В последующие два дня Виктория едва вымолвила два слова. Тринити хотелось узнать побольше о смерти Джеба Блейзера, но она не хотела говорить об этом снова. Она вообще не хотела разговаривать.

Он больше не связывал ее. И вовсе не из-за ссадин на руках или потому, что она теперь занималась стряпней. Он не связывал ее просто потому, что не хотел этого делать.

Виктория ему нравилась. Наконец он признался себе в этом. И бессмысленно было уговаривать себя, что в его жизни нет места женщине или что нелепо увлекаться кем-то в подобных обстоятельствах.

По правде говоря, его чувства были сильнее, чем просто «нравится». Он не влюбился в нее, хотя были моменты, когда он твердил, что обезумел достаточно для такого. Скорее, его чувства были некой смесью похоти и увлечения, совсем не тем, в чем хотелось бы признаться такой женщине, как Виктория.

Он представлял себе, что она отнеслась бы с тактом к признанию в любви. И если не смогла бы ответить на его страсть, по крайней мере попыталась бы пощадить его чувства. Но его признание, что он хочет ее физически и она привлекает его своей необычностью, по всей вероятности, заработает ему еще изрядное число царапин на физиономии.

Кончиками пальцев он нащупал все еще воспаленные рубцы на щеке. Шрамы, наверное, останутся у него на всю жизнь.

Тринити посмотрел, как она возится у костра, и ощутил, как напряглось его тело.

Даже когда он считал ее убийцей, он чувствовал сильнейшее физическое влечение и должен был с ним бороться изо всех сил. Теперь, когда его взгляды перевернулись на сто восемьдесят градусов, ему было просто невозможно думать о чем-нибудь еще.

Но как сказать этой женщине, что он полностью переменил свое мнение о ней? Что он больше не думает о ней как об убийце, а видит в ней просто красивую женщину; с которой хотел бы заняться любовью?

Если он такое скажет, она разорвет его в клочья. И поделом ему.

И как ему попросить у нее прощения за свое отношение к ней в самом начале? Он изменил обращение с ней, но она отреагировала на это каменным молчанием! За последние два дня он пытался заговорить с ней об ее отце, об их ранчо, о ее доме в Алабаме и десятке других вещей, а она отвечала бурчанием, односложными восклицаниями или молчанием.

Его слова, что он поверил ей и сделает все от него зависящее, чтобы доказать ее невиновность, не пробили стену, возведенную ею вокруг себя. Теперь, когда она решила вернуться и заручилась его обещанием отыскать Чока Джиллета, Виктория, казалось, потеряла всякий интерес к тому, что с ней будет.

Ирония состояла в том, что он наконец искренне поверил в ее невиновность. Виктория была борцом, она никогда не сдавалась. Она не смогла бы с таким спокойствием отнестись к возвращению в Бандеру, если бы не знала, что невиновна, если бы не поверила абсолютно, что Тринити сможет отыскать Чока Джиллета. Тринити не знал, жив ли еще Чок Джиллет, но если жив, он поклялся себе, что обязательно его найдет. Виктория не пойдет на виселицу.

– Он не должен быть там один. – Они кончили обедать, и Виктория уставилась на маленькую точку далекого костра. – С ним может случиться все, что угодно... и мы этого не узнаем.

– Пока мы видим по вечерам его костер, с ним все в порядке.

– Я была уверена, что к этому времени он сдастся и вернется в «Горную долину». – Виктория была искренне встревожена.

– Мальчишки вроде Рыжего не сдаются. Не в его возрасте. Следовать за нами стало сейчас самым важным в его жизни.

– Ты когда-нибудь был таким?

Был ли он когда-нибудь таким, как Рыжий? Таким зеленым, чувствительным, таким полным жизненных соков? После стольких лет охоты на убийц, после того как он научился никому не доверять, ни во что не верить, не позволять никому приблизиться, казалось невероятным, что когда-то он был таким молодым, полным энтузиазма, готовым страстно верить, поступать согласно своей вере, жаждущим принести свою жизнь на алтарь любви...

А что было теперь у него внутри? Пустыня неверия, обмана и разрушения. С какой стороны ни посмотреть, он губил жизни. Он взял на себя роль и судьи, и присяжных и не позволял никаким воззваниям к милосердию влиять на свои решения.

Внезапно он испытал глубокое отвращение к себе. Он все еще верил в свои побудительные мотивы, верил в эту работу, которую нужно было делать, но больше не хотел ею заниматься. Она слишком дорого ему стоила. Она выжгла его душу. Он все бы отдал, лишь бы снова стать тем юным мальчишкой, но было поздно.

– Когда-то.

– Это сделала Куини?

Тринити вздохнул и почувствовал, как стена, охранявшая его прошлое, начала крошиться.

– Да.

– Она была очень красивой?

– Она была самой красивой женщиной, какую я знал. И самой злой.

Тринити поднял глаза на Викторию, но она не смотрела на него. Она изучала маленькую прореху на своей блузке. Внутреннее напряжение ушло. Сочувствия он бы не вынес.

– Мне было шестнадцать. Я думал, что я какой-то особенный, что никогда не было такого молодого человека, как я. Я достиг нынешнего роста и не был тощим, как большинство подростков. Девушки роились вокруг меня.

Но я устремил глаза на певицу из данс-холла. Она называла себя Куини и была королевой Сан-Антонио. Мужчины каждую ночь сбегались на нее посмотреть, но она держала их на расстоянии.

Можешь теперь представить себе, что я почувствовал, когда однажды вечером Куини подошла ко мне и попросила купить ей напиток. Я продал бы душу тут же на месте, чтобы купить ей все, что она пожелает. Мы сидели и разговаривали, пока не пришло время ее следующего номера. На ранчо я возвращался как на крыльях.

Когда через какое-то время я снова приехал в город и она пригласила меня за свой столик, я совершенно потерял голову. Я начал говорить о женитьбе. Но Куини сказала, что я еще слишком молод. Я виделся с ней каждую ночь на протяжении двух недель, пока не убедил ее. Но она настояла, чтобы я прежде познакомил ее с отцом.

Виктория отчаянно пожалела, что не знала Тринити до того, как горечь разъела его душу. Она легко могла представить, как он раскачивающейся походочкой идет по городу, гордый, как павлин, страстно жаждущий доказать свою мужественность.

– Что сказала на это твоя мать?

– Мама умерла, когда мне было двенадцать. Папа тогда чуть с ума не сошел: пил, буянил и постоянно ввязывался в неприятности, так что мистер Слокум его уволил. После этого мы отправились в Колорадо и провели почти два года, работая на приисках. Мы не стали богатыми, но папа нашел жилу, достаточную, чтобы вернуться и купить ранчо.

– Какое ранчо он купил?

– «Демон-Ди».

– Но это было ранчо моего отца.

– Я знаю, тамошний шериф рассказал мне. Отец купил его, потому что прежний владелец умер и оно продавалось дешево. Но отец все никак не мог угомониться. Он ездил в город и напивался. Я ездил за ним, чтобы привезти его домой. Он садился в уголке салуна и пил до закрытия. Все знали, что он тоскует по жене, и не трогали его.

Виктория задумалась. Приходило ли отцу Тринити в голову, что сын тоже горюет по матери?

– Мне было скучно дожидаться отца, поэтому я заходил в другие салуны и так познакомился с Куини. Я сообщил отцу, что хочу жениться. Он пытался меня отговорить, но я ничего не слушал. Наконец он согласился пойти со мной посмотреть на Куини.

Поначалу он был о ней невысокого мнения, но Куини умела обращаться с мужчинами, и вскоре папа ел из ее рук. Они отослали меня, чтобы поговорить. Казалось, их разговор длился целую вечность, но на обратном пути отец сказал, что хочет снова с ней поговорить.

Если бы я был поопытнее, я бы уже тогда заметил все признаки надвигающегося... но я был полон мыслей о том, что я мужчина, завоевавший Куини. Папа перестал пить и привел себя в порядок. Когда он в третий раз отправился к Куини, меня он с собой не взял.

Даже тогда я не разобрался, за чем охотилась Куини. Отец тоже. Она каким-то образом узнала, что он вдовец с большим ранчо, и решила выйти за него замуж. Меня она использовала, чтобы подобраться к нему.

Когда отец вернулся домой после этого последнего раза, он сказал, что они с Куини решили пожениться. Он сообщил мне, что Куини двадцать два года, что она слишком стара для такого мальчика, как я.

Но я не понимал ничего, кроме того, что отец украл женщину, которую я люблю. Не знаю, почему я не взял револьвер и не пристрелил его. В голове у меня была такая мысль, но я ограничился кулаками. Может быть, я был крепким парнем для своих шестнадцати лет, но отец был настоящим медведем. Одним ударом он свалил меня на землю.

Я. наговорил ему много вещей, о которых сейчас стыдно вспомнить, а потом убежал из дому. Я не мог видеть их женатыми. Я ненавидел отца так же сильно, как любил Куини.

– Куда ты отправился?

– Снова старательствовать. Это было единственное, что я умел. Год спустя до меня дошел слух, что отец умер. Я не мог в это поверить. Он был всегда таким сильным и здоровым. Я немедленно отправился домой, все время думая о переменах, которые сделаю на ранчо. Ты не можешь себе представить, как я был потрясен, узнав, что отец все завещал Куини.

Но я уже не был тем наивным мальчишкой. У меня было время подумать, пока я искал золото на приисках Колорадо и Невады. Я сообразил, что Куини с самого начала нацелилась на отца. Теперь же я понял, что ей нужен был не отец, а его ранчо. Куини не захотела меня видеть, так что я начал расспросы.

Я выяснил, что отец умер, когда они были в Галвестоне. Кажется, он отравился устрицами. Я сразу понял, что отца убила Куини. Он терпеть не мог устриц.

Никто меня не слушал. Отец умер в Галвестоне, значит, это не касалось никого в Бандере. Куини стала дамой, и все говорили, что теперь она в трауре, что она по-настоящему любила моего отца. Она говорила, что отец был очень несчастлив, что я не смог ужиться с его новой женой, что я разбил его сердце, когда убежал из дома.

Я хотел убить Куини. Я встретил ее на улице и объявил, что собираюсь это сделать. Меня посадили в тюрьму на шесть месяцев, К тому времени как я вышел на свободу, Куини продала ранчо и скрылась.

– Ты больше ее никогда не видел?

– Нет. Но я продолжал слышать о женщине, очень похожей на нее, которая переезжала из одного старательского городка в другой, где были богатые разработки, и представлялась там респектабельной вдовой. Должно быть, она ограбила десятки старателей.

– А что произошло с тобой?

– Выйдя из тюрьмы, я снова отправился на прииски. Я не мог оставаться в Техасе, а старательство и коровы было все, что я знал.

– Когда ты решил стать охотником за наградами?

Тринити при этом слове дернулся, как от удара.

– Один человек попытался отнять мою заявку. Я обнаружил, что его разыскивают за убийство в Небраске, так что я подождал, пока он ночью проберется в мою хижину в надежде застать меня спящим. Когда он очнулся, то был уже связан, с кляпом во рту и на полпути в Огаллалу.

– Охота за вознаграждением, наверное, более выгодное занятие, чем промывка песка ради нескольких долларов в день.

– Я никогда не брал денег, даже в виде жалованья. Я делаю это не ради денег.

Виктория не могла ему не поверить.

– Полагаю, что должна перед тобой извиниться.

– Нет, не должна. Я же тебе не поверил.

– А почему ты продолжил этим заниматься?

– Я не думал, что снова займусь этим, но однажды заезжий карточный игрок застрелил во время игры трех старателей. Они поймали его на шулерстве, но не успели вытащить свои револьверы. Одним из них был мой друг. Этого игрока разыскивали в Денвере, так что я отвез его туда.

– И после этого продолжал в том же духе?

– Что-то вроде того.

Он замолчал, явно не желая продолжать разговор. Виктория не сомневалась, что он никогда никому не рассказывал то, чем сейчас поделился с ней.

– Я могу простить потерю ранчо, но мысль о том, что Куини убила отца и живет на свободе, гложет меня все это время. Если бы я не свалял такого дурака из-за нее, папа сейчас был бы жив. Я ничего не могу сделать с ней, я даже не знаю, где она сейчас. Но я могу постараться, чтобы другой убийца не ушел безнаказанным. Каждый раз, когда я ловлю преступника, это чувство ненадолго отступает. Но оно всегда возвращается.

– И когда это происходит, ты находишь еще одну жертву?

– Примерно так.

– Почему ты выбрал меня?

– Я не был в Бандере с тех пор, как меня выпустили из тюрьмы. Но я как раз доставил очередного преступника в Сан-Антонио и не удержался от того, чтобы не навестить старое ранчо. Оно снова выставлено на продажу. Кажется, человеку, купившему его у твоего отца, тоже не слишком повезло. Его порвала рогом корова, а один из его сыновей умер от укуса гремучки. Оставшиеся дочь и сын решили, что хватит с них «Демон-Ди», и уехали, оставив распоряжение продать его любому, у кого достанет глупости его купить.

Виктория хорошо могла понять его желание выкупить обратно ранчо, которое по праву должно было бы принадлежать ему.

– Я предложил им смехотворно низкую цену, и они согласились. Так вот, когда я занимался оформлением бумаг, я услышал историю об убийстве сына судьи Блейзера. Она так походила на приключения Куини, что я не смог удержаться. Судья с семьей находился в поездке в Остине, но я пошел к шерифу и предложил доставить тебя обратно.

– Сколько судья готов заплатить за это?

– Я не спрашивал. – Тринити поднялся на ноги. – Уже поздно. Завтра у нас долгая дорога.

– У нас всегда долгая дорога, – вздохнула Виктория, понимая, что его откровенности закончились.

Виктория улеглась, но заснуть не могла. Она не могла выбросить из головы рассказ Тринити. Теперь она сумела понять его преданность этому занятию. У множества людей имеется дело, которому они посвящают всю жизнь. Она ненавидела дело Тринити, но его резоны были вполне похвальны. А поскольку он не брал за это денег, оно превращалось в некий крестовый поход за справедливостью. Как могла она осуждать человека за это?

Очень легко, если этот человек вез ее назад, чтобы отправить на виселицу за преступление, которого она не совершала.

Но даже это соображение больше не имело силы возбудить в ней прежний гнев против него. Он не отвечал за то, что ее осудили по ошибке. Он просто делал то, что велит закон.

Виктория почувствовала отвращение к себе. Она старательно подыскивала оправдания человеку, который обманом увез ее из дома. И все только потому, что он был красив, обаятелен, забавен и бесстрашен...

От его прикосновения она таяла. Последние несколько дней она его избегала, но все время помнила, с какой легкостью он вскинул ее в седло, как держал ее подвешенной в воздухе на одной руке... А его улыбка всегда вызывала в ней невольный отклик.

Но больше всего трогали ее сердце и рассеивали гнев те моменты, когда она заставала его наедине с его мыслями, моменты, когда его боль выходила наружу. В эти моменты он не был ни врагом, ни другом, а просто человеком, нуждавшимся в любви и доверии. Ему так не хватало кого-то близкого.

И Виктория знала, что отчаянно хочет быть этим близким.