Ядне была права: за украденную девушку последовала месть. Днем, когда хозяин с сыном занимались вязанием новых нарт, к становищу пришел олень с черной стрелой на белом боку — знак войны людей Вайнота. Рассматривая оленя, любимец божий сказал сыну:

— У них война, что свадьба — все по правилам.

Мэбэт пошел в чум, чтобы переодеться в новую малицу. Он хоть и презирал обычаи, но знал их. Немного погодя, после прихода оленя, должны прибыть посланцы враждебного рода, чтобы обговорить условия войны и обозначить место будущего сражения. Не принять посланцев — значит признать себя побежденным еще до того, как в небо уйдет первая, сигнальная стрела.

Мэбэт желал встретить будущих врагов достойно, потому и пошел переодеться. Хадко догадался обо всем, но продолжил в одиночку заниматься прерванным делом. Он все еще помнил о том кратком, молчаливом приступе ненависти к отцу.

Загромыхал Войпель, вслед за ним залаяли другие собаки — показались посланники. Пара оленей быстро несла нарты под заледенелым красным флагом. Сидели в них два старика, годных лишь на то, чтобы обговаривать условия войны.

— Приветствую вас, почтенные, — кланяясь, сказал Мэбэт.

Старики приняли приветствие за издевательство (они были правы) и не ответили на него.

— Ты истощил терпение всех, Мэбэт, — начал один из них, сухой, с треугольным от огромных скул лицом, с которого свисали длинные, скрученные как тонкая веревка усы и бородка, заплетенная в косу. — Пусть наш род Вайнота станет первым, кто остановит тебя, а если надо — прекратит твою жизнь.

— Зачем ты похитил девушку? — потрясая кулаками, закричал другой старик. — Или у тебя нет оленей, чтобы заплатить калым?

— Или твои лобазы пусты? — подхватил первый.

Старики кричали попеременно, выбрасывая в Мэбэта свой гнев и давая понять как оскорблен и зол на него род Вайнота.

— Сколько зверя ты убил в чужих угодьях!

— Сколько девушек ты украл!

— И никогда не приходил с примирением!

— Ты радуешься тем, что унижаешь людей…

— Тебе нравится уязвлять гордость родов…

— Но скоро этому придет конец…

— Скоро, скоро мы остановим тебя…

Так продолжалось долгое время. Наконец Мэбэт ответил старикам почти дружелюбно.

— Я не понимаю вашего гнева, почтенные. Да, я похитил девушку, но ведь я никого не убил при этом?

После сказанного Мэбэтом старики начали перешептываться друг с другом, но так громко, что их разговор слышали все:

— Он издевается…

— Он ищет своей смерти…

— Может быть, он хочет, чтобы мы поблагодарили его за то, что он никого не убил?

— Безумный, безумный…

Мэбэт прервал притворный разговор посланников.

— Что же касается украденных девушек, — сказал любимец божий голосом, который становился все менее приветливым, — то я вполне признаю это. Но вряд ли меня можно считать разбойником, ведь я уводил женщин, помогая другим людям, которые не могли купить себе жену. Для себя же увел только одну — это моя жена Ядне, вот она, перед вами. И вашу девушку я украл не для себя — для своего сына. Он у меня слишком праведен, отчего попал в скверное положение и едва не умер от горя.

Мэбэт уже знал, что старый Пяк, отлежавшись в чуме и оправившись от страха, счел себя победителем и разнес по родам историю позорного сватовства Хадко.

— Напрасно, вы корите меня так жестоко. В одном вы неправы, почтенные. Мне не доставляет удовольствия унижать людей и оскорблять гордость родов — хотя бы потому, что ни один из людей не дал мне понять, что он по-настоящему уязвлен и унижен.

Мэбэт говорил так, как привык — он говорил правду. Обычай допускал красть невест, но тот же обычай, чтобы избежать войны, требовал от мужчины помириться с родителями украденной девушки — прийти в становище с дарами, просить прощения и родительского благословения. Обычно, если между родами или семьями не было давней и жестокой вражды, да и запоздавший калым приходился по вкусу, укравший получал жену. Сбыть повзрослевшую дочь по цене ниже ожидаемой, считалось куда меньшей прорухой, чем держать ее при себе, кормить, одевать и в конце концов дождаться, когда она превратится в старую деву и станет никому не нужна.

Если в течение года похититель не приходил мириться, то семья невесты могла счесть себя окончательно оскорбленной и получала признанное всеми право на законную месть. Случалось, что и мстили — особенно, если девушка была красива, происходила из богатого семейства, и ее отец всерьез рассчитывал прирастить свои богатства удачным замужеством дочери. У бедных все было куда проще, но и за ними признавалось право очистить запятнанное достоинство.

Выждать год у Вайнотов не хватило терпения — да и не видели они в том смысла. Легче дождаться оживления мертвеца, чем Мэбэта или его сына с примирительными дарами и просьбами о прощении. Поэтому решили Вайноты раньше положенного срока прислать оленя войны.

Мэбэт, не единожды причастный к краже невест, никогда не подвергался мести. Узнав имя похитителя, оскорбленные слабели гневом, и в конце концов забывали обо всем. Никто не хотел испытывать судьбу, связываясь с любимцем божьим. Конечно, стыд не сразу покидал людей, про себя и меж собой они оправдывались тем, что все случилось так, как случилось, и в конце концов это к лучшему — особенно, если семья бедна и слаба мужчинами, то будь невеста прекраснее богини, вряд ли можно надеяться на большое богатство, вырученное через ее удачное замужество. Взять жену только из-за ее красоты и тем более по любви могли позволить себе те, кто слишком богат или слишком силен, а таковые в последнее время встречались редко. Одному только Мэбэту божья любовь заменяла все богатства и давала все права.

Украденная Женщина Пурги была прекрасна, а род Вайнота богат и силен мужчинами. Мэбэт знал это, и не слишком удивлялся тому, что похищение Хадне не закончилось привычным трусливым миром, как все предыдущие похищения невест.

После некоторого молчания заговорил старик с заплетенной бородой. Он уже не давал волю своему гневу.

— Мы знаем, Мэбэт, что ты все еще ловишь стрелы на лету, хотя и сед. Наверное, ты будешь рад дожить то той поры, когда твоя голова совсем побелеет и станет как наши головы. Но подумай! Ведь и летнее солнце заходит, и зеленый лес становится черным на всю долгую зиму…

Вздрогнула Ядне — старик проговаривал ее вчерашние мысли, будто кто-то из бесплотных принес ему их, не растеряв ни слова.

— Сила не ушла от тебя, Мэбэт, и удача всегда бежала рядом с тобой, как верный пес, не покидая тебя ни во времена блага, ни в пору беды — продолжал старик. — Ты не знаешь предела своей силе и удаче, однако, согласись со мной, в том не твоя заслуга. Бесплотные не послали тебе такого испытания, которое показало бы тебе самому предел твоей силы. Видимо, на то была их воля и не нам, людям, спорить с ней. Но я, смертный человек, и буду рассуждать как смертный. Ты можешь поймать одну стрелу, или две стрелы, даже три. Однако, сможешь ли ты отмахнуться от десятка стрел, сможешь ли отогнать от себя сотню стрел? Подумай, Мэбэт…

— Подумай, — подхватил второй старик. — Мы прислали тебе оленя войны, а значит, не собираемся играть с тобой и оставлять дело нерешенным. Вайнотов много и, если потребуется, мы пойдем на тебя все и не устыдимся. Мы оскорблены и сейчас не праздник, чтобы тешиться единоборством. У тебя есть семья, жена и сын, еще неопытный в делах. Не подвергай опасности их участь и саму жизнь.

Мэбэт догадывался, к чему ведут старики, хотя и не придавал их словам особого значения. По правилам переговорщики обязаны напомнить о возможности примирения и, если договориться о мире не удавалось, тогда война вступала в свое право. Любимец божий знал: сейчас они предложат вернуть им Хадне, либо отправиться к ее родителям с дарами и просьбой о прощении. К тому же вряд ли стариков устроит, если все это сделает Хадко — кающийся юнец не удовлетворит уязвленную честь Вайнотов и сама месть станет неполной и, наконец, постыдной. Кающийся Мэбэт — другое дело.

В конце концов, переговоры утомили любимца божьего. Поклонившись старикам, он повернулся, пошел в дальний чум и скоро появился вместе с Хадне. Она не слышала, о чем говорили Мэбэт и ее родичи, но по шуму — скрипу нарт, лаю собак и обрывкам фраз — догадывалась, что происходит. Заботами Ядне первое оцепенение покинуло ее, она начала есть и немого говорить. И Хадко — будущий нежданный муж — показался ей не столь страшным. Но Мэбэта она боялась.

Это был немой, обездвиживающий страх. Он пришел после того, как любимец божий впервые дотронулся до нее.

Женщину Пурги Мэбэт похитил с волшебной легкостью.

Ранним утром, совсем недалеко от становища, там, где лес отступил от речного берега, увидела Хадне чудо. Три розовые куропатки выпрыгивали из сугробов и, взлетая на малую высоту, падали и снова пропадали в белом. Заворожено смотрела Хадне на чудесных птиц, встреча с которыми предвещала счастье и, чтобы увидеть его поближе, Женщина Пурги побежала туда, где совершался этот невиданный танец.

Куропатка упала почти у ее ног и тут же снег, разглаженный ветром, взметнулся за спиной и неумолимая сила обрушилась на плечи и мохнатой рукавицей зажала рот. Хадне не заметила, как оказалась в нартах под шкурами: она не видела и не слышала ничего. Та сила не причинила ей боли, она была как обморок.

Всю дорогу девушка лежала в темноте, не смея пошевелиться, так что не было нужды связывать ее. Хадне чувствовала олений бег, слышала крики людей. Но все это неслось мимо нее, происходило с каким-то другим существом, по нелепости оказавшемся в ее теле.

Мэбэт, похитив невесту для сына, радовал сам себя — ведь такого он еще никогда не делал. Он хотел еще раз полюбоваться на божью любовь к нему и бесплотные (несомненно — они были замешаны в этом предприятии) исполнили его желание даже лучше и красивее, чем надеялся сам божий любимец.

Отправляясь к Вайнотам он загадал увидеть розовую куропатку, свою удачу, и, когда остановился ненадолго, чтобы дать передохнуть оленям, увидел не одну, а сразу трех птиц. Мэбэт поставил три петли, не особо стараясь, припорошил их снегом и скоро держал в руках три теплых, слегка дрожащих тельца. Птицы показали удивительную покорность и не пытались вырваться. Недалеко от становища Мэбэт опять остановил нарты, по одной длинной петле надел на лапки каждой птицы и незаметно положил их в снег. Сам любимец божий зарылся в сугроб, как птица, и лежал, дыша через высушенный полый стебель растения порыс, пока ветер не сделал снег над ним ровным и блестящим. Концы петель он держал в руках и птицы покорно ждали сигнала.

Небо только начинало проясняться. Просыпались, выходили из чумов люди, и когда слух Мэбэта различил молодой девичий голос, он стал попеременно дергать за концы петель — розовые птицы то взлетали, то падали…

Поблизости в лесу ждали хозяина два белолобых оленя: они выходили на звук, который знал только один человек — Мэбэт.

Люди видели возникшую как из-под земли упряжку, потом заметили исчезновение Хадне — дочери наипочтеннейшего и старейшего — и бросились догонять. В той погоне Вайноты не пролили ни капли крови, хотя Мэбэт не промахнулся ни разу. Его лук метал тупокнечные стрелы, они били по головам и преследователи падали оглушенные. После этой погони у них страшно болели головы, будто от чудесных грибов Одноглазой Ведьмы…

А теперь любимец божий и его невестка стояли рядом, на виду у всех — и Хадко, и Ядне, и посланцев Вайнота. Мэбэту не было необходимости держать Хадне, он не прикасался к ней. Даже вид родичей в нартах под красным флагом войны нисколько не подействовал на нее. Так они стояли какое-то время и, когда молчание стало тяжелым, как весенний снег, не выдержал один из стариков:

— Хадне, доченька, скоро ты будешь дома, у своего отца, мы вернем тебя, Хадне…

Слова старика остались без ответа. Хадне не двигалась.

— Вы видите — она не хочет обратно. Уходите и вы.

Все, кроме Мэбэта, вздрогнули от голоса, потому что это был голос Хадко, дотоле не проронившего ни слова.

— Она не хочет, — тверже повторил Хадко.

Посланцы опешили. Первым пришел в себя старик с заплетенной бородой.

— С каких пор, Мэбэт, сопляк решает дело войны в присутствии отца?

— Он не сопляк, — ответил Мэбэт. — Он муж.

Война неизбежна — теперь в этом не оставалось сомнений.

— Ты сам навлекаешь беду на себя и свою семью, — сказали старики. — Если понадобится, мы придем большим войском.

— Приходите, — холодно сказал Мэбэт.

Посланцы, как полагалось в таком случае, стали говорить об условиях войны: они спрашивали врага, где было бы удобнее всего им сойтись — на речном льду, или на снежном поле, как раз там, где была похищена Хадне. Не выказывая ни малейшего беспокойства, Мэбэт ответил старикам, что лед уже не так крепок, лучше на поле.

— Тем более, — добавил он, — это место теперь хорошо мне знакомо.

Старики предложили сойтись через три луны, биться с восхода до заката, ночью не поднимать оружия, убитых оставлять на поле боя, раненых в плен не брать, давая им уйти к своим. Тут же они получили согласие врага. Дело было сделано, посланцы могли отправляться обратно. Однако, недоумение, почти растерянность, становилось в них все сильнее. Пусть тайга и тундра знают, что Мэбэт небывалый человек, но, чтобы одна семья — всего лишь двое мужчин — приняла вызов от целого рода, такого еще не бывало никогда. Посланцы утешали свое смущение догадкой, что любимец божий призовет себе помощников. Но они забыли, что у Мэбэта нет друзей.

А самым удивительным было то, что эту войну вызвал Хадко. Старики видели в том мальчишескую глупость, смешанную с необузданной дерзостью. Но то, что Мэбэт одобрил выходку сына, поднимало в их душах мутное предчувствие.

Когда скрылись нарты с красным флагом, Ядне упала на колени и заголосила, обняв ноги мужа. Она умоляла его догнать посланцев, сказать им, что всему виной его гордость и глупость ее ребенка, что все надо вернуть и договориться о мире — иначе гибель, гибель, гибель…

Мэбэт нагнулся, освободил свои ноги от сцепленных ужасом рук жены, поднял Ядне и прижал к себе — она не помнила, когда он вот так, как сейчас, прижимал ее к себе. Так они стояли, обнявшись, пока Ядне не перестала рыдать.

— Иди в чум, свари много мяса, — тихо приказал божий любимец. — Нам всем надо хорошо поесть.

Понурив голову, жена пошла делать то, что было сказано.

Кроме того Мэбэт велел не трогать Хадне, ничего не говорить ей, не нагружать работой, но только беречь. В сущности, похищенная девушка рода Вайнота еще не вошла в его семью, она была спорной землей, с которой нельзя ничего брать, пока дело не решено оружием и воинской удачей.

Старые посланники напрасно мучились сомнениями о том, что любимец божий легко принял эту нелепую войну, поскольку уже имел ее замысел, коварный и невиданный. Никакого замысла у Мэбэта в тот момент не было: он не знал, как будет воевать.

Не о войне были его мысли — их занимал Хадко.

Поступок сына казался ему странным. Вряд ли можно думать, что в нем возникла любовь к Хадне, ведь они почти не виделись. И вдруг Мэбэт понял — не красота нежданной невесты и не остатки отчаяния заговорили в Хадко. В нем проснулась та изначальная, самая первая, звериная война, которая предшествовала всем войнам — за земли, богатства и власть, ради мести, славы или простого желания убить. Это война за женщину. Звери разрывают друг друга в битвах за самку. Боги ревнуют и бьются за благосклонность богинь. Женщины — первая добыча племени, выброшенного судьбой в чужие необжитые места. Потом, если набег выйдет удачным и существование племени не прекратится, в силу вступит обычай. Но первая война остается первой войной — она прячется глубоко в крови мужчины и выходит наружу, когда все приходится начинать сначала…

Поступок сына вдруг открыл божьему любимцу, что в Хадко живут два человека, один из которых — вожак племени, выброшенного судьбой в чужие места. Он поступает по внутреннему велению и не прячется за обычай.

Так думал Мэбэт. Он ошибался…