— Это ты, Фред?

Слабый голос худенькой, небольшого роста женщины, занятой в кухне чисткой картофеля и искоса поглядывавшей на экран телевизора в гостиной, вряд ли мог дойти до слуха Фреда, когда он неуклюже ввалился в квартиру и громко, словно назло соседям, захлопнул за собой дверь.

Милли вытерла дрожащие руки о нейлоновый передник и, охваченная волнением, направилась в соседнюю с кухней комнату, стараясь не замечать грязных следов, которые оставил на ковре ее муж.

Милли хмуро уставилась на развалившуюся в кресле мрачную фигуру мужа. Она никогда не могла похвастаться особой жизнерадостностью, а после того, как вышла замуж за Фреда, апатия еще сильнее овладела ею.

— Слыхал новость, Фред?

— Ну что там еще? — Приступ головной боли был поистине невыносим. Видимо, причиной всему опять требования работы или улучшения условий труда. Ох, уж эти негры на стройплощадках. Фреду хотелось бы сейчас услышать совсем иное.

Милли стояла чуть позади кресла и, опустив голову, смотрела на мужа, являя собой картину любви, сострадания и беспомощности. Вдруг она вспомнила, о чем хотела рассказать.

— Они схватили королеву. — Ну так что?

— Я просто думала, что тебе это будет интересно.

Их встреча во дворце напомнила анекдот о том, как два англичанина случайно встретились в пустыне.

— Добрались благополучно? — сразу же спросил Бейнард.

— Вполне.

Пока они шли по мраморному коридору, лейтенант доложил вождю о ходе дел. Он наблюдал, как Вайатт шагает по дворцовым переходам, не сознавая всего окружавшего их великолепия. Только когда они подошли к зеркальным дверям огромного зала, Вайатт сурово посмотрел на лейтенанта и спросил:

— Зачем мы здесь?

— Здесь временно находится мой штаб. Это зал государственных приемов. Мне казалось, что вам захочется взглянуть.

Вайатт бросил внимательный взгляд на окружавшую их роскошь, которая своей нарочитостью напомнила ему оформление огромной чайной в довоенное время, и лицо его выразило удивление.

— Временное помещение штаба. Вот они иллюзии величия. А ведь мы только начинаем.

Бейнард улыбнулся.

— Раньше я видел дворец только на картинах и теперь не мог удержаться. А вас это зрелище не поражает?

— Я, конечно, поражен.

Вайатт медленно подошел к восьмиметровому обеденному столу, девятнадцать откидных досок которого позволяли увеличить длину до пятидесяти с лишним метров. За этим столом уже трудились сотрудники Бейнарда, составляя описи имущества, которое готовилось к упаковке. Им помогали одетые в расшитую золотом синюю повседневную униформу дворцовые слуги, лица которых выражали удивление и страх…

— Да, — повторил капитан. — Я поражен. Поражен тем, что люди платят пять-шесть фунтов стерлингов в неделю за право жить в комнате, площадь которой меньше этого стола. Здесь три камина, а простой народ страдает от холода. Ригли позволяет себе разные трюки, чтобы лишить людей работы под предлогом закрытия того или иного предприятия как маловажного. А здесь, оказывается, очень важно иметь двести человек, мужчин и женщин, чтобы обслуживать одну семью. — Вайатт холодно улыбнулся Бейнарду. — Чем я еще должен быть поражен?

Бейнард спокойно принял упрек, сознавая, что заслужил его. Взяв Вайатта под руку, он повел его дальше. Несколько минут они шли молча. Потом Бейнард с улыбкой проговорил:

— Жаль, что не пришлось увидеть выражение лица Ригли.

— Вы немного потеряли. Как они все это воспринимают?

— Как и следовало ожидать. Гордо молчат, будто нас нет.

— И они для нас не существуют. Они не больше, чем битые шашки в игре.

— Пока мы насчитали сто восемьдесят шесть слуг во дворце.

— Прикажите всех их уволить. Всех до единого.

— Я предложил добровольцам из числа слуг остаться при королевской семье.

— Сколько же нашлось охотников?

— Десять — двенадцать.

— Хватит и шести.

— Полагаю, остальным нужно дать сутки на сборы.

— Вполне достаточно. А как с учетом имущества?

— Двое занимаются этим делом. Опись будет представлена, как только мы разделаемся с ними.

Вайатт и Бейнард остановились у дверей в личные апартаменты королевы. Повернувшись к Бейнарду, Вайатт приказал:

— К семи часам их здесь не должно быть.

— Слушаюсь.

Бейнард постучал в дверь, открыл ее и, представив Вайатта, вышел.

Королева с принцессой стояли у окна. Герцог сидел у камина и разговаривал со старшим сыном, который был скрыт от Вайатта огромной ширмой. Остальные дети сидели между этими двумя парами и разглядывали картинки в какой-то книге. Вайатт был встречен молчанием, что свидетельствовало о протесте против грубого вторжения. Но для Вайатта это была встреча обычной семьи по необычному поводу, и он обратился к королеве:

— Очень сожалею о причиненном вам и вашей семье беспокойстве. Мы постараемся сделать все возможное в данных обстоятельствах, чтобы облегчить вам жизнь.

Герцог с любопытством разглядывал Вайатта.

— Вы сознаете, что влекут за собой ваши действия? — спросил Вайатт.

Королева молчала.

— Вам приятно будет узнать, что ваше послание народу дало нужный эффект. Кровопролития удалось избежать. Неконтролируемого восстания не произошло.

Королева повернулась к Вайатту и пристально посмотрела на него.

— Вы намеренно так грубы?

Лицо Вайатта было по-прежнему спокойным.

— Может быть, вы" объясните, что вы имеете в виду.

— Я привыкла, чтобы ко мне обращались официально.

— С этим обычаем уже покончено.

— Мои подданные…

— Подданными называются те, кто находится в услужении. Давайте считать, что они были жертвами исторического излишества.

— Могу я узнать, что вы намерены сделать с нами?

— Мы переведем вас в Тауэр.

Герцог резко встал, бросил взгляд на жену, но сумел сдержаться и спокойно сказал:

— Вы не посмеете.

— Вы не будете испытывать неудобств. Вам дадут прислугу, вы сможете принимать посетителей и гостей…

— Но почему в Тауэр?

— Ничего непонятного в этом нет. Просто Тауэр — естественная крепость, удобная для обороны и обеспечивающая максимальную безопасность. Ведь могут иметь место попытки выкрасть вас…

— Это ужасно! — воскликнул герцог в раздражении. — Такова действительность.

— Вам не удастся доставить нас в Тауэр. Толпа разорвет вас и не позволит так обращаться с Ее Величеством.

Вайатт подошел к окну и посмотрел на покрытое тучами небо.

— Как опытному пилоту, вам должно быть известно о вертолетах. — Вайатт повернулся к королеве. — Лейтенант Бейнард подробно расскажет вам обо всем. Для вас приготовят список необходимых личных вещей. Вы можете дополнить его по своему усмотрению. Вам предоставляется право выбрать из числа личной прислуги шесть человек, которые будут с вами в Тауэре.

Вайатт стремительно вышел из комнаты и уже не слышал возражений герцога. Слова герцога потонули в монотонном гуле винтов вертолета, опустившегося на газон за террасой.

Десять минут спустя, переговорив с Бейнардом, Вайатт покинул дворец, вокруг которого собрались толпы народа, под дождем дожидавшегося дальнейшего развития событий. Но и тем, кто собрался у дворца, и миллионам телезрителей пришлось ждать примерно полчаса после отъезда Вайатта, прежде чем они увидели над дворцом вертолет, который взял курс на восток.

Под тщательным контролем заместителя дворецкого началась погрузка мебели и другого имущества.

У газетных киосков выстраивались очереди в ожидании последних выпусков вечерних газет.

Чуть позже шести вечера джентльмены встретились в «Букерсе», чтобы обсудить события минувшего дня. «Букерс» — политический клуб на улице Сент-Джеймс. Деятельность клуба строилась на принципах, которых придерживался его основатель — человек по фамилии Вольф, потерявший свои идеи, достояние, в общем все, что имел, в политическом водовороте своего времени. Мрачный портрет Вольфа все еще висит в Малом зале клуба. Этот рисованный символ служит вечным примером сменяющим друг друга поколениям членов клуба, которые называли и по-прежнему нежно называют портрет «грязной картинкой». Члены клуба единодушны в своем отрицании настоящего и восхвалении прошлого. Они терпеть не могут каких-либо отклонений от правоцентристских взглядов и всю свою энергию, физическую и умственную, направляют на то, чтобы сдержать бурный натиск двадцатого века.

Среди членов клуба только избранные генералы, промышленные магнаты, высшее духовенство, сквайры и судьи, распутники и гомосексуалисты голубой крови, то есть те, кто всей душой стремится к сохранению статус-кво в обществе. Известны случаи, когда видные социалисты обливались слезами, получив отказ стать членами клуба. Одним словом, при поверхностной оценке исход этого чудовищного сборища в затемненном Малом зале клуба, где когда-то сам Вольф облевал дубовый ящик для голосования, находился, как казалось, в полном противоречии с глубокоуважаемыми идеалами членов клуба. Однако такое представление в любом случае вряд ли говорит о проницательности людей, которые пытаются обеспечивать мощь государства, руководствуясь взглядами, родившимися еще в восемнадцатом веке.

В клубе собралось пятеро. Пятеро самых могущественных в стране людей. Вместе они представляли собой как бы неофициальное правительство, тайный совет, являющийся источником интриг и политических решений на высшем уровне, самую грязную часть политической системы, протянувшую свои щупальца ко всем частным общественным организациям, темную магистраль, которая превращала так называемые коридоры власти в забытую дорогу.

Длинная худощавая фигура сэра Обри Минтера удобно вытянулась в кресле и, казалось, слилась с ним, как и полагается председателю правления и директору дюжины промышленных фирм, сопредседателю правления фирмы «Афилиэйтед индастриел эмплоэрс» и старшему партнеру торгового банка.

Лорд Уинлос с его ангелоподобной улыбкой на лице считался одним из главных мудрецов в деловом мире. Апологет социалистических идеалов, он сумел в промежутках между выработкой лейбористских манифестов и общими консультациями по тактике предвыборной борьбы нажить миллионное состояние, совершая вылазки на биржу. Недавно он консультировал членов парламента по вопросам управления страной и представил неофициальному правительству, или, как его называли, «Кабалу», всю информацию, которой располагал. Тот факт, что Уинлосу удалось просочиться в глубокий тыл противника и полностью сохранить при этом свои консерваторские убеждения, являлся, видимо, одной из самых сокровенных тайн.

Третий член этой группы, ее главный трубадур Мартин Ригг сидел и смотрел на портрет создателя клуба с выражением глубокого презрения. Пожалуй, лучше всего обычное выражение лица Ригга можно было охарактеризовать словом. «неудовольствие». Его раздражало абсолютно все — и использование пластмасс и негры. Что же касается избирателей, то в данный момент Ригг как раз думал о том, что случится, если протокол заседаний правительства попадет в руки этих негодяев. Ему напомнят, что он, будучи членом правительства, говорил о слабоумной толпе, о неграх…

И конечно, среди членов клуба был фельдмаршал лорд Комптон-Дуглас, кавалер многочисленных орденов, пытавшийся стать первым среди английских военачальников. Лорд Комптон-Дуглас имел все основания быть признанным героем второй мировой войны.

Фельдмаршал бросил суровый взгляд на люстру, недовольный блеском испускаемого ею яркого света, и быстро зашагал между камином и окном, размышляя над тем, почему проклятый старый дурак не мог поторопиться и хотя бы в момент такого острого кризиса прибыть вовремя.

Молчание скрывало различие чувств, которые охватили собравшихся в клубе людей. Одно из неписаных правил клуба состояло в том, что деловые речи запрещалось вести до тех пор, пока не соберутся все члены клуба.

Прошло пять минут, прежде чем за блестящей дубовой дверью послышался раздраженный голос, возвестивший о прибытии «проклятого старого дурака». Он, конечно, был стар и мог считаться дураком, но граф Лэнгли не был дураком, и Комптон-Дуглас хорошо знал это. В свои восемьдесят четыре года он все еще мог напугать многих и тех, кто считал себя недосягаемо сильным, незаменимым и необычайно влиятельным. Во многих случаях одного слова Лэнгли было достаточно, чтобы человек занял видное место в политических сферах. Его власть фактически была неограниченной. Однако действовал он неофициально, являясь советником и доверенным лицом трех династий. Именно Лэнгли предложил вырыть из могил трупы убийц королевской семьи и повесить их в Тайберне, он давно уже являлся глазами и ушами королей и королев, преданным их слугой. Любопытно, что по мере ослабления королевской власти влияние Лэнгли усиливалось. Дед Лэнгли говорил своему четырнадцатилетнему внуку: «Помни мои слова, Эдвард. Трон когда-нибудь падет, но мы все равно останемся, мы от этого не пострадаем». События показали, что старик был прав, по крайней мере до сих пор.

С появлением Лэнгли совещание началось без каких-либо предисловий. Положение старейшины дало Лэнгли право открыть это совещание.

— Далеко пойдет, если будет твердо держаться, — пробормотал Уинлос.

— Когда мы кончим поздравлять эту свинью, может быть, с пользой для дела обсудим обстановку, — нетерпеливо проворчал фельдмаршал.

— Речь пойдет о том, что делать? — спросил старый граф и, сладко потянувшись, сел в кресло у окна. Казалось, его больше интересовало, что происходит на улице, чем резкий ответ Комптона-Дугласа:

— Конечно. Зачем же иначе мы здесь?

Не привлекли внимания графа и слова Уинлоса, начавшего подробно рассказывать о происшедшем и о своем длительном разговоре с взволнованным премьер-министром.

— Он, наверно, потерял голову? — спросил Лэнгли и от удовольствия потер свой длинный нос. — Я всегда говорил, что мы узнаем, что это за человек, сразу же, как только произойдет что-нибудь серьезное.

— Не так уж много он мог сделать при таких обстоятельствах, — осторожно заметил Уинлос.

— Если бы это произошло при Уинстоне, он послал бы Вайатта к черту и мобилизовал бы силы армии, флота и авиации. Только трусливые социалисты могли позволить горстке людей овладеть страной.

— Но ведь это не горстка людей, — возразил Минтер.

— Нет, горстка. — Лэнгли даже не попытался скрыть своего раздражения по поводу сказанного Минтером. — Все в этой операции — и метод ее проведения и ход ее — говорит о том, что мы имеем дело с горсткой людей.

— Сейчас вопрос состоит в том, что предпринять, — заметил Комптон-Дуглас.

— Ничего.

Четверо уставились на графа, будто он сказал что-то неподходящее для человека с нормальной психикой. Фельдмаршал опомнился первым:

— Ничего?! Вы понимаете, что они арестовали королеву и намереваются отправить ее в Тауэр, а я являюсь заместителем начальника этой тюрьмы. Если, черт побери, ничего не будет сделано, я возьму десяток хороших парней и сам пойду на выручку королеве.

— Успокойтесь, дружище. Не нужно рассчитывать, что страна будет благодарна вам за это. Никто из ответственных лиц не станет благодарить вас за то, что вы подвергнете королеву еще большей опасности, чем она подвергается сейчас.

— Он не осмелится на такой шаг! — крикнул Минтер.

— После того как это безобразие будет ликвидировано, придется потуже затянуть лямки, — проворчал фельдмаршал. — Я буду требовать увеличения численности гвардии.

— Когда же наконец мы приступим к делу? — вступил в разговор Ригг. Его голос прозвучал в тишине подобно колоколу. — Налицо небывалая катастрофа, а перед нами пока только предложение ничего не делать. Дуглас словно перелистывает страницы «Трех мушкетеров». Но сейчас не время для королевских романов.

Комптон-Дуглас вспыхнул, крякнул от злости и как бы из засады тихо спросил:

— Что же предлагаете вы?

— Мы предлагаем простое. Мы должны вернуться в палату общин и продолжать управлять страной, будто ничего не случилось.

Лэнгли ухмыльнулся.

— Тогда непонятно, почему вы позволили себя выгнать, — пробормотал Минтер, но у Ригга, казалось, был готов ответ на все.

— Вы думаете, я не призывал наших людей не сдаваться? Если бы мы не допустили тогда ошибки и не запели гимн…

— Какое это имело отношение к делу? — спросил Минтер.

— Разве не ясно? Это был неправильный шаг. Пение привело нас к поражению. Я же говорил Эноху, что нужно было просто-напросто прогнать их.

— Почему же это не было сделано? — решительно спросил Комптон-Дуглас.

— Кое-кто предпринял попытку, но в ответ прозвучали выстрелы, и нам ничего не оставалось делать, как уйти.

— Вы упустили блестящую возможность, Ригг. Погибнуть смертью героя, быть похороненным на королевском кладбище и получить право на памятник, возможно рядом с памятником знаменитому Диззи, — это ли не счастье?!

Лэнгли явно испытывал величайшее удовольствие от этого разговора. Он улыбался и время от времени поглядывал на портрет Вольфа так, будто у него с создателем клуба был какой-то секрет.

— Когда вам надоест заниматься смешной стороной этого дела, вы, может быть, перейдете к практическим мерам…

Улыбка исчезла с лица Лэнгли, и он резко оборвал фельдмаршала:

— Мы ничего не предпримем!

Воцарилось молчание. Все выжидали. Либо старик выжил из ума, либо его хитрость была недоступна пониманию собравшихся. Они ждали, пока Лэнгли сморкался, поглядывал через окно на улицу. Потом он заговорил, растягивая слова:

— Этот человек негодяй, но он всем нам сделал подарок. Ничто не могло лучше поправить нашего нынешнего положения. Ригли должен встать на колени перед Вайаттом и поблагодарить его. И всем нам надлежит поступить так же. Народу мы надоели. Кроме всего прочего, социалисты были на пороге краха. Еще шесть месяцев — и они сами стали бы просить нас взять власть и свои руки, а это было бы нам невыгодно, поскольку нашему правительству пришлось бы принять непопулярные в народе меры и допустить в свой состав представителей других слоев населения, а все мы понимаем, что это значило бы.

И вот приходит Вайатт и все делает за нас. Он ведет дело плохо, и его скоро прогонят. Мы можем оставить это лейбористам. Что же произойдет потом? В случае провала Вайатта народ обвинит социалистов в том, что они допустили Вайатта к власти. Социалисты обратятся к нам, и тогда наши позиции станут прочнее и мы сможем принять любые меры, чтобы не допустить того, что случилось при власти социалистов.

Старик помолчал немного, внимательно посмотрел на свои большие, чем-то напоминающие высохшие прутья руки и стал сжимать и разжимать пальцы.

— Они как глина в наших руках, — продолжил он. — Мы можем лепить из них что угодно благодаря этому подарку. Толпа будет сжигать чучело этого дьявола каждый год двадцать третьего октября и благодарить монарха и парламент, то есть нас, избавивших страну от опасности повторения случившегося. А вы хотите отказаться от этого дара прежде, чем он запугает простой народ чуть ли не до смерти. Мы не станем ничего предпринимать. Пусть он порезвится день, даже год. Когда же наступит время, мы зажжем наши праздничные костры.