Сигнианин осторожно положил перед собой двадцать имусов и откинулся в кресле. ’Гейзианин, сыграв вслепую по маленькой, сбросил карты быстрым движением щупальцев. Я играл вслепую по крупной на десять имусов; у сигнианина была кнопка, агрессивная ставка и, пожалуй, больше ничего.

Прошу прощения. Я как-то не привык объяснять все это людям, которые не играют; останавливайте меня, когда станет совсем непонятно. Я имею в виду, что была моя очередь делать вынужденную, «слепую» ставку, перед тем, как увидеть свои карты — все идет по кругу, понятно? Вы по очереди делаете маленькую слепую ставку, большую слепую ставку и тому подобное, а парню с «кнопкой» выпадает действовать последнему. Так понятнее? Нет? Ладно, не берите в голову. В этой раздаче сигнианин, у которого была кнопка, действовал последним в каждом раунде ставок, что давало ему преимущество — он видел ставки всех остальных. Я начинал, догадываться, что у него, кроме этого преимущества, ничего больше и не было. Да, еще у него было гораздо больше фишек, то есть денег, на столе, чем у меня. Я открыл свои карты: дама с девяткой, не в масть. Неплохой расклад в том, и только в том случае, если бы я имел дело с чистым блефом — как, возможно, и было. Соблазнительно, но я сбросил карты. Подожду до следующей сдачи. Если не считать пары сдач в конце раунда, у меня все время была позиция за ним (именно поэтому я там сел; иметь позицию за сигнианином всегда выгодно), поэтому хотя бы из этих соображений лучше было подождать.

Что? Ох. Нет, нет, это не ваша вина. Под «позицией» я подразумеваю, что в большинстве случаев мне приходилось принимать решение после того, как я уже видел, что делает сигнианин; вот это и называется «иметь позицию» за кем-нибудь.

Понимаете, в покере все строится на принятии решений. Хороший игрок — это тот, кто хорошо принимает решения, вот и все. И чем больше вам известно, тем лучшее решение вы примете. Поэтому если за столом сидит кто-то вроде типичного сигнианина, который любит срывать банки и делать большие агрессивные ставки, вы можете принять лучшее решение, если узнаете, что у него на уме, перед тем, как сделать свою ставку. Итак, я был осторожен и старался играть как можно лучше.

Пока крупье мыл колоду, я следил за сигнианином. Я бы что-что? «Мыл»? Не обращайте внимания. Он тасовал, ясно? Последний час я провел, сбрасывая весьма достойные расклады, время от времени срывая небольшие банки, чтобы остаться при своих, и изучая других игроков. И убедился, что мне говорили правду: сигнианина невозможно «прочитать». Его движения были скупыми, аккуратными, а главное — абсолютно одинаковыми, независимо от того, были у него камни или ничего не было; вот только каждый раз, когда его проверяли — у него оказывались камни. Это…

Бога ради. Хорошо.

«Камни». «Орехи». «Скалы». «Адмиралы». Лучший из возможных раскладов в данных обстоятельствах. Когда у меня на руках были дама с девяткой, если, у реки — я хочу сказать, после последней карты — в прикупе были бы, скажем, 4, 5, 8, 10, валет, причем среди них не было бы трех карт одной масти — то у меня были бы камни. Понятно?

Так вот я и говорю, что каждый раз, как сигнианина проверяли, он показывал лучший из возможных раскладов. Марсианский колонист обнаружил это, и это стоило ему всего, что у него было на столе. Но марсианские колонисты азартны, известное дело.

Марсианские колонисты азартны, сигниане же — бесстрастные счетные машины, которых невозможно понять. ’Гейзианцы — скалы, т’цетианцы — вечные проверялы, и так далее, и тому подобное… я знаю, что кажусь вам справочником предрассудков, но если предрассудок — все, что у вас есть под рукой, то на него приходится делать ставку, пока не добудешь побольше информации, а я всегда ставлю на больший шанс. К тому же я еврей.

Я положил пять имусов на малую слепую ставку (делаете большую слепую ставку, потом малую слепую, потом кнопку — в таком вот порядке — а затем ваша позиция постепенно ухудшается по мере того, как кнопка передвигается по столу). Другой ’гейзианин (кажется, все же ’гейзианка), поставил большую слепую ставку, и крупье раздал карты. Крупье точно был женского рода, причем землянкой, и красивой. Капитан Билли нанимал только таких крупье, почему все на Титане и шли играть к Капитану. Кроме того, Билли смог создать у себя в заведении атмосферу безопасности, и, до некоторых пределов, дружелюбия.

Я защитил ставку моим счастливым серебряным долларом 1921 года. Не то чтобы я был по-настоящему суеверен, но выгодно, когда другие игроки считают тебя таким. Спейсер, сидевший напротив меня на первом месте, поставил сорок; спейсеры обычно еще более азартны, чем марсианские колонисты, и этот парень разыгрывал слишком много раскладов на ранних позициях и поднимал ставки на раскладах, которые того не стоили. Рано или поздно он должен был сломаться, и я надеялся, что буду тем, кто его сломает.

Но больше всего меня беспокоил сигнианин. Я пришел сломать именно его. У сигнианина было то, что я хотел.

Карты по очереди летели на стол, пока очередь не дошла до места номер 5, где местная, маленькая женщина восточного типа, поставила двести имусов. Восточные люди тоже часто бывают дико азартными, но не особенно рассчитывайте на это; они могут оказаться чудовищами, и в этой даме я пока не вполне разобрался. Еще двое сбросили карты, и тут настал черед сигнианина, который глянул на свои карты и вновь быстро закрыл их. Был ли это знак? Это быстрое повторное закрытие карт могло означать, что у него был хороший расклад, а если так, то это был первый знак, который я от него получил… и тут он сбросил карты. Прокол. «Знак» — это какой-то повторяющийся жест, который дает вам нить к пониманию того, что у парня на руках. Но тут и ’гейзианин сбросил карты, и я посмотрел на свои. 9–3 не в масть. Некоторые расклады легче разыгрывать, чем другие… я швырнул их в сброс.

Спейсер закрыл ставку, в прикупе оказались разномастные валет-7–6. Спейсер сказал «чек», местная поставила все свои фишки, около пятнадцати тысяч имусов. Спейсер сказал: «Не слишком увлекаешься, милая?» Она пожала плечами, и он сбросил карты. Крупье отсчитала 5 имусов, максимальный рейк, и подтолкнула банк.

Ах да. Рейк — это процент, который капитан Билли берет с каждого банка — так он зарабатывает деньги. Он берет десять процентов, но не больше 5 имусов, а это означает, что на каждых десяти раздачах он может сделать деньги, достаточные для того, чтобы купить кусок Средиземноморского побережья. Если вы действительно хотите вернуть Землю, вам лучше открыть казино вместо того, чтобы доверять отыгрывать ее для вас акр за акром.

— Как ты нашел меня?

— Это было нелегко. Ты все время переезжаешь.

— Такая работа.

— Как тебя называть? Я не могу произнести…

— Зови меня Фил. Чего ты хочешь?

— Мы хотим вернуть нашу планету.

— Хорошая мысль. И как вы…

— Покер.

— Покер?

— Кажется, это один из четырех аспектов земной культуры, которые им понравились. Другими являются…

— Я знаю. Китайская поэзия, испанские танцы и южноиндийская музыка. Им следовало включить в список североитальянскую кухню. И японскую керамику. Я начинаю догадываться, к чему вы клоните, ребята, и не думаю, что вы отдаете себе отчет…

— Мы отдаем. Мы надеемся, что ты соответствуешь тем рекомендациям, которые мы получили, вот и все.

— Допустим, соответствую… но что, если мне не повезет?

— Повезет.

Теперь у меня была кнопка, и я мог себе позволить рискнуть, особенно если сигнианин был в игре. У меня было около двадцати тысяч — достаточно денег, чтобы купить небольшой городок на Среднем Западе, и примерно столько же, сколько у него было наличными — но на столе у него было гораздо больше, чем в кармане. Сломать его — и моя работа закончена, ведь именно за этим я сюда и пришел; именно за это погибли двое людей, раздобывшие мне деньги для ставок.

Но сейчас было не время думать об этом.

Марсианский колонист на третьем месте опять взялся за свое, поставив сотню. Сигнианин — мелкие механические движения, левая рука небрежно лежит перед ним, пальцы не двигаются, голова настороженно поднята, глаза почти закрыты — подтолкнул к банку маленький пурпурный квадратик, и мое сердце екнуло. В тот же момент его переводчик бесстрастно проговорил: «Поднимаю. Все». Крупье приняла карточку, бросила ее в оценочную машину и повернула экран так, чтобы мы все могли прочитать. Экран вспыхнул и обозначил: «Падуя, Италия: 19 385».

У меня было достаточно фишек для ответа, но мне должно было здорово повезти с прикупом. К моему удивлению, ’гейзианин ответил. Что ж, это снимало вопрос о блефе; для ’гейзианина ответить на ставку такого размера означало, что он сидит на ломовой карте. Я посмотрел на свои карты: 6–3 пик. Ауч. Я хотел было ответить, но даже на кнопке… я вздохнул и сбросил; колонист последовал моему примеру, очевидно, усвоив предыдущие уроки.

В прикупе пришли туз-4–4, двое пик, я чуть не вскрикнул. Сигнианин сказал «чек», выказывая не больше энтузиазма, чем когда делал ставку, и ’гейзианин хлопнул щупальцами за спиной.

— Не хотите ли выпить, сэр?

Я обернулся. Официантка с коктейлями. Оказывается, за этим столом еще лежал целый мир. Странно. Я осмотрел комнату. Еще шесть столов было занято и примерно столько же пустовало. Другие игры, в основном холдем на маленьких ставках и семикарточный стад-покер, разыгрывались так же серьезно, как наша игра; я играл за планету, другие играли, чтобы убить несколько часов; но игра оставалась игрой и картам было все равно. «Воды, пожалуйста».

Я переключил внимание на вселенную, лежавшую передо мной. Четвертой картой прикупа была девятка червей и ставок не было.

Рекой оказалась дама бубен, и я почувствовал себя отомщенным: флеши не получалось.

— Ваши карты, — сказала крупье.

Сигнианин перевернул валета бубен и десятку червей; ’гейзианин показал двух дам и забрал много денег вместе с Падуей, Италия, а я почувствовал болезненный укол. Что-то в этом было… что-то в языке тела сигнианина. Если бы я смог догадаться, что это такое, это стоило бы половины континента.

В течение следующего часа я решительно отказывался от ставок, даже когда сигнианин выложил в банк до прикупа Лондон (Онтарио, Канада), а я сидел с королем и дамой треф; я наблюдал, надеясь, что знак, который я почти уловил, проявится опять и даст мне шанс. До тех пор, пока он не знал, что мне нужно…

— Ты должен попробовать. Он один из богатейших людей в Галактике, и на данный момент владеет почти двадцатью процентами Земли, а хочет еще больше. И насколько нам известно, это его единственная слабость.

— Слабость? — сказал я. — Это не слабость. Он в этом силен.

— Мы знаем. Поэтому нам и нужна твоя помощь. Ты тоже силен. Мы больше не знаем никого, кто может это сделать. Вот, возьми это, и еще билет до Титан-Сити, где он будет играть в «Каюте Капитана», там принимают недвижимость…

— Но что, если я проиграю?

Они покачали головами. Им не хотелось думать об этом.

И мне нельзя было сейчас об этом думать. Но как можно об этом не думать?

Карты, на которые он поставил Лондон, были открыты; он сломал местного с шестого кресла — у того были туз и король, в прикупе оказались туз-валет-4, а у сигнианина валеты были связаны. Это… простите. Я хочу сказать, что у него уже была пара валетов, так что когда вышел третий валет, у него оказалось три одинаковых карты, тогда как у местного была пара тузов. Понятно? В этот раз ставка была реальной, без блефа. Если бы я видел, что он блефует, и видел перемену в языке тела, обозначающую блеф, дело было бы в шляпе. Я мог бы тогда сделать его до того, как мои ставки уплывут понемногу, или до того, как я крупно проиграл бы с хорошим, но недостаточно хорошим раскладом, или до того, как какой-нибудь идиот угробил бы меня на чистом везении.

Таков безлимитный покер. Независимо от того, как хорошо вы играете, вы можете в мгновение ока полностью сгореть. Это пугает. Поэтому я и люблю его.

Когда сигнианин поставил в следующий раз, я поднял после него, имея 8–4 не в масть, затем поставил после прикупа, был поднят еще на ставку, а затем с улыбкой открыл свои карты, сбрасывая их. Да, сэр, мистер Сигнианин; я все время блефую. Правда-правда.

Пришла новая девушка-крупье; рыжеволосая, серьезная, с татуировкой, выглядывавшей из-под левого рукава. Марсианский колонист просадил все и ушел, восточная женщина проиграла все и достала еще, остальные оставались примерно при своем еще с час, затем мне выпал случай.

Короче говоря, я объявил, не повышая банк, в средней позиции, имея 7–8 бубен, сделал стрейт на реке против спейсера, который тем временем потихоньку разыгрывал «камень за пазухой» — я имею в виду, что он решил притвориться слабым на паре тузов, надеясь сорвать большой куш, ’гейзианина, который не выбивал меня крупными ставками, а просто закрывал всю дорогу до реки, и еще троих, которые надеялись сорвать что-нибудь, не торопясь и дешево — и все это было дешево, пока я не собрал свой стрейт. Когда дым рассеялся, я увидел, что заработал много, достаточно, чтобы выступить против сигнианина.

Собирая фишки в столбики, я взглянул на часы, словно подумывая о том, чтобы уйти, затем покачал головой и остался. Не знаю, купился ли кто-нибудь на эти мои действия, но это неважно. Я был готов. У меня имелось достаточно фишек — теперь мне требовалось либо много информации, либо много удачи. Я бы предпочел удачу. Мне как-то повезло, когда играл против Дока Холидея и меня чуть не застрелили, и еще раз мне повезло против Дойла Брансона — тогда мне преподали недорогой урок. Но нельзя рассчитывать на удачу; при долгой игре все всегда выравнивается. А о долгих играх я знаю многое.

В течение следующего часа я несколько раз блефовал по маленькой, показывая карты независимо от того, выиграл или проиграл; а также разыграл две мелкие пары, которые сбросил, не получив в прикупе третьей карты — я имею в виду, когда третьей однотипной карты нет среди первых трех, которые открывает крупье — но ничего не случилось. Затем, когда кнопка была перед восточной женщиной, сигнианин поставил двадцать, а я увидел у себя две красные девятки. Я люблю девятки с раздачи, потому что они достаточно сильны, чтобы чувствовать себя уверенно, если придет третья, но вместе с тем достаточно маленькие, чтобы сбросить их с чистой совестью, если тройки не выйдет, а кто-то поставит с картинками; и даже если на столе не будет картинок, я могу быть вполне уверен, что у кого-то есть заход на стрейт. Зато валеты с раздачи, например, это карты, которые приносят мне беду. Девятки также неплохо иметь, когда ставят многие игроки, их преимущество в том, что они слегка сильнее двух непарных старших карт и гораздо сильнее мелких пар. В этом случае я хотел вступить в поединок с сигнианином один на один, поэтому и ответил ему сразу двумя сотнями. Как и ожидалось, все побросали карты, а он закрыл; я предварительно оценил его комбинацию в две старшие карты, а возможно, он имел туза в масть. Это означает, к примеру, туза и тройку пик.

Девятка треф открылась первой, за ней последовал туз червей и шестерка треф. Сигнианин, все еще откинувшись назад, все теми же мелкими точными движениями поставил пять тысяч имусов.

Мне нужно было обдумать ситуацию. Я не сомневался, что у меня на руках сейчас лучшие карты; я бы мог поставить все свои деньги, что у него нет трех тузов. Но…

Ладно, если у него есть туз треф, что наиболее вероятно, он имеет хорошие шансы собрать флешь и с радостью поднимет ставки, а если подниму я — может даже поднять еще. Тогда как у меня два шанса сдвоить расклад и побить фулл-хаусом флешь, даже если он ее соберет. Мне нравились мои шансы, и в обычной ситуации я заставил бы его поставить все деньги и надеялся на свое преимущество, но на этот раз мне нужно было другое. Я хотел то, что у него было на столе. Мне позарез было нужно то, что было у него на столе. Ассоциация сунула в петлю свою коллективную шею и вполне конкретные индивидуальные шеи, чтобы дать мне шанс заполучить то, что лежало на столе.

Я вспотел. Но изо всех сил старался не показать этого.

Я поднял его еще на пять тысяч. Он закрыл. Мне хотелось бы прочитать выражение его лица.

Он закрыл. Что это означало на его языке? Что у него было? Как уловить сигнал от существа с другой психологией, другой физиологией? Почему не было рядом Сумасшедшего Каро, чтобы описать, каким образом играть против ржаво-коричневого чешуйчатого создания, живущего за тысячи световых лет от тебя? Что бы он сказал? Возможно, он сказал бы, что их психология ненамного отличается от нашей, иначе сигниане не любили бы так эту игру. Дьявольски полезное наблюдение.

Карта сброшена, «сожжена» — следующая карта вскрыта, и мы наклонились вперед; он почти по-человечески положил руки перед собой на стол. Пока падала карта, я наблюдал за ним, скорее по привычке, поскольку не мог понять его движений, и заметил только, что он тоже наблюдает за мной. Впервые я задумался, какие из моих телесных сигналов он улавливает. Я почувствовал себя обнаженным. Что, если он мог читать по моему телу и знал, что я его тело прочитать не могу?

Тройка треф. Если у него та комбинация, которую я предположил, то это давало ему флешь, и я проигрывал; мне нужна была пара на столе. Что он потребует с меня за эту пару?

Сорок тысяч.

Это я мог себе позволить; это была хорошая ставка, при том, что тысяч двадцать уже было в банке, и я надеялся, что смогу крупно выиграть, если вытяну то, что мне нужно. Правда, он, возможно, уже поставил меня на расклад, и если на кону будет пара, он объявит меня на лодку и не будет прикупать, что означает, что это будет плохая ставка. Я мысленно вздохнул и начал сбрасывать свои карты…

…и тут заметил, что его левая рука не шевелится. Она неподвижно лежала на столе, накрыв оставшиеся фишки, словно защищая их. Это была левая рука — красивая безволосая левая рука с двумя локтями и худым маленьким запястьем. Я обожал его левую руку, я разглядывал ее из-под козырька бейсболки, не давая ему заглянуть себе в глаза. Бейсбол так и не вышел за пределы планеты, но в него еще играют на пустырях и во дворах в таких местах, как Онтарио, Канада.

На какой-то момент мои мысли заметались, но потом все встало по местам. Он подумает, что я выдавливаю его на это, поэтому он будет выдавливать меня на то, так что тогда…

— Отвечаю, — сказал я.

И вот оно: карта в снос, следующая вскрыта: туз пик. Хорошенькое дело, как говорил Чико Маркс. Фильмам с братьями Маркс тоже не мешало бы выйти за пределы планеты.

— Ставлю, — сказал сигнианин, пододвигая еще одну карточку. Крупье сунула ее в машину: «Питтсбург, Пенсильвания, США, 105,643 имусов».

Питтсбург. Я там был. Один из самых недооцененных городов в Северной Америке. Людям, не бывавшим там, он представляется кладбищем заброшенных домен, но это красивый город, и будет здорово забрать его назад. Я мог бы покрыть ставку.

Его левая рука лежала на коленях; он уже не блефовал.

Но минуту назад он блефовал.

То есть теперь он действительно думал, что у него выигрышная комбинация.

То есть…

Передо мной стоял вопрос, могу ли я доверять своему наблюдению, или же этот знак был хитрой уловкой, чтобы заставить меня нарваться на орехи. Что, если у него, скажем, туз с шестеркой? Или, не дай бог, даже два туза?

Как я уже сказал, вопрос стоял так: доверять или не доверять своему наблюдению.

— Отвечаю, — сказал я и перевернул свои карты.

Что это было? Неважно. Это был знак. Нет, я не видел его карт; мне это было не нужно. Я до этого видел его левую руку, лежавшую на столе, когда он блефовал, и на коленях, когда он действительно имел расклад.

Да, вполне возможно, у него были тузы, и он имитировал флешь, и когда вышел еще один туз, у него получилось каре тузов. Но я так не думал. Видите ли, когда он поставил на флешь, он думал, что у меня флешь, но у него флешь старше. Но он нервничал, а значит, боялся, что у меня наилучшая возможная флешь, с тузом, то есть туз треф у меня. А это означало, что у него не было туза треф. Что еще могло у него быть, если он делал такую ставку?

Да нет же, я не видел его карт, но это и не имело значения. У него была пара шестерок, а это означало, что с парой тузов на столе он имеет фулл-хаус на шестерках и тузах, и моей флеши можно уже не бояться. Я закрыл его ставку, имея фулл-хаус на девятках и тузах — и выиграл. У нас обоих сразу получилось по тройке, только моя была старше. Ему не повезло, повезло вам.

Вы все еще не понимаете? Хорошо. Хотите сыграть? Не берите в голову. Я дал вам Питтсбург, и Лондон, Онтарио, и полдюжины небольших городков. Остальное? Ну, сигнианин собирается через несколько месяцев быть на Марсе, а там есть места, где играют. Дайте мне ставку, я принесу вам Париж.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Человек, знакомый с моими работами и работами Роджера, не может не понять, как значительно он повлиял на меня. С тех пор, как я впервые столкнулся с его работами, моим страстным желанием стало дать остальным испытать те чувства, которые его работы вызывают во мне. Надеюсь, что я больше, чем имитатор, но если нет, я имитирую одного из лучших писателей.

Для меня было огромной радостью узнать его лично так же хорошо, как и его работы, я дорожу каждой минутой, которую нам удалось провести вместе.

По иронии судьбы, в этом рассказе очень мало того, что указывало бы на его прямое влияние на меня, кроме того, что я использовал образ обнищавшей и распроданной Земли из повести «И зови меня Конрад» / Этот бессмертный; да еще однажды на Всемирном конгрессе фэнтези я спросил его, как писать короткие рассказы, в чем я никогда не был силен, и он ответил: «Напиши последнюю главу романа» — именно это я попытался здесь сделать.

Я надеюсь, что ему бы понравилось.

Я надеюсь когда-нибудь написать что-то хотя бы наполовину такое же замечательное, как его худшая попытка.

Я надеюсь, что новые поколения читателей никогда не перестанут открывать для себя его работы и влюбляться в них.

Я надеюсь.