Маленького роста, согбенно и тихо, шел за Мэбэтом человек. Он не приближался к нему, не пытался догнать и заговорить, но останавливался, если останавливался Мэбэт, и чего-то ждал.

— Кто ты и зачем идешь за мной?

Человечек не ответил, только прикрыл лицо рукавом изношенной малицы, слишком большой для него, видно с чужого плеча. Оружия при нем не было.

— Чего тебе надо? — снова спросил Мэбэт. Он не чувствовал опасности.

Наконец человечек приоткрыл лицо, такое же размытое, как у других здешних обитателей. Чтобы узнать человека, нужно было хорошо запомнить его в жизни. Но этого парня Мэбэт не знал, хотя, несомненно, встречался с ним.

Человечек переминался с ноги на ногу, будто набирался смелости заговорить, и, наконец, спросил:

— У тебя есть гребешок?

Вопрос показался Мэбэту не столько глупым, сколько странным.

— Зачем мне такая вещь? Ведь я не женщина.

— Жаль, — глубоко и горько вздохнул человечек. — Жаль, что у тебя нет гребешка. У меня очень болят волосы. Я слышал, если причесать их гребешком, особенно серебряным или из белой кости морского зверя, будут болеть не так сильно…

Из ровдужьего мешка на поясе он достал волосы, снятые вместе с кожей и показал Мэбэту:

— Вот — болят, а причесать нечем…

Любимец божий вздрогнул — это был тот самый разведчик Вайнотов, которому он содрал кожу с головы, потом убил и спрятал под упавшим деревом. Мэбэт вспомнил его, хотя видел человечка совсем недолго. Выследить и убить разведчика не составило труда, к тому же этот юнец был нестоящий противник. Поймать, убить и спрятать тело — все это уместилось в несколько мгновений. После чудесной победы над Вайнотами это малое военное дело осталось в памяти лишь кратким удовольствием от хорошо сделанной работы.

Но сейчас именно это воспоминание стало главным для Мэбэта, и ударило в сердце, когда человечек, угадал его мысли:

— А ловко ты это сделал, — сказал он, и размытое лицо подернулось чем-то напоминающим улыбку. — Где только научился такому? Мне бы так… Ты не бойся, я ничего не попрошу. Разве что гребень, но у тебя его нет.

Человечек снял капюшон малицы, показал оголенную кость головы.

— Я даже не в обиде на тебя, ведь ты поступил по закону войны. Окажись ты на моем месте, и я бы срезал тебе макушку… если б дотянулся. Уж больно ты высок.

Он рассмеялся, довольный своей шуткой, но скоро погрустнел, сказал: «Жалко», — помолчал немного и вновь оживился:

— Но я доволен. Знаешь, чем я доволен? Тем, что даже не вскрикнул, когда ты свежевал мою голову. Я вел себя как настоящий воин. Ты согласен?

— Да, ты вел себя, как настоящий воин, — глухо, почти подавленно ответил Мэбэт. — Только настоящий, опытный воин умеет терпеть боль так, как терпел ты. Хотя ты совсем молод. Как твое имя?

Собеседник, казалось, не услышал вопроса: его занимало другое:

— Ты кому-нибудь сказал, что я вел себя, как настоящий воин? Кто-нибудь знает? Скажи, это самое главное для меня.

Мэбэт понимал: единственное, чего не стоило говорить этому человеку, была правда о нем. Но солгать любимец божий не мог. Он замолк, подбирая слова.

— Только я был свидетелем твоей храбрости, кроме меня о ней не знает никто.

Человечек поник.

— Жаль, — он едва не плакал. — Я ведь сам напросился в разведку, хотел, чтобы все знали — пусть я приемыш, сирота, не своим очагом живущий, но от меня есть толк и польза, даже большая, чем от своих.

Сунув волосы в мешок, он повернулся, чтобы уйти.

— Стой, не уходи — крикнул Мэбэт. — Я вернусь в мир и расскажу всем о твоей храбрости. Как твое имя?

— Ты говоришь правду?

— Да… Если, конечно, мне хватит сил дойти до конца.

— Я помогу тебе. Пойдем вместе, я замолвлю за тебя перед моими родичами, они ждут впереди. Там много народу.

Они пошли рядом и маленький разведчик рассказывал свою жизнь.

Звали его Сусой, что значит Немощный.

— Плохое у меня прозвище, — говорил Сусой, — и самое главное, что неправильное. Какой же я немощный, если и дрова рубить, и нарты тащить, и оленя заарканить — все могу. А они — Сусой… Я потому и напросился тебя выследить, чтобы мне другое прозвище дали. Какое-нибудь красивое, чтобы боялись.

Родичами, о которых говорил маленький разведчик, оказалось истребленное войско Вайнотов. Во главе его был Няруй, который не вынес позора и сам себя убил.

Вожак сидел на снегу, скрестив ноги, и будто пел песню сам себе, раскачиваясь в такт словам:

— Разве может один человек противостоять войску? — спросил он как бы сам себя, и сам себе ответил: — Нет, не может. Но Мэбэт, его сын и еще одна женщина победили меня — меня, от которого мой род не ведал убытка и не слышал о поражении. Может такое быть? Нет, не может. Сохатый велик, но куда ему одному против волчьей стаи? Медведь страшен, когда поднимут его из логова, но и он гибнет неминуемо, если охотников много, они храбрые и правильно расставлены на месте охоты… Я Няруй, ходил против татуированных тунгусов, энцев, селькупов, аринов, нганасан, против других племен и родов, которые хотели нашей земли. Я водил людей с оружием, когда мы хотели чужой земли. Я выходил против войска вдвое и втрое больше собственного и никогда род мой не слышал о поражении и не ведал убытка. Потому что бог войны любил меня и дал мне, Нярую, кроме храбрости, безошибочное знание делать засады и правильно расставить людей перед боем соразмерно их способностям и силе. Но Мэбэт, его сын и еще одна женщина победили мое войско — целое войско храбрых людей. Почему так? Почему разум мой помутился? Почему я послал в разведку глупого мальчика, а не опытного мужа? Почему поддался страху трусливых? Почему уступил глупости глупых, жадности жадных, сам пришел в петлю и лег на ней?

Вильчатая Стрела поднял голову, будто искал в пустоте ответа и оправдания.

— Но ведь я все сделал правильно. Я послал в разведку самого незаметного человечка, похожего на бродячего дурачка. Я сам пошел на становище врага, чтобы опередить его. Я не позволял трусости и жадности, я должен был победить, ибо не нарушал законов войны, и мой бог войны должен был и в этот раз помочь мне. Но победил Мэбэт… Горько мне… Скажи, Мэбэт, почему ты, презирающий все законы и не гнушающийся пользоваться даже предательством женщины — почему победил ты? Почему не я, от которого род мой не слышал о поражении? Почему бог войны послал мне эту странную битву и отвернулся от меня? Я поднимаю полог, гляжу в свою жизнь, как в светлый чум, в котором все на виду, и не нахожу, чем прогневил я своего бога? Может быть, ты мне скажешь?

— Боги не всесильны, — сказал Мэбэт. — Они так же как люди путаются в своих желаниях и ошибаются. Теперь я знаю это, Няруй. Не терзай себя, не мучайся виной. Для тебя уже все прошло.

— Нет, — ответил Няруй. — Не-ет, — повторил он с горестной твердостью. — Не прошло. Я чувствую, это только начало большой муки, бесконечной как замерзшая тундра. Хороший воин тот, у кого душа бела, как снег и мысли просты, и своего главного врага — сомнение — он убил еще в начале пути, когда руки его впервые коснулись оружия. Только так можно не бояться смерти. Я служил своему роду и не сомневался в справедливости своего дела. Воин, верный своему роду, не виноват ни в чем. Но теперь мою душу — всего меня — точит червь: я думаю о том прав ли я? Думаю — в чем правда? Я думаю и сомневаюсь, а это самая тяжелая пытка для воина. Лучше терпеть любую боль от железа, но только не эту муку. Куда мне спрятать свою память?

— Мне жаль тебя. Не спрашивай себя о том, чем прогневил ты своего бога. Ты не мог победить — ты был игрушкой.

— Игрушкой?

— Да. Как дети находят в лесу сучки и камешки, похожие на оленей или собак, и играют с ними в жизнь, так и ты был тем сучком или камешком… Ты и твои люди.

— Кем же тогда был ты?

— Так же как и ты — игрушкой, только другой.

— Другой?

— Мать Земли сделала меня своей забавой, чтобы радоваться, глядя на счастливого человека, которому все под силу и которого не коснутся горести людей. Только поэтому ты не мог победить.

— Значит, правду говорили, что ты происходишь от бесплотных?

— Мы все происходим от бесплотных, по их воле появляемся в мире, по их воле живем и уходим. Я отличался лишь тем, что на мне остановилось сердце Матери. Это была ее воля, не моя. По прихоти ее стал я выше людей, по прихоти ее — упал.

— Упал… — задумчиво повторил Няруй. — Скажи, Мать — добрая?

— Не знаю. Она не человек — зачем ей быть доброй или злой? Мать — божество и поступает как божество.

— Почему же на тебе она остановила свое сердце? Разве другие недостойны?

— Я не могу судить об этом, и никто не может. Боги играют людьми и гневаются на людей, если они не платят богам благодарностью за их ошибки.

— Зачем ты идешь? — спросил Вильчатая Стрела.

Он не спрашивал — куда? — потому что знал: Мэбэт хочет вернуться в мир и пожить еще.

— Мне нужно дожить до совершеннолетия своего внука, иначе моя семья погибнет.

— Странное дело. Тебя ведь никогда не заботили люди — ни чужие, ни свои. Вспомни Ядне…

— Я помню о Ядне. Ради нее я возвращаюсь по этой тропе. Я должен познать горе, которое предназначалось мне, а доставалось другим.

— Как мне?

— Как тебе. Мать, видно, хотела сделать меня почти богом, но все равно получился человек, как все люди. Забота тянет меня обратно, и так велика ее власть, что я согласился отдать все долги. Мои забавы обратятся в страдание, память будет жечь меня, и так же как другие я буду дрожать за свою жизнь. Теперь все справедливо и в твоих силах остановить меня, Няруй. Ведь невозможно одному человеку против войска, тем более с таким искусным вождем, как ты.

— Ты прав — невозможно.

— Я знаю, ты поставлен здесь для того, чтобы отобрать у меня связку подаренных лет. Если ты заберешь их у меня — это будет то, что называют справедливостью. Пусть будет так, но я хочу, чтобы ты знал: я не отдам тебе их без боя. Иначе, зачем бы мне возвращаться в мир?

Няруй молчал и мертвое войско, рядами сидевшее за спиной вождя, молчало.

— Да, — сказал он, наконец, — сейчас самое время поквитаться с тобой. Но ты не знаешь, какому богу я молюсь. И никто не знает, потому что его имя нельзя произносить при людях. Это бог договора, службы и справедливости. Он покровительствует доброй войне. Пусть я мертв, но остаюсь тем же воином по прозвищу Вильчатая Стрела. Позор, который поразил меня, до сих пор мучает мое сердце. Я нарушил правила и привел войско в твое становище, потому что считал, что ты не настолько безумен, чтобы идти против меня в одиночку.

— Ты поступил разумно, — сказал Мэбэт.

— Хотя… — помедлив продолжил Няруй, — теперь я узнал, что за тобой стоял великий союзник, сильнейший любого войска. Но сейчас все иначе: за моей спиной вооруженные мужи, а ты один — теперь действительно один. Пустить против тебя войско, значит просто убить тебя. Я не хочу, чтобы мой бог думал обо мне плохо, узнав, что я отомстил тебе трусливо и бесчестно. Я знаю твою силу, которая и без помощи богов, поражала многих и, признаться, удивляюсь, почему судьба не сделала тебя вождем. Ты был бы, пожалуй, лучше меня, и лучше многих. Однако, это неважно: в тот раз ты отказался от поединка со мной, и думаю, все будет по чести, если теперь ты примешь мой вызов. Одолеешь — пойдешь дальше. Никто не посмеет тебя тронуть.

Мэбэт поклонился.

— Ты великодушен, Вильчатая Стрела. Слишком великодушен.

Няруй молчал некоторое время, вдумываясь в смысл сказанного, и вдруг лик его прояснился и побагровел.

Вскочил Няруй:

— Почему же слишком? Ты хочешь сказать, что победить меня — пустяковое дело?

— Нет, не об этом я хотел сказать.

— Так о чем же еще, кроме сказанного?

— Послушай меня, — сказал Мэбэт, — послушай со вниманием. Теперь мы оба во власти воинской удачи, а удача — игра богов. Особенно в поединке.

— Согласен.

— Если вдруг случится так, что твоя удача на миг отвернется — я обязательно убью тебя. Я должен это сделать.

— Как же иначе? — возбужденно, почти весело, выкрикнул Няруй. — И я поступлю так же, сделай ты хоть один неправильный выпад. Говори дальше.

— Ты не вынес позора той войны. Мне не хотелось бы убивать тебя, после того как ты убил себя сам. Ты уже мертв, я еще жив.

Вильчатая Стрела сделал шаг навстречу Мэбэту: грудь под кольчатым панцирем дышала восхищенно.

— О, — сказал вожак. — О, ты не таков, каким я представлял тебя. Ты знаешь, что такое настоящее благородство. Сядем же, поговорим о настоящем благородстве.

При жизни Няруй не пас оленей, не ловил рыбы и не охотился ради пропитания семьи, которой никогда не имел. Он только воевал, кормился добычей войны и тем, что давали ему родичи в награду за вождение войска. Он считал свою долю лучшей из возможных и ум его был изощрен в приемах боя. Но душа Вильчатой Стрелы была проста, по-детски обидчива и чужда житейского коварства.

— Садись, о Мэбэт, мы будем говорить о том, как поступить благородно.

Они сели. Сначала говорил Няруй, говорил долго и красиво, как он любил. Любимец божий слушал, глядя прямо в глаза вожака, проясняющиеся с каждым словом, будто возвращался Няруй в мир живых. Мэбэт держал взгляд твердо и видел, что собеседнику льстит его внимание. На самом же деле больные мысли засели в голове любимца божьего и высокие речи скользили мимо его ушей. Он не думал о том, где в телах этих духов можно легче всего достать смерть, хотя именно об этом следовало думать.

Мэбэт начинал понимать законы Тропы. Няруй погиб, потому что простая его душа не вынесла позора той войны, и на него легла вся тяжесть воздаяния. Теперь она искуплена и значит Няруй заведомо сильнее. Другая мысль выходила не из ума, а откуда-то из глубины — она-то и причиняла боль. Убить Вильчатую Стрелу, если все же удача окажется на стороне любимца божьего, представлялось Мэбэту чем-то несуразным, кощунственным, невосполнимым. Эта победа тяжестью повиснет на его участи.

Мэбэт знал выход — лучше бы ему сразиться сразу с десятком воинов Няруя, или с каждым по одиночке, только не с ним самим. Но как донести эту мысль до одетого в железо обидчивого ребенка, Мэбэт не знал. Все же он собирался с силами и, чтобы досада и растерянность не одолели его совсем, старательно подбирал нужные слова, однако так и не сказал их.