорогу.

* * *

Когда уже смеркалось, Фрэнсис вместе с девушками сидела в гостиной и обсуждала свадебное платье для Эвандеры. Девушки намеревались оплатить ткань, а Руби могла бы скроить и сшить платье. Но вдруг влетела Бэлл и, задыхаясь, завопила:

— Она ушла! — Бэлл схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть. — Будь я проклята, если Луиза не убежала из дому!

— Что? — спросила Фрэнсис, думая, не преувеличивает ли Бэлл. В последнее время, когда та говорила о дочери, то теряла контроль над собой. — У вас с Луизой опять была стычка?

— Нет. Я даже не смогла с ней больше поговорить.

— Тогда откуда ты узнала, что она убежала?

— Я ищу ее весь день, и когда заглянула в конюшню, то Дифайнта там уже не было. И к тому же один сосед сказал мне, что видел, как Луиза поскакала в южном направлении.

— Может быть, она просто рассердилась из-за того, что вы отняли у нее лошадей, и хочет позлить вас, — предположила Руби.

Покачав отрицательно головой, Бэлл опустилась на диван:

— И это еще не все. Братья Виларде, оба убиты, зверски убиты, так же как и другие недавние жертвы. Минна Такер заставила поверить местных жителей, что Луиза дикарка и что это… она сделала… и все из-за того, что ее отец не был белым.

— Что за нелепость! — произнесла Фрэнсис, чувствуя, как мурашки побежали по спине.

Опять бедной девушке пришлось испытать на себе всю тяжесть глупых предрассудков. Кроме того, эти две смерти указывали на то, что это снова дело рук оборотня. После того что ей сегодня приснилось и что она обнаружила у себя на руке, она стала всерьез задумываться о существовании оборотня.

— Они напугали ее, поэтому она и убежала, — причитала Бэлл. — Я не могу ее потерять. Я не могу потерять еще одного ребенка!

Еще одного? Фрэнсис повернулась к Руби:

— Не могла бы ты принести Бэлл чего-нибудь успокоительного?

— Конечно, миссис Ганнон.

Как только блондинка вышла из комнаты, Фрэнсис спросила:

— А сейчас объясни, о каком ребенке ты говоришь.

По всему было видно, как трудно Бэлл вспоминать об этом, но все же она ответила на вопрос Фрэнсис:

— Когда я убежала с Ральфом Джэнксом, я была почти ребенком. У мамы была дюжина детей, и она не могла нам ничего дать. Ральф сказал, что любит меня и будет заботиться обо мне. — Ее тон изменился, затем она продолжала: — Да, он очень хорошо позаботился обо мне.

— Он бил тебя, — как бы в подтверждение слов подруги сказала Фрэнсис, что удивило Бэлл. — Луиза рассказывала мне об этом.

— А вот о Томми она не могла тебе рассказывать. Он был самым прелестным ребенком, еще совсем маленьким мальчиком. Однажды отец избил трехлетнего малыша… до смерти.

— Боже мой! — Слезы нахлынули на глаза Фрэнсис.

— Я держала мертвое тельце сына на руках и плакала, пока не выплакала все свои слезы, — шептала Бэлл в ужасе. — Что-то случилось со мной тогда, Фрэнсис. Я не помню точно, как все было. В одно мгновение у меня в руках оказался охотничий нож Ральфа, и я занесла его над ним… и тотчас хлынула кровь. Его кровь.

— Ты убила его, — произнесла Фрэнсис. И хотя она с трудом допускала, что один человек имеет право лишить жизни другого, к Ральфу Джэнксу она явно не испытывала сострадания.

— Я вспоминаю то время как страшный сон, — говорила Бэлл, — на какое-то время я попала в тюрьму. Позже я узнала, что судья не стал выносить мне приговор о повешении, потом меня признали не в своем уме и поместили в сумасшедший дом в Новом Орлеане.

Фрэнсис представила, через что пришлось пройти Бэлл.

— Как все это ужасно.

— Только год спустя ко мне вернулся рассудок. Я сбежала из этого ада и направилась на Запад. Мне пришлось зарабатывать, продавая себя. Несколько девушек, таких, как я, поехали в новый бордель в Амарилло, и там на него напали команчи.

— Ах, вот, значит, как ты встретилась с отцом Луизы, — предположила Фрэнсис.

Вытирая слезы, Бэлл говорила:

— Белые называют их дикарями, но мой муж команчи никогда не бил меня так, как Ральф. Он мог украсть лошадь, за что и был убит одним из ополченцев, находящихся на службе у шерифа, еще до того как родилась Луиза. Но он никогда не сделал бы того, что сделал Ральф с Томми.

Она все еще вытирала слезы, от которых глаза ее стали красными, затем спросила:

— Фрэнки, милая, как ты думаешь, Луиза не погибла?

— Нет, конечно же, нет, — уверенно ответила Фрэнсис. Ей не хотелось даже и думать, что кто-то мог посягнуть на жизнь такой молодой девушки. — Ведь еще и дня не прошло, как она пропала. Она сможет сама за себя постоять, Бэлл. Ты не волнуйся за нее.

— Где же она за себя постоит в глуши, в пустыне? Да, она действительно хорошо управляется с лошадьми. Но она никогда не была самостоятельной. Она еще так молода и так прекрасна. У нее должно быть будущее! — говорила Бэлл.

Фрэнсис заметила, что в дверях стояла Руби с виски в руках. Слезы заполнили ее глаза. Интересно, может быть, и эта молодая женщина, услышавшая их разговор, мечтала о лучшей участи, чем та, которая ей досталась. Фрэнсис сделала ей знак, чтобы она поднесла бокал Бэлл.

— Выпей, это успокоит твои нервы.

Подчинившись, Бэлл одним залпом опрокинула бокал со спиртным.

— Что же мне делать? Я не могу потерять мою девочку.

— Я найду ее, обязательно найду, — обещала Фрэнсис. Достаточно смертей. Она не позволит, чтобы зло причинили Луизе.

— Ты? Ты поможешь мне найти ее? — спрашивала изумленно Бэлл. — Но ведь ты еще только учишься ездить на лошади. И ты совсем не знаешь здешних мест.

— Но я знаю, кто сможет помочь мне найти се.

Фрэнсис очень захотелось тоже глотнуть виски. Может быть, тогда у нее было бы больше смелости, чтобы поговорить с Чако и попросить у него помощи.

* * *

Чако залпом выпил что-то спиртное, чтобы успокоить нервы. А нервничал он из-за того, что Фрэнсис не замечала его. Вдруг она появилась в баре салуна.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она. У нее было решительное лицо. Может быть, она хотела уволить его?

— Пожалуйста, говори, ты же моя начальница.

— Я хочу поговорить с тобой не как со служащим.

— Ты хочешь говорить о нас с тобой? — спросил он, боясь, что его надежды на примирение не оправдаются.

— О Луизе Джэнкс.

Луч надежды погас, как только он это услышал. Ему следовало бы знать, что между ними уже не может ничего быть. Наверное, он совершил ошибку, что вернулся в «Блю Скай». Возможно, ему следовало сразу принять предложение де Аргуэлло, а не обещать ему подумать о нем.

— Выпьешь? — спросил он, подзывая Джека Смита.

— Нет, спасибо, — ответила Фрэнсис, отсылая бармена.

Когда она опять повернулась к нему, он пристально посмотрел на нес и сказал:

— Да, я слышал о девчонке. Эти недалекие людишки придумали весь этот вздор о ней, не видя истинного виновника всех бед в городе. — Он не стал говорить об оборотне, не зная, верит ли в его существование Фрэнсис.

Он мысленно вернулся к Луизе. То, что произошло с девушкой, ему было хорошо знакомо. У Луизы и у него было много общего. Он так же, как и она, с детства испытывал неприязнь окружающих его людей, которые обзывали и оскорбляли его.

— Ты знаешь, что она пропала?

— Когда?

— Утром. Она убежала, и Бэлл думает, что с ней случилось самое худшее. — Затем, тяжело вздохнув, Фрэнсис добавила: — Мне нужно, чтобы ты помог мне найти ее.

Он нахмурился:

— Я ее не так хорошо знаю и не представляю, где она может быть.

— Кто-то из соседей видел, как она направлялась на юг на своем Дифайнте, на той лошади, которую она купила в форте Мерси. Может, ты знаешь, куда она могла бы направиться?..

Чако подумал немного и сказал:

— Возможно, н удастся напасть на ее след, если, конечно, там не побывал кавалерийский полк.

Она посмотрела на него вопросительно, пытаясь найти объяснение.

— Подковы армейских лошадей отличаются от городских. Я смогу распознать следы лошади Луизы.

— Ты возьмешь меня с собой?

— Взять тебя? — Для него было бы пыткой взять с собой женщину, которой он причинил боль, но которую очень хотел. Он отрицательно покачал головой. — Я поеду один.

— И что, если ты найдешь Луизу? Ведь она тебя не знает достаточно хорошо. Сомневаюсь, что тебе удастся уговорить ее вернуться в Санта-Фе.

— Я не буду уговаривать ее. Я просто привезу ее обратно, хочет она этого или нет.

— Увидев тебя, она может испугаться. Лучше я поеду с тобой.

Чако не нравилось то, что она хочет ехать с ним. Он мог бы съездить и один. Если она все же и последует за ним, он сможет ускакать от нее, оставив ее в облаке пыли, и ей не удастся догнать его. Но главным в этом деле было не желание Чако, а Луиза Джэнкс, ее спасение и возвращение. Фрэнсис права, что девушка может испугаться и не поехать с ним. А если она увидит Фрэнсис, то обрадуется ей и, возможно, ее даже не придется уговаривать вернуться.

Он кивнул Фрэнсис, соглашаясь на ее поездку с ним.

— Не могли бы мы выехать сразу же, по свежим следам?

— В этом нет необходимости. Солнце уже зашло за горизонт. Пока мы будем собираться, станет совсем темно.

Согласившись с этим, Фрэнсис уже собиралась уйти, чтобы рассказать обо всем Бэлл. Затем она остановилась, ей надо было сказать ему что-то еще, очень важное:

— Чако, ты, конечно, мог бы и не делать всего этого, после того… я имею в виду… Я хочу знать, как я смогу…

Холодно посмотрев, он резко оборвал ее и сказал:

— Я делаю это для девочки.

Чако смотрел вслед Фрэнсис, которая, ничего не ответив на это, ушла с высоко поднятой головой.

Он старался убедить себя, что делает это ради Луизы. Так же он уговорил себя, что вернулся на работу лишь для того, чтобы сорвать планы де Аргу-элло в отношении него.

Но, честно говоря, он обманывал себя. Он приехал из-за нее, хотя и понимал: пока тень Мартинеса будет напоминать о себе, вряд ли ему удастся вернуть расположение Фрэнсис.

Нет ничего, что бы он не мог сделать для Фрэнсис, подумал он и вдруг вспомнил о Мартинесе.

Почти ничего.

* * *

На рассвете они уже были в пути. Бэлл указала ту дорогу, где якобы сосед видел Луизу, и Фрэнсис облегченно вздохнула, когда Чако нашел след лошади Луизы. Фрэнсис заверила Бэлл, что они обязательно отыщут ее дочь. Она без всякой помощи залезла на лошадь, полная решимости помочь своей подруге. Елена приготовила им в дорогу еду, но Фрэнсис надеялась, что они скоро вернутся с Луизой и еда им не пригодится.

В воздухе чувствовалась ранняя утренняя прохлада. Солнце поднималось из-за горизонта, а небо было все в ярких полосах. Если бы их поездка не была столь серьезной, а Чако не был таким угрюмым, то окружавший их пейзаж воспринимался бы совсем по-другому. После ее безуспешной попытки наладить с ним отношения она решила больше к этому вопросу не возвращаться. По крайней мере она не станет первой говорить о случившемся, сам Чако должен объяснить свое поведение… и выслушать ее точку зрения на этот счет.

А пока она постарается не думать, что произошло между ними той ночью. Она будет сдерживать себя при виде чувственного изгиба его рта, его волос, которые так красиво развеваются, когда он скачет верхом на лошади. А главное, не вспоминать как он прикасался к ней, нежно обнимал ее.

Но Фрэнсис боялась, что не сможет долго сдерживать себя, она страстно желала его.

На одном из участков дороги Чако слез с лошади, присел на корточки и внимательно стал осматривать оставленные следы:

— Похоже, что здесь кто-то присоединился к Луизе.

Фрэнсис сразу же тревожно запричитала:

— О нет, только не это, только не кто-то из жителей…

— Это военный, — оборвал он. Он пошел дальше по их следам. — А вот здесь они поехали рядом.

— Ты имеешь в виду, что Луизу сопровождает вполне официальное лицо?

— Официальное? — Он пожал плечами и сел на лошадь. — Я знаю одно, что она едет не одна или ехала не одна.

Фрэнсис старалась подбодрить себя, но она все же опасалась за Луизу, которая была еще такой юной. К тому же она понимала, что мужчина может быть опасен для молодой девушки. Но она надеялась, что Луиза цела и невредима.

Очень скоро Чако повернул с основной дороги, и они въехали на пересеченную местность с богатой растительностью. Сосны тянулись своими кронами к небу, отдельные участки были покрыты кустарником, раскидистым можжевельником, попадались заросли полыни.

— Похоже, что Луиза страшно испугалась, что ее поймают, раз она направлялась прямо в Альбукерке, — объяснял Чако, видя, что Фрэнсис расстроилась. — Не волнуйся. Мы найдем ее. Пока что мы идем точно по ее следу.

— Она ехала здесь одна? — спросила Фрэнсис, переведя дух.

— Нет, здесь все еще просматриваются два следа. Тот, второй, шел за ней неотступно.

Проходили часы, несколько раз они останавливались, когда Чако вынужден был внимательно рассмотреть следы. Используя такие остановки, Фрэнсис слезала с лошади, чтобы размять уставшие ноги. В основном всю дорогу они молчали. Это выглядело так, словно она его не волновала, а у нее к нему вообще не было никаких чувств.

Раздражение Фрэнсис его пренебрежением возрастало. Не выдержав, она направила свою кобылу к нему и первой начала разговор:

— А что будет потом, когда мы найдем Луизу?

— Вернемся в Санта-Фе, — сказал он, посмотрев на нее холодными серыми глазами. — Или у тебя есть другие предложения?

— Я имею в виду, что надо ведь искать настоящую убийцу. Как мы найдем ее?

— Ты не хочешь найти ее?

— Нет, не хочу, — призналась Фрэнсис. — Но ты этого хочешь. Потому что, пока ее не поймают, спокойствия не будет никому.

Он буквально пронзил ее своим призрачным взглядом, но ничего не сказал.

— Магдалина говорит, что охота за оборотнем — безумие.

Эти слова произвели на него впечатление. Их взгляды встретились.

— Ты говорила об этом с Магдалиной? Что еще она сказала?

— Только то, что справиться с ведьмой может лишь шаман. И что ты разговаривал с предводителем индейцев, которые хотели напасть на имение твоего… на имение де Аргуэлло, — сказала она, вспомнив о джикарилла, которым Чако преградил путь.

— Возможно, этот шаман сидит и наблюдает, что мне удастся сделать, прежде чем она убьет и меня. Затем он сможет изучить мои ошибки и продолжить ее поиски.

Фрэнсис почувствовала себя нехорошо при мысли, что Чако может оказаться козлом отпущения. Не желая продолжать этот разговор, она пропустила его вперед и поехала за ним. Вдруг ей стало очень тяжело дышать, она почувствовала тяжелый груз, опустившийся ей на грудь. У нее заныло сердце. Все же убийство Мартинеса сильно подействовало на нее. Но почему тогда при мысли, что она может потерять Чако, ей стало так плохо? Фрэнсис должна была признаться себе, что она любит его, несмотря ни на что, и чувства ее становятся все глубже и сильнее.

Ее раздумья были прерваны тем, что ее кобыла вдруг резко остановилась, уткнувшись в лошадь Чако. Чако словно замер в седле, выпрямив спину. Он сделал ей рукой знак хранить молчание. Она словно проглотила язык.

Она почувствовала… опасность. Кругом стояла тишина. Ничего не было видно и слышно.

У нее по коже поползли мурашки и сердце сильно забилось. Фрэнсис ждала, когда Чако объяснит ей, что происходит, и даст ей знак, что делать дальше. Но он был словно изваяние в своем седле и молчал.

Время шло. Казалось, что все это продлится бесконечно. Это было слишком утомительным.

Ей стало жутко.

Вдруг она услышала какой-то звук, что-то похожее на шепот. Казалось, что этот шепот окружал их со всех сторон и становился все ближе.

— Чако! — тихо позвала она.

Вдруг она с ужасом увидела, что горы словно ожили, то тут, то там возникали вооруженные всадники. Она поняла, что их окружили воины-апачи. Не зная, что делать, она пыталась найти объяснение всему этому у Чако, который, казалось, был совершенно спокоен и ничего не предпринимал. Она с ужасом смотрела на вооруженных с ног до головы индейцев. Они так же сохраняли спокойствие и чего-то выжидали.

Ее сердце от страха выскакивало из груди, когда она вдруг увидела, по всей вероятности, предводителя индейцев. Он был старше остальных и выдвинулся на пони вперед. У него был широкий нос, низкий и морщинистый лоб, мощный подбородок. Его темные глаза напоминали два куска обсидиана, губы были плотно сжаты, на голове — повязка из кожи, отделанная бисером. На нем были надеты традиционные штаны-бриджи и мокасины, но его брюки, рубашка и куртка были одеждой белых людей. Вне всякого сомнения, это был предводитель.

Только сейчас Чако поднял руку, приветствуя их, и заговорил с вожаком на их родном языке. Его речь была звучной, отрывистой. Он говорил так, будто эта речь была родной и для него.

Фрэнсис не понимала ни единого слова, пока он не произнес имени Джеронимо.

 

Глава 15

Чако чувствовал, что Фрэнсис в панике, но он не мог позволить ей, чтобы она опозорила его перед его дядей. Он посмотрел на нее так, что она поняла — они в безопасности. Только тогда ее побелевшее от страха лицо приобрело естественный цвет.

Он подал ей знак следовать за ним. Вместе с апачи они направились к ближайшему ручью, где могли напоить пони, а затем поесть и поговорить. Чако, Фрэнсис, Джеронимо и еще один воин — его друг Джах— сели на берегу, в тени ивовых деревьев.

— Что занесло тебя так далеко от твоего дома? — спросил Чако, как только они все расселись.

Джеронимо с его людьми были сейчас за сотни миль от резервации в Сан-Карлосе, где похоронены были многие их чирикахуа.

— Видение посетило меня.

— Что же это за видение?

— Женщина-волк. Колдунья.

Посмотрев на Фрэнсис успокаивающим взглядом, хотя она и понятия не имела, о чем они говорят, Чако спросил дядю:

— Ты слышал об оборотне?

— Я чувствую ее присутствие. И она убивает людей. — Старый воин вглядывался в даль, как будто и сейчас видение преследовало его.

— Тех, кого ведьма обрекает на смерть, она выслеживает и калечит, — говорил Джах. — Она убивает, хотя в ее жилах течет кровь апачи.

— Но кто-то должен отомстить этому дьяволу, — сказал Джеронимо. — Очень скоро.

Чако знал, что между различными группами апачи обычно не бывало дружеских взаимоотношений, и он с трудом верил в то, что Джеронимо прискакал сюда, так далеко, чтобы отомстить за джикарилла. А за навахи и испанцев он вообще вряд ли бы стал заступаться.

— Есть еще что-то, что привело тебя сюда.

Джеронимо кивнул, соглашаясь со словами Чако:

— Это ты, сын моей сестры.

При этих словах Чако почувствовал, как мурашки пробежали по телу.

— Ты видел меня в своих видениях?

Дядя опять тяжело кивнул головой.

— Она… убьет меня?

— Этого я не могу сказать. Но что-то явно угрожает тебе. Но ты сильнее, чем думаешь, Чако. Ты такой же, как и я, шаман-знахарь. Ты должен принять этот дар наших предков и использовать его как орудие против сил зла, которые мучают нашу землю.

Хотя долгое время Чако не обращал внимания на свои собственные способности, сейчас он осознал, что наступил именно тот момент, когда необходимо воспользоваться этим даром.

— Так вот зачем ты оказался так далеко от дома, чтобы спасти меня?

— У нас с тобой одна кровь. Ты все, что осталось от Онейды, — сказав это, Джеронимо умолк.

Фрэнсис прошептала:

— О чем он говорит?

— Он говорит, что в своих видениях он видел ведьму, и искал меня, чтобы сказать, что мне грозит опасность.

— Ты веришь в то, что он здесь лишь для этого?

Фрэнсис предположила, что Джеронимо вместе с другими индейцами встал на тропу войны. Чако подтвердил ее сомнения:

— Мой дядя потерял мать, жену и троих детей. Они погибли от рук мексиканских солдат. Думаю, что не только стремление предупредить меня привело его сюда. Он мстит за души погибших родственников и будет делать это по крайней мере еще лет тридцать.

Она осторожно спросила:

— У него такие же видения, как и у тебя? Или, может быть, он видит еще кого-нибудь?

— Что ты имеешь в виду? Кого он может видеть?

— Мне прошлой ночью приснился страшный сон, — призналась Фрэнсис, чувствуя себя неудобно под его пристальным взглядом. — Волк загнал меня в ловушку в каком-то пустынном доме. Когда я схватила волка, он превратился в женщину, затем опять в волка. Но я так и не смогла разглядеть лица. В конце концов ты прогнал оборотня.

Чако не хотелось верить в то, что и Фрэнсис угрожала опасность. В этом была его вина.

— В голове у тебя много всяких страшных мыслей, особенно после всех этих разговоров об оборотне.

— Я тоже так думала… пока я не увидела, что у меня с рукой.

Она показала Чаку руку с синяками и ссадинами.

— А ты не могла сама…

— Нет.

Чако вдруг увидел, как пристально Джеронимо смотрит на Фрэнсис. Он смотрел на нее так, словно пытался оценить ее. Она это тоже заметила. От его взгляда ей стало не по себе, но она старалась не показать этого.

— Я не нравлюсь ему, — прошептала Фрэнсис, глядя в его глаза-обсидианы, устремленные на нее.

— Ты — женщина сына моей сестры, — сказал Джеронимо медленно по-английски. — Хотя я и не люблю бледнолицых, я признаю тебя как члена нашей семьи.

— Спасибо. Это честь для меня, — сказала Фрэнсис.

Джеронимо наклонил голову, затем что-то снял с ремня, где висел револьвер. Это был небольшой мешочек, украшенный бисером. Он подал мешочек Фрэнсис.

Волнуясь, Фрэнсис взяла мешочек и стала его рассматривать:

— Это, наверное, какое-то знахарское средство?

— Этот мешочек защитит тебя и принесет удачу, — сказал ей Джеронимо. А затем, к удивлению Фрэнсис, добавил: — Везде говорят обо мне, что я плохой человек, но нехорошо так говорить. Я ничего не делаю дурного без причины. Один Бог может оценить мои действия, он смотрит на меня и на всех нас. Мы дети одного Бога. Бог слышит меня. И солнце, и мрак, и ветры слышат меня.

Фрэнсис посмотрела на мешочек, который держала в руке, затем на Джеронимо.

— Да, верно, мы дети одного Бога. — Ее глаза засветились радостью, и она произнесла: — Я тоже в это верю. Я принимаю ваш подарок с уважением и всем сердцем.

Она положила мешочек в карман юбки. Чако перешел на диалект чирикахуа и спросил дядю, каковы его дальнейшие планы. Но Джеронимо уклонялся от прямого ответа, видимо делая это умышленно. Он ничего не сказал конкретного, а лишь в общих чертах. Однако Чако не стал его больше расспрашивать.

Затем они поели вместе с дядей и Джахом, и после этого Чако объяснил, что они должны ехать дальше, так как разыскивают одну девушку. Он и Фрэнсис взяли лошадей, но перед тем, как уехать, Чако не мог не сказать Джеронимо:

— Мир меняется, дядя. Старый образ жизни уходит. Ты бы подумал о том, чтобы… смириться с тем, что случилось с тобой.

Голос Джеронимо прозвучал как гром среди ясного неба:

— Я — Джеронимо. И пока бледнолицые не найдут способ остановить меня, я буду свободен как ветер и буду скитаться и бродить по свету. Я не зверь, чтобы меня запирали в клетке на этой сухой негостеприимной земле. Я — апачи.

На прощание, перед тем как взобраться на лошадь, Чако обнялся со своим дядей.

Молчаливый Джах сказал:

— Видение подсказало мне, что тысячи солдат в голубом посланы разбить нас, несмотря на наше сопротивление. Возможно, правительство бледнолицых всех нас перебьет. Их силы превосходят наши и вооружением, и числом. Голубые мундиры уничтожат нас.

Чако посмотрел вниз на дядю и увидел мрачное выражение его лица.

— Я надеюсь, что это видение не сбудется.

— Даже если у нас не хватит сил, чтобы победить, — говорил Джеронимо, — используя сноровку, я помотаю бледнолицых и продержусь некоторое время.

— Тогда постарайся продержаться подольше, — сказал Чако, и с этими словами он поехал. Фрэнсис последовала за ним.

Между индейцами и властями всегда будет война и всегда будут жертвы. Чако ничего не мог сделать, чтобы остановить это кровопролитие. Он не мог спасти все племя. Но мог найти одну испугавшуюся девушку, которая не сделала ничего плохого, а лишь родилась среди тех, кто не пользуется уважением белого населения. И он понимал, что истинный убийца будет наказан за его злодеяния.

* * *

Фрэнсис боролась со своей усталостью и все думала, как долго человек привыкает свободно ездить на лошади целый день. Казалось, что у Чако совсем не было той усталости, что испытывала Фрэнсис. На протяжении всего пути он неотступно шел по следу Луизы, иногда останавливался, чтобы отдохнуть, но не надолго. Сейчас они отдыхали. Прошло несколько часов, как они покинули Джеронимо и его воинов.

Чако внимательно осмотрел следы, а затем сказал:

— Думаю, что мы потеряли след Луизы и ее компаньона.

— Почему?

— Потому что в одном и том же месте следы делают петлю. Плохо, что солнце дольше не продержится. Скоро нам надо будет устроить стоянку.

Они остановятся на ночлег. Она знала, что может произойти между ними, но молила Бога, чтобы этого не случилось. Они продолжали ехать, пока над пустыней не спустились сумерки. Ей становилось жутковато при мысли, что придется спать на холодной земле, что что-то будет ползать по ней и она может стать добычей гремучей змеи.

Единственное, что успокаивало ее, это близость Чако. Она не хотела сейчас думать, что произойдет… если только они вообще попытаются наладить свои отношения. Она, конечно, не могла простить ему убийство, как бы он к этому ни относился, но, кажется, он никогда не избавится от этого порока.

Когда они привязывали лошадей, Фрэнсис спросила:

— А что, Джеронимо и его люди направились на юг?

— Он не сказал.

— Ты не спрашивал?

— Я спросил, но он уклонился от ответа.

— Ты думаешь, он что-то скрыл от тебя?

— Его уклончивость спасает его, поэтому он все еще жив, — сказал Чако. — Я думаю, что он станет сам искать ведьму.

Фрэнсис снимала седло, от усталости она чуть было не уронила его себе на ноги, тяжеленное кожаное седло упало на землю. Затем страшная мысль пришла ей в голову:

— А что, если шаман думает, что это… Луиза?

Чако отрицательно покачал головой, поднял ее седло, затем стал разводить огонь.

— Когда Джеронимо встретит ведьму, он сразу поймет, что это она. Он не причинит Луизе вреда, ведь тебе же он ничего не сделал.

— Это потому, что он считает меня твоей женщиной.

— А это не так?

Напрасно Фрэнсис подумала, что за провокационным вопросом последует нечто большее. Он сразу же отвернулся и продолжал заниматься костром.

А была ли она действительно его женщиной? Хотела ли она быть ею? Да. Но возможны ли между ними близкие отношения при различиях в их темпераментах, во взглядах?

Она сунула руку в карман и достала оттуда мешочек, подаренный ей Джеронимо. Человек, у которого бывают видения, который может заглянуть в будущее, который умеет колдовать и ворожить, принял ее как члена своей семьи. Она почувствовала силу и гордость старого воина, так непохожего на Чако. Воины участвуют в смертельных схватках и иногда лишают людей жизни, особенно здесь, на Западе.

Только она не думала, что сможет когда-нибудь с этим примириться.

Укутываясь в одеяло и собираясь спать, она сказала:

— Чако… хочу спросить о Мартинесе.

Он сразу же напрягся:

— Что именно?

— Что же все-таки случилось на самом деле?

Он оглянулся через плечо:

— Кто-то нанял его убить меня. Я убил его первым.

— Он сказал тебе об этом?

— На словах нет, но его действия говорили об этом.

— А что, если ты ошибаешься?

— Нет, я не ошибаюсь.

— А ты вообще когда-нибудь ошибаешься?

Он посмотрел на нее и сказал:

— А ты?

Их разговор явно зашел в тупик.

Кругом уже было совсем темно, и только маленький язычок пламени словно пытался достать чернильное небо. В середине костра подогревалась кастрюля с едой.

— Убийство Мартинеса сильно подействовало на меня, Фрэнки, — сказал он, сидя на своей сооруженной кровати, затем лег и вытянулся. — Я даже не представлял, что мне так омерзителен запах смерти.

Ее сердце сильно забилось от близости Чако, его нежный голос произносил слова сожаления, которые тронули ее до глубины души.

— Так, значит, больше ты этого никогда не сделаешь?

— Было бы глупо это обещать. Человек не может знать, с чем ему придется столкнуться в жизни, даже тот, кто иногда видит будущее.

Она была разочарована, он не хотел давать ей твердого обещания:

— Я просто не могу понять, как один человек может убить другого.

— Так было и будет.

— Неужели нельзя решать вопросы цивилизованным путем. На востоке люди так не охотятся друг за другом.

— Ты в этом уверена? — Он снял кастрюлю с огня. — Может быть, они просто на людях не убивают друг друга. — Он разложил еду на две металлические тарелки.

— На востоке убийц арестовывают и судят.

— И вешают? Тогда там я бы оказался в руках палача, даже если бы я убил защищаясь.

— Я бы не хотела этого увидеть. Я вообще не хочу смотреть, как гибнут люди.

— А я бы и не хотел никого убивать, если бы не был вынужден это делать.

Они ели молча, хотя у Фрэнсис не выходил из головы их разговор. Она думала о Чако. Была ли она в состоянии принять его таким, какой он есть, ведь она любила его. Несмотря на его некоторую грубость, неукротимый нрав, у него было доброе сердце и, что самое главное, — совесть.

Наверное, ей следовало на многие вещи смотреть иначе и не быть такой строгой. Она хотела верить, что он постарается в дальнейшем избегать кровопролития, если это будет возможно.

Разве только этого ей хотелось?

Закончив есть, они убрали все за собой и были настолько близко друг от друга, что желание полной близости ощущали и он и она. Затем они сидели почти что рядом, Фрэнсис немного вздрагивала.

— Холодно? — спросил Чако.

Воздух был холодным, но все ее тело горело от страстного желания. Она сказала:

— Да, немного холодно.

Набрасывая одеяло ей на плечи, он рукой задел ее грудь.

— Сейчас теплее?

Фрэнсис кивнула. На фоне огня она отчетливо видела его лицо, и от желания внутри разлилось тепло, дыхание замедлилось. Его силуэт все ближе наклонялся к ней, вызывая у нее еще более страстное чувство. Она не двигалась и ждала. Он медленно приблизил свои губы к ее губам… Почувствовав его язык, она издала тихий стон. Все противоречия между ними были сразу же забыты. Фрэнсис чувствовала себя любящей женщиной, страстно желавшей его, и ни о чем другом она не хотела думать.

Она дотронулась до него сначала робко, а потом совершенно свободно, наслаждаясь его поцелуем. Она хотела ощутить его теплую кожу и ладонью прикоснулась к его животу. Он поймал ее руку и силой отвел ее вниз, пока она не коснулась его уже напряженного члена.

Чако застонал и пробормотал:

— Ах, Фрэнки, что ты делаешь со мной…

Затем он начал целовать ее в шею, отчего у нее по спине побежали мурашки. Она стала расстегивать его брюки, а он — ее юбку. В этом деле он был более искусным и быстро стянул с нее юбку. Она осталась в туфлях. Когда она сняла с него брюки, он лег и потянул ее на себя, что немного озадачило Фрэнсис, не привыкшую к такой позе. Одной рукой он провел по ее животу. Затем пробрался через жилет, блузку и лифчик к соску и стал ласкать грудь, пока соски не превратились в маленькие камешки.

Другой рукой он медленно стал возбуждать ее самое чувствительное место, отчего оно сделалось влажным. Он ласкал ее половые органы, и от удовольствия она глубоко дышала, всасывая холодный ночной воздух. Потом она сидела на нем, словно на гнедом, но это не имело ничего общего с ощущениями при верховой езде. При приближении к вершине блаженства ласки Чако становились более интенсивными. Она тяжело дышала и, ощутив оргазм, издала пронзительный крик блаженства. Чако тоже подходил к кульминации. Он взял ее руками за талию, посадил так, что его член полностью вошел в нее. Затем он перевернул ее, положил на землю и лег на нее, их тела переплелись. От его тяжести она задыхалась, но чувство удовлетворения было сильнее этого. Она лежала, уткнувшись носом в прядки его спутавшихся волос. Он целовал ее лицо, удовлетворенный слиянием с ней, и наконец наступил его оргазм.

Спустя несколько мгновений, когда Фрэнсис немного успокоилась, она вдруг засмеялась. Ее смех был встречен ворчливым вопросом Чако:

— А что такого смешного?

— Я смеюсь над нашим видом: посмотри — из всей одежды на нас с тобой только обувь.

— Это легко исправить.

Через несколько мгновений они были совершенно раздетыми. Они легли вместе на сооруженную постель, прижавшись друг к другу.

Крепко обнимая ее, он спросил:

— Ты еще собираешься вернуться на Восток?

Фрэнсис вспомнила о своем намерении уехать, как только у нее будет достаточно денег… но это ведь было до того, как чувство к Чако овладело ею.

— Я говорила так, не зная, что со мной произойдет, — тихо ответила она, целуя его в шею.

— А как же учительство?

— Должна сказать, что эта карьера закончилась для меня. — И не только потому, что у нее не было необходимых рекомендаций. Теперь она уже не могла бы мириться со сплошными запретами и ограничениями. Теперь она уже никогда не откажется от чувства свободы, которое она испытала здесь, на Западе.

— Но ты ведь скучаешь по цивилизации?

— Иногда.

Особенно после вооруженных стычек, когда приходится видеть, как просто здесь убить человека. Однако эту мысль она не собиралась высказывать вслух, по крайней мере сейчас, когда между ними была полная гармония.

— А что ты, Чако, думаешь делать?

— Вчера Дон Армандо сделал мне еще одно предложение, — сказал он, нежно проводя рукой по ее спине.

— Что же он предлагает?

— Землю. Он мог бы предоставить мне несколько сот акров земли под пастбище, это примерно час езды от Санта-Фе. Там есть вода, небольшая хижина.

— И что же он хочет взамен?

— Он хочет, чтобы я жил там, либо держа свой скот, либо работая на него. За мной выбор. И я должен согласиться бывать у него, чтобы мы лучше узнали друг друга.

— Разве это так плохо?

— Моя мать…

— Возможно, тоже хотела бы этого для тебя.

— Он не может купить меня и заставить быть его сыном против моей воли.

— Вот и не позволяй ему сделать это. Просто предоставь ему шанс.

— Так, значит, ты думаешь, что я должен принять его предложние, отказаться от работы в «Блю Скай» и стать владельцем ранчо?

Он продолжал проводить рукой по ее спине, но сейчас в его движении больше ощущалось напряжение, чем чувственность.

— Я думаю, для тебя важнее помириться со своим прошлым, нежели работать в казино. — Фрэнсис очень хотела, чтобы хоть что-то заставило ее отца терпимей относится к ней. Она надеялась, что, может быть, и он хочет, чтобы исчезла трещина в их отношениях. Конечно, Фрэнсис было трудно отказаться видеть Чако каждый день, но и эгоисткой она не могла быть. — Да, я думаю, что лучше для тебя принять это предложение. Ты это сделаешь для себя, а не для него.

Фрэнсис обвила его ногой и уткнулась ему в шею. Чако ответил на ее нежность так, как будто он долгое время был без женщины. Если скоро им суждено разлучиться, то сейчас они хотели использовать каждую отведенную им минуту. Фрэнсис считала, что между мужчиной и женщиной всегда возникают проблемы. В их отношениях также было много больных мест, может, даже слишком много. Но эти проблемы не шли ни в какое сравнение с тем злом, какое им могла причинить ведьма.

* * *

На рассвете они опять отправились искать Луизу. После ночи любви Фрэнсис надеялась расслабиться. Однако ей опять приснился кошмарный сон. Казалось, стоит ей лишь подумать об оборотне, как тут же появляется его дьявольский дух.

Начавшийся день был холодным и серым, что не типично для Нью-Мексико, где обычно тепло и ясное небо.

Фрэнсис боялась, как бы плохая погода не была предвестником беды.

Но вскоре Чако развеял ее дурные предчувствия. Изучая следы лошади Луизы, он сказал:

— Я думаю, мы уже близки, чтобы поймать беглянку.

— Почему ты так думаешь?

— Они направились прямо в ущелье.

— Ты уверен?

— Я знаю эту местность достаточно хорошо.

— Тогда мы вернемся в Санта-Фе перед наступлением темноты.

— Будем надеяться.

Ущелье оказалось намного больше, чем Фрэнсис предполагала. Она подумала, что вряд ли сама выбралась бы отсюда.

— Луиза, — позвала она ее. — Это Фрэнсис.

Ее слова рикошетом отлетели от возвышавшихся над ущельем склонов гор. Но никаких признаков чьего-то пребывания не было.

— Ты уверен, что они не могли выйти отсюда? — спросила она Чако.

— Тогда были бы следы. Но ни одного свежего следа, который бы говорил, что кто-то выходил отсюда, — заверил он се. — Они наверняка где-то здесь.

Они ехали по ущелью, и Фрэнсис заметила, что над ними, высоко в скалах, находилось нечто похожее на вход в пещеру.

— Что там, пещера?

— Это брошенные жилища людей, — пояснил Чако.

Фрэнсис напряженно вглядывалась в эти пещеры и заметила, что для подхода к ним были высечены специальные ступеньки-опоры.

— Если Луиза и ее спутник прячутся в одной из них, — говорила Фрэнсис, — где же они тогда оставили своих лошадей?

Раздавшееся ржание было ответом на се вопрос.

— Вон там они прячут их, — подтвердил Чако, показав на можжевельник, росший у основания скалы, и вскоре они увидели там какое-то движение.

— Луиза! — закричала Фрэнсис, направляя лошадь вперед.

И не успели они подъехать к привязанным лошадям, как эхом пронеслось:

— Фрэнсис! — И наверху у входа в пещеру появилась Луиза. — Это вы!

Девушка стала спускаться вниз по скале. Сердце Фрэнсис сильно билось, она боялась, что Луиза может сделать неверный шаг, и тогда страх Бэлл потерять дочь мог бы превратиться в реальность. Фрэнсис слезла с лошади. Перед тем как Луиза бросилась в объятия Фрэнсис, она заметила, что у входа в пещеру стоял человек в голубом мундире.

— С тобой все в порядке? — спросила она девушку, одежда которой была небрежной, а волосы — взъерошены.

— Я так рада видеть вас. Я такая глупая.

Продолжая прижимать Луизу, Фрэнсис с укором посмотрела на спустившегося вслед за Луизой молодого офицера. Он стоял на расстоянии, и чувствовалось, что ему неловко перед ними.

— Бэлл ужасно волнуется за тебя, Луиза.

— А я думала, мама была бы рада избавиться от меня.

— Твоя мама любит тебя. Жизнь для нее закончится, если она тебя потеряет, — сказала Фрэнсис, а затем, посмотрев на молодого офицера и помня, что Луиза клялась, что никогда не убежит с мужчиной, как это сделала в свое время ее мать, спросила:

— Ведь не из-за этого молодого человека ты убежала, не так ли?

Отрицательно качая головой, Луиза высвободилась из объятий Фрэнсис, стараясь не смотреть на молодого офицера с белокурыми волосами, который стоял навытяжку.

— Лейтенант кавалерии Сэмюэл Стронг к вашим услугам, мадам.

— Он думал, что заставит меня вернуться домой, — сказала Луиза. — Вместо этого мы заблудились.

— Я все равно нашел бы дорогу назад, — оправдывался он. Молодой офицер не двигался. Его глаза светились, он пожирал ими Луизу, и Фрэнсис был хорошо знаком этот мужской взгляд.

Фрэнсис не знала, то ли благодарить его за то, что он защищал Луизу все это время… то ли попросить Чако хорошенько отхлестать его. Между Луизой и этим молодым человеком что-то явно произошло.

— Ты поедешь с нами в Санта-Фе, Луиза, — сказал Чако.

— Я не могу вернуться в город.

— Шестнадцатилетняя девушка не должна бродить одна, — сказала Фрэнсис, пристально глядя на лейтенанта. Было очевидно, что возраст Луизы удивил его.

— В городе думают, что это я убила тех мужчин, — говорила Луиза. — Если я вернусь, они повесят меня.

— Никто не посмеет повесить тебя, — пообещал Чако. — Я непременно найду настоящую убийцу.

— А пока я попрошу, чтобы Адольфо охранял тебя, — добавила Фрэнсис. — Как только они увидят его ножи, они не посмеют даже приблизиться к тебе.

Когда в знак согласия Луиза кивнула головой, Фрэнсис почувствовала истинное облегчение.

* * *

Оседлав своих лошадей, они направились домой. Первым ехал Чако, затем Луиза рядом с Фрэнсис, а Сэм завершал шествие.

Несколько раз они останавливались, чтобы поесть и дать отдохнуть лошадям. На протяжении всей дороги в Санта-Фе Луиза старалась не смотреть на лейтенанта, она явно избегала его. Фрэнсис присматривалась к девушке: интересно, насколько близки они были с молодым офицером? К стыду Луизы, она поступила вопреки всему тому, что говорила Фрэнсис о своем отношении к мужчинам. Оказавшись в объятиях Сэма, она забыла все свои высокомерные слова, все благие намерения — она просто потеряла голову. И теперь он, наверное, думает, что она такая же, как ее мать и «девицы» из притона. Она не могла этого вынести. Она также беспокоилась, какова будет реакция матери, когда та узнает, что произошло.

Слава Богу, вернувшись на закате в Санта-Фе, в «Блю Скай», она поняла: главное для матери — видеть ее живой и здоровой.

— Никогда больше не пугай меня так, малыш, — причитала Бэлл, прижимая Луизу к себе.

Вряд ли теперь Луиза чувствовала себя ребенком, однако она ответила:

— Я больше не буду, мама. Обещаю тебе.

— Не знаю, как вас, Фрэнки и Чако, благодарить.

Девушки из «Блю Скай» высыпали на площадку перед зданием, бурно обсуждая случившееся. Мать и дочь стояли обнявшись и рыдали, уткнувшись друг другу в плечо.

Чако отвел лошадей на конюшню. Луиза украдкой поглядывала на Сэма, желая, чтобы он хоть как-то подбодрил ее.

Но он молча стоял позади лошади, наблюдая за происходящим, как будто ждал, что она сделает первый шаг навстречу ему. Наконец, лейтенант Сэмюэл Стронг направился в форт Марси, ни разу не оглянувшись.

 

Глава 16

Фрэнсис не желала его. Только к такому заключению мог прийти Чако после их последнего разговора. Он многого не понимал. Она предавалась любви с такой страстью… но о своих чувствах к нему она даже не заговаривала. А что вообще он мог ожидать от женщины, тосковавшей по цивилизованному обществу, которая практически сама отталкивала его, лишая его работы в казино и отправляя к малознакомому человеку.

Он натягивал ботинки и не собирался тратить зря время. Он отдохнул один день и убедился, что разъяренная толпа городских жителей уже успокоилась и не собирается линчевать Луизу.

Сейчас он намеревался лишь побыстрее уехать, как и посоветовала ему Фрэнсис.

Он уже брал седельную суму, когда увидел, что она стоит в дверях.

— Так что, ты уезжаешь? На два, может быть, три дня?

Чако делал над собой усилие, чтобы не смотреть на нее.

— Может быть, и так, как получится.

Он не знал, сколько он пробудет у де Аргуэлло, но времени у него будет достаточно, чтобы посмотреть его землю и решить, стоит ли ему оставаться. В противном случае, независимо от того, хочет Фрэнсис или нет, он вернется обратно.

— А как Луиза? — спросил Чако.

— Все еще напугана, — сказала она, подходя к нему ближе. — Хотя Адольфо все делает, чтобы как-то отвлечь ее, рассказывая ей всякие истории о своей юности в Мексике.

В действительности стремление Чако отыскать настоящего убийцу было намного сильнее его желания поехать к де Аргуэлло. Однако он сомневался, что найти ведьму будет так просто, хотя у него и был его особый дар — его способности знахаря-шамана. Он должен был в спокойной обстановке, не спеша, в одиночестве продумать, как узнать оборотня. Он, разумеется, не был подготовлен и не обладал всем тем, что умеет и знает шаман. Но он очень надеялся, что видение посетит его и он увидит человеческое лицо оборотня.

Какое-то время он был почти убежден, что Магдалина и есть ведьма, но потом понял, что ее колдовские способности не имеют ничего общего с силами зла.

Он подумал и о другой женщине, которую знал.

— Интересно, если Минна Такер так обвиняет Луизу, не является ли она сама ведьмой? — говорил он Фрэнсис, укладывая свои вещи в дорожный мешок.

— Ты думаешь, Такер способна была убить тех мужчин?

— Кто угодно способен убить их… за исключением некоторых, — сказал он и пристально посмотрел на нее. Он сдерживал себя, чтобы не повалить Фрэнсис на кровать и не предаться любви. Ему так хотелось изменить свое решение и никуда не уезжать. — Я слышал, что она просто сумасшедшая. К тому же она пьет, говоря при этом, что употребляет лекарство.

— Но ведь оборотень охотится за тобой. Разве Минна Такер что-то имеет против тебя?

— Может быть, она думает, что это я застрелил ее мужа, — говорил Чако, продолжая укладывать вещи. Убирая свой бритвенный прибор и мыло, он почувствовал, что от Фрэнсис исходит приятный аромат, очевидно, она принимала вчера ванну. — Такер работал на железной дороге, и кто-то из бандитов убил его.

— Но ведь это не ты?

Чако был неприятен этот вопрос. Неужели она обвиняла его во всех смертных грехах, во всех убийствах на этой территории.

— Нет, Фрэнсис, это был не я.

Чако думал, что ведьмой могла бы быть и Бэлл, хотя он и не сказал этого Фрэнсис, так как они были подругами. Фрэнсис рассказывала ему, что Бэлл зарезала своего первого мужа и была потом в сумасшедшем доме. Поэтому она могла представлять опасность. Фрэнсис также рассказывала, что отец Луизы был убит одним из ополченцев шерифа. А он, Чако, приблизительно в это же время был в Техасе как раз одним из таких ополченцев и во время рейдов убил несколько команчи. Может, один из них и был мужем Бэлл? Но, конечно, точно он знать не мог.

— А не задумывался ли ты когда-нибудь об Инес?-спросила Фрэнсис, видя, что он уже собрал свой дорожный мешок. — Я понимаю, ведь она жена твоего отца, но все же…

— Я тоже думал о ней.

— Есть что-то странное в ее поведении, не очень естественным кажется ее желание исполнять рол