Мэбэт сел на снег. Он уже никуда не спешил и ни о чем не думал в этот час. Рядом был только пес. И вдруг заговорил любимец божий.

— Когда-то давно слышал я сказку о том, как бесплотные слепили людей из глины, из белой глины, которую нашли на речном берегу. Они лепили руки, ноги, голову, туловище, лепили каждый палец, каждое скрепление костей. Маленькие блестящие камешки сделали глазами, рыбьи чешуйки ногтями, тонкие травы приспособили вместо волос. Кто были эти бесплотные, я не знаю, и откуда пришло им желание лепить из глины, мне неизвестно. Но, судя по сказке, они очень старались. Потом, если верить тому, что я слышал, они пошли куда-то в тайное место, где будто бы росла Вечная Лиственница, из-под корней которой бил источник оживляющей воды. Замысел у тех бесплотных был добрый, потому что набрали они той воды полные туеса, чтобы много было жизни в человеке и чтобы не умирать ему совсем. Но, видно, путь до того источника был неблизкий и пока они ходили, выползли из-под земли другие бесплотные и, ради своей забавы, пропитали фигурки скверной — и ушли радостные. Те, добрые бесплотные ничего не знали и потому лили живую воду на оскверненные тела, и тоже ушли с радостью от сделанного. Так их забавами получился человек. А потом вдруг увидели боги — и добрые, и злые: ни у тех, ни у других не вышло по задуманному. С той поры грызутся они из-за человека, как песцы из-за падали, и все никак не поделят. Я этой сказке не верил и смеялся. Но вот гляжу на свою руку и думаю — чья она? Моя, или — их? И мысли в моей голове — мои ли они? И желания в моем теле — от меня ли они? Удача моя — чья удача? Горе мое — чья победа?

Беззвучным смехом рассмеялся Мэбэт.

— Что толку молиться бесплотным или проклинать их? Приносить жертвы или не приносить. Одному богу жертва — другому обида и следом — месть. Если привяжется сердцем человек к другому человеку, всегда найдется тот, кто разорвет связь. Тому, что называют добром, не дадут торжествовать и унизят, а то, что называют злом и низостью — возвысят. Жизнь человека — как чужая война, где всякая победа не твоя. Только поражение — твое. Зачем мы идем на чужую войну, скажи мне, брат?

— Не знаю, — сказал Войпель, — но ты прав. На чужой войне только смерть — твоя. Я всего лишь собака и не разбираюсь в делах богов, мне нет дела до того, кто заставляет мои лапы бежать, хвост — вилять, а клыки — скалиться. Я просто бегу, виляю хвостом и скалюсь, когда это нужно. Однако, скажу тебе то, что знаю. Если осталось воды на один глоток — допей, места осталось на один шаг — шагни. Если твои руки и ноги еще повинуются тебе — надо идти. Пусть дней тебе осталось только на то, чтобы вернуться домой и умереть, надо дожить эти несколько дней. Может быть, в этом будет какая-то польза, о которой мы не знаем. После того, как ушли мы от самого бога смерти, думаю, зло свое ты получил. Вряд ли что-то сильное ждет тебя в последнем чуме. Вставай.

Поднялся Мэбэт, и шли они долго, не встречая никого на пути. Неизвестно сколько времени протекло, когда уставший человек увидел, как что-то чернеет вдали.

— Это деревья, — сказал Войпель. — Там, совсем близко выход в мир, в тайгу.

Другим становилось пространство: исчезала ровная пустота, из снега возникали острые пни и мертвые деревья скрипели на ветру голыми ветвями.

Они шли и, наконец, наткнулись на человека. Он сидел на высоком комле упавшей сосны, болтал в воздухе ногами, обутыми в рваные пимы, и напевал, что-то бесконечное и известное одному ему. Завидев идущих, человек прервал песню.

— Здравствуй, Мэбэт, — закричал он радостно. — Пес у тебя шибко хорош — давно мечтал о таком. Да куда мне иметь хороших собак, они дорогие… А я ведь ждал тебя и рад видеть. Садись рядом.

Мэбэт узнал человека, и все, что было в десяти чумах вылетело из души и перестало существовать.

Перед ним был Езанга.

Мэбэт шел по границе миров и Тропа выворачивала его память. Он перебирал дни своей долгой, и теперь почти оконченной жизни, прожитой своевольно и без страданий. Многое представлялось ему иным. За некоторые из своих дел он так и не испытал боли, той, что называется виной и совестью.

Случалось, он поступал жестоко, но его жестокость была в пределах людских правил. Няруй за свою жизнь убил людей больше, чем Мэбэт зверей на охоте, и освежевал человечьих голов больше, чем любимец божий — звериных туш. Но так велело ремесло войны, оно не коснулось сердца Няруя, и душа вожака осталась чистой.

Даже мальчишка — разведчик Вайнотов — не отозвался укором в сердце Мэбэта, ибо сожалел любимец божий лишь о том, что никто на земле не узнает о мужестве, с которым маленький воин принял смерть. Он вспоминал похищенных женщин, но горе их семей было кратким. А кроме того, никому из похищенных Мэбэт не сделал зла.

Главное его раскаяние было в том, что он открыто презирал людей, своей силой унижал достоинство мужчин и, унижая, получал удовольствие. Боль их униженных душ передавалась ему и мучила. Но таких дней было много, все они сливались в один длинный день жизни любимца божьего. Мэбэт хотел вернуться в Тайгу и принимал эту боль как заслуженную.

Наконец, он проклял богов и мир, который они устроили на свою потеху. Если бы не видел он бесплотных, не верил бы в их существование. Но он видел, и от проклятий осталось в нем предчувствие — тяжкое, как ожидание войны. Проклятия его были искренни. Гибель Няруя и его войска прорезала в нем невидимую границу, и он еще не знал, что это граница добра и зла.

И не только о Вильчатой Стреле — о себе думал Мэбэт. Даже здесь на Тропе, на границе между жизнью и смертью, они играли им, играли в чужие ему, злые игры, играли с человеком, почти умершим — и победили.

Мэбэт перебирал прошедшую жизнь, как бисерную нить, и, перебирая, обманывал себя, обманывал тихо, украдкой, будто надеясь, что Тропа не доведет его до того дня, о котором на земле он не любил вспоминать, и наконец почти забыл. Но Тропа довела, и тот день предстал пред ним последним испытанием перед выходом в мир, явился тем самым человеком в рваных пимах и залатанной, почерневшей от сальной грязи, малице.

Человек сидел на комле, болтал ногами и пел что-то понятное только ему самому.

Мэбэт вспомнил: точно так же он сидел в его становище — болтал и пел — в тот день, когда был заключен меж ними колыбельный сговор.

По этому случаю Ядне готовила угощение, несла в чум оленью ногу и, проходя мимо мужа, шепнула ему с укоризной:

— Ну и родственника ты нашел…

Мэбэт улыбнулся:

— Какой есть — такого примешь.

Езанга, бедняк из рода Нэвасяда слыл человеком нелепым. Само прозвище его означало Запутавшийся в силке — в память о случае, над которым долго смеялись таежные роды, да и тундровые тоже.

Когда-то давно решил Езанга (тогда у него было другое прозвище) жениться, и на празднике приметил себе девушку — красивую и в богатой малице. Долго он смотрел на нее, терся в толпе, заглядывал то с одного бока, то с другого и, насмотревшись всласть, ткнул в бок стоявшего рядом знакомого парня.

— Какая девушка красивая, — сказал он так громко, что услышали все. — Ну очень красивая. И одежда хороша, видно богатые у нее родители. Я бы женился на ней, ой, как я бы женился на ней!

Парень прыснул. Мало того, что Езанга был беден, внешность он имел невзрачную и даже смешную: ростом мал, кривоног, ходил, будто приплясывал, и скулы у него были такие широкие, а глаза настолько узкие, что, казалось, у богов едва хватило кожи, чтобы обтянуть такое лицо. Оттого трудно было различить, когда Езанга улыбается, когда нет. Хотя улыбался он чаще, чем был серьезен, и всем людям радовался, будто родственникам после долгой разлуки. Не различал он ни больших, ни малых, с почтенными разговаривал, как с детьми, а с детьми, как с почтенными. Без песни шагу не ступал, а песен тех не понимал никто.

— О чем поешь? — спрашивали его, бывало. — Нам бы хоть спел.

— Вон сойка летит, — Езанга тыкал пальцем в небо. — Сейчас про нее пою.

Уже тогда говорили добрые люди — дурной он человек, никудышный, наплачется с ним семья. (Это оказалось неправдой: Езанга был добрый охотник и со стадом обращаться умел).

Посмеялся тот парень, а сам мысль затаил.

— Так женись, — говорит, — коль нравится.

— А отдадут ли? — спросил Езанга. — Я ведь человек бедный.

— Нет, не отдадут, — сказал парень, — точно не отдадут. То Яптиков девушка, я ее отца знаю. У него оленей больше, чем у тебя волос на голове. Видишь, какая она красивая? Отец большой калым за нее потребует. Нет, не отдадут ее тебе.

— Зачем тогда говоришь «женись»? — обиделся нелепый человек. — Смеешься что ли?

— Не смеюсь. Я тебе дело скажу: ты ее укради, а потом, через год, приезжай к ее отцу мириться. Так многие делают.

— Никогда я девушек не крал.

— Хочешь, помогу тебе?

— Помоги, — униженно попросил Езанга. — Уж больно хочется мне красивую жену. Я бы ее любил и не обижал никогда. А бить буду раз в год, а то и реже… Помоги, а?

Тот парень сговорился с приятелями своими устроить над Езангой шутку — и устроили. Сказали, что подведут к чуму, где невеста его ждет, а сами рядом будут, с нартами, чтоб было на чем покражу везти. Однако, задумали они другое — вооружившись палками, в соседнем чуме притаиться и, когда нелепый человек пойдет воровать невесту, ворваться и похитителя побить.

Только Езанга этих парней перешутил — такая видно судьба у него была.

Выскочил он из засады, залез в чум — да не в тот. Там сестра той девушки сеть плела из крапивного волокна — уже много сплела, по всему чуму развесила сети. Езанга, не разглядев, кто перед ним, набросился на девушку, а та завизжала и сетью загородилась. Пока похититель от страха руками махал, запутался так, что ни рукой ни ногой не мог пошевелить.

Парни же в соседнем чуме с палками караулят, похихикивают, а нет никого. Слышат — визг, крик: та девушка на помощь зовет. Побежали они на зов, увидели, что творится в чуме, и начали людей созывать. Много народа прибежало. Последним явился отец семейства.

— Ты чего здесь делаешь? — спросил он.

— Дочку вашу хотел украсть, чтобы жениться, — простодушно ответил запутавшийся Езанга. — Только не эту — другую.

Люди давай смеяться, и пока смеялись они над бедным вором, девушка, которая сети плела, заплакала.

Уродилась она не в сестру, не в отца, не в мать, а неизвестно в кого — такая же, как Езанга, широкоскулая, кривоногая да и спиной чуть кривовата. Потому ни одежды красивой, ни ласки ей не доставалось. Как услышала она, что смеются над человеком, который хотел украсть ее красивую сестру, а попал на нее, некрасивую — оттого и заплакала.

А когда насмеялись люди вдоволь, старший из Яптиков говорит:

— Полагается тебя отлупить, как следует. Но я тебя бить не стану — дочку свою за тебя отдам. На которую напал — ту и бери. Очень уж вы друг другу подходите. Калым дашь, какой сможешь.

Люди — опять смеяться, девушка — плакать…

— Видно судьба моя такая, — сказал Езанга. — Помогите мне лучше выпутаться.

После этих слов, девушка вдруг остановила слезы и принялась освобождать из сетей непутевого гостя. С той поры и получил он свое прозвище — «Запутавшийся в силках».

Девушку Езанга привел в свое становище и получил от отца хореем по хребту, за то, что без его спроса женился. На другой день отец, ругаясь, выбрал пять оленей и отогнал в становище Яптиков. Через год он умер, и остался Езанга со старухой матерью, да молодой некрасивой женой. Она ему детей рожала, он ее не обижал и бил только раз в год, а то и реже.

Мэбэт, когда узнал историю женитьбы Езанги, тоже смеялся.

Лет через десять после своей удивительной свадьбы нелепый человек появился в его становище.

— Здравствуй, Мэбэт, — крикнул Езанга, расплывшись в улыбке, будто встретил старого доброго приятеля. — Хорошее у тебя становище, ой, хорошее, и ровдуги на чумах новые, и жена красавица, и детки хорошие…

Потом понял Мэбэт — такая привычка была у нелепого человека — хвалить все, что попадалось на глаза. Как раз и жена и две маленькие дочери оказались рядом — третья, совсем младенец, была в чуме, в люльке спала. Прибежали бы собаки — им тоже досталось бы доброе слово от Езанги.

— Здравствуй и ты, — ответил Мэбэт. Вид незваного гостя забавлял его. — Зачем пришел?

— У… по важному делу пришел, шибко важному.

Езанга нагнулся и начал суетливо развязывать ремни на лыжах. Кончив дело, подошел к хозяину становища приплясывающей своей походкой — подошел так близко, что Мэбэт шагнул назад.

— Дело хорошее, важное, тебе говорю. Две дочки у меня остались, и сынок один подрастает, пятая зима пошла. Дочек скоро замуж выдавать, да уже сейчас слышал, люди говорят, что от жены кривобокой и дочки кривобокие — кто их возьмет. А они не кривобокие вовсе, чем болтать зря, сами пришли бы да посмотрели, что шибко хорошие дочки у меня. Одна уж больно красиво поет, а другая…

— Зачем пришел? — повторил Мэбэт, предчувствуя, что сейчас гость увязнет в пустой болтовне.

Езанга смутился немного и продолжил уже не так смело.

— Так вот, чего пришел… Человек я бедный, оленей мало — так мало, что в прошлую зиму едва по людям не пошли. Однако, боги не попускают зла — выживаем потихоньку. Вот я и думаю: придет время сынка женить — чем калым платить буду? Думал я, думал, и про тебя вспомнил! У тебя, сказывают, три дочки есть. Вот этой, — он указал на ту, которая потверже на ногах держалась, — который год?

— Тебе зачем? — спросил Мэбэт, догадываясь, к чему клонит Езанга, и не веря своей догадке.

— Как зачем? Сынка моего хочу за твою дочку посватать. По колыбельному, значит, сговору. Иначе, ты уж прости, не могу.

К обычаю колыбельного сговора прибегали бедные, малооленные люди, которым не под силу выплатить весь калым сразу. Женили детей лет трех или пяти, а то и вовсе младенцев, и до совершеннолетия — когда девушка сможет рожать — отец жениха обязывался частями выплатить весь калым отцу невесты. Бывало, что и не самые бедные люди шли на колыбельный сговор. Чаще всего это случалось во времена несчастливые, когда проходил по тайге мор, прорежая стада и чумы, или когда нападали чужие племена и уводили женщин. Тогда женщины становились дороги, и отцы, не стесняясь, запрашивали калыма по сотне оленей и более. И еще шкур, железа, одежды, котлов медных…

Мэбэт расхохотался так громко, что дети испугались и замерли.

— Жена, — позвал он сквозь смех, — иди сюда. Твою дочку сватать пришли. Выйди на родственника посмотреть…

Ядне вышла из чума — рукава малицы засучены, руки по самые локти в рыбьей крови и чешуе. Она слышала разговор (Езанга не умел говорить тихо) и в сердце ее затаился страх. Как всякая мать, она хотела своим дочерям хорошей, справной родни, поэтому Езанга не забавлял, и даже злил ее. Со страхом боролась робкая надежда, что муж ее, любимец божий, не допустит такого смешного и даже позорного родства. Но надежда была слаба перед страхом. Вот уже четвертый раз она рожала, первый ребенок умер при родах, остальные выжили, — но это были дочери. Мэбэт все больше впадал в досаду, оттого, что нет у него сына, и, уже не таясь, говорил, что украдет себе другую жену, а ее прогонит, потому как не любил он, когда в становище много женщин. Она знала: чего бы не решил Мэбэт, ей остается лишь покорно принять его решение.

Но хуже всего было для Ядне то, что любимец божий не чурался шуток.

— Твоя воля, — сказала она глухо, и ответ ее не понравился мужу.

Тут и сбылся страх.

— А что — хорошее дело, — весело сказал Мэбэт и дружески хлопнул по плечу Езанги. — Какой калым дашь?

— Сразу пять оленей пригоню! Сразу пять! — выкрикнул, подпрыгнув, гость, — и еще две шкуры дам… Три шкуры!

Ядне молчала.

— Хозяйка, — кричал Езанга, — сынок у меня шибко хороший. И поет, и пляшет, и уже сам петли ставит…

— Слышала? Пять оленей! — хохотал Мэбэт.

— А еще потом…

— А еще потом — слышала? Будешь мне каждый год девок рожать — на одном калыме обогатимся. На охоту ходить не надо. И сына не надо — зачем мне сын?

Грязной рукой Ядне закрыла лицо и скрылась за пологом — было слышно, как она плачет.

Рожа Езанги светилась от счастья:

— Ничего, поплачет твоя хозяйка, потом рада будет, сам увидишь.

Веселье вдруг сошло с лица Мэбэта:

— Почему ты ко мне пришел? Разве ты не слышал — кто я? Или других, тебе подобных, не нашел в тайге?

Езанга смутился:

— Так ведь… люди всякое говорят. Я не слушаю — сам вижу: человек ты шибко хороший… Красивый человек. И дочки, опять же, у тебя…

— Вот этой, — Мэбэт указал на старшую девочку, — три года, четвертый. За нее сорок оленей отдашь.

— Сорок оленей, — прошептал Езанга.

Кожа с широких скул поползла к безгубому рту и глаза стали больше. Непосильную мысль перебирал в голове нелепый человек, повторяя: «Сорок оленей, сорок оленей…»

Любимец божий оборвал его:

— Сорок оленей за дочь Мэбэта — это даром.

Помедлив, и не меняя выражения лица, Езанга повторил.

— Даром…

Глянул в небесные глаза любимца божьего, и сказал громко:

— Сорок, так сорок. Красивый ты человек, шибко красивый. Я люблю красивых людей.

Ударили по рукам — и был колыбельный сговор между Мэбэтом из рода Вэла и Езангой из рода Нэвасяда.

Через несколько дней отец пятилетнего жениха пригнал в становище отца трехлетней невесты пять оленей и привез две оленьих шкуры. Столько же обещал давать каждый год, пока весь калым не выплатит. Сговор отпраздновали: Езанга объелся и, довольный, распевал свои песни, сидя на комле и болтая ногами…

Осенью того же года, в день первого снега трехлетняя невеста каким-то чудом вскарабкалась на высокий лабаз и упала с него, ударившись головой об острый камень — и умерла невеста. Откуда Запутавшийся В Силке узнал про беду — неизвестно. Однако, уже на другой день примчался он в становище Мэбэта и в голос плакал вместе с Ядне, и говорил, плача:

— Ой не надо бы плакать… не надо бы… плыть ей через реку слез… от наших слез река разливается… не надо бы плакать…

«Совсем дурак», — глядя на Езангу, подумал Мэбэт — но без злобы подумал. Тем же днем предложил ему другую дочку, которой год с небольшим.

Езанга согласился.

Однако гибель трехлетней невесты оказалась лишь предвестием большой беды. Двойной мор пошел по тайге, убивая и в чумах, и в стадах. Оленей Мэбэта болезнь почти не тронула, но еще до весны забрала у него двух дочерей — и остался божий любимец бездетным. Езанга все так же приезжал и плакал — его не прогоняли. У нелепого человека болезнь выкосила и без того худое стадо. Из людей забрала лишь мать-старуху. Жена и дети остались живы, но грозила им тяжкая голодная участь.

Жена выла, и Езанга пытался успокоить ее словами, что, мол, охотой прокормимся, но сам понимал бессмысленность своих утешений. Видно, прогневили люди бесплотных, не сговорились с духами, и вместе с мором начала тощать тайга. Зверь попадался все реже, в охоте на сохатых волки были удачливее людей…

Начала жена подговаривать нелепого человека: раз у Мэбэта нет больше невест, пусть вернет те пять оленей, которых получил по сговору.

— Что ты! — махал руками Езанга. — Думай своим носом! У сговора обратного хода нет.

Но жена брала настойчивым вытьем, в котором слышалась вполне разумная речь о том, что пять оленей хоть крохотное, но стадо. А без него — погибель.

— Ты говорил, Мэбэт человек добрый, — причитала жена. — Пусть не по обычаю, по доброте отдаст пять оленей.

Наконец, одолел этот плач Езангу и, собравшись духом, отправился он в становище любимца божьего.

Вид его был под стать имени — запутавшегося в силках. Начал он издалека, но не успел добраться до просьбы — Мэбэт все понял:

— У сговора обратного хода нет — разве не знаешь?

— Знаю…

— Тогда зачем пришел?

— Жена доняла…

— Уйми жену.

— Всем горе было, Мэбэт, всем горе… А пять оленей хоть малое, но стадо. Может, на то будет чья-нибудь благая воля — выживем мы, тебя благодарить будем…

Мэбэт рассмеялся:

— Думаешь, нужна мне благодарность — твоя и твоей кривобокой жены?

Езанга сглотнул горькую слюну, и уж собрался было уходить, но все же спросил:

— Почему ты не хочешь отдать мне оленей, Мэбэт? Обычай не хочешь нарушать?

— Я сам себе обычай.

— Отдай, — жалобно попросил Езанга, — я никому не скажу.

Любимец божий взял незваного гостя за плечи — ростом он едва доходил до груди Мэбэта — развернул к себе спиной и легонько толкнул, отчего Езанга пробежал несколько шагов и едва не ткнулся носом в снег.

— Не проси больше, — сказал Мэбэт, — и не приходи. Кончился сговор.

Ни с чем вернулся домой нелепый человек.

Он был отец семейства, и годами ровесник Мэбэту, но по прежнему не отличал больших от малых, сильных от ничтожных. Все люди для него были одинаково хороши. Даже, когда смеялись над ним, запутавшимся в крапивной сети, ни обиды, ни мести в нем не осталось. Печаль его была оттого, что все же он надеялся на милость несбывшегося родственника, стадо которого почти не пострадало.

А дальше — хуже стало. Последние запасы доели, с охоты Езанга приносил только малых птиц — тетерку или рябчика — а то и вовсе с пустыми руками приходил. К весне голод ступил на порог. Жена с детьми ходили, шатаясь, последний кусок отдавали кормильцу, чтоб хватало ему сил пытать счастья в тайге, но скоро и последнего куска не стало. Собрались было к родичам жены на милость идти, но жили родичи далеко, и сил дотащить нарты не было. Да и не приняли бы их родичи — у самих, по слухам, больше половины стада выкосил мор и не спешил уходить…

Однажды утром сынок Езанги не проснулся — вечером есть просил и, не допросившись, во сне умер. После этого жена будто помешалась на тех пяти оленях.

— Если бы не пять — хотя бы один олень, один… Закололи бы, наварили супа, потом глодали бы кости, так бы и сынок наш выжил… Отмстил нам Мэбэт: нету теперь ни жениха, ни невесты.

Тут мысль вошла в незатейливый ум и смиренное сердце Езанги: по обычаю — олени принадлежат Мэбэту, но по правде — ему. Потому что правда в том, чтобы человек был жив. А если умрет — какая тут правда? Зачем она мертвому? По правде, с теми пятью оленями, дотянули бы они до лета, и сынок не умер бы.

Как вошла эта мысль — так и не отступала. Возроптало сердце Езанги. Стал он храбрый. Не сказавши жене, поутру поплелся к Мэбэту. Когда к становищу подходил, нутро замутило от сладкого пара, исходившего из котлов и разносившегося по тайге: котлы Мэбэта в обоих чумах бурлили мясным взваром. Собирался божий любимец аргишить, приказал сварить много мяса в дорогу. Странным могло показаться — однако, согласившись с уговорами жены не дразнить горе, он решил сняться и уйти подальше от гнилого места.

Езанга ввалился в чум без спросу, сел у порога:

— Сын у меня помер, Мэбэт. К весне все помрем. Отдай оленей — по правде они мои.

Так сидел он и молчал, ждал, что ответит хозяин. Но вдруг сказала Ядне:

— Отдал бы ты ему оленей, Мэбэт. У самих горя полные туеса, впору по людям разносить… Не разноси горе, отдай оленей, у нас ведь много.

Мэбэт поднялся:

— Пойдем, — сказал он Езанге, — отдам тебе то, что по правде причитается.

И вытолкал его из чума.

Они пошли за становище. Нелепый человек плелся за любимцем божьим, думая, что идут они к загону и там он получит свое, спасительное.

Мэбэт не собирался отдавать оленей. Не из-за обычая — просто воля его противилась. Он хотел крепко побить Езангу, чтоб не смел на большую ходьбу приближаться к его стойбищу. Так было сделано сердце божьего любимца — оно не принимало горя, как и полагается сердцу счастливого человека. Оно принимало только досаду — и от великого горя, разлившегося по тайге, разлилась в нем великая досада, и мешала жить, и требовала утешения. У досады было лицо Езанги.

Схватив за шиворот, он повалил несбывшегося родственника на снег, ударил его ногой в живот, и смотрел, как он корчится. Вдруг показалось божьему любимцу, что со всех сторон, как оводы летом, облепили его эти нелепые существа, слабые, издающие гнусные звуки, постоянно чего-то хотящие, цепляющиеся за свою жалкую жизнь, глупые, уродливые, несчастные и заражающие несчастьем…

— Так по правде они твои?

— Мои…

Это безобразное существо, с лицом похожим на колено, тоже хочет жить и учит его какой-то правде.

— По какой правде?

Езанга понял, что ждет его.

— Не бей меня… а то я умру… совсем ослаб…

Мэбэт ударил его еще раз — он ждал ответа.

— Не бей меня, Мэбэт, — обессилено повторил Езанга…

И вдруг прошептал:

— Ты ведь тоже умрешь…

— Я!? Я — умру!?

Мэбэт кричал эти слова, но сам уже ничего не видел и не помнил; ненависть, черная, как сама слепота, впервые в жизни, оглушила его. Он бил Езангу самозабвенно, не слыша ни его криков, ни своих.

Он не заметил, что перестал кричать Запутавшийся в Силках, и опомнился, когда ощутил, что ноги его будто пинают пустоту. Остановился Мэбэт. Пар не исходил от Езанги — Езанга умер.

Он был первым и единственным человеком, которого божий любимец убил без нужды — от великой ненависти в душе. Езангу он принес в жертву своему вечно довольному сердцу. Так режут белых оленей для ублажения духов.

Жертва была принята с великой благодарностью. Сердце Мэбэта походило на птицу, которую будто держали и не выпускали крепкие, огромные, чужие руки. Но замолк Езанга — тут же ослабли руки, выпорхнула птица и взмыла в небо — вновь счастливая и легкая.

Потом, когда много лет прошло с того дня, Мэбэт нечасто вспоминал убитого, он почти забыл о нем, но воспоминание об освобождении души навещало его часто. В том он никому не признавался, да и само воспоминание казалось ему нелепым, но все же вызывало какое-то тайное, запретное удовольствие. Особенно сильным оно было в первые дни и месяцы после жертвоприношения.

Мэбэт вернулся в чум, нарочно приняв сумрачный облик, чтобы Ядне не видела его непонятной радости.

— Ты отдал оленей? — спросила жена.

Муж ничего не ответил, забрался под шкуры и уснул.

«Отдал», — подумала Ядне и больше ни о чем не спрашивала.

С тех пор о человеке по прозвищу Запутавшийся В Силках никто не слыхал в тайге. Люди не удивлялись тому, объясняя просто: «Мор прибрал». Что сталось с семьей Езанги — Мэбэт не знал, хотя доходили слухи, что видели где-то у чужих людей кривобокую жену нелепого человека. Но это было не интересно любимцу божьему.

И вот теперь нелепый человек сидел перед ним на границе миров, в последнем невидимом чуме Тропы Громов — и Мэбэт понимал душой, что его возвращение в мир людей во власти Запутавшегося в Силках.

— Здравствуй и ты, — глухо произнес Мэбэт и сел напротив.

— Чего ты? — обиженно, но все же радостно сказал Езанга. — Рядышком садись, потолкуем, — он подвинулся, уступая место на комле, — а то мне, знаешь, потолковать-то не с кем, шибко скучно одному сидеть.

Но Мэбэт остался там, где был. В молчании шло время. Вдруг стало страшно любимцу божьему — но не от предчувствия мести, а от ожидания какой-то скверной тайны.

— Э-эх, — Езанга перестал болтать ногами, — не хочешь, видно, потолковать со мной. Жалко…

— Что мне сказать? — проговорил Мэбэт бессильно, но дух Езанги понял слова по-своему.

— Разве не о чем рассказать? Я-то давно здесь, а ты только оттуда. Как детишки расскажи, как жена, как стадо… Всегда есть о чем поговорить добрым людям.

— Я не добрый человек, Езанга. И никогда не был добрым.

— Тиииии… это ты брось. Все люди добрые, только у них не всегда получается…

— Чего — «не всегда»? — поднял глаза Мэбэт.

— О! — воскликнул Езанга. — Вот и разговариваем с тобой. А ты не хотел… Я говорю не всегда получается у них добрыми быть — вечно какая-нибудь пакость подвернется. Идешь на охоту, а петли волки выпотрошили — вот и злишься. У меня было раз: в полынью провалился, лыжину сломал, домой пришел мокрый — не знаю, как жив остался. А жена еще есть не варила. Я ей по загривку — тресь! Ушел в тайгу добрый, пришел — недобрый. Где уж тут добрым быть, раз вымок и лыжину сломал? Так и со всеми людьми: они добрые, да разная пакость мешает.

Мэбэт слушал Запутавшегося в Силках и смятение охватывало его:

— Ты и вправду так думаешь?

— А чего мне врать? — не смутившись, продолжил Езанга. — У меня от ума до языка дорога короткая. И на тебя, коль хочешь знать, я не в обиде. Тебе несладко было, а я тебя донимал — вот ты и разозлился. А так ты добрый.

— Все твои слова ошибка.

— Может и так. Я ведь не умный…

Езанга вдруг соскочил на снег, потоптался немного, разминая затекшие ноги.

— Тебе надо домой, — сказал он. — Пойдем, я провожу тебя.

Говоря это, он не взглянул на Мэбэта — приплясывающей своей походкой пошел впереди него, и теперь любимец божий плелся по следу нелепого человека.

Езанга не оглядываясь напевал свою песню. Вдруг остановился, замолк и скорчился, будто незамеченная предательская стрела поразила его в живот. Не разгибаясь, он обернулся и Мэбэт не увидел прежнего Езанги. Лицо нелепого человека, искаженное, обезображенное страданьем, простонало пронзительно и страшно:

— Зачем ты убил меня? За что ты убил меня? За что? За что? За что? — и он взвыл нечеловечески. — Я хотел жить… Я сильно хотел жить… С самого рождения хотел я жить… Когда жил, я хотел жить… Когда бедствовал, я хотел жить… Когда ты меня убивал, я хотел жить… До самого последнего удара твоего — я хотел жить… Понимаешь ты это!?

Глаза его закатились, стали белыми, лицо омертвело, Езанга упал — он катался по земле и выл.

— Я хотел жить… Жить… Есть, пить, любить жену, засыпать, и спать, и просыпаться… Петь и молчать… Говорить и смеяться… Входить в чум и выходить из чума… Ласкать детей… Бить белку и ловить рыбу… Смотреть на звезды… Греться у огня… Я все хотел, я все любил… Чем помешала тебе моя маленькая жизнь?

Он вскочил и закричал в небо.

— Боги, чем помешала любимцу божьему моя маленькая жизнь? Так я кричал бы, если бы мог кричать. Но даже вскрика этого ты мне не оставил…

Щепку, которую зубы Войпеля оторвали от связки подаренных лет, Мэбэт хранил в мешочке для трута. Опустившись на колени, он развязал ременную тесьму, долго искал щепку, извлек ее ногтем и на дрожащей ладони протянул Езанге.

— Вот все что у меня осталось. Несколько дней. Пять или меньше — ровно столько, чтобы добраться до своего становища и умереть дома. Я не сделал дела: мой внук, жена и невестка останутся…

— Останутся одни, — подхватил Езанга, — пойдут по людям или погибнут с голода, а если и не погибнут, то вдоволь наедятся сиротских объедков. С ними будет то же, что стало с моими детьми и моей любимой кривобокой женой. Ты ничего не знаешь о них?

— Нет. О детях я ничего не знаю. Слышал, твою жену видели в одном дальнем становище.

— Она здесь! — зло вскричал Езанга. — Я видел ее, когда духи людей вереницей проносились мимо меня. Детей не видел… они там, наверное, еще там…

Езанга замолчал, судорога, изломавшее лицо, ослабла, он весь обмяк, впал в задумчивость — только часто моргал, будто глаза его жгли воды печали. Но слез Мэбэт не видел. Он так и стоял, держа протянутую руку, и не решался прервать молчание нелепого человека.

— Это все, что осталось, — тихо повторил он. — По своей воле бесплотные дали мне все, по своей же воле — отняли. Возьми щепку — может быть, тем утешится твоя душа… — помолчав немного, досказал. — И моя тоже.

Езанга приподнялся, своими руками сжал пальцы Мэбэта, отказываясь от воздаяния, и спросил.

— Страшно быть человеком?

То не Езанги был голос…

И здесь обрывается повесть о том, как Мэбэт возвращался в мир людей Тропою Громов.