Было уже темно, когда самолет приземлился в О’Хэар. Снег закручивался белыми торнадо по замерзшему взлетному полю. Бригадам удавалось освобождать ото льда только взлетные полосы. Самолеты застревали в Нью-Джерси. Рейсы перенаправлялись на Сент-Луис, Кливленд, Дэйтон и другие дыры, куда нормальному человеку не хотелось лететь даже в случае необходимости.

727-й плюхнулся на обледеневший бетон, словно толстая леди на коньках, вильнул влево, затем, когда включились тормозные двигатели, выровнялся, а потом еще минут сорок подруливал к зданию аэропорта.

Когда, наконец, подогнали «гармошку», и сигнал «Пристегните ремни» погас, Питер Меерс встал. В ту же секунду крупный мужчина, сидевший через проход, толкнул его обратно в кресло. Кто-то наступил ему на ногу.

Меерс с трудом поднялся вновь и стал нашаривать свою ручную кладь, которую засунул под сиденье. Когда он, наконец, нащупал ручку и потянул, оказалось, что сумка за что-то зацепилась. Он пнул сумку ногой, поскольку сзади напирали, и чуть не упал на человека, который сидел на месте B и терпеливо ждал, пока Меерс разберется со своими пожитками. Потом сильно дернул и с тоской услышал звук, означавший, что на дорогой коже образовалась еще одна глубокая царапина.

Он поднял голову как раз в том момент, когда с верхней полки для багажа прямо в лицо ему упал чей-то грязный рюкзак. Еще более грязная рука появилась в поле зрения и потянула за брезентовые лямки. Рюкзак исчез в мешанине тел. Меерс успел разглядеть оборванного человека с бородой. Как таких пускают на борт? — удивился он. Разве можно купить авиабилет за талоны на бесплатное питание?

Вытащив свой кейс и ноутбук, он перекинул их через плечо. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он дошаркал в веренице пассажиров до шкафа в носовой части самолета, где издерганная стюардесса помогала людям отыскать сумки с одеждой. Он нашел свою и также взвалил на плечо. Затем стал пробираться к выходу. У самой двери пребольно ударился подбородком о тележку для гольфа, которую кто-то прислонил к стене. Наконец он оказался в «гармошке» и поплелся в аэропорт.

О’Хэар. Код ОРД. Снежной ночью, всего с одной действующей взлетной полосой он ничем не отличался от внутреннего круга ада. Меерс шаркал по коридору вместе с несколькими миллионами других потерянных душ, каждая из которых стремилась «подсесть». Те же, кто утратил всякую надежду — по крайней мере на эту ночь, — скорчились на стульях, или прислонились к стенам, или просто спали стоя.

В О’Хэар, чтобы «подсесть», нужно было отстоять в бесконечных очередях, которые причудливо извивались по залу, окаймленные желтыми лентами, натянутыми между стальными столбиками, под светом ламп, столь же уютным и домашним, как театральные прожекторы. Меерс отыскал свою очередь и встал в конец. Через десять минут он подтолкнул носком ботинка свою сумку с одеждой, ручную кладь, кейс и ноутбук фута на три вперед. Еще через десять минут повторил всю операцию. Он был голоден.

Когда перед ним, наконец, оказалась билетная стойка, агент сообщила ему, что он опоздал на прямой рейс домой и что этой ночью рейсов больше не будет.

— Однако, — добавила она, хмурясь на экран компьютера, — у меня есть одно место на рейс до Атланты. Вам стоит попытаться подсесть там утром. — Она посмотрела на него и улыбнулась.

Меерс взял переписанный билет. Выход на посадку был в добрых трех милях от того места, где он стоял. Меерс взвалил свою поклажу на плечи и отправился на поиски еды.

Все было закрыто, кроме одной-единственной закусочной. Профсоюз работников аэропорта бастовал. Меню на стене было закрыто листом оберточной бумаги, на которой кто-то от руки написал: ХОТ-ДОГИ 4 ДОЛЛАРА, КОКА 2 ДОЛЛАРА, КОФЕ НЕТ. За стойкой суетились два усталых работника, женщина лет пятидесяти с пучками седых волос, выбивающихся из-под бумажного колпака, и испанец лет двадцати с небольшим в фартуке, измазанном горчицей и кетчупом.

Когда Меерс находился все еще далеко от прилавка, молодой испанец внезапно швырнул свои щипцы для хот-догов, сдернул колпак с головы и смял его в кулаке.

— Хватит с меня этого дерьма, — заорал он. — Я ухожу. No mas! — Продолжая кричать по-испански, он выбежал из двери за стойкой. Женщина выкрикнула его имя, оказалось, что его зовут Эдуардо, но парень не обратил на нее внимания. Он сорвал красную пломбу с двери пожарной лестницы и ринулся вниз по ступеням под завывание разбуженной сирены.

Сквозь стеклянную стену Меерсу было плохо видно. Испанец был низенький и коренастый, но бегал отлично. Он выскочил из здания и исчез в темноте. Откуда-то высыпались охранники с ружьями наперевес. Вспышка света пронзила ночную темень. Выстрел? Шум работающих самолетных двигателей не позволял ответить с уверенностью. Меерс содрогнулся и повернулся к стойке.

Перед ним в очереди оставалось еще человек десять, когда объявили рейс на Атланту. Когда сделали второе объявление, оставалось только трое. Не успела седая буфетчица, все еще расстроенная бегством Эдуардо, сунуть ему в руку хот-дог и разлить треть его коки на прилавок, как до ушей отлетающих донесся третий призыв зарегистрироваться и пройти на посадку. Меерс торопливо подошел к стойке со специями. Ни лука, ни огурцов не было. Он выдавил немного горчицы из пластиковой упаковки, при этом половина попала на его светлое пальто. Ругаясь и пытаясь оттереть горчицу, Меерс откусил от хот-дога. С одной стороны он был тепловатый, с другой — ледяной.

Глотая коку и увязая зубами в холодном фарше и черствой булке, Меерс заспешил на посадку. Перебрался по «гармошке» на борт 727-го. Большинство пассажиров уже заняли места, кроме нескольких упрямцев, сражавшихся с багажными полками над головой. Он скользнул на свое место 28B. На 28C сидела женщина не меньше трехсот фунтов весом, причем большая часть этих фунтов располагалась на бедрах. Мужчина на сиденье 28A весил, наверное, все триста пятьдесят, лицо у него лоснилось от пота. Меерс огляделся с тоскливой надеждой, но он уже знал, что его место было последним, самым последним на этот рейс.

Женщина недовольно поглядела на стоявшего Меерса. Он засунул ручную кладь под сиденье и откинул крышку верхней полки. Туда можно было засунуть разве что бумажник. Соседнее отделение было также забито до отказа. Стюардесса взяла у него кейс и ноутбук и торопливо ушла.

Меерс втиснулся в свое кресло. Дама заерзала, устраиваясь поудобнее. Он почувствовал, как сжимаются его ребра. Справа на него пахнуло наполовину выветрившимися цветочными духами. Слева — волнами неконтролируемого страха.

— В первый раз лечу, — признался мужчина.

— В самом деле? — вежливо поинтересовался Меерс.

— Боюсь ужасно.

— Право, не стоит. — Толстая леди энергично шарила в сумочке в поисках упаковки салфеток и, найдя, высморкалась со звуком, способным привести в ужас моржа. Она скомкала увлажнившуюся салфетку и уронила ее Меерсу на ботинок.

Потом их отбросило назад, потом покидало из стороны в сторону, потом они ждали часа два, потом самолет и поле очищали ото льда, и они ждали еще час. На все это уходило неизмеримо больше времени, чем требуется, чтобы рассказать об этом. Наконец они в воздухе. Толстого мужчину немедленно вырвало в маленький белый пакетик.

Атланта. Код АТЛ. Они приземлились в толстую пелену черного дыма. Где-то на востоке значительная часть Джорджии была охвачена лесными пожарами, вызванными небывалой засухой. Международный аэропорт Хартсфильда плавился на стоградусной жаре, по летному полю, закручиваясь маленькими черными торнадо, летала сажа. Было темно, словно ночью.

Толстый мужчина в течение всего полета регулярно наполнял маленькие белые мешочки. Несмотря на это, он ел, словно изголодавшаяся гиена. Меерс был не в состоянии есть. Его так стиснули, что донести руки до рта не представлялось возможным. Обездвиженный, словно его приковали к креслу, он грустно смотрел на стоявший перед ним поднос, пока стюардесса не унесла его.

Последний белый мешочек стюардесса забрала у толстяка перед самой посадкой. Меерс проводил глазами разбухшее дно пакетика, с ужасом ожидая, что бумага прорвется прямо у него над коленями, но этого не случилось.

Жара оглушила его, как только он покинул самолет. Когда он оказался в здании аэропорта, легче не стало. Воздух казался густым горячим сиропом. Силовые линии были повреждены лесными пожарами, и кондиционеры не работали. Света тоже не было. Умерли компьютеры и телефоны.

Каким-то образом билетные кассиры еще умудрялись работать, хотя Меерс и не мог понять как. Он пристроился в хвост нескончаемой очереди и принялся привычно шаркать. Так он шаркал в течение пяти часов. В конце концов, когда Меерс был близок к голодному обмороку, билетный агент сказал ему, что надежды «подсесть» на нужный ему рейс нет, но он может выписать билет на Даллас — форт Ворт, где шансы улететь домой будут выше. Самолет вылетает через девять часов.

Меерс стал прочесывать раскаленные, как духовка, внутренности аэропорта. Ни рестораны, ни закусочные не работали. Да и как бы они работали без электричества, с теплыми холодильниками и холодными плитами. В барах было теплое пиво, но никакой закуски. Люди понуро сидели на стульях, оцепенев от жары и глядя на запорошенный пеплом ландшафт за окном. Так, наверное, должен выглядеть ядерный холокост, подумал Меерс.

Несколько оборотистых юнцов торговали ледяной водой по пять долларов за бутылку. Очереди к ним выстраивались неимоверные. Меерс нашел местечко у стены и сел на свою сумку. Когда он откинулся назад, с носа у него упала капля пота.

Он услышал какое-то волнение и увидел человека с ящиками на тележке. Это был Крысолов из Атланты, преследуемый завороженной толпой.

Человек остановился около пустого торгового автомата. Когда он открыл дверцу машины, кто-то из толпы потянул за коробку. Кто-то еще ухватился за другой угол коробки. Коробка лопнула, выплеснув на пол лавину сникерсов. В мгновение ока все коробки оказались разорванными. Когда толпа схлынула, на полу остался только ошалевший разносчик, радующийся тому, что его не разорвали в клочья. Он поднялся и поплелся прочь.

Меерс нашарил в сумке пакетик арахиса и «Три мушкетера». Он съел все до крошки и задремал.

Какая-то потерянная душа громко кричала. Меерс открыл глаза и обнаружил, что спит, скрючившись, на своих пожитках и изо рта у него стекает ниточка слюны. Он вытер рот и выпрямился. Через проход от него бесновался какой-то человек в остатках дорогого костюма и галстуке.

— Воздуху! — вопил он. — Мне нужен воздух! — Рубашка на нем была разорвана у шеи, пальто валялось на полу. Размахнувшись, он ударил пожарным топориком по стеклу. Топор отскочил, он размахнулся еще раз и вновь ударил, на этот раз разбив стекло. Он припал к разбитому окну, пытаясь вдохнуть дымный воздух. Потом с диким криком начал стаскивать с себя брюки. Руки у него кровоточили от глубоких порезов, но он ничего не замечал.

Безумец куда-то побежал, почти обнаженный, если не считать брюк, волочившихся за ним по земле, и синего шелкового галстука на шее.

На него набросились с полдюжины охранников. Они колотили его палками и прыскали в лицо из баллончиков. Он бился, как рыба, скользкая от собственной крови. Потом они связали его и куда-то унесли.

В Даллас он тоже летел на 727-м. Половине пассажиров было меньше десяти лет. В Атланте они участвовали в конкурсе красоты. Мальчики были в смокингах, девочки — в вечерних платьях, во всяком случае в том, что от них осталось после суток, проведенных в аэропорту без багажа. Одни из них были хулиганистые, другие просто игривые, но все безнадежно испорченные. Они либо сидели на месте и жутко вопили, либо носились по проходу, как по беговой дорожке. Надзор за ними ограничивался потасовками между отцами, когда какому-нибудь сорванцу разбивали нос.

У Меерса было сиденье у окна рядом с папашей, который в течение всего полета поносил жюри конкурса. Его сынок не вышел в финал. Сынок же, который, как казалось Меерсу, в младенчестве был похищен и вырос в волчьей стае, сидел через проход и развлекался тем, что подставлял подножки пробегающим ребятишкам.

На борту не кормили. Служба питания, как и рестораны, не работала. Меерсу дали пакетик соленого арахиса.

Даллас — Форт Ворт. Код ДФВ. К тому времени, как 727-й приземлился, здесь уже сорок дней и ночей лил дождь. Посадочной полосы не было видно под пленкой воды. Поле между взлетными полосами так размокло, что превратилось в болото, способное проглотить целый лайнер. Меерс разглядел три самолета, увязших по самые крылья. Выпрыгивая из самолета, пассажиры погружались в грязную жижу по колено и шлепали по ней до автобуса, который не мог подъехать ближе, чтобы не увязнуть.

Аэропорт был почти пуст. ДФВ работал, несмотря на погоду, но рейсы из крупных городов не прибывали. Меерс добрался до билетной стойки, где маленькая очередь двигалась с черепашьей скоростью, поскольку работал только один кассир — остальные не смогли добраться из-за наводнения. Когда подошла очередь Меерса, ему сказали, что все рейсы домой отменены, но он может отправиться в Денвер через шесть часов, где сможет «подсесть». Туда летел самолет другой авиакомпании, поэтому ему нужно было добираться до другого здания в автоматическом вагончике.

По дороге к вагончику он остановился у телефонной будки. Гудка не было. Соседний автомат тоже скончался. Ни один автомат в аэропорту не работал. Все линии смыло наводнением. Он знал, что жена должна очень беспокоиться. Из О’Хэар ему было некогда позвонить, а в Атланте и теперь в Далласе не было связи. Но, безусловно, в новостях должны сообщать о чрезвычайной ситуации в аэропортах. Она знает, что он где-то застрял. Как же здорово будет, наконец, попасть домой к Энни. К Энни и двум прелестным дочуркам, Кимберли и…

Он остановился, охваченный паникой. Сердце лихорадочно забилось. Он не мог вспомнить имя младшей дочки. Аэропорт закружился вокруг него, готовый разлететься на миллион кусочков.

Меган! Ее зовут Меган. Боже, я схожу с ума, подумал он. А кто бы не сошел? В голове помутилось от голода. Он глубоко вздохнул и зашагал к вагончику.

Дверь за ним закрылась прежде, чем он разглядел, что на полу кто-то лежит.

Человек на полу скорчился в луже рвоты и разлитого красного вина. На нем была короткая грязная куртка, рядом валялся брезентовый рюкзак. Он был похож на того человека, которого Меерс видел по прибытии в Чикаго, хотя это было маловероятно.

Вагончик сделал несколько объявлений и тронулся. Вокруг была чернильная темнота. По крыше колотил дождь. Вдалеке сверкали молнии, пронзительно свистел ветер. Вагончик подошел к соседнему зданию, и дверь открылась.

Три охранника в хаки ворвались в дверь. Без предупреждения один из них ударил спящего бродягу в лицо. Человек закричал, и охранники начали избивать его палками и ногами. Кровь и гнилые зубы фонтаном брызнули изо рта и носа. Питер Меерс сидел очень тихо, инстинктивно сжав ноги.

Один из охранников ухватил орущего бомжа за волосы, другой — за брюки сзади, и они поволокли его через заднюю дверь на платформу. Третий обернулся к Меерсу, улыбнулся и, дотронувшись кончиком палки до козырька фуражки, последовал за остальными.

Дверь закрылась, и вагончик поехал дальше. Отъезжая, Меерс видел, как охранники продолжали избивать лежащего человека.

Недалеко от следующего здания свет в вагончике замигал и вырубился, вагончик остановился. Дождь неустанно колотил по крыше. По окнам текли целые реки воды. Меерс встал и начал мерить шагами свою часть вагончика, стараясь не наступать в лужу вина, мочи и крови, которая казалась черной в свете отдаленного фонаря. Он думал о том, что видел, и еще о своей семье, которая ждет его. Еще никогда ему так отчаянно не хотелось попасть домой.

Через несколько часов свет вновь загорелся, вагончик ожил и доставил к нужному зданию. Ему пришлось спешить, чтобы успеть на свой рейс.

На этот раз самолет был широкий «ДС-10». Пассажиров было немного. Меерсу досталось место у прохода. Во время взлета немного трясло, но, набрав высоту, самолет полетел гладко, словно «Кадиллак» на выставке. Глубокой ночью ему выдали коробку, содержавшую сандвич с тунцом, пакетик печенья и немного винограда. Он съел все с огромным удовольствием. У окна сидел старик в пальто и широкополой шляпе.

— Все эти огни там, внизу, — сказал старик, показывая на окно. — Все эти маленькие городки, маленькие жизни. Разве не удивительно, а?

— Что именно? — спросил Меерс.

— Ты не чувствуешь себя частью мира, когда ты здесь, наверху, — сказал старик. — Те люди внизу живут своей жизнью. Мы здесь отрезаны от них. Они смотрят вверх, видят мерцающие огоньки. Это мы.

Меерс не имел представления, о чем этот чудак толкует, но на всякий случай кивнул.

— В мои дни было то же самое чувство. Тогда ходили поезда. Ночные поезда. Когда вы путешествуете, вы выпадаете из жизни. Едете откуда-то куда-то, не зная хорошенько, кто вы такой. Можете лежать на своей полке и пялиться в ночное окно. Луна, звезды. Слышите звонки на пересечении дорог, видите, как грузовики ждут у шлагбаума. Кто за рулем? Такие же потерянные души. — Он замолчал, глядя на далекие огни внизу. Меерс надеялся, что речь соседа подошла к концу.

— Я теперь всегда ношу шляпу, — продолжал старик. — Был у меня маленький галантерейный магазинчик в Оклахоме, открыл я его сразу после войны. Недалеко от того здания, которое взорвали. Занялся я этим бизнесом как раз незадолго до того, как мужчины перестали носить шляпы. — Он хихикнул. — Вот представьте, 1949 год, все носят шляпы. Наступает тысяча девятьсот пятидесятый, сразу все шляпы долой. Кто-то сказал, что это от Эйзенхауэра пошло. Не носил Эйк шляп. Но я-то не пропал. Продал кучу запонок. Мужской трикотаж, шелковые платки. Теперь вот путешествую. Главным образом ночью.

Меерс вежливо улыбнулся и кивнул.

— А вы когда-нибудь чувствовали вот это? Свое одиночество? Словно попали куда-то и не можете понять, куда? — Он не дал Меерсу времени на ответ.

— Я вспоминаю первый раз, когда я об этом подумал. Демобилизовался я в Нью-Джерси, в тысяча девятьсот сорок шестом. Ну, сел на поезд, который идет под рекой. Вышел там, где теперь Международный Торговый Центр. Говорят его взрывали, да? В общем, думал посмотреть Таймс Сквер. Подошел в метро к кассе. Кабинка такая, не больше телефонной будки, а там такой маленький… ну прямо гном. Грязное окошко в перегородке, а в деревянном прилавке желобок для денег, чтобы передавать их под окошком, туда-сюда: деньги — туда, жетоны — сюда. Похоже было, будто желобок этот сам в дереве образовался. За многие годы, за многие века. Как ледник точит твердые скалы. Я запустил туда свой никель, и он дал мне жетон. И я спросил его, как добраться до Таймс Сквер. Он что-то пробормотал. Мне пришлось переспросить, и он опять что-то пробормотал. На этот раз я разобрал, что он сказал, и взял свой жетон. И все это время он так и не взглянул на меня, не поднял глаз от желобка этого. Я понаблюдал за ним немного, но он так и не посмотрел на меня. Он отвечал на другие вопросы, и я подумал, что он, наверное, знает все маршруты и расписание всех поездов этой системы, где выходить, где делать пересадку.

И пришла мне в голову забавнейшая мысль. Я вдруг подумал, что он никогда не выходит из будки. Что он там пленник, ночная тварь, тролль подземного царства, куда не проникает дневной свет. Что много лет назад он покорился своей участи и стал продавать жетоны. — Старик, наконец, затих, глядя в окно и кивая самому себе.

— Что ж, — нехотя отозвался Меерс, — ночная смена подходит к концу, знаете ли.

— В самом деле?

— Конечно. Солнце всходит. Кто-то приходит и освобождает того человека. Он идет домой к жене и детям.

— Может, и так, — сказал старик. — Может, и так. Но он там заперт. Что-то случилось — не знаю что, — и он выпал из того мира, где солнце в конце концов восходит. Но всегда ли восходит солнце?

— Ну разумеется.

— Вы думаете? Сдается мне, я давно уже не видел солнца. Мне кажется, что я уже целую вечность на этом самолете, и не могу с уверенностью сказать, летит ли он куда-нибудь. Может, и нет. Может, этот самолет никогда не приземлится, просто летит откуда-то куда-то. Совсем как те поезда, давным-давно.

Меерсу не нравился этот разговор. Он как раз собирался сказать что-то старику, когда кто-то коснулся его плеча. Он поднял голову и увидел склонившуюся над ним стюардессу.

— Сэр, капитан хотел бы поговорить с вами в кокпите.

Какое-то мгновение эти слова не хотели складываться во что-то осмысленное. Капитан? Кокпит?

— Сэр, не прошли бы вы за мной…

Поднимаясь со своего места, Меерс посмотрел на старика, который улыбался и махал ему рукой.

Сначала он почти ничего не мог разобрать в темном кокпите. Перед самолетом была сплошная ночь, звезды, мерцающие огоньки маленьких городков. Затем он разглядел, что место бортинженера справа пустует. Сделав шаг вперед, он споткнулся о пустые жестянки. В кабине пахло пивом и сигарами. Капитан обернулся и жестом указал на кресло бортинженера.

— Сбросьте этот хлам и садитесь, — сказал он, не выпуская изо рта сигары. Меерс убрал с кресла коробку из-под пиццы с засохшими крошками и осторожно присел. Пилот отстегнул ремни в встал.

— Если я не облегчусь через тридцать секунд, мне придется сделать это в свой шкафчик, — сказал он, направляясь к двери. — Держи прежний курс — и все.

— Эй! Подожди минуту, черт возьми!

— У тебя проблемы?

— Проблемы? Я не знаю, как водить самолет!

— Да что тут знать? — Пилот пританцовывал на месте, но все же показал на приборы. — Это компас. Держи тот же самый курс, три один ноль. Вот это — альтиметр. Тридцать две тысячи футов.

— Но разве у вас нет автопилота?

— Сломался несколько недель назад. — Пилот выругался и со всей силы стукнул кулаком по тому месту на приборной панели, где не горел ни один огонек. — Гадина. Слушай, мне, правда, надо.

И Меерс остался один в кокпите.

У него появилось дикое желание просто встать и сделать вид, что ничего этого не было. Вернуться на свое место. Пилот, конечно же, немедленно вернется назад. Это просто какая-то странная шутка.

Ему показалось, что самолет плавно снижается. Он слегка коснулся штурвала и почувствовал, как нос еле заметно приподнялся, а стрелка альтиметра вздрогнула. Он потянул еще немного, и большая птица обрела прежнюю высоту тридцать две тысячи.

Вскоре он узнал, с какой проблемой сталкивается пилот во время долгих ночных полетов: скука. Совершенно нечего делать, знай смотри время от времени на две шкалы. Он мысленно вернулся к разговору со стариком. С ним нельзя было согласиться. Разумеется, самолет куда-то летел. Вон внизу огни, они медленно уплывают назад. А то яркое свечение на горизонте, должно быть, Денвер? Что касается солнца, то это уж совсем смешно. Земля вращается. Мгновение сменяется другим. В конце концов будет день.

Пилот вернулся в облаке сигарного дыма. Он залез в небольшой холодильник рядом с сиденьем, достал банку пива и осушил ее залпом. Рыгнув, он смял банку и швырнул ее через плечо.

— Похоже, я облажался, — сказал он без особого выражения. — Послал не за тем парнем. Прости, приятель. — Он засмеялся.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думал, ты в этом сечешь. Похоже, мне нужен был тот старикашка. Кто-то написал не тот номер сиденья. И кто вообще руководит этот долбаной авиалинией?

Меерсу тоже хотелось бы это знать.

— Разве у тебя нет второго пилота? Что ты имел в виду, когда сказал «ты в этом сечешь»?

— Второй пилот попал в небольшую аварию. Ночная полиция. Сломали ему его долбаную руку. Он в больнице. — Пилот пожал плечами. — Может, три, а может, четыре месяца пройдет, прежде чем он оттуда выберется.

— Со сломанной-то рукой?

Пилот устало посмотрел на него. Он показал большим пальцем через плечо в направлении двери кабины.

— Не въезжаешь, да? Шагай отсюда. В ближайшие дни поймешь, что к чему.

Меерс пристально посмотрел на него и встал.

— Все равно он мертвый, — сказал пилот.

— Кто мертвый? — Но пилот не обратил на него внимания.

Меерс пошел по проходу к своему месту. Старик казался спящим. Глаза были слегка приоткрыты, рот тоже. Меерс коснулся руки старика. Она была холодная.

Здоровенная муха с металлически поблескивающей зеленой спинкой выползла из ноздри старика и остановилась, потирая огромные передние лапки.

Меерса словно ветром сдуло с места. Он пробежал пять рядов и плюхнулся в свободное кресло. Он тяжело дышал, во рту пересохло.

Позже он увидел, как стюардесса накрывает старика синим одеялом.

Денвер. Код ДЕН. Здесь и Чикаго показался бы Бермудами. Небо тяжелое и дымящееся, словно сухой лед, цвета свинцовой пули. Температура несколько градусов ниже нуля, но прибавьте студеный ветер и получите погодные условия, способные резину заморозить до твердости взлетной полосы.

Когда Меерс, увешанный багажом, тащился по коридору, огромные стекла стен дребезжали и выгибались под ветром. Холод проникал через пол, поднимался по ногам. Он торопливо прошел в мужской туалет и сбросил вещи на пол. Набрал воды в раковину и плеснул в лицо. Каждая упавшая капля отдавалась эхом в пустых стенах.

Вид собственного лица в зеркале был невыносим.

Ему нужно было найти билетную кассу. Получить посадочный талон. Найти выход на посадку, сесть на самолет. Ему нужно было попасть домой.

Что-то вдруг велело ему выбраться отсюда. Бросить все. Уйти.

Он быстро прошел мимо пустынной зоны вылета, распахнул двери и вышел на обледеневший тротуар. Зашагал по направлению к первой машине в длинной очереди такси. Это был старый желтый «Чекер», большая, неуклюжая, приветливая машина. Меерс плюхнулся на заднее сиденье.

— Куда едем, Мак?

— В центр. В хороший отель.

— Считай, что уже там. — Водитель осторожно тронулся с места по скользкой мостовой. Вскоре они уже мчались по широкому шоссе прочь от аэропорта. Меерс посмотрел в заднее окно. Денверский аэропорт напоминал кубистскую скульптуру, изображающую повозку в прериях, с огромным, чудовищно дорогим тентом, под которым ютятся современные переселенцы.

— Экий здоровенный уродец, да? — сказал таксист.

Меерс заметил, что водитель смотрит в зеркало заднего вида. Кустистые брови под старомодной таксистской фуражкой с блестящим козырьком. Широкое лицо, щетина на подбородке. Большие руки на баранке. Медальон таксиста с именем В. КРЖИВИЧ. Медальон нью-йоркский.

— Кржи-вич, — растолковал водитель. — Вирджил Крживич. Мы, поляки, продали все свои гласные лягушкам. Теперь используем те согласные, которые русские выбросили за ненадобностью. — Он хихикнул.

— Не далеко от дома забрался? — подивился Меерс.

— Позволь рассказать тебе маленькую историю, — сказал Крживич. — Однажды давным-давно, тысячу лет назад, насколько я помню, я вез кого-то ночью из ЛаГардиа. В Мариотт, на Таймс Сквер. Примерно в это же время, через Триборо, вниз по Рузвельт-стрит, и на месте. Но тот парень посмотрел карту, велел ехать через туннель. Ладно, говорю, деньги ваши. И что вы думаете, выныриваем мы из туннеля, и что я вижу? Не Эмпайр Стейт Билдинг, а эту долбаную шлюху, Денверский аэропорт. То есть я в Денвере. Я никогда не был в Денвере. Стало быть, оборачиваюсь я через плечо, — Крживич проиллюстрировал слова действиями, обдав Меерса зловонным дыханием, — а никакого тебе туннеля нет, только стадо машин несется по шоссе. Так оно с тех пор и повелось.

Крживич проскочил на желтый свет и выехал на обледеневшее шоссе. Меерс увидел зеленый указатель «Центр». Прямо впереди, над горизонтом, вставала полная луна. Машин было немного, и неудивительно, поскольку гололед усиливался. Впрочем, таксиста это не волновало, и старый «Чекер» шел ровно и мощно.

— Значит, решил остаться здесь? — спросил Меерс.

— «Решил» тут никакой роли не играет. Думаешь, я отключился, затмение нашло, и сам не заметил, как сюда приехал, да? — Крживич опять посмотрел на Меерса через плечо. В свете фонарей тот увидел, что левая часть лица у него почернела и распухла. Левый глаз заплыл. Щеку пересекала длинная резаная рана, не зашитая хирургом. — Черта с два. Факт тот, что ни одна из этих дорог не ведет в Нью-Йорк. И уж поверь мне, я их все перепробовал.

Меерс не знал, как реагировать на это заявление.

— Что у тебя с лицом? — спросил он.

— Это? Небольшая стычка с ночными полицейскими. Фары не работали, можешь себе представить? Я еще легко отделался. Вмазали разок по башке и отпустили. Черт, мне и похуже доставалось. Гораздо хуже.

И пилот говорил что-то о ночных полицейских. Они отправили его напарника в госпиталь. Что-то здесь было не так.

— Так ты хочешь сказать, что эти дороги не ведут в Нью-Йорк? Но это же шоссе между штатами. Они соединяют все города.

— Хочешь найти во всем этом смысл? — сказал Крживич. — Советую тебе этого не делать.

— В чем ты хочешь меня убедить? — спросил Меерс, чувствуя закипающее раздражение. — Что вообще происходит?

— Ты думаешь, а не находимся ли мы в долбаной Сумеречной Зоне или как ее там? — Крживич опять посмотрел на Меерса, но тут же отвернулся к дороге, покачивая головой. — Ведь верно, приятель. Да нет, мы в Денвере. Только этот Денвер как-то весь перекручен.

— Мы в аду, — сказал голос из рации.

— Черт бы тебя побрал, Московиц, тупая скотина.

— Только так и можно все объяснить, — продолжал голос из радио.

— Это ничегошеньки для меня не значит, — закричал Крживич в микрофон. — Посмотри вокруг. Ты видишь ребят с вилами? Может, видел кипящие котлы с этой… как ее…

— Серой? — предположил Меерс.

— Во-во. С серой. — Он ткнул пальцем в микрофон. — Московиц, мой диспетчер, — объяснил Меерсу. — Видел потерянные души, которые стонут и плачут?

— Я слышал множество стонущих и плачущих душ по радио, — ответил Московиц. — Я и сам иной раз кричу и плачу. И, как пить дать, потерян.

— Нет, только послушайте его, — сказал Крживич, хихикая. — И мне приходится это дерьмо слушать ежедневно.

— Почему ты думаешь, это должны быть непременно ребята с рожками? — не унимался Московиц. — Почему ты думаешь, что тот парень, Данте, все верно описал?

— Московиц читает книжки, — бросил таксист через плечо.

— Почему ты считаешь, что ад остался точно таким же? Думаешь, он не перестраивается? Посмотри, сколько народу расплодилось. Куда его девать, по-твоему? В новые пригороды, вот куда. Раньше в аду были лодки и конные повозки. Теперь — самолеты и такси.

— А еще ночные полицейские и больницы.

— Заткнись, ублюдок поганый! — заорал Московиц. — Ты же знаешь, я не хочу, чтобы по моему радио трезвонили об этом!

— Прости, прости. — Крживич прыснул через плечо и пожал плечами. — Ну что ты с ним будешь делать?

Меерс слабо улыбнулся в ответ.

— Иначе ничего не складывается, — продолжал Московиц. — Моя жизнь — сплошной ад. Твоя жизнь — ад. Каждый, кого ты везешь в своем уродском такси, живет в аду. Мы умерли и попали в ад.

Крживич вновь рассвирепел.

— Умерли, вот оно что? Ты помнишь, как умирал? А, Московиц? Ты сидишь в своем вонючем офисе, жуешь пиццу, запивая «7-Up», и ничего в твоей поганой жизни месяцами не случается. Думаю, ты заметил бы такую вещь, как собственную смерть.

— Сердечный приступ, — рявкнул Московиц. — Это мог быть сердечный приступ. Я просто вылетел из своего тела, и они засунули меня сюда. Как раз туда, где я и раньше был, только теперь это навсегда, и теперь я не могу уйти! Это либо ад, либо преддверие ада.

— Ну конечно, преддверие ада! Что еврей может знать о преддверии ада? Об аде? — Он отключил связь и посмотрел на Меерса. — Я думаю, он имеет в виду чистилище. Хотите знать все об аде, спросите поляка. Уж мы-то знаем, что такое ад.

Меерс был сыт по горло.

— Думаю, вы оба полоумные, — вызывающе сказал он.

— Ага, — согласился Крживич. — Побудь здесь с наше, еще не так спятишь. — Он разглядывал Меерса в зеркало. — Ты-то еще не въехал, это ясно. Мне хватило одного взгляда на тебя, как только ты сел. Ты из этих самолетных отморозков. Летаете и летаете кругами, таскаетесь со своими чемоданами от Гуччи, которые стоят моего месячного заработка. Наматываешь круги и думаешь, что в этом есть какой-то смысл. Все еще думаешь, что после сегодня наступает завтра, а все дороги куда-то ведут. Думаешь, если солнце село, то оно завтра встанет. Думаешь, два плюс два всегда будет три.

— Четыре, — поправил Меерс.

— А?

— Два плюс два будет четыре.

— Знаешь, друг, два плюс два иногда равно тому, что ты не можешь попасть отсюда туда. Иногда два плюс два равняется ногой по яйцам или дубинкой по башке, или туннелю, который больше уже не выходит на Манхэттен. Не спрашивай меня, почему, потому что я не знаю. Если это — ад, значит, как я понимаю, мы были плохими, так? Но я был не таким уж плохим парнем. Я ходил на мессу, я не совершал никаких преступлений. И все-таки я здесь. У меня нет дома, кроме этого такси, я ем, не выходя из машины, и писаю в бутылки из-под пива. Когда-то где-то я выпал из мира, где ты можешь пойти домой после смены. Я превратился в одного из ночных людей, таких же, как ты.

Меерс не собирался возражать, что он не относится к «ночным людям», что бы это ни значило. Он немного побаивался сумасшедшего таксиста. Но он никак не мог уловить его логику, и это вселяло в него упрямство.

— Стало быть, мы в другом мире, ты это хочешь сказать?

— Да нет, мы все в том же мире. Мы здесь, мы всегда здесь были, ночные люди, только нас никто не замечает, как будто нас нет. Вот прогуливается проститутка, все думают, что, когда встанет солнце, она со своим сутенером уедет домой в красном «Кадиллаке». Только они никогда не едут домой. Улица, на которой они работают, никуда не ведет. Или вот ночной ди-джей, которого ты слышишь по радио. Машинист в подземке, там ведь всегда ночь. Парень ведет поезд по бесконечным рельсам. Швейцары вот тоже. Ночные портье.

— Что, все они?

— Откуда я знаю, все или нет? Может, мне спросить об этом бригаду мойщиков, когда я приеду в офис? «Эй, ребята, вы тоже в чистилище, как я?»

— Но я-то не в чистилище.

— Ну да, ты — самолетный отморозок. Знаем мы вас. У некоторых башню сносит. Мечутся, как хорьки. Но если пробудешь здесь достаточно долго, перестанешь думать, будто сумеешь найти тот туннель, который выведет тебя домой. Но вас, пассажиров, это не касается. Как там, в этой программе. Вам…

— Отказано.

— Вам отказано. Это ты сказал. Тогда посмотри вперед.

Меерс посмотрел через ветровое стекло. Вот он, под желтой луной. Распростертый шатер Денверского аэропорта, словно какая экзотическая ядовитая гусеница из тропических лесов. Он смотрел на здание, не отрываясь, пока такси замедляло ход.

— В Денвере всегда полная луна, — хмыкнул Крживич. — Самое оно для оборотней. И все дороги ведут в аэропорт — плохая новость для самолетных отморозков.

Меерс распахнул дверь машины и выпрыгнул на заледеневшее шоссе. Ему удалось устоять на ногах. Не обращая внимания на крики шофера, он отбежал к полоске газона, тянувшейся посередине дороги, пересек шесть противоположных полос шоссе и перебрался на другую сторону. Там было множество закрытых в этот час ночи заведений — кафе, складов, парковок, но одно работало — небольшой супермаркет. Он подбежал к нему, уверенный, что освещенный магазин растает, как мираж, но, ударившись о дверь, убедился, что она чудесно обыденная и твердая. Внутри было тепло. Два продавца, высокий черный парень и белая девушка-подросток, стояли за прилавком.

Он стал ходить взад-вперед по коротким проходам между полками, надеясь, что выглядит, как завсегдатай. Услышав, что дверь со звоном открылась, он схватил коробку хлопьев и притворился, что внимательно читает информацию на упаковке.

Краем глаза он разглядел двух полицейских, которые прошли мимо прилавка. Пришли за мной, подумал Меерс.

Но копы направились в глубь магазина. Один открыл холодильник с пивом, другая взяла коробку и наполнила ее пончиками.

Оба полицейских прошли футах в десяти от Меерса. Один нес две упаковки пива в одной руке, а другой придерживал оружие, напоминавшее винтовку, но с толстым круглым цевьем. У женщины на поясе висели два автоматических пистолета. Она посмотрела на Меерса и улыбнулась ему нагло и сексуально. Губы у нее были ярко накрашены.

Они прошагали мимо продавцов, которые, занявшись какими-то подсчетами, повернулись к полицейским спиной. Те вышли в дверь. Наступила секунда тишины, а потом раздался страшный грохот.

Меерс увидел, как раскалывается стекло витрины. За ним стоял мужчина-полицейский и палил из винтовки, молниеносно передергивая затвор. Его напарница тоже стреляла, держа по пистолету в каждой руке.

Меерс рухнул на пол в вихре корнфлекса и рваной туалетной бумаги. Оба копа старательно опустошали свои магазины, а боеприпасов у них было хоть отбавляй. В конце концов пальба закончилась. В наступившей тишине он услышал, как полицейские, посмеиваясь, открывают дверь своей машины. Он поднялся на колени и осторожно выглянул из-за разрушенного стеллажа.

Патрульная машина отъезжала. Он успел разглядеть, как женщина открывает банку пива. В то же мгновение желтое такси въехало на стоянку, за стеклом виднелось распухшее лицо Крживича. Он увидел Меерса и бешено замахал руками.

Осколки стекла и чипсы громко хрустели под ногами, пока Меерс шел по проходу между стеллажами. За прилавком черный парень сидел, скорчившись возле сейфа. Девушка лежала на спине в луже крови, придерживая вываливающиеся внутренности, и стонала. Меерс в нерешительности остановился, но тут Крживич посигналил из машины. Отвернувшись от девушки, Меерс перешагнул через пустую раму витрины.

Крживич медленно и осторожно отъехал со стоянки. Полицейская машина с выключенной мигалкой была припаркована левее. Меерс затаил дыхание, но Крживич повернул вправо, и патрульная машина не двинулась с места.

— Они теперь не отъедут, пока не насосутся пива, — сказал таксист.

— Эта девушка… она…

— С ней все будет в порядке. — Крживич показал вперед на приближающийся красный сигнальный огонек. Через минуту мимо них промчалась машина «Скорой помощи». Таксист пригнулся, пережидая, пока она проедет. — Все будет в порядке… в конце концов.

— Ее доставят в больницу? — спросил Меерс. — Московиц даже…

— В больницах тебе делают больно, — объяснил Крживич. — Там болезни, в больницах. Твои раны, они воспаляются. Тебе дают не те таблетки, ты потом отхаркиваешь свои кишки. Там все может случиться. Потом ты слышишь об «экспериментах». — Он покачал головой. — Уж лучше здесь. Эти ночные врачи и ночные сестры, они не люди.

Меерс спросил, что он имеет в виду, но Крживич не захотел больше говорить об «экспериментах».

Такси подъехало к зданию аэропорта, и Меерс торопливо вышел из машины. Побежал.

В него стреляли, но он продолжал бежать. Его ловили, но теперь он был почти уверен, что ему удалось спрятаться. Он выбежал на летное поле. Надвинулся туман; аэропорта не было видно. Он шел куда-то, стараясь держаться подальше от завывающих серебристых акул, рыскающих в темноте. Он остановился, ослепленный пульсирующими вспышками ядовито-синего света, который, казалось, вгонял ему в глазные яблоки холодные льдинки. Он не имел представления, где он, куда идти.

— …помогите…

Это был скорее стон, чем слово. Оно доносилось из-за того места, где вспыхивал свет.

— …ради любви Господней…

Что-то двигалось по земле по направлению к нему. Человеческая фигура, подтягивающая себя вперед окровавленными руками, медленно вползала в свет. Меерс отпрянул.

— …прошу вас, помогите…

Это был Эдуардо из закусочной в О’Хэар. На белой рубашке расползались кровавые пятна, казавшиеся черными в неземном свете. Штанов на нем не было. Одной ноги тоже не было. Оторвана. Из бедра высовывалась белая зазубренная кость.

Тут Меерс увидел остальных. Словно звери на огонь костра, словно обрывки ночной темноты в полосу света вступали черные фигуры. На каждом были приборы ночного видения, черные шлемы, блестящие черные сапоги. Куртки, перетянутые ремнями, как у мотополиции. Меерс был уверен, что где-то в темноте должен стоять ряд черных «Харлеев». Он почувствовал запах ружейного масла и старой кожи.

Появились другие фигуры, другие звери. Они тоже были черные, с оскаленными клыками, белыми до синевы. Они рвались на цепях, молча, без лая.

Меерс начал пятиться назад. Если не делать резких движений, его могут не заметить. Возможно, они еще не разглядели его.

Вскоре силуэты растворились в тумане. Что-то потерлось о его ногу. Он не стал вглядываться вниз, продолжая пятиться. Краем глаза он видел черные пятна на земле, напоминавшие куски тел. Они шевелились.

В отдалении послышалась сирена, замигал сине-красный свет. Подъехала белая машина с оранжевой полосой на боку и словами «СКОРАЯ ПОМОЩЬ». Задняя дверь распахнулась. Внутри горел тусклый красноватый свет. С того места, где стоял Меерс, было трудно заглянуть в машину, но он увидел рой мух, вырвавшихся на воздух. Он даже слышал, как они жужжат. Густая черная жидкость стекала с пола, переливаясь через бампер, и, дымясь, застывала на холодной земле. Меерс понял, что при нормальном свете жидкость выглядела бы темно-красной.

Из машины вышли мужчины и женщины в хрустящих белых халатах и синих хирургических комбинезонах. Все были в противогазах. Их маски, свисающие с них резиновые хоботы и одежда — все было забрызгано кровью. Ни у кого не было ни рогов, ни вил. Они действовали деловито и профессионально.

Врач и сестра подняли Эдуардо и швырнули его в открытую дверь машины, словно мешок с бельем. Другая сестра вынырнула из тумана с ногой Эдуардо. Нога судорожно дергалась. Она зашвырнула ее вслед Эдуардо.

Меерс стал пятиться быстрее. Один из мужчин в хирургическом комбинезоне посмотрел в его сторону. Остальные, как по команде, повернулись туда же. Он повернулся и побежал.

Мир завертелся вновь, и на этот раз не собирался останавливаться. Меерсу показалось, что он развалился на части; а когда сложился опять, не все оказалось на прежних местах. Но он чувствовал себя гораздо лучше. Он улыбался.

Он отыскал здание аэропорта. С минуту постоял на тротуаре, переводя дух. Крупный мужчина с огромным синяком на левой части лица стоял, прислонившись к желтому такси. Он поднял вверх большой палец. Когда Меерс рассеянно посмотрел на него, таксист поменял большой палец на средний и пробормотал что-то вроде «самолетный отморозок». Меерс стряхнул снег и лед с пальто и пригладил рукой непослушные волосы. Вошел в аэропорт.

Внутри все горело рождественскими огнями, шуршало мишурой. Кругом толкалось множество народа, но лишь немногие радовались Рождеству.

Он посмотрел влево и увидел свой багаж, аккуратно сложенный у стены. Меерс подхватил свое имущество. Кто-то заклеил серебристым скотчем дыру на сумке.

Отстояв три часа в очереди, Меерс продолжал улыбаться. Замученная кассирша улыбнулась ему в ответ и сказала, что попасть домой сегодня ночью ему не удастся.

— Вы не попадете домой в рождественское утро, — сказала она, — но я могу выписать вам билет на рейс до Чикаго, который вылетает через несколько минут.

— Это будет чудесно, — сказал Меерс, улыбаясь. Она выписала билет.

— Счастливых праздников, — пожелала кассирша.

— Веселого Рождества, — отозвался Меерс.

Уже объявляли его рейс: «…до Чикаго с остановками в Амарилло, Оклахоме, Топеке, Омахе, Рэпид-Сити, Фарго, Дудуте и Де Мойне».

Рождество, подумал Меерс. Все пытаются куда-то поскорее попасть. Жаль бедных путешественников, которых праздник застал в пути. Прыгают, как пудели, по всем городам Великих Равнин. Похоже на авиационный ад. Но он наберется терпения. Совсем скоро он будет дома с семьей. Дома со своей милой женой… и прелестными детьми… он был уверен, что вспомнит их имена через секунду.

Он взвалил на плечо свою поклажу, как призрак Марли взваливает на себя цепи, и принялся шаркать вместе с толпой к выходу на посадку. До дома оставалось всего ничего. Совсем ничего.