В комнату ввалился коренастый плотный мексиканец лет сорока. Он опирался на тощего, рыжего и веснушчатого подростка. На миг все трое замерли, уставившись друг на друга. Тринити заговорил первым:

– Простите за холодный прием.

– Вы кто такой? – требовательно поинтересовался подросток. – И что вы здесь делаете?

– Зовут меня Тринити Смит. Меня только что наняли.

– Бак никогда бы вас не нанял, – настаивал юноша.

– Меня нанял мистер Дэвидж. Против совета Бака.

– В это я верю, – произнес мексиканец. Он проковылял к койке и осторожно опустился на нее. Загорелое лицо и неги колесом выдавали в нем работника ранчо. Пронзительный взгляд черных глаз говорил о том, что его легко не проведешь. – Ему нужно нанять новых работников, чтобы заменить стариков вроде меня.

– Да через пару дней ты выздоровеешь и будешь как новенький, – проговорил юноша. Несмотря на грубоватый тон, было видно, что старика он любит. – Постарайся только не опираться на эту ногу.

– Как же ты справишься один? Ведь ездить с тобой будет некому.

– Может быть, Бак позволит мне поездить с ним, – сказал Тринити мексиканцу.

– Мне не нужен какой-то чужак за спиной, – проговорил юноша.

– Простите наши манеры, – вздохнул старик. – Мы боимся, что все незнакомцы охотятся за сеньоритой.

– Теперь, когда я работаю в «Горной долине», это стало и моей заботой.

Старик ответил ему осторожной улыбкой.

– Я – Перес Кальдерон. Моя сестра ведет хозяйство в доме сеньора Гранта. Только поэтому Бак меня держит. Этот молодой гринго – Майкл О Донован. – Он ласково взъерошил волосы юноши. – Мы зовем его Рыжий.

– Хотите, чтобы я осмотрел вашу ногу? – спросил Тринити.

– В этом нет нужды. Моя лошадь упала и придавила меня. Нога была бы сломана, если бы Рыжий не подоспел так быстро. И ничего подобного не случилось бы, если бы Бак нанимал побольше людей. Мы столько работаем, что от усталости становимся неосторожными. – Он помолчал и продолжил: – Бак сейчас никого не нанимает. А когда все же нанимает, то выбирает только стариков, безобразных мужчин, вроде меня, или молодых гринго – вроде Рыжего. – Он подмигнул в сторону хозяйского дома. – Бак собирается жениться на сеньорите Дэвидж.

–Он уже это мне сообщил.

– В этом нет ничего плохого, – буркнул Рыжий. – Только сумасшедший не захочет жениться на мисс Виктории.

Тринити окинул юношу оценивающим взглядом. Серьезный. Идеалист. Вспыльчивый, как подсказывает цвет его волос.

– Должен признать, что Виктория – женщина привлекательная и молодая, но я не думаю, что хотел бы жениться на ней.

– Мисс Виктория! – воскликнул Рыжий. – Ты бегом бросился бы жениться на ней, будь у тебя шанс.

– Не-а. Не думаю, что мог бы спокойно спать в постели с женщиной, убившей своего мужа.

Не успел Тринити закончить фразу, как Рыжий прыжком одолел разделявшее их расстояние и револьвер его оказался в дюйме от носа Тринити.

– Возьми свои слова назад, или я убью тебя на месте, – раздался молодой голос, в эту минуту больше походивший на свирепое рычание.

Ничего подобного Тринити не ожидал. Парень двигался как молния.

– Полегче, Рыжий, – предостерег его Перес. – Не нужно волноваться. Он чужак. И не может знать сеньориту так же хорошо, как мы.

– Он должен взять свои слова назад, – настаивал Рыжий, слишком разъяренный, чтобы внимать голосу разума. – Никто не посмеет называть мисс Викторию убийцей.

– Но если она убила того человека...

– Она никого не убивала.

Слова прозвучали со всей страстью юноши, одержимого первой любовью.

– Эта чистая милая девушка не могла убить своего мужа, – произнес Перес. – Судья Блейзер заплатил присяжным, чтобы ее приговорили. Он даже не позволил мистеру Дэвиджу привлечь адвоката или провести расследование.

– Но суд состоялся.

– Это не было судом, – пояснил Перес. – Судья все решил заранее. Ему нужно было кого-нибудь повесить, и он решил, что это должна быть сеньорита Дэвидж. Он сказал, что ее обнаружили с револьвером в руке.

– Но если она держала револьвер...

– Она из него не стреляла, – настаивал Рыжий. – Кто-то другой убил Джеба Блейзера, а виноватой сделали мисс Викторию.

Тринити дал мексиканцу возможность подробно рассказать ему о попытках Гранта отложить суд, о людях, которых тот расспрашивал, о найденных им противоречивых свидетельствах произошедшего той ночью. Но, как и большинство доброжелателей, мексиканец игнорировал тот факт, что именно Викторию нашли с револьвером в руке и никого другого рядом не было. Для него Виктория была невиновна.

Тринити должен был признаться, что ему самому было трудно представить себе Викторию в роли убийцы, но по другой причине. Он не видел в ней слабую, беспомощную женщину. Обычно убийцами становятся либо люди слабые, которые видят в убийстве единственный выход из невыносимой ситуации, либо люди, жадные до власти или денег, готовые на все, или жестокие чудовища, убивающие из презрения к человеческой жизни.

Виктория, казалось, не подходила ни под одну из этих категорий, но Тринити напомнил себе, что, в сущности, ничего о ней не знает, кроме того, что она выращивает красивые цветы и печет отличные ореховые пироги. Поэтому никак нельзя узнать, какой она была пять лет назад. Женщина может очень сильно измениться между семнадцатью и двадцатью двумя годами.

– Я ничего этого не знал, – сказал Тринити. – Ее дядя объяснил, что ее собирались повесить, был даже готов эшафот. Я решил, что присяжные сочли ее виновной.

– Им заплатили, чтобы они солгали, – продолжал Рыжий. Дуло его револьвера упиралось в переносицу Тринити. – А теперь бери свои слова назад.

– Лучше возьми, – посоветовал старик.

– Я всего лишь повторил то, что слышал, – пожал плечами Тринити. – До сего дня я даже не знал мисс Викторию. Мне она не показалась убийцей.

– Лучше не повторяй то, что слышал, в присутствии остальных работников, – посоветовал Перес. – Они это плохо воспримут.

– Ты хочешь сказать, что все убеждены в ее невиновности?

– Как ты можешь, повидав ее, задавать такой дурацкий вопрос? – требовательно спросил Рыжий. – Разве может ангел кого-нибудь убить?

– Я не настолько знаю ситуацию, как ты.

– Тогда постарайся узнать побольше, прежде чем снова откроешь рот, – сказал Рыжий, отступая и засовывая в кобуру револьвер. – Мы никому не позволяем чернить мисс Викторию.

Тринити знал, что, по крайней мере, один человек погиб при попытке вернуть Викторию в Техас.

– Что произошло в Техасе? – поинтересовался Тринити.

– Мы все туда отправились, – отвечал Перес. – Мы собирались, если понадобится, сжечь город.

– Не наставляй на меня снова револьвер, – обратился Тринити к Рыжему. – Но почему вы все готовы были идти на такой риск?

– Тебе надо было бы знать сеньора Гранта и его брата, отца сеньориты, – сказал Перес. – Некоторые из нас пришли в Техас с сеньором Грантом. Не Рыжий. Он слишком молод. Я знал сеньориту Дэвидж еще маленькой девочкой. Она не может никого убить. Если любит.

– А вы уверены, что она любила мужа? – осведомился Тринити.

– Ты хочешь сказать, что она вышла замуж ради денег? – вызывающе бросил Рыжий.

– Я просто задал вопрос, – пожал плечами Тринити.

– Лучше не получить ответов на вопросы, чем быть убитым, – посоветовал Рыжий.

Убедившись, что вопрос о репутации Виктории больше не стоит, Рыжий пустился в пространные похвалы ей, свидетельствующие о его бесконечной влюбленности в женщину, которую он считал абсолютно недосягаемой.

У Переса вид был далеко не такой убежденный. Он перестал сверлить Тринити взглядом, но явно держал его под наблюдением.

– Надеюсь, вас не очень раздосадует, что надо будет отправиться сегодня со мной? – спросила Виктория на следующее утро, когда Тринити закончил завтрак. – Дядя Грант говорит, что если вы будете сопровождать меня в моем обследовании, вы лучше узнаете ранчо.

Тринити не успел ответить, как снова вмешался Бак:

– Я все равно ему не доверяю. Откуда мы знаем, что он не один из людей судьи Блейзера?

– Бак, с тех пор прошло пять лет, – произнес Грант. – Наверняка Блейзер бросил это дело.

– Ты боишься, что Тринити меня скрутит? – поинтересовалась Виктория.

– Нет, но...

– Тогда в чем же твои возражения? – настаивал Грант.

– Мне он не нравится, и я ему не доверяю, – без обиняков заявил Бак. – Он может быть профессиональным охотником за наградами.

– Чушь, – промолвил Грант. – Все охотники за наградами широко известны.

– Не все. Есть один такой, который каждый раз пользуется другим именем. Никто ничего толком о нем не знает, но говорят, что он доставил на виселицу больше дюжины человек.

– Откуда он? – спросил Тринити.

– Этого тоже никто не знает. Кажется, он появляется, получает бляху помощника правосудия и исчезает. В следующий раз его видят, когда он привозит того человека, за которым охотился. Потом он исчезает, снова. Он знает Запад насквозь... Лучше всех...

– Тогда могу доказать, что я не он, – сказал Тринити. – Вы можете проследить мой путь обратно до Техаса. Я спрашивал дорогу у многих людей.

– Если Тринити не может быть этим охотником за наградами, – промолвила Виктория, – тебе нечего о нем тревожиться.

– Я тревожусь обо всех, – признался Бак. – Я спокоен, только когда ты здесь, в доме, защищенная ото всех ищущих взглядов.

– Это очень мило с твоей стороны, Бак, – проговорила Виктория. Нежность и приязнь, прозвучавшие в ее голосе, заставили сжаться мышцы живота Тринити. – Но ты не можешь держать меня взаперти до конца жизни.

– Не знаю, почему бы нет, – вздохнул Бак. – Тебе незачем покидать этот дом. Для этого нет причины.

– Нет, есть, – возразила Виктория резким тоном, чего Тринити не ожидал. – Я сойду с ума, если не буду иногда выбираться отсюда. И хотя мне нравится быть с тобой и с дядей Грантом, я должна что-то делать или засохну на корню, как растение без воды на жарком солнце.

– Чепуха, – возразил ее дядя. – Я не согласен с тем, что ты должна сидеть взаперти, и не раз говорил это Баку, но не хочу больше слышать эти разговоры о том, что ты сойдешь с ума или засохнешь на корню.

– Разве вы не сошли бы с ума, сидя все время взаперти? – Виктория обратилась за поддержкой к Тринити.

– Не знаю, – признался Тринити. – Мне чаще приходилось тревожиться о том, где приклонить голову на ночь.

– С мужчинами так всегда, – с досадой скривила губы Виктория. – Вы тоже намерены меня ограждать?

– Я намерен делать то, что мне велят, – откликнулся Тринити.

– Виктория может заскучать от однообразия жизни, – произнес Грант, – но она никогда не станет делать глупости.

– Я и не собираюсь делать глупости, – вздохнула Виктория, – но временами задумываюсь, а стоит ли оно того.

– Как ты можешь так говорить? – воскликнул Бак. – При мысли о тебе в той грязной тюрьме с виселицей под окнами...

– Ты ведь понимаешь, что она так не думает, – вмешался Грант. – Она просто иногда впадает в уныние. Поезжай с Тринити. Начните с того горного гребня, который ты давно хотела обследовать. Возьми с собой завтрак и, если хочешь, можете провести там целый день. Но оставайся все время настороже.

– Знаю, – успокоила его Виктория.

– А я все-таки проверю, – предложил Бак. – Ведь Тринити может заблудиться.

– Но я не заблужусь, – возмутилась Виктория. – Я живу здесь уже пять лет, и эту долину знаю как свои пять пальцев.

– Тогда зачем тебе нужно составлять столько ее карт? Никто никогда на них не взглянет.

– Потому что мне нужно чем-то заниматься, кроме стряпни и уборки, – ответила она, игнорируя его презрительную оценку ее работы. – Если я не стану выбираться наружу хоть иногда, я сойду с ума.

Тринити быстро обнаружил, что пребывать наедине с Викторией на протяжении целого дня совеем не так легко, как он ожидал. Может, она и была убийцей, но при этом оставалась очень красивой, чувственной и желанной женщиной. Способной свести с ума такого мужчину, как он.

Тринити, несмотря на то что ему приходилось все время сражаться со своенравным пони, на котором было навьючено нужное ей для съемки снаряжение, не мог отвести от нее глаз. Впрочем, если учесть, что Виктория ехала прямо перед ним, не обращать на нее внимания было практически невозможно.

Хотя просторная оленья куртка скрывала почти всю ее фигуру, она выглядела слишком хрупкой, чтобы управляться с норовистым пони и тяжелым геодезическим снаряжением.

Она не оборачивалась, не давая ему возможности хотя бы мельком увидеть очертание ее груди, но зато он мог неотрывно любоваться нежной линией ее затылка и шеи. Только на миг он представил себе, каково будет поцеловать ее шейку, отбросить шаловливые прядки, выбившиеся из ее прически, и тело его тут же напряглось от желания.

Ехать верхом в таком возбужденном состоянии было, мягко говоря, неудобно, и он проклинал свою реакцию, напоминавшую годы юности. И даже когда он пытался сосредоточиться на окружающих пейзажах, один звук ее певучего голоса обволакивал его, как теплое одеяло холодной ночью, и постоянно напоминал о ее близком присутствии.

Должно быть, он слишком долго держался вдали от женщин. Не мог он придумать другого объяснения этой раскручивающейся спирали чувств, которая быстро уничтожала всякую способность сосредоточиться на том, как увезти ее отсюда, никого не пристрелив. Ему следовало лучше соображать, иначе любой индеец между Колорадо и Мексикой завтра пойдет по его следу, а он этого не заметит.

Кроме того, если остальные работники ранчо относятся к Виктории так, как Рыжий и Перес, ему предстоит непростая работа.

– Как замечательно вырваться на свободу! – промолвила Виктория, когда они выбрались на самый гребень. Перед ними открылась великолепная горная панорама.

Туман, словно покрывалом, накрыл лежащую внизу долину. Верхушки сосен пронзали слой тумана, как колышки, удерживающие его на месте. С далеких заснеженных пиков слетал бодрящий ветер.

– Кто обычно с вами ездит? – поинтересовался Тринити. Он не мог представить себе, что Бак или Грант позволили бы ей одной, без сопровождения, забираться так далеко от ранчо.

– Кто-нибудь. Кто в этот момент свободен, – ответила Виктория. Она сняла шляпу и позволила волосам свободно рассыпаться по плечам.

Тринити понять не мог, как он позабыл о ее волосах. В доме, при скудном освещении, они казались темными, как потускневшая медь. Но этим утром, на ярком солнце, они словно ожили. Тринити всегда предпочитал белокурых. У Куини были самые длинные и роскошные белокурые локоны, которые он когда-либо видел. Теперь он признал, что тициановские темно-рыжие столь же прекрасны.

– Из-за того, что у нас нехватка работников, я давно не выезжала из дому, – объяснила Виктория. – Вы не можете себе представить, как я обрадовалась, когда появились вы. Я поняла, что дядя пошлет вас со мной.

– Почему? Я бы подумал, что он скорее пошлет кого-то из старых работников.

– Он так и хотел, но я попросила вас.

Тринити на миг замолк, переваривая эту неожиданную информацию. Вступать в какие-то более близкие отношения с Викторией в его план не входило, но он солгал бы себе, сказав, что его эта мысль не соблазняет.

– Бак мне не доверяет, – сказал он.

– Бак никому не доверяет, но я вам верю.

– Почему?

– Обычно мужчины, достигшие вашего возраста, или очень надежны, или находят себе работу полегче.

– Что вы хотите сказать этим «мужчины вашего возраста»? – требовательно спросил Тринити.

Виктория рассмеялась.

– Только не говорите мне, что упоминание о возрасте вас встревожило. – Она пристально вгляделась в его лицо и закатилась в смехе: – Боже мой! Вас это действительно волнует. Вы просто надулись от обиды и возмущенной гордости.

– Дело не в моем возрасте, – произнес Тринити, стараясь говорить убежденно. – Я не стану скрывать от вас, сколько мне лет. Мне тридцать один, но не думаю, что это делает меня стариком.

Виктория снова рассмеялась. Ей явно не приходило в голову, что это может его задеть.

– Я вовсе не имела в виду ничего обидного. Обычно мальчишки становятся ковбоями, потому что думают, что это забавно и у них много свободы и шансов почувствовать себя мужчинами. Ну, понимаете: напиться, стрелять во все, что движется, бегать за женщинами. Но когда они достигают лет двадцати пяти или около того, они либо решают, что быть ковбоем им нравится, и тогда берутся за дело всерьез, либо начинают искать что полегче. Я очень уважаю тех, кто может делать эту работу.

Тринити надеялся, что сумел скрыть свое смущение. Его пристыдило то, что он расстроился, когда она хотела его похвалить. И потом, он только что испытал еще одно сильное потрясение. Никогда в жизни не оказывался он рядом с женщиной, которая могла смеяться так, как Виктория: открыто, свободно, без какого-то скрытого мотива.

И он заулыбался, хотя знал, что она его поддразнивает. Глаза ее сверкали, и шаловливые чертики, казалось, так и прыгали в них. Невозможно было не улыбнуться ей в ответ.

– Не знаю, почему я так на это прореагировал. Ваши слова прозвучали так, словно я состарился, а не возмужал. Я думаю, что мужчинам нравится стареть не больше, чем женщинам.

– Тогда вам будет очень неприятно, когда вы поседеете, или начнете лысеть, или ваша талия станет нависать над поясом.

– Полагаю, что у меня еще есть в запасе несколько лет, – фыркнул Тринити. – И еще осталось немножко каштановых волос.

– Песочных. Цвет ваших волос песочный, а не каштановый.

– Я привык считать его каштановым.

– Может быть, они выцвели. С возрастом такое случается.

– Надеюсь, вы поможете мне слезть с седла, – сказал Тринити, и в голосе его прозвучало скорее ехидство, чем шутка. – После того как мы столько проехали, сомневаюсь, что удержусь на ногах без поддержки.

Смех Виктории трелью разнесся в морозном воздухе.

– Глупости, Вы будете так же прямо держаться в седле, как сейчас, даже когда вам стукнет семьдесят.

– Послушать вас, так до этого срока осталось несколько недель.

Виктория снова рассмеялась, потом посерьезнела.

– Не знаю, почему я стараюсь вас поддразнить. Мне почти двадцать три года, и я не замужем. Это все равно что быть старой девой. Я не хочу начинать себя жалеть. Полагаю, что быть старой девой лучше, чем быть повешенной.

– Большинство людей с вами согласится.

– Просто когда я вспоминаю день своей свадьбы и свои мысли о том, какая начнется у меня жизнь... со всем нынешним трудно смириться.