– Будь ты проклята! – закричал Тринити, бросаясь за ней. Вот чего он добился своей мягкостью. Если бы привязал ее поперек седла, как поступил с последними двумя пленниками, такого бы не случилось.

Виктория не ответила. Он должен был догадаться, что она не будет тратить силы на разговоры с ним, пока он ее не поймает. По крайней мере на этот раз руки у нее связаны. Она не сможет царапать ему лицо, когда он станет ее скручивать.

Ему пришлось отправиться за ней пешком. Он не смог бы съехать верхом по такому крутому склону. Впрочем, надеялся, что его конь сам найдет дорогу вниз. Он не был уверен, что после недавней беготни, лазанья по скалам и драк у него хватит сил втащить ее наверх 94 на руках.

Тринити схватил Викторию в прыжке. На этот раз он постарался прочно усесться на ее ногах. Она лежала на животе, ничком.

– Все, игры закончились, – проговорил он, судорожно хватая ртом воздух. – Теперь будем играть по моим правилам.

Виктория что-то произнесла, но слова затерялись в листьях и опавших сосновых иголках.

– Я привяжу тебя к твоей лошади. Ты сможешь попытаться спрыгнуть с нее, но тогда тебе придется ехать у нее под брюхом, пока мы не остановимся на ночлег. А поскольку до него пятнадцать миль, я тебе этого не советую.

В ответ Виктория лишь смерила его яростным взглядом.

– Как я стану обращаться с тобой, когда доберемся до лагеря, зависит только от тебя.

Он сел, тяжело дыша. В свое время он потратил меньше усилий, чтобы скрутить мощного громилу больше шести футов ростом.

– В чем дело? – поинтересовалась Виктория. – Ты что, заблудился?

– Я жду, когда лошади нас найдут, – ответил Тринити. – Мне не хочется тащить тебя на руках вверх на гору.

– Слишком слабенький?

– Просто устал. Не привык я к таким беговым состязаниям.

– А я готова состязаться с тобой хоть сейчас, несмотря на больную щиколотку и все остальное.

– И не надейся. Еще одна такая гонка, и я должен буду привязать к седлу себя.

Это признание в слабости несколько охладило гнев Виктории.

– Ты же знаешь, что мой дядя помчится за мной. Всем будет меньше хлопот, если ты просто отпустишь меня сейчас. Тебе будет только хуже, если ты развяжешь боевую перестрелку. Ты можешь рассказать шерифу, что пытался, но потерпел неудачу.

Тринити тронуло, что даже теперь Виктория беспокоилась о нем. Все чувства, которые он старательно отгонял в течение этого дня, грозили вырваться на свободу.

Тем не менее ее слова уязвили его. Уязвили тем, что она считала, будто он может потерпеть неудачу.

Никакая угроза, никакая опасность никогда не могли свернуть его с намеченного пути. И никогда такого не случится.

Много раз его гордость достигнутыми успехами и вера в справедливость его занятия были единственным, что держало его на плаву. Ее слова и его собственная слабость грозили лишить его этой поддержки.

– Ты отправляешься назад в Бандеру.

– Никогда! – горячо воскликнула Виктория.

Шум, производимый продиравшимися сквозь подлесок лошадьми, помешал Тринити ответить ей. Он отвязал веревку с одной ее ноги и поднял ее в седло, старательно держась подальше от ее зубов. Прежде чем она сумела ухватиться за луку седла и погнать лошадь вперед, Тринити просунул руку под брюхо лошади, взял болтающийся конец веревки и прочно обвязал ею вторую ногу Виктории.

Он знал, что сделал ей больно, потому что Виктория сморщилась. Но она ничего не сказала, и он тоже промолчал.

– Держись крепче за луку и плотно прижми колени к бокам лошади.

– Я умею ездить верхом, – сказала она сквозь стиснутые зубы.

Он видел, как она зажмурилась и судорожно глотнула.

– Ты слишком сильно затянул веревку.

Он понимал, чего стоило ее гордости это признание.

– Скажи, когда станет легче, – произнес он, ослабляя веревку. Виктория не проронила ни слова, но он понял, когда боль ее стала меньше, по тому, как обмякло, расслабившись, ее тело.

Убедившись, что она связана крепко, чтобы плотно держаться в седле, Тринити взял повод ее лошади и привязал к луке своего седла. Затем он набросил веревку на шею лошади Виктории и тоже привязал ее к своему седлу.

– Знавала я женатых людей, которые были менее прочно связаны, – ехидно заметила Виктория. – Не боишься, что я тебя пристрелю?

– Ты никогда не станешь в меня стрелять. Тринити сам удивился вырвавшимся у него словам.

– Продолжай так думать. Попробуй оставить без присмотра свое ружье и револьверы, лишь бы доказать, что ты прав.

Тринити рассмеялся:

– Это будет значить, что я тебя подначиваю. Это будет как вызов. Тогда, даже если ты не хочешь пристрелить меня, ты будешь считать делом чести сделать это, чтобы доказать свою храбрость.

– Неужели мужчины и правда так рассуждают? – Виктория, казалось, была поражена услышанным.

– В общем, так.

– Думаю, даже Бак не настолько туп.

Тринити почувствовал, как его захлестнула волна ярости. Он спокойно отнесся к тому, что Виктория была с ним не согласна. Он ожидал этого. Но его взорвал тон, каким она произнесла «даже Бак».

– Так считает каждый уважающий себя мужчина. Особенно здесь, на западе. Если тебе не хватает храбрости, можешь возвращаться на восток.

– У тебя получается, что на востоке живут одни трусы и бездельники.

– Я не это имел в виду, – отозвался Тринити. – Запад требует от мужчины готовности поставить на кон свою жизнь.

– А если он потерпит неудачу?

– По крайней мере будет знать, что умер как мужчина. Достойно.

– А его жена? Она тоже будет это знать?

– Конечно, Настоящая женщина не захочет быть замужем за трусом.

– Может быть, мне лучше позволить тебе меня повесить. Я явно не принадлежу этим краям.

– Что ты хочешь этим сказать?

Но Виктория промолчала. Тринити несколько раз попробовал вернуться к этому разговору, но она на его реплики не отвечала.

Почему она так презирает черты, являющиеся основой характера мужчин, где бы они ни жили? Обычно женщины ведут себя по-другому. Он знал это, не раз наблюдая, как женщины подначивают своих мужчин. Он наблюдал это в салунах, на старательских заявках, даже на нищих фермах.

Собственно говоря, именно эти качества Бака и ее дяди помогли освободить Викторию из тюрьмы. Или она думает, что раз все прошло успешно, в этом не было риска для жизни?

И еще одно озадачивало его. Почему она сначала дралась так отчаянно, а лотом вдруг сдалась? Даже перестала вырываться.

Он не мог понять Викторию. Впрочем, он вообще не понимал женщин. Возможно, теперь он бы понял Куини, но не тогда... в юности.

Но он не верил, что Виктория похожа на Куини. Обе убили своих мужей, но на этом их сходство кончалось.

Виктория не сомневалась, что не сможет больше ни мили оставаться в седле. Они уже ехали несколько часов без остановки. Вскоре после того как Тринити поймал ее, он нашел свою вьючную лошадь и теперь ехал, не останавливаясь ни на минуту.

– Можешь получить сколько хочешь вяленого мяса, – сказал он, когда она объявила, что голодна, – но мы не можем останавливаться, чтобы что-то сварить. Я хочу отъехать от ранчо как можно дальше.

– Это не имеет смысла. Мой дядя найдет и убьет тебя.

– Вероятность этого и заставляет меня двигаться, – ответил Тринити, и насмешливая улыбка на миг смягчила суровость его лица. – Мне совсем не нравится перспектива отбиваться от дюжины вооруженных мужчин и одновременно следить за тобой.

– Не тревожься. Это недолго будет твоей проблемой.

– Ты, видимо, очень уверена в Баке?

– Почему бы нет? Он вызволил меня из тюрьмы в Бандере так, что никто этого не заметил, и защитил от нескольких человек вроде тебя.

– Я все-таки взял тебя в плен.

– Только потому, что мы... потому что я потеряла бдительность.

Некоторое время они ехали молча.

– Солнце село час назад, – переменила тему Виктория. – Может, остановимся?

– Нам нужно еще проехать всего несколько миль.

– Уже так темно, что я не вижу, куда еду.

– Я все вижу.

– Ты что, стараешься убедить меня, что способен видеть в темноте? Какими еще сверхчеловеческими способностями ты обладаешь? Нет, лучше не говори. Перечисление множества твоих навыков наверняка убьет у меня всякую надежду на побег. И моя задница так болит, что я живу лишь надеждой вернуть эту боль полной мерой.

– Готов обменять мои царапины на боль твоей задницы.

– Я и не думала, что мужчины Запада чувствуют боль. Я считала, что вы принимаете, не дрогнув, пули, кулаки, пинки – словом, все неприятности, которые может причинить вам человек или зверь.

– Не знаю, как насчет Бака, а я боль ощущаю. И эти царапины чертовски болезненные.

– Ничего, скоро их еще прибавится.

– Следующая попытка поцарапать меня или попинать может привести к тому, что я тебя как следует отшлепаю.

– Не посмеешь. Мужчина не может ударить даму.

– Вы, женщины, очень любите пользоваться этим.

– Чем этим?

– Двойным стандартом. Ты думаешь, что можешь царапаться, брыкаться и ругаться, делать практически все, что хочешь, а мужчина должен продолжать обращаться с тобой как со святыней.

– Чем же это двойной стандарт?

– Если мы совершим одну ошибку, даже если потом ведем непорочную жизнь, вы никогда не даете нам забыть об этом. Именно женщины поддерживают в нас чувство вины.

– У тебя отвратительное мнение о женщинах. Ведь так?

– У меня не было поводов его поменять.

– Не знаю, какой из моих проступков заслужил у тебя наибольшее осуждение, но если ты воображаешь, что я перестану драться за свою свободу, ты плохо разбираешься в женщинах... и в дамах, и в других.

– Не думаю, что дамы сильно отличаются от простых женщин. Разве что обычные женщины честнее.

– Почему у меня создается впечатление, что ты говоришь о ком-то определенном? И это не я.

Вопрос Виктории заставил Тринити замолчать. Он понял, что позволил глубоко запрятанным чувствам прозвучать в своем голосе. Ему следует лучше следить за собой. Он не хотел, чтобы Виктория узнала о Куини.

Он всегда гордился своим самообладанием, но с момента встречи с Викторией мысли о Куини постоянно преследовали его. Многие годы он старался забыть о ней. Несколько раз полагал, что это ему удалось, но она никогда не уходила из его мыслей надолго, Нет, если он хочет выбраться из Техаса живым, ему нужно выбросить ее из головы. Воспоминания о Куини мешали ему сосредоточиться.

– Я не говорил о ком-то конкретном, – наконец произнес Тринити. – Просто вообще о моем опыте общения с женщинами.

– Если ты обращался с ними, как со мной, я этому не удивляюсь. Даже падшие женщины плохо относятся к мужчинам, которые им лгут.

– Почему ты считаешь, что я знавал только падших женщин?

– Если бы был знаком с порядочными, ты бы думал иначе.

– Единственные порядочные женщины, которых я когда-либо встречал, были шлюхи.

– Бесполезно разговаривать с кем-то вроде тебя, с твоими извращенными представлениями, – пробурчала Виктория. – Дай мне знать, когда доберемся до лагеря, то есть если я буду еще в сознании. А до тех пор я избавляю тебя от необходимости говорить со мной.

Тринити поймал ее на слове, но Виктории скоро захотелось, чтобы он не был таким послушным. Она не могла себе представить, что с ним такое случилось, что он стал так плохо думать о женщинах. Ей хотелось, чтобы он рассказал ей об этом, но она знала, что делать это он не станет.

Как ни неприятно было ей признаваться себе, но она по-прежнему хотела нравиться Тринити. А еще ей хотелось ему помочь. Возможно, так было потому, что она была женщиной и испытывала врожденное стремление опекать и заботиться. А может быть, потому, что ее влекло к нему и хотелось знать о нем все. Или потому, что она хотела уговорить его, чтобы он помог доказать ее невиновность. Как бы то ни было, она ненавидела, когда кто-то страдает. А Тринити, как бы он ни старался это скрыть, очень страдал.

– Здесь у нас будет ночлег.

Тринити остановил коня на скальном выступе, выдававшемся на десять футов из склона горы. Сквозь густой шатер сосен и дубов струился меркнущий свет дня. Беспорядочная куча валунов заслоняла их от тропы. Их было бы трудно заметить даже сверху.

Виктории было абсолютно все равно, где они находятся. У нее было ощущение, что она провела в седле большую часть жизни. К мучительно дергающей боли в щиколотке присоединилась боль в спине, запястьях, руках и тазу. В эту минуту ей было безразлично, где спать и получит ли она какую-то еду. Ей хотелось лишь одного: слезть с седла.

Тринити спешился и вернулся немного назад к тропе, чтобы удостовериться в безопасности. Удовлетворенный тем, что никакой погони видно не было, он вернулся к Виктории.

– Сообщаю, что бежать нет смысла. Мы находимся сейчас так далеко от ранчо твоего дяди, что тебя никто не найдет. Ночи в лесу ты не переживешь. Тут водятся кугуары и волки. Есть и медведи, но, кажется, не гризли. – Тринити знал, что гризли почти никогда не заходят так далеко на юг, но надеялся, что Виктории это неизвестно.

Она молчала. Тринити развязал ей ноги и потянулся помочь слезть. Она никак не реагировала.

Он снял Викторию с седла и рассмеялся, когда она попыталась его лягнуть. Она продолжала хранить молчание.

– Садись. Если считаешь, что сможешь вести себя хорошо достаточно долго, чтобы поесть, я развяжу тебе руки. Если пообещаешь не пытаться сбежать ночью, я не стану привязывать тебя к дереву.

Виктория продолжала стоять, и он насильно усадил ее на землю.

– Я не люблю повторять одно и то же. Мне нужно многое сделать, и я не могу тратить время и внимание на твои капризы и обиды. Нам обоим будет лучше, если ты это запомнишь.

Вот только Тринити самому трудно было не забывать об этом. Она выглядела такой усталой и хотя сверкала на него глазами, полными вызова, было ясно, что она очень подавлена и чувствует себя брошенной всеми, кого любила и на кого могла полагаться.

Это вызывало в нем желание защитить ее, крепко обнять и уверить, что все будет хорошо. Непонятно было лишь одно, как, испытывая такие чувства, сможет он вернуть ее в тюрьму.

Он решительно выбросил сомнения из головы. Нравится ему это или нет, но у него была работа, которую следовало выполнить.

Тринити вновь связал ей ноги и занялся лошадьми. О них следовало хорошенько позаботиться, ведь им предстоял долгий путь до Техаса. Лишних лошадей у него не было, и он не хотел останавливаться и покупать дополнительных. Из-за этого их будет слишком легко выследить. Расседлав лошадей и обтерев их насухо, он отвел серую Виктории на лужайку пониже, где было немного травы.

Когда он вернулся, Виктория продолжала сидеть там, где он ее оставил.

– Хочешь что-нибудь поесть? – спросил Тринити и, так как она не ответила, добавил: – Я и забыл, что ты со мной не разговариваешь.

Он разжег костер, согрел воду и бросил в нее вяленое мясо и кусочки сухих овощей. Затем он поджарил бекон и поставил на угли жестянку бобов, чтобы согрелись. Обычно ему нравилось быть одному. Он находил в тишине покой, который восстанавливал его, особенно после долгой погони. Однако сегодня он чувствовал себя напряженным и настороженным.

– Пора поесть. Хочешь, чтобы я тебя развязал? Виктория ничего не ответила.

– Думаю, мне придется тебя покормить. Я никогда не делал этого раньше, но полагаю, все когда-нибудь бывает в первый раз. – Он набрал в ложку супа и поднес ко рту Виктории.

Она отпрянула.

– У меня впечатление, что я кормлю ребенка.

Виктория отклонила голову как можно дальше, но Тринити сунул ложку ей в рот. Виктория выплюнула пищу на землю.

Жаркая волна гнева поднялась в Тринити.

– Сегодня ночью будет очень холодно. Тебе нужна эта еда, чтобы не замерзнуть и сохранить силы на завтра. Ты съешь это.

Глаза Виктории выражали несгибаемую решимость.

– Не сомневайся. Или ты откроешь рот и проглотишь суп, или я насильно его тебе открою и волью этот суп прямо в горло.

От гнева руки Тринити так тряслись, что он едва мог набрать суп в ложку. Он увидел, как глаза Виктории расширились от страха, и понял: она боится, что он ее ударит.

– Я лучше умру от голода, чем буду повешена за преступление, которого не совершала. Но если я должна есть, то предпочитаю сама себя кормить, – произнесла Виктория. – Развяжи мне руки.

Тринити развязал веревку, стягивающую ее запястья.

– И ноги тоже. Поскольку я не хочу стать пищей кугуаров, волков и медведей, я останусь в лагере. По крайней мере на ночь.

– Мне стало легче дышать.

– Просто дай мне супа. Сомневаюсь, что ты беспокоишься о моих удобствах или благополучии... Разве что это повлияет на твою репутацию. Так что не думаю, что ты меня отравишь.

– Ты оказываешь мне честь.

– Нет. Это я делала раньше. И больше такой ошибки не повторю.

Ее слова вонзались в него, как острые железные шипы, находили самые чувствительные точки, впивались и мучительно жгли.

Он сдался, проиграл эту неравную битву и передал ей чашку. Без дальнейших споров и замечаний она стала есть и пить.

– Тебе надо выспаться. Я собираюсь продолжить путь еще до рассвета.

– Бак и мой дядя погонятся за тобой. Ты ведь это знаешь.

– Я на это рассчитывал.

– Они тебя убьют.

– А вот этого я не планировал.

– Это твои похороны.

– Я постараюсь, чтобы никого не пришлось хоронить.

– Каким образом?

– Еще не знаю.

Виктория удивленно и немного растерянно уставилась на него.

– Я собираюсь поспать, – объявила она.

Тринити раскрыл одну из кожаных седельных сумок, которые Виктория видела на вьючной лошади, и вынул оттуда подушку и одеяло.

– Так тебе будет удобнее.

Виктория молча взяла подушку, но, увидев одеяло, была потрясена.

.– Это же мое одеяло. С моей постели.

– И подушка тоже твоя. Я подумал, что они тебе пригодятся. Я взял их, когда оставлял записку.

Виктория рванулась к нему, как разъяренная медведица, и, прежде чем он сумел схватить ее за руки и повалить на землю, наградила глубокими царапинами.

– Не знаю, что с тобой неладно, но ты самая сумасшедшая женщина, которую я когда-либо встречал. Если раньше у меня и были сомнения насчет того, убила ли ты мужа, теперь их не осталось.

– Ты дурак, – бросила ему Виктория, когда он вновь связывал ей руки. – Я никогда не стала бы убивать Джеба. Он был слишком слаб и безобиден. Но тебя я бы убила. Легко.

И Тринити ей поверил.

Виктория перекатывалась с боку на бок в бесплодных попытках отыскать более удобное положение. Спать на земле было трудно, а со связанными руками и ногами заснуть было почти невозможно.

Тринити снова связал ее перед тем, как самому заснуть. Он сказал, что хочет быть уверенным, что она ночью не сбежит. Впрочем, он связал ее не так туго, как раньше. Возможно, если бы она очень постаралась, она могла бы освободиться. Она подозревала, что он сделал это сознательно, чтобы ей было удобнее.

Однако мысль о побеге пришлось отбросить: она погибла бы в горах.

Весь день она проклинала себя за то, что была такой дурочкой и поверила ему. Но ведь у нее не было причин не верить ему, как и любому другому ковбою, заглянувшему на ранчо в поисках работы. Беда пришла тогда, когда она позволила симпатии к нему повлиять на свои суждения.

Она позволила одурачить себя красивому лицу, мускулистому телу и обращению, которое приняла за истинный интерес к ней как к личности. Так же, как она в свое время позволила красивому лицу и мятежному характеру Джеба увлечь ее не рассуждая. Научится ли она когда-нибудь ждать, пока лучше узнает мужчину, прежде чем позволить чувствам взять над ней верх?

Она практически вешалась на него. Она даже воображала, что он поможет ей обрести свободу.

Какой иронией это выглядело сейчас!

Она снова повернулась, и острый камень врезался в бедро. Мгновенная боль заставила ее придумывать какие-то особо мучительные пытки, которым стоило бы подвергнуть Тринити. Подушка баюкала ее голову, но ничто не защищало тело от холодной каменистой почвы.

Она не могла понять, как он ухитряется спать, всего лишь подложив под голову седло. У нее наверняка свело бы от этого шею. Ни один человек не смог бы ночь за ночью спать на голой земле, если только у него не были вовсе отключены нервы. Нет, в нем не было ничего человеческого.

От холодного ночного воздуха ее зубы начали стучать, и она плотнее завернулась в одеяло. И это было еще одним поводом для ярости. Мало того что он сыграл на ее доверчивости, обманул и похитил. Сознание того, что он обыскал ее комнату, касался ее вещей, бесило так, что она не могла заснуть.

Спальня была единственным местом на земле, которое принадлежало только ей. Когда она закрывала за собой дверь, то чувствовала, что никто и ничто из внешнего мира не может ее коснуться. Теперь она утратила это ощущение. Из-за Тринити Смита... охотника за наградой.

Судья Блейзер уже посылал за ней по крайней мере двух охотников за наградой. У них не было гордости и уважения к себе, и остальной мир относился к ним так же. Она обратила внимание, что ковбои стремились держаться от них подальше, а те принимали это как должное.

Тринити был совсем не такой. Она не могла припомнить другого человека с таким самоуважением и достоинством. Она подозревала, что он гордится тем, что делает.

Называть его охотником за наградой казалось чем-то неправильным.

Она догадывалась, что у этой проблемы есть глубокие корни. Тринити подал ей надежду, дал нечто, во что можно верить. Теперь, когда он оказался обманщиком и лицемером, ей было страшно, что все его слова окажутся пустыми.

Ей было необходимо верить, что он стремится вернуть ее в Техас не ради денег, а потому что верит в правосудие и справедливость. Иначе в ее глазах он стал бы человеком, лишенным совести.

Виктория снова перевернулась, пытаясь устроиться поудобнее, но ей это не удалось. Ей нужно было поспать, хоть немного. Бессонная ночь никак не помогла бы ее побегу. Ей нужно было быть настороже... наготове.

Она подождет, пока он впадет в такое изнеможение, что не сможет сторожить ее как следует. Тогда-то она и сбежит.

Виктория проснулась внезапно. Она не знала, что ее разбудило. Угли костра давно перегорели и остыли. Ночь была полна каких-то неясных шорохов.

Она осторожно прислушалась. Дыхания Тринити не было слышно. Заснул он или нет?

Она потянула за свои путы. Они действительно были ослаблены. Ей понадобилось лишь несколько минут, чтобы освободить руки. С веревками на ногах пришлось повозиться дольше. Она не хотела, чтобы производимый ею шум разбудил Тринити, поэтому, лежа на боку, подогнула ноги под себя. Плечи и икры отчаянно ныли, когда она наконец освободилась.

Она осторожно откинула одеяло, сунула ноги в сапожки. Затем, не заботясь о еде и амуниции, она поднялась на ноги и направилась к полянке, на которой Тринити оставил лошадей.

К несчастью, Виктория споткнулась о ветку и наделала достаточно шума, чтобы вспугнуть лошадей. Они попытались бежать, но из-за пут на ногах чуть не попадали.

– Посмотри, что ты наделала.

Голос Тринити раздался где-то рядом с лошадьми, и от испуга она вскрикнула.

– Ты не сможешь убежать, если будешь спотыкаться о камни и вскрикивать от страха.

– Как ты сюда попал? – Она не могла понять, как ему удалось добраться до лошадей так, что она его не видела и не слышала.

– Я услышал, как ты проснулась.

– Ты что, следил за мной всю ночь?

Тринити тихо рассмеялся:

– Человек, который в такой дикой глуши крепко спит, – мертвец. Следуя по тропе, мы повстречаем множество людей, готовых нас убить хотя бы ради наших лошадей. В этих краях они дороже золота. И потом, есть ты. Сколько, по-твоему, мужчин захотят убить меня, чтобы завладеть такой женщиной, как ты?

Такую возможность Виктория не захотела обсуждать.

– Что ж, очевидно, ты проснулся зря, – промолвила она, направляясь обратно в лагерь. Убежать ей теперь не удастся, и вообще у нее зуб на зуб не попадал от холода. Обернувшись к Тринити, она сказала: – Я просто хотела размять ноги.

На его лице появилось такое снисходительное выражение, что она готова была дать ему пощечину.

– Можешь мне не верить.

– Я и не верю.

– Я отправляюсь обратно в постель, – объявила Виктория.

Разумеется, она не надеялась, что он ей поверит, но не ожидала, что скажет об этом ей прямо в лицо. И конечно, ей не понравилось, что пришлось солгать. Она никогда не лгала. А после встречи с Тринити она только этим и занималась.

Она снова устроилась в своей остывшей и жесткой постели.

– Если холодно, можешь воспользоваться одной из моих рубашек.

– Нет, спасибо. – Виктория проговорила эти слова со всем достоинством, которое смогла собрать.

Тринити рассмеялся. Всего два дня тому назад она радовалась его смеху. Он поднимал ей настроение и делал ее заточение не таким унылым.

– Мы можем для тепла спать под одним одеялом.

Виктория яростно подскочила и выпрямилась.

– Позволь мне кое-что прояснить раз и навсегда.

Тринити опять рассмеялся. Боже, как она возненавидела этот смех!

– Не трудись. Я сказал это лишь для того, чтобы тебя позлить.

– Это не слишком разумно.

– Знаю, но должен же я как-то развлечься, пока ты не попыталась сбежать в очередной раз.

Виктория скрипнула зубами. Она вновь залезла под одеяло, завернулась в него до подбородка и решила не про: молвить больше ни слова.

И она проявила выдержку, пока он не начал насвистывать.