Едва дверь за Тринити закрылась, Виктория полезла в сумки за сменой одежды. Сначала она стащила с себя сапожки, а потом стала раздеваться. Несмотря на плащ-дождевик, она промокла насквозь и продрогла до костей.

Стоя так близко к маленькому очагу, как только осмелилась, она разделась догола. Дрожа и стуча зубами, она поспешила натянуть сухую одежду. Вещи были влажными и холодными.

Она взяла с постели толстое индейское одеяло и закуталась в него, затем подвинула один из стульев поближе к огню и бессильно опустилась на него. Еще несколько минут тело ее оставалось словно деревянным, все мышцы были напряжены. Однако по мере того как печка согревала хижину, Виктория начала расслабляться.

Она и не представляла, насколько устала. Даже во время бегства из Техаса она не провела столько часов в седле, не испытывала такого изнеможения и ей не приходилось убегать от такого количества опасных преследователей.

Но теперь, кажется, все плохое было позади. Она обсохла, согрелась, и пищи у них хватит на несколько дней. И еще она была в безопасности. Тринити об этом позаботится. Впервые за многие часы она может расслабиться.

Ей становилось жарко. Она отодвинула стул немного назад. Вода закипала. Ей нужно было бы поискать кофе, но она чувствовала себя слишком усталой, чтобы этим заняться... и чтобы сидеть на стуле. Веки ее отяжелели...

Виктория поднялась и пересела на кровать. Она была не такой удобной, как ее постель дома, но для короткого отдыха сгодится. Она легла и натянула на плечи одеяло.

Она не станет спать, только подремлет десять – пятнадцать минут. А затем встанет и приготовит что-нибудь поесть. Виктория с облегчением расслабилась на постели. Были времена, когда путешествие с Тринити казалось страшным сном, от которого ее разбудит Анита со словами, что никогда она ничего не сделает в жизни, если будет спать и спать. Виктория закрыла глаза и улыбнулась. Анита такая милая. Они с Рамоном вечно ее балуют. И так же поступали ее отец и дядя... и Бак. Все ее баловали, пока не появился Тринити. Только Тринити решил, что она не сломается, что она крепкая, как мужчина; Ей это понравилось, но надо признаться, что ей было приятно, когда ее баловали. Может быть, Тринити не всегда, был таким. Может, когда он будет на своем ранчо, он сможет стать мягче. Возможно, он даже скажет ей что-нибудь приятное и не испортит комплимент тем, что тут же нагрубит.

Интересно, какое у него ранчо? Что откроет оно ей нового, что расскажет о нем, чего она раньше не знала?

– Снаружи становится все хуже и хуже, – сказал Тринити, входя в хижину. Ветер тут же захлопнул за ним дверь. – Я не удивлюсь, если это перейдет в...

Виктория спала как убитая. Даже его шумное появление ее не разбудило. Тринити поспешил к печурке. Вода в кастрюле вся выкипела. Взяв с полки другую, Тринити поспешил наружу, зачерпнул воды из дождевой бочки и вылил ее в кастрюлю, стоявшую на огне. Вода зашипела, подняв облако пара, значит, скоро вода для кофе будет готова.

Он подошел к кровати и хотел сменить одеяло. То, на постели, было тяжелым и грубым, сделанным из конского волоса, но пальцы Виктории крепко в него вцепились. Он пожалел, что у него нет мягкой подушки, – на постели Бена лежала жесткая, туго набитая ватой. Однако Виктория спала крепко, несмотря на грубое одеяло и жесткую подушку.

Ему хотелось устроить ее поудобнее, но, кажется, лучше всего было оставить ее в покое. Не слишком удачно он о ней заботился. Грант Дэвидж наверняка не позволил бы ей с ним ехать, если бы знал, что на нее нападут индейцы, а потом будут преследовать похотливые старатели и после всего ей придется спать в грязной хижине.

Тринити точно не позволил бы женщине, которая была ему дорога, ехать куда-то в таких условиях.

«Поэтому-то ты и чувствуешь себя виноватым». От неожиданного понимания у него перехватило дыхание. «Ты испытываешь к ней нежные чувства. Такие, каких никогда не испытывал ни к одной женщине после Куини. Такие, какие поклялся больше никогда не испытывать».

Он испугался. Подобное с ним было в первые месяцы после женитьбы отца на Куини. Чувство бессилия и безнадежности. Многие годы это чувство преследовало его. Оно заставляло его просыпаться среди ночи в холодном поту.

Влюбиться было все равно что потерять власть над своей жизнью.

К его удивлению, страх рассеялся так же быстро, как нахлынул. С Викторией все будет по-другому. Но все-таки чего он от нее хотел? Он часто думал о том, что испытывает к ней желание, но получалось, что он хочет от отношений с ней чего-то более серьезного и долговременного.

«Не дури. Женщины вроде Виктории рассчитывают только на брак. И они не рассматривают возможность брака с ковбоем, весь доход которого – тридцать долларов в месяц».

Кем он был? Бывшим старателем. Ковбоем... в некотором роде. Он точно не мог назвать себя скотоводом, хотя и владел скотоводческим ранчо. У него не было времени купить коров. Все, что у него было, – это несколько лошадей. Женщины вроде Виктории не выходят замуж за нищих старателей, ставших скотоводами, если у этих женщин в банке лежит большое наследство, один из богатейших людей Техаса является свекром, а дядя владеет самым большим ранчо в Аризоне.

Она может кокетничать с ним, особенно если нуждается в нем, чтобы доказать свою невиновность, но не может она всерьез думать о браке с ним.

Тринити заставил себя рассмотреть сложившуюся ситуацию. Виктория спала и, вероятно, проспит весь день, вечер и ночь. Если он хочет есть, ему нужно самому приготовить обед и съесть его в одиночестве.

Будить ее он не станет.

И он принялся стряпать. Ему так часто приходилось этим заниматься, что теперь он делал это не думая.

Через некоторое время он почувствовал, что все не так, как обычно. У него возникло странное чувство, будто он наслаждается чем-то приятным, но не может сообразить, чем именно. Однако чувство это не проходило. По правде говоря, по мере того как он готовил обед, ел его и убирал потом, оно становилось все сильнее.

К тому моменту как он собрался лечь спать, он только что не мурлыкал от удовлетворения. Почему? Что привело его в такое состояние?

Его взгляд упал на Викторию, и он понял, что дело было в ней.

Странно было находиться в хижине со спящей поблизости женщиной. Словно быть женатым... По крайней мере, подумал он, женатые, вероятно, так себя чувствуют. Он никогда всерьез не рассматривал такую возможность. Он не хотел, чтобы его жизнь оказалась под контролем женщины, которая будет заставлять его делать то, что он не хочет.

Но если так будет не всегда... то, пожалуй, в этом нет ничего плохого. Виктория обладала такой легкостью в обращении, что мужчинам было уютно в ее присутствии. В этой простой хижине, где не было никаких женских мелочей, ощущалась какая-то домашность.

Он откинулся на стуле и уставился в огонь.

Любой мужчина, увидев Викторию, не мог не представить себе, какое блаженство будет оказаться в ее объятиях. Понимала она это или нет, но она была создана для любви. И если ему повезет, он докажет ей это прежде, чем они распрощаются.

Но Тринити задумался и о другом, что раньше никогда не приходило ему в голову. Например, о том, чтобы создать дом. Об этом невозможно было и мечтать, пока он гонялся за преступниками. Он никогда не делал на этом деньги. Наоборот, денежное обеспечение этой работы забрало большую часть добытого им золота. Погоня за преступниками была делом дорогостоящим. Он подолгу не бывал дома, так что не мог построить дом и привести в порядок ранчо или наладить какое-нибудь дело.

Он стал думать о том, чтобы на многие годы осесть на одном месте, чтобы рядом были друзья, чтобы завести семью и быть связанным с некоторыми людьми нерушимыми связями.

Это означало полную перемену образа жизни, образа мыслей, всего, чего он ждал от жизни. Это означало трезво посмотреть в глаза себе самому.

Тринити знал, что не готов это сделать.

Они сидели перед огнем за столом. Тринити состряпал обед и вымыл посуду. Виктория проснулась в сумерках.

Пришла пора ложиться в постель, но никто из них не решался сделать первое движение.

– Дождь кончается, – промолвил Тринити. – Мы сможем уехать рано утром.

– А мы не столкнемся с теми людьми?

– Они уже, должно быть, в ста милях к западу отсюда.

Наступило молчание.

– Сколько времени, по-твоему, займет у нас путь до Бандеры?

– Это зависит от того, в каком режиме ты согласна ехать.

Снова повисла тишина.

– Разве ты не хочешь дождаться своего друга?

– Нет. Он может отсутствовать неделями. Может быть, он отправился продавать свое стадо. У него коровы хорошей породы.

– Как ты собираешься найти Чока Джиллета?

– Пока не знаю. Я надеюсь, что Бен подскажет мне это. Он знает практически каждого ковбоя отсюда до Галвестона.

Молчание.

– Что будет, если ты не сумеешь отыскать Джиллета?

– Я его, непременно отыщу. – Тринити встал и потянулся. – Пора ложиться. Пойду проверю, как там лошади.

Когда Тринити вернулся, Виктория была уже в постели и свет был потушен. Он подбросил в огонь несколько поленьев. Небо прояснилось, но с севера подул холодный ветер. Они находились на высоте примерно трех тысяч футов над уровнем пустыни, так что ночь здесь должна быть холодной.

Тринити расстелил на полу свои спальные принадлежности и разделся. Он намеренно повернулся при этом спиной к Виктории. Она крепко спала, но он не доверял себе. С того дня в горах, когда он ее поцеловал, ему было все труднее и труднее держать руки при себе и не прикасаться к ней.

Тогда он убедил себя, что поцеловать ее можно, так как это часть плана по ее заманиванию, что это нужно, чтобы завоевать ее доверие. С тех пор он старался держаться на расстоянии, частью из-за того, что она после похищения не желала иметь с ним ничего общего, частью потому, что ни он, ни она не знали, как вернуть прежнюю легкость в их отношениях.

Тот факт, что он везет ее назад в Бандеру, также не способствовал добрым отношениям. И не важно было, что она едет с ним добровольно. Он по-прежнему ставил под угрозу ее жизнь. Он втягивал ее в одну опасную ситуацию за другой. Он готов был стрелять в ее дядю. Все это никак не могло послужить основой для рождения доверия и любви.

Но все-таки он хотел, чтобы она ему доверяла. Л вот чего он хотел больше всего – это нравиться ей.

«Не будь глупцом, – твердил он себе. – После того, что ты сделал, ни одна женщина не станет относиться к тебе так, как ты этого хочешь. Даже если ты ее отпустишь. Единственный способ исправить то, что ты натворил, – это доказать ее невиновность».

Но он не хотел ждать так долго. Он был здесь и сейчас. Его тело изнывало от желания прикоснуться к ней, еще раз ощутить упругую нежность ее кожи. Он придвинулся ближе к ее постели.

В свете огня печурки он мог хорошо ее рассмотреть. Она лежала тихо и по странной привычке закусывала во сне нижнюю губку. От этого у нее был такой вид, словно ей снится кошмар.

Он почувствовал угрызения совести. Если ей снится страшный сон, это он тому виной. В своей «Горной долине» она жила в покое и безопасности, но он не мог жалеть, что приехал туда. Что бы с ним ни случилось дальше, он никогда не забудет Викторию и никогда не пожалеет, что отыскал ее.

Он задумался, не замерзла ли она. Пока она спала, он отыскал легкое одеяло из мягкого хлопка. Хотя нынче ночью – вот уж ирония судьбы – ей скорее понадобится толстое одеяло из конского волоса.

Отсветы пламени мелькали на ее щеках. Нижняя губа у нее изогнулась в легкой улыбке.

В тусклом свете густые ресницы казались черными. Было странно видеть ее с закрытыми глазами.

Тринити больше не мог сдерживаться. Придвинувшись еще ближе, он дотронулся до ее щеки и позволил своим пальцам насладиться мягкой нежностью ее кожи. Кончиками пальцев он очертил контур ее подбородка, скользнул по гладкости губ. Ему понравилось их тепло.

Еще ему понравилась неподвижность, сопровождавшая ее сон. Она вливала в его душу покой. Он и не помнил, когда испытывал подобное чувство. Но близость к ней заставляла его кровь кипеть и жарко бурлить в жилах, а мускулы ныть от напряжения. Желание переполняло его. Но в то же время какая-то безмятежность, казалось, проникала во все клеточки его тела, доходя до самой глубины существа. Странно, что близость этой женщины порождала в нем противоречивые эмоции, которые тем не менее прекрасно уживались друг с другом.

Она казалась такой хрупкой и нежной, такой деликатной... и он боялся, что она сломается. Однако наяву она смогла оставаться три дня в седле и воевать с индейцами так же храбро, как он.

Он коснулся ее волос, густых и тяжелых и в то же время шелковистых и послушных. Он жаждал погрузить в них руку, обвить ими пальцы, скрутить, заплести их... но не решался. Это ее разбудит.

Он дотронулся до каждой части ее лица. Словно слепой, Тринити осязанием запоминал лицо женщины, которую любил. Он вбирал в себя его форму и текстуру.

А затем он ее поцеловал. Он не должен был этого делать, но сделал. Это был легкий поцелуй, нежнейшее прикосновение к ее губам. Так много и так мало. И совершенно недостаточно.

Он поцеловал ее снова. На этот раз не так легко.

Она пошевелилась.

Он отпрянул, уверенный, что она проснется. Но она не проснулась. Он не мог вернуться к своей постели. Он испытал пьянящий вкус ее рта и должен был сделать еще глоток.

Тело Тринити так напряглось, что он задрожал. Брюки больно врезались в тело, но он не сделал попытки их поправить. Только Виктория могла дать ему требуемое облегчение. Он поцеловал ее веки. Ему хотелось сделать это с самого начала, с того момента как он увидел ее спящей.

Он отвел беглый локон с ее лба, поцеловал лоб и кончик носа, шею под ушком... Каждый следующий поцелуй становился все жарче. Виктория зашевелилась, но Тринити был настолько поглощен своим желанием, что отступить уже не мог. Когда ее рот затрепетал под его губами, его поцелуй стал более полным, более жадным.

Виктория ответила на его поцелуй. И Тринити потерял всякую сдержанность. Взяв ее лицо в ладони, он стал осыпать его жгучими поцелуями.

Тринити отбросил прочь покрывало и заключил Викторию в объятия. Теплота ее тела звала, приглашала прильнуть лицом к изгибу ее шеи. Он не мог ею насытиться. Ни одна женщина из тех, с которыми он бывал раньше, не вызывала у него таких чувств. Словно то, что он проделывал много раз, происходило впервые в жизни.

Тринити хотелось что-то сказать ей... но как сказать женщине, которую везешь на виселицу, что сходишь по ней с ума и жаждешь заняться с ней любовью? Поделом ему будет, если она отнесется к нему, как к рыжебородому.

Но она так поступать не стала. Виктория прижималась к нему так же крепко, как он к ней. Она откинула голову, чтобы ему было удобнее целовать ее шею. Она покрывала его лицо жаркими поцелуями. Она льнула к нему так, словно не хотела отпускать. Тринити решил, что их тела сами говорят все, что нужно и важно сейчас. Потом он попытается выразить все словами.

Губы Тринити ласкали ее шею, затем переместились к плечу, где он сдвинул бретельку ее рубашки. Он пробежался цепочкой поцелуев по ее руке и плечу. Стон наслаждения, вырвавшийся у Виктории, побудил его сдвинуть бретельку дальше за локоть. Обнажившаяся пышная грудь едва не заставила Тринити окончательно утратить самообладание.

Ему мучительно хотелось спустить рубашку до талии, Но он побоялся, что все происходит слишком быстро. Виктория хотела его точно так же, как он ее, но он не мог забыть о препятствиях, стоявших между ними.

Сделав глубокий вдох, он сосредоточился на другом ее плече. Но когда сдвинул бретельку и там обнажилась вторая грудь, выдержка покинула его.

Он захватил ее рот долгим страстным поцелуем. И одновременно накрыл обе ее груди ладонями. Виктория потрясенно ахнула, но не отшатнулась. Язык Тринити проник между ее зубами и погрузился глубоко в ее рот. В то же время кончики его пальцев нежно обводили кругами ее возбужденные соски.

Тело Виктории выгнулось ему навстречу, и она прервала их поцелуй. Дыхание ее стало прерывистым и неглубоким. Однако она не отодвинулась. Она лежала тихо и ждала.

Оставив губы, Тринити проложил след поцелуев по ее шее вниз.

Бережно и нежно он дотронулся до одного из набухших сосков кончиком языка. Викторию словно подкинуло на постели. Он взял сосок в рот и потянул его. Ее тело словно одеревенело.

Испугавшись, что огорчил ее, Тринити отпрянул, но Виктория взяла в ладони его голову и прижала к груди.

Он уже готов был окончательно поддаться ее приглашению, но тут острое ощущение опасности пробилось сквозь туман его воспламененных чувств. Желание овладеть ею боролось с желанием защитить.

Последнее победило.

Тринити прервал их объятие. Только отчаянное понимание необходимости действовать помогло ему проигнорировать возмущение его возбужденного тела. Их жизнь была в опасности.

Он внимательно прислушался.

– Что... – начала было Виктория, но тревожный шепот ее остановил.

– Ш-ш! Снаружи кто-то есть, – прошептал Тринити.