Будущее — в молодых. — Мать. — Двухрядная звезда. — Гибель жены. — Второе открытие Германии. — Решение наркомата. — «Эх вы, сапоги…» — Незваные гости. — Ночной прием у Сталина.

1

В конструкторском зале тишина. Постороннему глазу может показаться, что люди только готовятся к работе и сейчас обдумывают, с чего начать. Но обманчива тишина. Если бы вдруг случилось чудо и зазвучали мысли этих людей, стены зала, наверное, не выдержали бы могучего напряжения. Конструкторы говорят: это молчание высшего порядка. И верно, тишина тишине — рознь.

Аркадий Дмитриевич неслышно проходит вдоль шеренги чертежных столов. У него отличное зрение, и еще издали он схватывает существо изображения. В эти минуты кажется, что учитель идет по классу, где ученики творят таинство сочинения. Каждый, видя, что учитель не замедлил шаг, поравнявшись с ним, невольно думает: значит, все в порядке. И еще лучше спорится работа.

Проводив взглядом Швецова, конструкторы вновь склоняются над своими досками.

Главный ревниво следит за успехами молодых. Он понимает, что в них — будущее КБ. По его мнению, конструкторский коллектив должен быть в среднем достаточно молодым. Увеличение возраста чаще всего сопровождается понижением творческой результативности. Но это отнюдь не значит, что конструктор только и бывает хорош в молодые годы. Все зависит от того, какую закваску он получит в эту благодатную пору.

Вот впереди, ближе к окну, сидит молодой человек. Левой рукою он подпер голову, а правую забросил за спинку стула. Такая поза может показаться слишком вольной, не приличествующей обстановке. Но это если не знать, кто таков человек.

Аркадий Дмитриевич уже давненько к нему присматривается. Он появился на заводе летом тридцать седьмого года. Вошел без обычной для новичка робости в кабинет главного, выложил на стол наркоматскую путевку, веско представился:

— Инженер Сазонов.

Бросив взгляд на путевку и отметив про себя, что новичок из Москвы, Аркадий Дмитриевич приветливо на него посмотрел.

— Значит, хотите работать на Урале? Очень хорошо.

Потом они сидели друг против друга, запросто беседовали, и ничто не выдавало разницы их положений. Главный обстоятельно расспрашивал Созонова о преподавателях, об институтских успехах и инженерных пристрастиях. Созонов же, словно у него за плечами была долгая жизнь конструктора, все сворачивал на положение дел в моторостроении. Это не прошло мимо Швецова, он решил приобщить новичка к перспективным проектам.

Сейчас, глядя на небрежную позу молодого конструктора, Аркадий Дмитриевич знает, что это не от праздности. Он почти физически ощущает мысль Созонова, который бьется над упрощением узла. Этот инженер не из тех, для кого главное в любом деле — его окончание. Он нетороплив, потому что научился не доверять «кончику» идеи, ему необходимо осмыслить ее всю, целиком.

Но в чем, однако, у него загвоздка?

Главный направляется к Созонову. Поздоровавшись, останавливается у его стола…

Уже в зрелую пору, вспоминая об этих «остановках» Швецова, конструктор Созонов напишет такие строки:

«Как часто приходится нам попадать в положение, которое на языке шахматистов называется цейтнотом. Проделано много вариантов, а удовлетворительное решение не найдено. В таких случаях Аркадий Дмитриевич обычно решает вопрос технически просто и быстро. Иногда долго и внимательно смотрит он на компоновку, погружаясь в свои мысли. Кажется, что он отвлекся. Но это обманчиво. Неожиданно взяв в руки карандаш, он быстро делает несколько эскизов на ватмане — и ответ найден!»

Молодые конструкторы не злоупотребляли щедростью своего учителя. Получая из его рук готовый ответ, они испытывали сложное чувство. Прежде всего это было восхищение талантом. Это было и естественное недовольство собой. Но это было еще и своеобразным импульсом.

Аркадий Дмитриевич понимал, что творческие способности определяются умением ассоциировать идеи. Давая конструктору импульс, он рассчитывал на взрыв его фантазии. Так система зажигания дает искру, которая приводит в действие мотор.

Это был безошибочный метод, но главный пользовался им очень осмотрительно. Набрасывая эскиз, он не считал его единственно приемлемым. Во всяком случае, это не было высшей ступенькой лестницы, скорее средней, с которой можно подниматься вверх. Никто не отважился бы сказать главному: «Вы так велели». Потому что он не повелевал, а высказывал свою точку зрения.

Это была школа, но школа особого рода. Учитель всячески старался ничем не выдавать своего превосходства, не дать ученикам почувствовать их слабость. Даже когда в его руки попадало явно ошибочное решение, он не отметал его с порога. Поняв ошибку человека, легче понять самого человека, да к тому же иной в своем заблуждении проявляет больше таланта, чем другой в открытии.

Аркадий Дмитриевич не верил, что «в своем отечестве пророков нет». Он искал их в близком окружении, рядом с собою.

Как-то в конструкторском появилась неотложная работа, которую надо было сделать за несколько часов. Людей все еще не хватало, а те, кто находился в КБ, по горло были завалены своими делами.

Один из ведущих явился к главному, развел руками: «Безвыходное положение».

Аркадий Дмитриевич нахмурился: «Неужели некому?»

Ведущий, стараясь казаться более озабоченным, чем это было на самом деле, опять развел руками.

— Поручите Созонову Семену Филипповичу, — распорядился главный.

— Созонову? — переспросил ведущий. В его тоне слышалось неподдельное удивление, дескать, что можно ждать от нашего Семы — ведь мы его хорошо знаем.

— Да, Созонову, — повторил главный.

Ведущий разумел линию Швецова. Возвратившись в конструкторский зал, он сказал Созонову: «Это тебе поручение от главного».

Доверие, которое Аркадий Дмитриевич оказал новичку, тоже было своеобразным импульсом, и он сработал безукоризненно.

Но если главный дал поручение конструктору через посредника, то поблагодарил он его за хорошее исполнение сам.

Хороша та школа, в которой нет места школярству. Иной ученик всю жизнь «подает надежды», числится «будущей знаменитостью». Не всегда он сам виноват в этом, порой тут проступает почерк учителя.

Так же, как слабеют мускулы, не испытывающие нагрузки, так угасает талант, которому не дано выхода. Пусть задача превышает возможности ученика, но пусть ученику будет доверена сложная задача. Во всех других случаях учитель рискует воспитать опасливого дитятю.

Спрятанный под стеклянный колпак, конструктор ненадолго останется мыслящим инженером, потому что ему неоткуда будет черпать. Ничто не может восполнить отрыв от жизни, потерю связи с производством.

Не это ли имел в виду Орджоникидзе, когда еще летом 1935 года издал свой знаменитый приказ № 873? Специальный параграф предписывал конструкторам принимать участие в изготовлении и монтаже опытного образца своей машины.

Приказ товарища Серго разбивал «стеклянные колпаки». Отныне судьба конструктора прочно связывалась с судьбою производства.

Аркадий Дмитриевич полностью разделял взгляд наркома. Он всегда недолюбливал своих коллег, которые причисляли себя к инженерной элите и избегали цеховой прозы. Бывшему токарю это было непонятно. Ну что за конструктор, который боится снять «лайковые перчатки»? В новом КБ, где создаются опытные цеха, все должно быть иначе.

Приказ № 873 был получен давно, четыре года назад. Теперь его следовало дополнить применительно к новым условиям. Главный сформулировал это дополнение так: конструктор отвечает за все.

2

В майские дни в Перми шел фильм «Ленин в 1918 году». Достать билеты в кинотеатр — значило сотворить чудо. Бесконечной лентой завивалась очередь к окошку кассы, можно было подумать, что люди выстроились в ожидании хлеба или лекарства.

Аркадию Дмитриевичу не составило бы труда раздобыть билеты. Достаточно было позвонить в кинотеатр и представиться. Но он никогда не прибегал к такому способу. Домашние тоже не позволяли себе пользоваться его именем.

Нина Ивановна весь день проканителилась в детском саду — устраивала праздничный утренник. Будь у нее свободных два-три часа, она бы, конечно, организовала «семейный культпоход», эта обязанность обычно лежала на ней. Но освободиться удалось только к вечеру, и уже нечего было помышлять о том, чтобы попасть на новый фильм.

Аркадий Дмитриевич с женой сидели за чаем, когда из коридора послышался звонок. Запыхавшись, вошла мать и, увидев, что сын и невестка чаевничают, напустилась на них, пряча улыбку:

— Долго вы намерены так сидеть? Может быть, ради вас перенесут сеанс?

С этими словами она открыла сумочку и достала три билета.

— Вот! В райкоме, спасибо, позаботились. Всем старым большевикам дали.

Евдокия Моисеевна состояла в партии с семнадцатого года. Она уже была не молода, когда свершилась революция, но и ее захватили бурные события. Москва кипела, митинговала, нацеливалась на новую жизнь, и остаться в стороне от всего этого было просто невозможно.

Уже давно покинули родительское гнездо дети, у них была своя жизнь. Теперь они обходились без материнских забот, и Евдокия Моисеевна с радостью отдалась новому для нее делу. Ей приискали место в наробразе, посылали то на одну, то на другую рабочую окраину, где надо было открывать школы, а потом и вовсе записали в учительницы.

Весной восемнадцатого года привелось Евдокии Моисеевне встретиться с Крупской. Разговор у них мог идти только об одном — о нуждах школы. Они были почти ровесницами, и это, наверное, помогало им лучше понять друг друга. Неожиданно Надежда Константиновна предложила Швецовой переменить занятие: создавался журнал для пролетарских домохозяек, и в редакцию нужны были сотрудницы с жизненным опытом. Та расценила это как партийное поручение и ответила Крупской согласием.

В ту пору Швецовы жили в Сыромятниках, в одном из старых домов Костомаровского переулка. В трехкомнатной квартире они занимали две комнаты. Нужна была изобретательность Нины Ивановны, чтобы никто не ощущал тесноты — ни муж, ни мать, ни четырехлетний Владимир.

Аркадий Дмитриевич к тому времени уже оставил токарный цех на «Динамо». Теперь он работал техником-конструктором в наркомземе, а вечера просиживал за учебниками по курсу двигателей внутреннего сгорания. То, что не удалось окончить Высшее техническое училище, не давало ему покоя.

Трудным выдался восемнадцатый год, голодным и тревожным. К скудному пайку невозможно было что-нибудь прикупить, спекулянты заламывали бешеные цены. Приходилось жить впроголодь, но Швецовы и прежде не были избалованы достатком.

В Москве было неспокойно. По ночам на неосвещенных улицах шатались подозрительные типы, тишину раскалывали револьверные выстрелы, редкие прохожие в испуге прятались в подворотнях. Порядок в городе наводили летучие отряды членов РКП(б) и рабочих. Забыв о своем возрасте, Евдокия Моисеевна была среди них.

А тридцатого августа раздался самый зловещий выстрел: пулями эсерки-террористки Каплан был тяжело ранен Ленин. Трудовая Москва клокотала от гнева. Партийцы поклялись сокрушить контрреволюцию…

Евдокия Моисеевна затуманенными глазами смотрит на экран. Перед нею опять проходит незабываемый восемнадцатый год. Вот появился Ленин, и зрительный зал взорвался аплодисментами… Вот, притаившись за автомобилем, Каплан наводит револьвер на Ильича, и зал замирает в испуге…

Аркадий Дмитриевич тоже захвачен фильмом. То, что происходит на экране, и на его памяти. Кипит митинг на заводе Михельсона — и у него, в мастерских наркомзема, был тогда митинг… В крайнем напряжении люди слушают бюллетень о состоянии здоровья Ленина — и он тоже ловил каждое слово об Ильиче в горестные сентябрьские дни восемнадцатого года… Как будто это было совсем недавно.

Нина Ивановна вовсе не может сдержать слез. Плачет товарищ Василий, припавший к двери, за которой лежит раненый Ленин, — и она тоже плачет. Что-то родное и близкое ей в лице товарища Василия…

Они вышли из кинотеатра в молчании, потрясенные пережитым. Каждый припоминал что-то свое, о чем не хотелось говорить вслух. И каждый чувствовал себя просветленным.

Уже дома Нина Ивановна сказала мужу:

— Ты очень похож на товарища Василия. Его играет Охлопков.

Аркадий Дмитриевич вспомнил зимний московский день, когда он получил орден Ленина, живо представил себе смешного парикмахера, принявшего его за Охлопкова, и улыбнулся жене.

3

В 1939 году в далекой от западных границ Перми каждый жил ожиданием вестей о событиях в Европе. Этим жила вся страна.

Разворачивая свежие газеты, люди в тревоге читали международную хронику.

Пятнадцатого марта чехословацкий президент Гаха подписал берлинский акт, и Чехословакия стала германским протекторатом.

Двадцать второго марта Германия вынудила Литву подписать соглашение о передаче немцам Мемельской области с портом Мемель (Клайпеда).

Двадцать третьего марта Германия заключила соглашение с Румынией.

Двадцать восьмого апреля Гитлер на заседании рейхстага заявил об аннулировании польско-германского пакта о ненападении.

В Европе запахло порохом, — это было ясно даже неискушенным в политике людям. Как о чем-то возможном стали поговаривать о войне.

Но неожиданно для себя люди обратили взоры на восток, к безвестной до той поры реке Халхин-Гол. Это случилось одиннадцатого мая, когда японские части внезапно напали на монгольские заставы. Завязались ожесточенные бои. На помощь Монголии пришли войска Красной Армии.

Аркадий Дмитриевич внимательно изучал сообщения о действиях нашей авиации. В районе Халхин-Гола широко применялись истребители «Чайка» с двигателем М-62. Бипланная схема истребителя обеспечивала хорошую маневренность на горизонталях, а мотор доводил скорость до четырехсот сорока километров в час.

Машины с двигателем Швецова показали полное превосходство над авиацией японцев. Особенно это проявилось в групповых воздушных боях, где впервые одновременно участвовало свыше 250 самолетов.

Тревожным выдалось это лето. На заводе прошли митинги, ораторы то и дело напоминали указание прошедшего партсъезда об усилении оборонной мощи. Теперь это уже не казалось просто лозунгом, а приобретало особый смысл.

В конструкторском бюро спешно пересматривали планы. Главного одолевали представители партбюро и цехкома, они считали, что нужно принять и обнародовать специальные обязательства.

Аркадий Дмитриевич никогда не давал увлечь себя общественной работе. Ему все казалось, что это будет в ущерб его главному делу. Но тут он переменил позицию. Обстановка подсказывала, что такое обязательство не будет пустой формальностью. Оно мобилизует конструкторов.

В конце июля в заводской газете появилось сообщение, что конструкторы включаются в соревнование имени XVIII съезда ВКП(б). Тут же были приведены обязательства:

«В основу обязательств положена борьба за высшее качество проектируемых конструкций, за сокращение сроков их испытаний, за максимальное использование передовой техники и сокращение сроков испытаний принятых конструкций, а также внедрение этих конструкций в серийное производство…»

Обстановка требовала осторожности, не все можно было называть своими именами. Потому несколько туманно выражена главная часть обязательств:

«Наш коллектив поставил своей задачей провести два официальных заводских и одно государственное испытание, а также внедрить в серийное производство опытные объекты в полном соответствии со сроками, установленными наркомом нашей промышленности…»

Дальше впрямую проступала мысль Швецова, которую он давно вынашивал: не только конструкторы должны жить интересами завода, но и завод непременно должен откликаться на запросы конструкторов.

«Мы призываем весь коллектив завода включиться в соревнование, чтобы этим самым своевременно обеспечить нас необходимыми деталями. В этом соревновании большую роль должны сыграть технологи завода. Они должны своевременно составлять технологию на опытные детали и т. п.

Мы призываем весь коллектив завода включиться в борьбу за выполнение поставленных перед нами задач, сдавая детали в срок и высокого качества.

По поручению коллектива:

Главный конструктор Швецов

Секретарь партбюро Труханов

Пред. цехкома Костарев»

Теперь конструкторы были на виду у всего завода. Они заявили о себе не как «квартиранты», а как полноправные хозяева, которые знают, на что можно рассчитывать в своем доме.

Что же, однако, подразумевалось под объектами, которые предстояло запустить в серию «в полном соответствии со сроками, установленными наркомом»?

На тридцать девятый год наркомат запланировал выпуск нового варианта девятицилиндрового двигателя, предназначенного для истребителей и транспортных самолетов. Он родился из предыдущих модификаций однорядной звезды, но по всем статьям превзошел своих предшественников. Его взлетная мощность достигала тысячи ста лошадиных сил, а высотность — четырех с половиной тысяч метров.

Увеличение мощности при сохранении размерности двигателя потребовало немалой работы. Пришлось конструктивно изменить основные детали и узлы. Потому и уповали конструкторы на активную помощь технологов.

Но о самом главном, чем жило в те дни КБ, в обязательствах не было сказано ни слова. Это сохранялось в тайне, и самые строгие грифы надежно прикрывали ее от постороннего глаза. Еще на первом совещании в Кремле Сталин предостерег конструкторов от беспечности, и теперь никто не хвастался осведомленностью, все гордились молчанием.

Под руководством Швецова конструкторы заканчивали последние доделки в проекте двухрядной звезды и готовились сдать его в цеха, чтобы получить опытный образец долгожданного нового двигателя. Их никто не торопил, но они знали, что работа эта сверхсрочная. Главный докладывал о своем проекте Сталину, значит, все, что происходит в КБ, теперь под контролем Кремля. Никакие отсрочки или скидки уже невозможны.

Аркадий Дмитриевич видел будущий двигатель с такой отчетливостью, как если бы он только что, у него на глазах, сошел с конвейера. По прихоти своего создателя мотор представал перед ним то разъятым на детали, то дрожащим от напряжения на испытательном стенде, то сращенным с самолетом, уходящим в небо.

То были не отвлеченные картины, главный чувствовал двигатель в любом мыслимом для него состоянии. Он уже видел то, что для других пока еще было загадкой.

Одно ни у кого не вызывало сомнений — выдающиеся проектные характеристики мотора. Они восхищали всех без исключения. Часто наезжая в наркомат, где можно было уловить новые веяния, встречаясь со специалистами из других КБ, заводским ни разу не удалось прослышать ни о чем таком, что хотя бы отдаленно повторяло идею Швецова.

Собственно говоря, сама двухзвездная схема не была открытием. Цилиндры такого двигателя расположены по лучам одинаковых звезд; если смотреть по оси вала, то видишь все цилиндры сразу. Вал имеет два колена, смещенных на полоборота. Вспышки в цилиндрах чередуются в определенном порядке:

1-10-5-14-9-4-13-8-3-12-7-2-11-6-1…

Такую схему знавали и американские конструкторы. Их четырнадцатицилиндровый «Райт-Циклон» считался венцом мирового моторостроения. Но только до той поры, пока не родился проект Швецова.

Аркадий Дмитриевич создал такой мотор, который отличался от своих заграничных собратьев малой лобовой площадью. Над этим бились конструкторы во многих странах. Они понимали, что такое решение позволит выбирать наилучшие формы фюзеляжа, уменьшить лобовое сопротивление самолета. Но реализовать эту задачу, которая в моторостроении значилась под номером один, никому не удавалось.

Это удалось Швецову. Во втором варианте ему пришлось снизить высоту цилиндров. Укорочение хода поршней таило опасность уменьшения мощности, но он повысил число оборотов за счет большего поступления топлива в цилиндры. И хотя габаритный диаметр двигателя оказался на сто сорок миллиметров меньше, чем у «американца», мощность его была намного больше.

В КБ рождался первенец семейства мощных двигателей воздушного охлаждения, способных безотказно работать на больших высотах.

Это было громадным вкладом в развитие авиации. Перед нею открывалось высокое небо.

Швецов сказал свое слово. Теперь он ждал, что ответит конструкторам завод.

4

В знойный августовский день Аркадий Дмитриевич проводил жену к московскому поезду. Она уезжала налегке, не обремененная громоздкой поклажей, потому что собиралась повидать сына, побыть с ним недолго и возвратиться в Пермь. Владимир перешел на последний курс моторостроительного факультета, вот-вот предстояло распределение выпускников авиационного института, и матери не терпелось узнать у сына о его планах.

На перроне было суетно, время летних отпусков еще не прошло, и поезд вбирал в себя людей, которые ни к морю, ни на воды не могли попасть, минуя Москву. Встречались знакомые, много знакомых; узнав Швецовых, они приветливо раскланивались, желали обоим счастливого пути.

Поезд ушел.

Аркадий Дмитриевич выбрался на привокзальную площадь, где его ожидала машина. Ничто не вызывало у него недобрых предчувствий…

Четырнадцатого августа местные газеты сообщили:

«Преждевременная смерть вырвала из наших рядов друга и товарища, активную общественницу завода Нину Ивановну Швецову.

Среди коллектива жен-общественниц Нина Ивановна подавала яркий пример отзывчивости, внимания и заботы общему делу, деятельно выполняла большую общественную работу с самого начала организации совета жен-общественниц на нашем заводе.

Совет жен-общественниц, скорбя о тяжелой утрате, выражает свое глубокое сочувствие техническому директору завода А. Д. Швецову и всей семье покойной.

Общественницы завода: Гаврилова, Самборская, Дадеркина, Баканина, Подкина и другие»

И еще:

«Дирекция, партком и завком завода выражают глубокое соболезнование главному конструктору завода Швецову Аркадию Дмитриевичу в постигшем его несчастий — преждевременном смерти жены Швецовой Нины Ивановны.

Дирекция. Партком. Завком»

Нина Ивановна так и не доехала до Москвы. Смерть застигла ее в железнодорожной катастрофе.

…В эти тяжелые дни рядом с Аркадием Дмитриевичем была добрая и мудрая мать, рядом были товарищи с их молчаливой мужской дружбой, и — капля за каплей — они возвратили ему силы.

Вскоре, вернувшись из санатория, Аркадий Дмитриевич сложил с себя полномочия технического директора и целиком сосредоточился на работе в КБ.

5

Обращение конструкторов к коллективу завода возымело действие. Опытный образец нового двигателя предъявлен к стендовым испытаниям даже раньше, чем предполагал главный. В КБ у всех приподнятое настроение, хотя каждый понимает, что сделано только полдела. Неиспытанный двигатель — это еще не двигатель. Люди томятся ожиданием, высказывают догадки, строят прогнозы.

Аркадий Дмитриевич не поддерживает пустопорожние разговоры. Он собран и решителен, его указания кратки. Ничто не выдает, что у человека до предела взвинчены нервы. Самообладание и выдержка главного поразительны.

Кто знает, что покажут испытания? Перед этой неизвестностью равны все — и рабочий-моторист, и главный конструктор. Неравна мера ответственности. Тот же моторист сейчас смотрит на Швецова с сочувствием младшего, который готов на любое самопожертвование, хотя и сознает, что этого слишком мало.

Нелегко главному. То, что он ощущает, какой-то своей гранью есть одиночество. Нет, он не одинок среди товарищей. Но куда легче всем быть за одного, чем одному за всех.

Могуче ревет новый двигатель, наглухо закрепленный на стенде. Его запустили с первой попытки, и люди, призванные на испытания, восприняли это как счастливый знак. Они улыбаются, хлопают друг друга по плечам, что-то говорят, не надеясь, впрочем, что их услышат.

Если возможен кромешный ад, то на испытательной станции он обернулся гулом. Будто произошел взрыв, которому не дано замереть. Бешеный бег поршней в четырнадцати цилиндрах сотрясает двигатель, и эта неуемная дрожь передается всему, что есть вокруг. Тяжестью наливается затылок, до последнего предела напрягаются барабанные перепонки, одно спасение — чуть приоткрытый рот.

Аркадий Дмитриевич руководит испытаниями не из кабинета. Он вместе со всеми и во главе всех. Этот дьявольский гул не мешает ему быть сосредоточенным. У него есть программа, и во что бы то ни стало она будет выполнена.

Вот главный подает знак: добавить обороты. Его команда выполняется без промедления. Двигатель взревел, будто его подхлестнули, и, кажется, будь это в его силах, он бы сорвался сейчас со стенда и сокрушил все вокруг себя.

Приборы бесстрастно регистрируют происходящее. Их показания о многом расскажут испытателям.

Пройдут часы, гонка двигателя будет остановлена. Его разберут по косточкам, чтобы проверить износ деталей, устранят дефекты. Потом соберут и опять пустят, только на этот раз ему придется работать значительно дольше. Затем снова разборка и тщательная ревизия, и опять пуск. Так будет не два и не три раза — значительно больше, потому что испытатели должны выявить моторесурс двигателя. Если понадобится, они доведут его до полного разрушения: мертвый, он тоже о многом расскажет.

Все это еще впереди, но сейчас главный доволен: начало неплохое. Может быть, это тот счастливый случай, когда доводка не выматывает душу, когда дело ладится, и «новорожденный» не выказывает свою строптивость. Так бывает не часто, даже очень редко. Но очень хочется верить, что на этот раз будет именно так.

Когда придет ночь и тревожным сном забудутся люди, участвовавшие в испытаниях, главный еще долго не сможет уснуть. Среди ночи он поднимется с постели и будет звонить на испытательную станцию, узнавать, что и как. Дежурный даст ему информацию и положит телефонную трубку. А главный включит настольную лампу и скоротает часок-другой за расчетом, который понадобится утром.

Неожиданно в самый разгар работы Аркадий Дмитриевич получил приказ выехать в Германию с группой авиационных специалистов. Две цели поставил наркомат перед отбывающими в командировку: познакомиться с новой немецкой техникой и провести переговоры о закупке некоторых образцов машин.

Аркадий Дмитриевич уже дважды выполнял подобную миссию: в тридцать первом и тридцать третьем годах. Но то были командировки в Америку, а сейчас ему предстояло отправиться в страну, которая развязала новую мировую войну.

6

Вручая ключ от номера, портье отеля «Адлон» учтиво сказал: — Герр Швецов, в случае воздушного налета вам придется спуститься в бомбоубежище.

Было странно слышать это предупреждение. Оно никак не вязалось ни с ритмом жизни, ни с самим обликом огромного города, который, казалось, не был ничем потревожен.

Берлин просыпался как бы в две смены. В ранний утренний час, едва заканчивали свое дело поливальные машины и уборщики мусора, на улицы высыпали тысячи людей в неброской одежде. Они спешили на окраины и там, у заводов, стекались в широкие живые потоки, которые вливались в проходные и исчезали.

Улицы пустели, но ненадолго. Еще не сдерживаемые светофорами, проносились редкие автомобили, их становилось все больше, и теперь они уже мчались в несколько рядов. На разные голоса пели клаксоны, будоража прохожих. Печатая шаг, с бравой песней шли отряды «гитлерюгенд». Из этого шума и движения зарождалась дневная суета, которая привычна для коренного жителя и всегда немного пугает заезжего человека.

Аркадий Дмитриевич узнавал и не узнавал Берлин. Шесть лет назад, возвращаясь из Соединенных Штатов на родину, он вынужден был провести здесь сутки. Ему хотелось поближе познакомиться с городом, но знающего спутника не оказалось и пришлось совершать вояж на собственный страх и риск. На улицах пред ним предстала жуткая картина. Шли и шли колонны, над которыми реяли знамена со свастикой. В узкой, как кишка, Вильгельмштрассе, творилось невообразимое: над колоннами вздымался лес поднятых рук, и все потрясал дикий вопль «хайль!» То были не люди, а потерявшая человеческое обличье толпа, взбесившееся стадо…

На этот раз Берлин выглядел совсем иначе. Город как город, ничего похожего на тридцать третий год. Правда, на его улицах непомерно много военных, и как-то безмолвно, одним только видом, они как бы говорят о своем превосходстве. Правда, безусые члены «гитлерюгенд» без стеснения распевают песню о своем ровеснике, который всадил нож в горло собственному отцу, отступившему от идеалов фюрера. Правда, газеты полны карикатур, на которых коммунисты изображены с собачьими головами…

Вот он каков, отзвук тридцать третьего года! Это открытие оказалось страшным.

Авиационные заводы были загружены до предела. Опытный взгляд не мог не увидеть автоматической прилежности рабочих и нервозной расторопности технического персонала, который был сверх меры угодлив перед представителями военно-воздушных сил. Офицеры «люфтваффе» чувствовали себя здесь хозяевами.

Советских специалистов повсюду встречали с холодной вежливостью. Правда, руководители заводов отдавали себе отчет в том, что имеют дело не с туристами. Они по-деловому решали все вопросы, были внимательны и даже покладисты. Но все это давалось ценою немалого напряжения, которое было не под силу скрыть даже многоопытным чиновникам военного концерна. В своих партнерах они видели вовсе не партнеров. Для них это были враги.

Медленно и тоскливо тянулось время, командировка казалась нескончаемой. Вечерами, когда наступала пора светомаскировки и Берлин погружался во мрак, становилось вовсе невмоготу. До боли хотелось домой, в родную конструкторскую братию. Ведь двухрядная звезда ушла на летные испытания и у него нет никаких известий. Как они прошли, благополучно ли?

Ах, как необходим новый двигатель! Именно сейчас, когда в Европе идет война, и авиации, быть может, предстоит сказать самое веское слово. Германия поглотила Чехословакию, Польшу, она уже не может остановиться, ее нужно будет остановить. А кто приготовился к бою, тот его наполовину выиграл.

Похоже, портье шутил: «…придется спуститься в бомбоубежище». Для чего? Что-то помалкивает английская авиация, не видать ее над Берлином. Выжидает подходящий момент? Или толком не готова?

Как важно вовремя успеть с двигателем, пустить его в серию без проволочек. Нельзя ничего не противопоставить истребителям Мессершмитта, бомбардировщикам Хейнкеля, нужно это сделать как можно скорее. Теперь все решает время, только время. Война с Германией неизбежна.

Отъезд на родину Аркадий Дмитриевич воспринял как избавление. На Ангальтском вокзале он в последний раз видел, как взлетали руки в фашистском приветствии и как железнодорожные служители почтительно уступали дорогу военным. Это как бы подытоживало все увиденное им в Германии.

Проездные документы советского специалиста оказались в порядке, и проводник открыл перед ним дверь вагона.

7

Домой Аркадий Дмитриевич попал не скоро. В Москве его задержали дела.

Обычно попасть в наркомат — значило не жалеть времени. Для такого случая приберегалось множество вопросов, которые в момент их возникновения считались неотложными, несколько позднее — важными, а еще позднее — просто текущими. Так или иначе, их надо было решать, ибо из текущего вопрос может превратиться в незначительный, и тогда нечего делать в наркомате.

Хождение по кабинетам трудно было отнести к разряду веселых занятий. Приходилось сталкиваться с разными людьми, у которых были свои взгляды на вещи. Далеко не всегда они совпадали с собственными взглядами и, чтобы понять друг друга, найти общий язык, надо было затрачивать много усилий.

В этот приезд Аркадий Дмитриевич не опасался, что ему придется испытывать свое долготерпение. Он, как-никак, прибыл из Германии, насмотрелся там такого, о чем ни в какой газете не прочитать. В любом кабинете его встретят как желанного гостя…

Думалось так, а вышло все иначе.

Первым делом ему сообщили, что наркомат принял решение о прекращении финансирования нового двигателя. Он не поверил своим ушам, подумал, что это топорная шутка, розыгрыш. Прекратить финансирование… Сейчас, когда двигатель совсем на выходе… Бред!

Это не укладывалось в голове, казалось совершенно непостижимым.

Между собеседниками вырастала невидимая стена отчуждения. Давно знакомые люди замыкались, отводили глаза.

Нет, тут определенно недоразумение! В конце концов новый двигатель — не дитя незаконнорожденное. Его благословил лично Сталин. Да и нельзя не учитывать, что завод настраивается на выпуск этого двигателя. Стендовые испытания обнадежили, неполадки в поршневой группе удалось устранить, люди поверили в двухрядную звезду. А фактор времени и вовсе «за». И если еще несколько лет назад проволочку с выпуском нового авиадвигателя можно было расценить как рутинерство, то теперь, в начале сорокового года, это выглядит совсем иначе. Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть.

Распаляясь, Аркадий Дмитриевич мысленно давал отповеди на любые возможные возражения. Он ставил перед собою самые каверзные вопросы и горячо, азартно, с безупречной логикой разил своих оппонентов.

Столько души было вложено в двухрядную звезду, что даже не приходила мысль о собственном просчете. Тем тяжелее было выслушать суровую правду, которую сказали руководители наркомата.

Нет, в том, что принято решение прекратить финансирование длинноходового варианта двухрядной звезды, нет никакого недоразумения. И вот почему. Оказалось, что неполадки в поршневой группе, которые обнаружились во время стендовой заводской доводки, до конца так и не удалось устранить. Это выяснилось во время летных испытаний, увы, слишком поздно. Самолет с двигателем М-81 потерпел катастрофу. Вот так. Этим и объясняется столь суровое решение наркомата.

С тяжелым сердцем пришлось возвращаться домой. Осунувшийся, побледневший, главный явился в КБ. По молчаливым взглядам конструкторов он понял: здесь все уже известно. Так оно и было: директива наркомата пришла на завод в те дни, когда Аркадий Дмитриевич находился в Германии.

Теперь самое главное было не потерять самообладание, не дать коллективу разувериться в его силах. В этой ситуации опаснее всего оказалась бы жалость к себе и другим, бездеятельность, простой. Ни в коем случае нельзя было опускать руки. Жаль, конечно, что так трагично сложился финал М-81, но ничего не поделать, факт есть факт. Только жизнь, работа на этом не кончаются. Надо без промедления форсировать другую, короткоходовую схему. Задел уже есть и немалый. Товарищи поймут необходимость быстрого переключения, они все поймут и непременно поддержат.

Главный не ошибся в своих предположениях: конструкторы полностью одобрили эту идею. Он понял, что не одинок, весь коллектив — его союзник.

Двигатель М-82 в ту пору еще не был включен в план. Начальный период его создания проходил без плана, как инициативная работа главного конструктора. В этом были свои плюсы и свои минусы, и сейчас, в острой ситуации, которая сложилась в КБ, они проявились особенно отчетливо. С одной стороны, хорошо, что оказался задел: выиграно немало времени. Но, с другой стороны, работа уже вошла в такую стадию, когда продолжать ее вот так, без плана, становится все труднее. А планового задания нет.

Как тут быть?

В трудные, полные неясности дни на завод нагрянула комиссия из Москвы. Ей было поручено изучить положение дел в КБ, оказать помощь. Члены комиссии не пытались скрыть своей задачи, но они же заверили главного, что разберутся во всем со всей тщательностью.

Председатель комиссии задавал тон. Он часами просиживал за проектными документами, подолгу пропадал на стенде, придирчиво рассматривал показания. Его спутники осаждали производственников, собирали материалы технологического характера. Их деловитость вызывала у людей тревогу, потому что никто не знал, чем все окончится.

Перед отъездом председатель комиссии заявил, что мотор М-82 хорош и не оставляет повода ни для каких сомнений. Он и его коллеги запросили сравнительную характеристику потенциальных возможностей всех двигателей такого типа, конструкторы спешно подготовили для них справку, и с тем гости уехали.

В КБ поднялось настроение: теперь-то уж все должно стать на свои места. Комиссия доложит что и как, и наркомат откроет финансирование нового двигателя. Дело пойдет!

Но проходили дни, а из Москвы вестей все не было.

Однажды утром в КБ приехал Гусаров. Не заходя к Швецову, он направился прямо в конструкторский зал. Только переступил порог — и, обращаясь ко всем сразу, громко спросил:

— Как, ребята, мотор?

В один голос конструкторы откликнулись:

— Хо-ро-ший!

Ему показали сравнительную характеристику, экземпляр которой дали членам комиссии, и, рассматривая ее на ходу, он пошел к Аркадию Дмитриевичу. Уже перед дверью кабинета остановился и, глядя на график высотности, покачал головой.

Швецов встретил Гусарова радостно, его приход пробудил смутную надежду. Удивило только, что в руках у секретаря обкома была характеристика высотности. Что бы это могло значить?

Гусаров не стал дожидаться вопроса. Постукивая пальцем по хрустящей миллиметровке, он осторожно сказал:

— Всем хорош двигатель, только вот высотность маловата.

Аркадий Дмитриевич вспыхнул:

— Насколько мне известно, вы авиационник. Как же можно так голословно утверждать? Высотность нашего двигателя 4650 метров, в то время как лучшие моторы фирмы «Райт» имеют 3960. Разница почти в семьсот метров, и она в нашу пользу.

Гусаров недоуменно пожал плечами и протянул ему характеристику. Аркадий Дмитриевич взглянул на линию графика, сумрачно опустил голову: «М-да, черным по белому…»

Но тут же он встрепенулся и, проведя ногтем по недоведенной до нужной точки линии, заговорил:

— Это просто ошибка. Недозволительная, но обыкновенная ошибка того, кто чертил график. Я взыщу с виновного. Мы немедленно сообщим комиссии поправку, хотя там и без того разберутся. Но время идет, а вопрос все еще не решен, плана у нас нет. Скоро уж месяц в таком положении! В чем же дело? Впрочем, я снимаю свой вопрос. Имею лишь просьбу: вникните в значение нашей работы для авиации.

Через пятнадцать минут в кабинете главного собрались ведущие конструкторы. Швецов был разгорячен только что закончившимся разговором и сейчас исподлобья, сумрачно оглядел товарищей. Без лишних слов спросил:

— Вам известна высотность нашего двигателя?

Конструкторы переглянулись: какой, мол, может быть разговор?

На всякий случай кто-то назвал абсолютную цифру. Тогда Аркадий Дмитриевич приподнял над столом график и с каким-то горестным недоумением, тише обычного спросил:

— Как же вы могли вот так?

И уже отходя, читая в глазах товарищей молчаливое признание вины, добавил:

— Эх вы, сапоги…

Он произнес эти слова и тотчас покраснел. Поняв, что наступила разрядка, конструкторы облегченно вздохнули.

Аркадий Дмитриевич потом долго еще не мог простить себе этой неделикатности, а конструкторы, вспоминая памятный случай, удивлялись: так подвели человека, а он даже отругать не сумел.

Но вот уже и долгожданный план прибыл, и полным ходом двинулось дело по М-82. Иван Петрович Эвич, «первая ласточка», а теперь ведущий конструктор по короткоходовой двухрядной звезде, доложил главному, что двигатель уже доведен до семидесяти часов работы.

— Продолжайте, — распорядился Швецов…

Беда, едва она отступает, быстро тускнеет. Тускнеет, но совсем не забывается. Нет-нет, она дает о себе знать то бессонными ночными часами, то острой болью в сердце. Только радость, пришедшая ей на смену, самое лучшее лекарство.

Два события, последовавших одно за другим, были для Аркадия Дмитриевича исцелением.

Из Москвы пришла телеграмма от сына. Как и все телеграммы, написанные рукою счастливого человека, она была многословна и немножко сумбурна. Лишь несколько единственно нужных слов передавали главное: «…институт окончен… диплом… моторостроитель…»

Как бегут годы! Уже и Владимир стал инженером, пошел по стопам отца. Ведь это замечательно!

Из Москвы пришло и другое известие. В большом плотном конверте, в каких обыкновенно пересылают документы, был фирменный бланк Высшей аттестационной комиссии. Глаза быстро пробежали несколько строк.

Выписка из протокола № 28/1

от 18 сентября 1940 года

Постановили: Утвердить тов. Швецова А. Д. в ученой степени доктора технических наук (без защиты диссертации).

Подписи: Пред. ВАКа Кафтанов

Исп. об. уч. секр. Романов

Это было аттестатом зрелости КБ Швецова.

Стояли последние дни октября. Отшумели страсти футбольного сезона. Разом поблекла золотая краса листьев, долго лежавших на тротуарах. Улетали на юг птицы. Все говорило о поздней осени, которая уже готовилась уступить свои права морозной зиме.

Уходящая пора обернулась для Швецова «болдинской осенью».

Он испытывал благодатный прилив сил, и, как никогда прежде, в нем проснулся художник и пианист.

Легкий подрамник и краски обычно укладывались на заднее сиденье ЗИСа, и машина бежала к небольшой речке, окаймленной багряными деревьями, глядевшими в воду. Аркадий Дмитриевич очень скоро отключался от дневных раздумий и умиротворенно бродил меж деревьев, чувствуя, как, подобно последним оборотам мотора, затихает в нем напряжение дня.

Невысокий гладкий пенек был самым удобным сиденьем. Чуть откинувшись назад, Аркадий Дмитриевич устанавливал подрамник и долго сидел так, не шелохнувшись, вдыхая острые запахи прели. Но тут внимание его привлекала качнувшаяся под порывом ветра золотая вершина березы. Он устремлял к ней свой взгляд, потом переносил его дальше, на другие деревья, и вдруг начинал ощущать, как запевает в нем торжествующий голос красоты. Торопливые мазки ложились на полотно, но он не старался осмыслить изображаемое, а только прислушивался к этому поющему голосу и переливал его в краски.

Именно в такие минуты исключительно сильным было ощущение истока творчества. Наверное, ничто значительное не бывает просто придумано, оно складывается из того, что накоплено, и однажды, уже наполненное дыханием жизни, прорывается наружу, выливаясь в то, что завтра поразит людей.

Он думал так отнюдь не о своих этюдах. Едва умолкал в нем художник, как где-то в глубинах души «набирал обороты» его главный «мотор», и через несколько минут это уже опять был конструктор. Снова в уме громоздились расчеты и догадки, которые немедленно опровергались новым наплывом мысли. Это было продолжением непрекращавшегося процесса творчества.

А вечером он садился к роялю. Звуки шопеновского Экспромта наполняли квартиру. Потом они растворялись в тоскливых аккордах Скрябина, звучал любимый Этюд. Таяла грусть, замирала и вдруг оборачивалась яростью принявшего решение человека, который ни за что не отступит от своего.

Это тоже было продолжением творчества.

В те дни уже зрела мысль об усовершенствовании двигателя, которому еще только предстояло начинать жизнь.

8

Давно бы двухрядной звезде быть запущенной в серию, не случись все те неприятности и беды. По времени, пожалуй, в пору бы появиться и самолетам с новым двигателем. Но вот уже сорок первый год начался, а все еще не прошли государственные испытания. Доводка, правда, закончена, конструкторы свое дело сделали, но все равно, пока двигатель не принят, душа не на месте.

Окончательное решение отнесли на конец зимы. Те, от кого зависели сроки, словно не хотели считаться с тем, что и без того упущено много времени и следовало поторопиться. Как будто приемка двигателя — сезонное дело, и середина зимы для этого неподходящее время.

Вскоре в КБ просочился слух о том, что ожидается приезд какой-то делегации. Какой именно — никто не знал, и это порождало всевозможные догадки. Говорили, будто приедут иностранцы — не то англичане, не то немцы. Доморощенные стратеги увязывали это с международной обстановкой, по-своему толкуя и без того тревожное положение.

Приехали немцы. С вокзала их привезли в заводских автомобилях. Долгая дорога из Москвы, казалось, не утомила гостей, они пожелали сразу отправиться на завод.

Не было ни приветственных речей, ни цветов, ни улыбок. Сопровождаемые заводскими специалистами, немцы проходили по цехам, цепко приглядываясь к самоновейшим станкам, придерживали шаг у готовых узлов на сборке, задирали головы, оценивая высоту пролетов.

Что-то почти неуловимое выдавало в них военных людей: то ли четкость движений, то ли полное отсутствие интереса к тому, как работают люди, а может быть, и подчеркнутая сдержанность, которая выглядела чрезмерной для штатских. Во всяком случае их отлично сшитые костюмы и одинаковые галстуки были прозрачной ширмой.

Гости не вступали с рабочими в разговоры, глядели как бы сквозь них. Рабочие, когда немцы задерживались у их станков, углублялись в свое дело, и только потом, когда те шли дальше, молча смотрели им вслед. Не очень-то было понятно, какая надобность в том, чтобы немцы, наверняка фашисты, ходили по заводу, глазели, куда им заблагорассудится. Только присутствие Швецова заставляло думать, что в этом нет ничего страшного, что так надо.

Еще в заводоуправлении Аркадия Дмитриевича представили немцам как главного конструктора, и теперь они адресовали свои вопросы только к нему. Он понимал их и без переводчика отвечал односложно: да, нет. Это никак не походило на профессиональный разговор, такого разговора и не могло быть. Главного заблаговременно предупредили, что гости из Германии — далеко не безобидные овечки. Это были военные специалисты.

Немцы ходили по заводу без устали, с энергией людей, которые знают, что самое интересное их ожидает в конце пути. Аркадий Дмитриевич чувствовал, что это «самое» не дает им покоя, быть может, из-за него они и отправились за тысячи километров от своего дома. Было видно, как угасает их деланное внимание к обыкновенным вещам. Они уже не останавливались у станков, лишь мельком смотрели на узлы старых серийных двигателей. Им не терпелось поскорее увидеть опытное производство.

Именно там была запретная зона. Чужой глаз ни в коем случае не должен был увидеть двухрядную звезду! Однако и скрыть довольно солидное сооружение не так уж просто, особенно от настойчивых глаз. Поэтому накануне обшили его досками, загородили всяким старьем и сделали недоступным для подхода к нему даже на расстояние.

Осмотр цехов подходил к концу, немцы уже предвкушали награду за свою неутомимость. Но тут им объявили, что рады были познакомить с заводом.

Они не поверили, не хотели верить. Их взгляды с надеждой устремились к руководителю группы, который только и мог предпринять решительный шаг. А он, бритоголовый, массивный мужчина, чувствуя на себе эти взгляды, в коротком раздумье постукивал по металлическому настилу элегантной палкой орехового дерева.

— Нам показали не все, — выдавил он из себя, багровея лицом.

— Это все, — спокойно ответил ему Швецов.

Ни слова не говоря, немец толкнул дверь и направился к закамуфлированному строению. За ним двинулись остальные.

Остановившись у брошенного лотка с затвердевшей известью, он издали указал палкой на то «самое».

— А это?

Аркадий Дмитриевич выдержал его бешеный взгляд и с прежним спокойствием ответил:

— Это ремонтная мастерская. Закрыта с прошлого года: потолок обвалился.

Немец поверил. Поверили и остальные. До самой проходной они шли и посмеивались — дескать, ну и хозяева!

Через несколько дней после отъезда немцев Швецову позвонил Гусаров.

— Ну как, спровадили гостей? — поинтересовался он.

Это был праздный вопрос, Аркадий Дмитриевич почувствовал сразу, по тону. Гусаров явно вызывал на разговор, чтобы удостовериться в чем-то его интересовавшем. Но в чем? Уж, конечно, не в отъезде немецкой группы, об этом его известили своевременно. Может быть, звонок каким-то образом связан с двигателем, с предстоящими государственными испытаниями?

Тяжелое предчувствие завладело Швецовым. Гусаров не имел обыкновения тянуть с доброй вестью, а недобрую — кому же приятно выкладывать ее вот так, сразу?

— У вас ко мне дело? — деликатно спросил Аркадий Дмитриевич.

Гусаров помедлил самую малость:

— Да. Если можете, приезжайте.

Вечером они встретились. То, что Аркадий Дмитриевич услышал от Гусарова, его буквально потрясло.

В высших инстанциях приняли постановление специализировать завод на выпуск двигателей водяного охлаждения.

Рушились все планы. Сама жизнь теряла смысл.

Гусаров понял, что невольно опустил меч на голову Швецова. Тут же он поставил его в известность, что направил протест…

А дальше события развивались так.

Позвонили из Москвы. В решительном тоне Гусарову выговорили за опрометчивый поступок. Постановление, мол, принято и его надо выполнять, а не писать протесты.

Гусаров попытался объяснить свою точку зрения, но был прерван одним коротким словом: «Приступайте».

Назавтра в Москву ушло второе письмо. Не вдаваясь в подробности, Гусаров просил об одном — вызвать его для личного объяснения.

Из Москвы ответили: «Выезжайте».

Ему не надо было специально готовиться к предстоящему разговору. Он чувствовал себя во всеоружии аргументов. Это сокращало сборы в дорогу, и уже на следующий день рейсовый самолет увез его в Москву.

Быть может, никогда еще в высших инстанциях с ним не разговаривали так недружелюбно и резко. Уже от одного обращения на «ты» передернуло.

— Значит, противишься?

— Прошу меня выслушать, — обошел вопрос Гусаров.

— Нет, теперь уж ты, будь любезен, выслушай. Немедленно отправляйся на завод (был назван знакомый московский номер) и учись, как налаживать двигатели водяного охлаждения. На это — десять дней. Все.

Нежданно-негаданно Гусаров превратился в практиканта. Оформив пропуск на завод, он бродил по цехам, беседовал с инженерами и рабочими, выспрашивал у них все, что хоть как-то привлекало его внимание. Глухая злоба к этому заводу, возникшая у него еще в том кабинете, быстро растаяла. Он видел увлеченных работой людей, которые явно гордились и своим заводом, и своими моторами. Их моторы были и впрямь хороши. Но разве двухрядная звезда Швецова была хуже?

Всего три дня пробыл Гусаров в роли практиканта. На четвертый день утром он написал заявление: «Еще раз прошу пересмотреть принятое решение».

Вечером того же дня он уже был в Перми.

Опять позвонили из Москвы. К удивлению Гусарова, его не упрекнули ни словом. Однако спросили, когда мыслится приступить к перестройке производства.

Готовый к разносу, Гусаров ответил:

— Прошу рассмотреть мое заявление и, по возможности, доложить о нем товарищу Сталину.

Последовало короткое молчание.

— Ваше заявление будет рассмотрено.

Апрель уже был на исходе, приближались первомайские торжества. Занятый обычными делами, Гусаров не переставал думать о том, какой оборот может принять его сопротивление.

Швецов не давал о себе знать, и Гусаров решил его не тревожить. Ничего обнадеживающего сообщить ему он не мог, а вести разговор вокруг да около значило бы только травмировать.

В ночь на двадцать восьмое апреля, ровно в три часа, из Москвы позвонил Поскребышев.

— Товарищ Гусаров? Будете говорить с товарищем Сталиным.

В домашнем кабинете мгновенно вспыхнул свет, захлопнулась форточка, заглушив шум дождя, хрустнула записная книжка, прижатая к столу ладонью.

Наконец в трубке послышался голос Сталина. Сможет ли Гусаров приехать в Москву с таким расчетом, чтобы вернуться к празднику домой? — вот что его интересовало.

Бросив взгляд за окно, исхлестанное дождем, Гусаров ответил:

— Не успеть. Погода у нас не летная.

Сталин помолчал немного, обдумывая как быть. Решение его было таково: Гусаров проведет в Перми первомайскую демонстрацию, после чего немедленно выедет в Москву. Не один, с главным конструктором Швецовым.

После разговора со Сталиным Гусаров долго не ложился спать, все расхаживал по кабинету. Уже под утро он позвонил Швецову и передал ему содержание короткой ночной беседы.

Аркадий Дмитриевич выслушал его, не задав ни единого вопроса.

— Я готов, — только и сказал он.

Майские праздники, всегда такие долгожданные, на этот раз будто утратили свою прелесть: их приход означал приближение срока отъезда. Не было настроения встретиться с друзьями, разделить с ними веселое застолье. Мысленно Швецов уже находился в Москве.

Второго мая над городом заголубело небо, выглянуло солнце. Сильный ветер погнал облака на запад. Засуетились на аэродроме техники, готовя пассажирский самолет. Рейс на Москву должен был состояться.

В полдень на летное поле, почти к самому трапу, подрулил автомобиль. Из него вышли Швецов и Гусаров. Шофер с помощью аэродромных служителей достал из багажника тяжелые предметы, упакованные в вощеную бумагу. Это были детали нового двигателя, всего несколько деталей, по которым опытный глаз мог представить себе важнейшие элементы новизны всей конструкции.

Как и все специальные рейсы, этот рейс не зависел от расписания. Ждать других пассажиров было не нужно. Едва определили на место поклажу, трап откатился и дверка самолета наглухо захлопнулась. Еще через несколько минут машина уже была в воздухе.

Планировали лететь без посадки, да не вышло. Где-то у Горького догнали грозу, и самолет вынужден был сесть. В аэропорту и заночевали.

Остаток пути занял немного времени. К обеду Швецов и Гусаров уже были в гостинице «Москва».

Наскоро подкрепившись, Гусаров поспешил к телефону. Он связался с Поскребышевым, сообщил о приезде.

— Очень хорошо, — Поскребышев словно обрадовался. — По возможности не отлучайтесь из гостиницы.

Это означало, что нужно быть наготове, в любую минуту может раздаться телефонный звонок: машина у подъезда — срочно в Кремль.

Вечером, посвежевший после сна, Аркадий Дмитриевич пришел в номер к Гусарову. Как будто между ними был уговор — ни тот, ни другой не заговаривал о предстоящей встрече со Сталиным. Да и вообще разговор как-то не ладился. Сидя на диване, они то и дело бросали взгляды на телефонный аппарат, как бы прося его подать голос. Но аппарат молчал, вызывая у них ненависть своим безмолвием. Он казался им отвратительным уродом, этот деревянный ящичек, без меры украшенный никелем, с высоким рычажком, похожим на два растопыренных пальца, на котором покоилась ушастая трубка. Конечно, если бы сейчас раздался звонок, то и аппарат выглядел бы иначе.

В просторном номере ничто другое не подлежало критике, все было очень просто, без претензий. Поэтому «расправившись» с телефоном, Гусаров и Швецов примолкли.

Делать было нечего, время тянулось медленно. Они заказали в номер ужин, еще с часок посидели за столом и, простившись, Аркадий Дмитриевич ушел к себе.

На следующий день, четвертого мая, все повторилось опять. Телефон по-прежнему молчал, и они не знали, чем заняться, куда себя деть. Поразмыслив, решили, что вовсе не обязательно обоим торчать у этого проклятого телефона, можно и отлучаться на час-полтора, по очереди, конечно.

По праву старшего Аркадий Дмитриевич первым воспользовался свободой. Набросив легкое габардиновое пальто, он спустился в вестибюль, купил свежую газету и вышел в Охотный ряд.

Москва, казалось, еще не отошла после праздников. Горластые репродукторы выплескивали на проспект бодрые марши, из магазинов выходили люди, нагруженные покупками, кругом была толчея, необычная даже для Москвы.

В сквере Большого театра не оказалось ни одной свободной скамьи. Все заполнили женщины с малышами и преклонного возраста люди, которым некуда было спешить. На дорожках то и дело попадались военные в новеньких формах и скрипучих ремнях; их серьезный вид ни о чем не говорил, а неторопливый шаг подтверждал, что сквер не перестал быть местом свиданий.

Заложив руки за спину, Аркадий Дмитриевич и сам сбавил шаг, наблюдая происходящее в сквере. На какое-то время он забыл, что привело его сюда. А вспомнив, заспешил назад в гостиницу, где его, подумалось, ждет-не дождется Гусаров.

Оказалось, от Поскребышева еще не было звонка. Одолев напряжение, вызванное бесплодным ожиданием, Гусаров взялся за кроссворд. С журналом в одной руке и с карандашом в другой он лежал на диване.

Им принесли обед и незатейливо сервировали стол. Пожилой официант с московским радушием справился, не надо ли чего еще. Его поблагодарили и выпроводили без поручений.

После обеда Аркадий Дмитриевич ушел в свой номер, а вечером они снова встретились у Гусарова. Только сейчас им пришло в голову открыть балкон, полюбоваться огнями Москвы.

Город будто не собирался спать. Под ними бурлил людской поток. Неясно различимый в быстро густевших сумерках, он давал о себе знать великим множеством звуков, которые сливались еще там, внизу, и доносились на девятый этаж глуховато рокочущим басом. Сигналили автомобили, их нестройные резкие голоса, казалось, были обращены вверх. После них как бы примолкал рокот проспекта, но тут же он слышался с прежней отчетливостью. Все вместе это и было Москвой.

— Вам не жаль? — Гусаров повел перед собой рукою, в которой держал папиросу.

Вопрос был недоговорен, но Аркадий Дмитриевич понял его смысл. В самом деле, ему нет еще и пятидесяти, а двадцать пять лет прожито в Москве — больше половины жизни, лучшие годы. Как тут сказать, что не жаль? Нет, конечно, жаль, но каким-то необъяснимым образом: не в том дело, что он оставил Москву, а в том, что с нею так много связано.

Говорить об этом не хотелось, и Аркадий Дмитриевич ответил вопросом на вопрос:

— А вам?

Гусаров промолчал.

Утром пятого мая они поднялись в хорошем настроении, уверенные, что сегодня уж непременно раздастся долгожданный звонок.

Предчувствие их не обмануло. Вскоре после обеда позвонил Поскребышев. Он справился о здоровье, о том, хорошо ли устроились, и сказал, что в ближайшие часы позвонит вновь.

Телефон задребезжал за полночь. Поскребышев сообщил, что машина номер такой-то уже вышла и скоро будет у гостиницы.

Меньше чем через полчаса они въехали в Кремль.

Поскребышев пригласил к Сталину Гусарова. Швецов, недоумевая, остался в приемной.

Сталин встретил Гусарова неясным вопросом:

— Ну, добились своего?

Гусаров и ответил неопределенно:

— Не знаю, товарищ Сталин.

Предложив Гусарову сесть, Сталин продолжал ходить по кабинету. Первым делом он потребовал объяснить, чем вызваны возражения против переключения завода на выпуск двигателей водяного охлаждения.

Гусаров знал, что в этом кабинете эмоции не принимаются в расчет. Он приказал себе не горячиться и стал говорить размеренно, подбирая самые необходимые слова:

— Главное возражение вызвано тем, что наш завод является поставщиком двигателей для истребительной и штурмовой авиации. Переключить его на новые двигатели — значит нанести авиации серьезнейший вред.

Сталин повел бровями, мол, не ясно, почему же вред, да еще серьезнейший.

Уловив это движение, Гусаров продолжал свою мысль:

— Это тем более недопустимо в нынешней обстановке, когда не исключена война.

Раскуривая трубку, Сталин задумался. Не глядя в сторону Гусарова, спросил, почему он считает микулинские моторы плохими.

— Я так не считаю, но наш лучше. Он будет иметь развитие. Кроме того, кадры истребительной авиации воспитывались на моторах воздушного охлаждения. И еще: моторы водяного охлаждения — уязвимая цель даже для пулеметного огня.

Сталин возразил: при больших скоростях пулевое попадание маловероятно.

Гусаров не решился углубляться в эту область. Он привел другой довод:

— Двигатели Микулина потребляют много воды. Очевидно, это приемлемо не для каждого театра военных действий.

Показалось, что Сталин пропустил это мимо ушей. Не медля, он сказал, что все же придется отказаться от моторов воздушного охлаждения, они не устраивают.

Спросить бы его, почему не устраивают пермские двигатели, чем они плохи… Но Гусаров понимал, что задать такой вопрос невозможно. И тогда он заговорил о новом двигателе Швецова, выложив основные характеристики.

Сталин его не прерывал, но, выслушав, повел головой: не убедительно.

Собственно, беседу на этом можно было считать оконченной.

Других доводов у Гусарова не было. Он понял, что его надежда добиться отмены решения по заводу рушится. Кровь прилила ему к лицу, острые иголочки прикоснулись к сердцу, к глазам придвинулась оранжевая пелена. «Только бы не упасть», — промелькнуло в сознании. — «Не упасть, не упасть!», — приказал он себе.

Ему удалось себя побороть и, отчаявшись, он решился на последний шаг — сам обратился с вопросом:

— Товарищ Сталин, сколько вы сможете дать нам станков на перестройку? — Сам же ответил: — Двести, ну триста единиц в год? А понадобится, — он назвал огромную цифру, которой вовремя запасся, — вот сколько. Ведь у Швецова «звезда», для нее нужны карусельные станки, а для двигателя Микулина — продольные. Товарищ Швецов прибыл тоже, он мог бы осветить этот вопрос глубже.

Опять показалось, что Сталин не слышал этих слов. Он несколько раз прошелся по кабинету, держа на отлете трубку, погруженный в свои думы. Подойдя к столу, прикоснулся к кнопке звонка.

Тотчас в кабинет вошел Швецов. И сразу же Сталин обратил к нему вопрос: в чем состоит преимущество моторов воздушного охлаждения?

Аркадий Дмитриевич выпрямился в кресле. Задумавшись на мгновение, он привел первый довод.

Сталин прервал его: Гусаров об этом уже говорил.

Последовал другой довод.

Сталин опять прервал: и об этом говорил Гусаров.

Зардевшись, Аркадий Дмитриевич сказал:

— Я не слышал, о чем говорил товарищ Гусаров. Разрешите мне высказать свою точку зрения.

Нужно было изложить главное, самое главное, и Аркадий Дмитриевич стал говорить о возможном развитии двигателя.

Еще один вопрос задал Сталин: в случае перестройки, сколько потребовалось бы единиц оборудования?

Швецов повторил цифру, названную Гусаровым.

Приблизившись к столу, Сталин позвонил опять.

В кабинет вошли Молотов, Вознесенский, другие члены Политбюро и нарком авиационной промышленности Шахурин.

Тут же было решено отменить ранее принятое постановление.

Знакомый автомобиль увез Гусарова и Швецова в гостиницу. На коротком пути они не обмолвились ни словом, каждый ушел в себя. Лишь когда лифт поднял их на девятый этаж и они очутились вдвоем, Гусаров обнял Аркадия Дмитриевича, поздравил со счастливым исходом.

Невыспавшиеся, с горячими от бессонной ночи глазами, утром они явились в ресторан. Удивляя друг друга волчьим аппетитом, съели и выпили все, что было на столе. Тут же развернули свежие газеты и прочитали сообщение о состоявшемся вчера в Кремле приеме выпускников военных академий.

На этом приеме с сорокаминутной речью выступил Сталин. Он призывал к повышению боевого мастерства и готовности к отражению агрессии.

22 мая двухрядная звезда успешно прошла государственные испытания.

22 июня началась война.