– Сбежать и стать актрисой, – ответил Тринити, широко улыбаясь. – С такой роскошной рыжей гривой и чудесной кожей... мужчины будут платить, чтобы посмотреть на них, даже если вы будете косить и заикаться.

Виктория чуть не подавилась смехом.

– Я еще могу представить себе заикающуюся актрису. Это может даже заинтриговать. Но не косящую!

– Косящую даже скорее. Они все будут думать, что вы им подмигиваете.

– К сожалению, я не обладаю таким смелым воображением и пришла к выводу, что у меня нет выхода.

– Что же вы сделали?

– Ничего. Все было сделано за меня и чуть не стоило мне жизни.

– Вы знаете, кто убил вашего мужа?

– Нет. Все были где-то поблизости, но не именно там.

Топот копыт заставил Тринити отвлечься. По тропе приближался всадник. Он не подумал ничего плохого, пока не заметил, как побледнела и напряглась Виктория. Она свернула с тропы в тень большого валуна. Секундой позже из-за поворота показался Бак, и Тринити увидел, как Виктория расслабилась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Виктория. – Я думала, у тебя дела на другом конце долины.

– Я приехал, чтобы сопровождать тебя домой. Мы не можем допустить, чтобы Тринити заполонил все твое время. А то он скоро решит, что это его право, и остальным не достанется даже улыбки.

– Не думаю, что мистер Смит претендует полностью завладеть моим обществом. Мне даже пришлось попенять ему, что он не говорит со мной. По-моему, он иногда вообще забывает, что я рядом.

– Он должен быть мертвым, чтобы такое произошло, – сказал Бак. – Нет на свете мужчины, который, раз увидев тебя, не стал бы считать минуты, когда увидит тебя снова.

Тринити придержал коня, чтобы дать Баку и Виктории поехать рядом. Спустя несколько минут он отстал настолько, что уже не слышал комплиментов, в которых рассыпался Бак. Ему очень хотелось услышать версию Виктории о том, что произошло в ночь убийства, так что он проклинал ревность, заставившую Бака проехать тридцать миль через всю долину ради тридцатиминутной поездки домой с Викторией.

Еще он очень злился на себя за то, что упомянул Куини. Он твердил себе, что это больше не имеет никакого значения. После смерти отца он не говорил о ней ни с одной живой душой.

Он никогда не терял контроля над собой. Какую же власть приобрела над ним эта женщина? Нет, ему никогда не удастся исполнить свою миссию, если он не совладает со своим влечением к Виктории.

– Расскажите мне о тех местах, где вы бывали, – попросила Виктория.

Они возвращались домой после очередного долгого и тяжкого дня и остановились отдохнуть на каменистом склоне, с которого открывался вид на долину.

Они стояли бок о бок рядом с лошадьми, глядя на далекие горы.

Солнце прогнало туман, и все детали пейзажа были видны в мельчайших подробностях. Светлая зелень кленов и осин выделялась на более темном фоне сосен и елей. Белые цветы блошницы, розовые астры, желтизна маков, подсолнухов и золотого корня оживляли своими яркими всплесками темно-зеленые и коричневые краски местности.

В этом тихом уединении легко было почувствовать себя единственными людьми на земле.

Тринити понимал, что им не стоит здесь задерживаться. Он уже доказал себе, что не в силах контролировать свои чувства, если дело касается Виктории. Осознание того, что он находится наедине с ней, рядом с ней, заставляло все его мышцы ныть от сладостного напряжения.

Между ними стояла только ее лошадь.

– Особенно не о чем рассказывать, – промолвил Тринити, решив сообщить о своей жизни в самых общих чертах, а места, где бывал, описать скучно и неинтересно. – Все города, в общем, выглядят одинаково. И люди мало отличаются, где бы ты их ни встречал.

– Я нигде не бывала. Я выросла на ранчо отца, потом переехала на ранчо мужа, а затем к дяде.

– Большая часть того, что находится за пределами ранчо, не стоит внимания.

Виктория посмотрела на него поверх седла:

– Вы можете это сказать, потому что повидали все своими глазами. И несмотря на все уверения дяди Гранта, я знаю, что мир шире и интереснее ранчо «Горная долина».

– Большинство женщин проводит всю жизнь на каком-то одном ранчо или ферме.

– Но они знают, что могут покинуть дом, если захотят, – вздохнула Виктория. – А я не могу. Временами я прихожу от этого в отчаяние.

– Надеюсь, не слишком сильное.

Виктория рассмеялась, несмотря на серьезность разговора.

– Конечно, недостаточно сильное, чтобы позволить кому-нибудь увезти меня обратно в Техас.

Тринити повернулся к Виктории с лукавой усмешкой.

– Я не рекомендую вам сейчас навещать друзей в Техасе, но не вижу, почему вы должны оставаться здесь, если не хотите этого. Вы можете поехать в Лондон или Париж. Даже в Нью-Йорк. Там столько людей, что вас никто не найдет, даже если будет искать.

– Не знаю, почему я не подумала об этом раньше, – промолвила Виктория, и глаза ее загорелись от восторга. – Вы сможете защитить меня.

– Нет, не смогу, – твердо ответил Тринити. – Я не адвокат.

Виктория рассмеялась:

– Но вы и не невежественный пастух. Особенно когда забываете говорить, как они.

Когда она смеялась, он терял способность сосредоточиваться. Он просто тонул в этом смехе. Ее улыбка дразнила и манила, а в тембре голоса было что-то, приглашавшее разделить с ней нечто интимное.

– Может, и нет, – произнес он, стараясь изгнать подобные чувства, – но это весьма далеко от знания законов.

– Я не прошу вас делать что-нибудь с законом. Я хочу, чтобы вы организовали расследование убийства Джеба Блейзера. Вам нужно будет нанять детективов для сбора улик, и адвокатов, чтобы представить добытые сведения в суде.

– Но...

Она обошла свою лошадь и встала перед ним, глядя ему в глаза.

– Не говорите «нет». Хотя бы пока. Подумайте об этом.

Тринити заставил себя попятиться. Если бы он оставался рядом с ней еще минуту, он не смог бы думать ни о чем, кроме ее глаз... или губ.

– А с вашим дядей вы говорили об этом?

– Несколько раз. Но он считает, что толку от этого не будет. Бак тоже так думает. Они полагают, что я должна быть довольна тем, что есть.

– А вы не можете?

– Как бы вы чувствовали себя, если бы все считали вас убийцей, сохранившей жизнь только потому, что ваш дядя помог вам сбежать из тюрьмы? – Ее изумительные синие глаза умоляли о помощи.

– На ранчо нет ни одного человека, кто считал бы вас виновной.

– Они все относятся ко мне замечательно, и ни один из них не верит, что красивая женщина способна на преступление.

– Расследование может стоить кучу денег.

– Мое наследство покроет все расходы.

– Если у вас много денег, зачем вы тратите время на меня? Вам следует нанять профессионала.

– Откуда мне знать, что он не выступит против меня? Кажется, никто не способен противостоять судье Блейзеру.

– Почему вы думаете, что я способен? Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Просто знаю. Тринити этого не ждал.

– А если вы ошибаетесь? Я могу оказаться охотником за наградой, или помощником шерифа, или даже частным сыщиком.

Ее взгляд не дрогнул.

– Можете, но не являетесь.

Тринити охватило отчаяние. Он не хотел ей отказывать.

– А что скажут ваш дядя и Бак?

– Им это знать необязательно. Это останется между вами и мной.

Ее слова словно ударили его током. Он старательно избегал всего, что могло бы их сблизить. Но больше устоять не мог.

– Почему я?

Она придвинулась на шаг ближе.

– Вы мне нравитесь. Между нами возникло какое-то родство. – Видно было, что Виктории неловко говорить так откровенно, но она продолжала: – Вы не похожи на Бака и моего дядю. Я еще не разобралась, чем именно вы отличаетесь, но я склонна доверять людям, которые мне нравятся.

Тринити с трудом проглотил слюну. На протяжении трех дней он боролся с растущим влечением к Виктории. Вполне возможно, что он ей нравился только потому, что был новым человеком, с кем можно было поговорить. Лишь мысленное напоминание, что ему нельзя вступать в какие-либо отношения с женщиной, которую должны повесить за убийство, дало ему силы взять себя в руки... Но ее последние слова разрушили его самообладание.

Как же ему хотелось ее защитить!

– То, что вас влечет ко мне, не значит, что я вам нравлюсь.

Он должен был дотронуться до нее, коснуться пальцами ее щеки.

– То есть между нами не может быть простой приязни?

Ее щека была такой нежной. Он обвил вокруг пальца один из локонов, обрамлявших ее лицо...

– Только не между мужчиной и женщиной. Виктория потянулась к нему и подняла лицо. Он не мог больше видеть ничего вокруг, кроме ее губ и синих глаз. Виктория слегка прижалась щекой к его руке.

– Вам кажется, что в моем отношении к вам есть что-то сексуальное?

Что он делает? Он не может допустить, чтобы между ними возникла чувственная связь.

Тринити отдернул руку, как от ожога. Он встречал раньше несколько очень прямолинейных женщин, но ни одна из них не задавала ему подобного вопроса. Поверить, что он услышал такое из уст этой великолепной рыжей красавицы, было невозможно.

– Мэм, я не скажу ничего подобного.

– Не называйте меня «мэм» и не уклоняйтесь от ответа.

– Ладно, раз вы настаиваете. Я не думаю, что вы можете испытывать ко мне влечение, которое не было бы сексуальным.

Господи! Вот бы Бак услышал это!

– Почему?

– Потому что я не могу испытывать к вам влечения, не чувствуя сексуального жара.

Проклятие! Он мог бы поклясться, что заметил мелькнувший в ее глазах проблеск удовлетворения. Почему женщины вечно стремятся подчинить мужчин, унизить их?

– Вы хотите сказать, что я вас возбуждаю? – продолжала Виктория, подходя к нему так близко, что он начал ощущать тепло ее тела.

– А вы этого не ждали?

– Нет.

Она всю жизнь жила в окружении мужчин, но явно не сознавала своего воздействия на них. Ему нужно срочно перевести разговор на другую тему, или он добьется, что его еще до заката вышвырнут с ранчо.

Тринити сделал шаг назад.

– Полагаю, нам пора возвращаться. Наш разговор пошел не в том направлении. – Он крепко взялся за седло и начал вдевать ногу в стремя.

Виктория не шевельнулась.

– Почему вы ничего не сказали?

Она твердо вознамерилась добиться, чтобы его пристрелили.

– Вы прекрасная, желанная женщина, мэм, и я с радостью рассказал бы вам, как ценю вашу красоту. Однако я всего лишь пастух, и каждый мужчина на этом ранчо только и ждет, чтобы я совершил какую-нибудь оплошность.

– Не верю, что вас так легко напугать. – Она сделала еще один шаг к нему. Тринити не поддался на вызов.

– Это вопрос не испуга. Это вопрос здравого смысла. И чести, – добавил он с отчаянием. – Мужчина не должен захватывать чужую заявку.

Виктория отступила на шаг. Глаза ее полыхнули, огнем.

– Какое гадкое выражение! Я женщина, а не кусок собственности. Кроме того, я не принадлежу Баку.

– Вам лучше сообщить ему об этом. Он и ваш дядя считают, что вы готовы в любую минуту выйти за него замуж.

– Мне нравится Бак, но к вам я чувствую большее влечение.

Дьявольщина! Ну почему она решила заявить ему об этом именно в тот момент, когда он взял себя в руки? Он встречал по крайней мере половину знаменитых «дам» Запада. Некоторых он любил, но не остался ни с одной. А тут его сразили наповал прелестные синие глаза, копна своенравных рыжих волос, неотразимый смех и неукротимое желание, выворачивающее его наизнанку. Не говоря уже об искренности, с которой она объявила, что он нравится ей больше, чем человек, за которого она, считалось, вот-вот выйдет замуж.

– Почему? – спросил он.

– Я не имела в виду то, как это прозвучало. – Виктория явно подыскивала слова, чтобы притупить свое только что высказанное жесткое заявление. – Просто Бак хочет владеть мной как собственностью. Женщину такое отношение душит. Вы производите впечатление человека, пытающегося понять, какая я на самом деле. И мне это нравится.

Тринити вцепился в седло, как в якорь спасения. Он должен взять себя в руки!

– Вы красивая женщина, – произнес Тринити, продолжая держаться за седло. – Только ненормальный мужчина не почувствует влечения к вам.

– Я не это имела в виду, – с раздражением продолжала она. – Я говорила о том особом влечении, которое возникает, когда вы хотите больше узнать о человеке. Это приводит к тому, что мысли о нем все время вспыхивают у вас в голове. Вы постоянно гадаете, а что он сейчас делает, о чем думает... Но ведь такое наверняка случалось с вами раньше.

– Вы имеете в виду, как это было у вас с вашим мужем?

Он не смог бы лучше остановить ее напор, даже окати он ее ведром воды. Виктория отвернулась и снова уставилась вдаль.

– Нет, так не было. Мне было шестнадцать лет, и мой отец умирал. Нужно было решать мое будущее. Отец выбрал богатого красивого молодого человека и спросил меня, что я думаю о замужестве с ним. Ему был двадцать один год. Он был обаятельным, бесшабашным... Мне он казался замечательным. Я знала, что так и должно быть. Только выйдя замуж за Джеба, я поняла, в какой ад угодила.

Тринити мог представить себе Викторию, беззащитную юную жену, которую терроризирует пьяница-муж. Опасное чувство симпатии разгоралось в его груди.

– Не думаю, что нам стоит слишком много размышлять насчет всякого там притяжения, – промолвил он.

Виктория круто обернулась к нему:

– Это почему?

Тринити знал, что лучше всего было бы ему вскочить в седло и поскакать на ранчо, предоставив ей самой найти дорогу домой. Он был дурак, что вообще позволил делу зайти так далеко.

– Предположим, что я в вас влюбился.

– А вы смогли бы?

– Мэм, любому мужчине было бы трудно не влюбиться в женщину с вашей внешностью.

– Я ничего не говорю о своей внешности, – поправила его Виктория. – Я говорю – в меня.

Тринити сосредоточился на том, чтобы крепко держаться за седло.

– Я ведь, мэм, не знаю вас по-настоящему, но полагаю, это было бы не слишком трудно. В любом случае мы отошли от моих доводов. Предположим, что забрел сюда пастух вроде меня и влюбился в вас по уши. Ваш дядя и Бак положат этому конец еще до того, как вы успеете глубоко вздохнуть.

– Предположим, что я влюблюсь в такого пастуха?

Любой пастух, который чего-то стоит, перевернет небо и землю, чтобы сделать ее своей женой. Но сказать этого ей он не мог.

– Они не приняли бы это.

– Даже если бы я сказала им, что люблю его и никогда не полюблю никого другого?

Ее глаза никогда еще не были такими синими и такими искренними.

– Особенно если бы вы это сказали.

– А что, если бы я решила убежать с ним?

Она не знала пощады.

– Он бы не допустил этого... если бы действительно любил вас.

– Почему?

Она подступила ближе, но Тринити ухитрился держать между ними своего коня. Она смотрела на него поверх седла.

– Потому что пастуху было бы нечего предложить такой женщине, как вы.

– Но все, чего бы я хотела, так это самого пастуха.

– Он захотел бы дать вам весь мир. И его убивало бы то, что он этого не может. Это было бы хуже, чем просто отвернуться от вас.

– Как глупо! – Ее досада была почти ощутима. – Только мужчина может решить покинуть женщину лишь потому, что не может дать ей то, чего, возможно, она даже и не хочет.

– Не просто какую-то женщину, Виктория. Вас!

– Женщина не стана бы так рассуждать. Пока она может быть с мужчиной, которого любит, остальное не имеет значения.

Тринити было трудно ей не поверить. И все же он никак не мог забыть, что ее обнаружили с револьвером в руке над телом мужа.

– Не все женщины таковы. Некоторые больше ценят то, что мужчина может им дать, чем самого мужчину.

– Но если мужчина любит женщину по-настоящему, он может почувствовать разницу.

– Не всегда. Любовь делает ужасные вещи с мужским разумом.

– Не представляю себе, что она могла бы долго влиять на вас.

– Что ж, пожалуй, нынче не так, как когда-то.

– Но все еще немножко может?

– В сочетании с мучительной физической потребностью...

– А вы мучаетесь?

– Мэм, задавать такой вопрос нечестно. Как могу я быть рядом с вами и не испытывать подобной потребности?

– Мужчина испытывает потребность в женщине вообще, но томится лишь по одной определенной.

– Откуда вы знаете?

– Женщины чувствуют то же самое.

Тринити так крепко сжимал седло, что костяшки его пальцев побелели.

– А вот что точно не следует делать, так это бросаться мужчине на шею. Он может это не так понять, – предостерег ее Тринити.

– Возможно, он поймет ее именно так, как надо.

– Мэм, женщине вроде вас нужно точно знать, что она предлагает, прежде чем показать мужчине свою заинтересованность в нем. Как только он узнает, что она доступна, решения начинает принимать он.

– Это несправедливо.

– Может, и так, но игра ведется именно по этим правилам. А теперь втяните рожки и перестаньте меня дразнить. Я понимаю, что вы просто пытаетесь подчинить меня, чтобы я занялся для вас этим расследованием. Позвольте помочь вам сесть на лошадь. Нам пора в дорогу.

С трудом расслабив мертвую хватку на седле, он обошел своего коня и положил руки Виктории на талию, чтобы подсадить ее. Однако она не шевельнулась.

– Почему вы считаете, что это все, в чем я заинтересована?

Тринити помедлил.

– Это все, что я могу предложить.

– Вы не правы, Тринити. Я действительно хочу, чтобы вы мне помогли, и я действительно пыталась вас уговорить... Но это не все, что вы можете мне предложить.

– Чем скорее я верну вас домой, тем скорее смогу сунуть голову в ведро с холодной водой.

Он снова сделан попытку поднять ее в седло. И снова она не шевельнулась. Он отчаянно ощущал свои руки на ее талии. Это интимное прикосновение почти лишало его самоконтроля.

– Зачем вы хотите это сделать? – поинтересовалась Виктория, и в голосе ее прозвучали удивление и смех.

– Нет ничего лучше холодной воды, когда мужчине нужно охладиться и прийти в себя. Начать думать трезво.

Тринити уже не понимал, нужно ли ему убрать руки или все же попытаться вновь посадить ее в седло. Однако поскольку ему нравилось ощущать их там, где они находятся, он их там и оставил.

– Я хочу заключить с вами сделку, – предложила Виктория. – Если вы перестанете разыгрывать бродячего ковбоя и разговаривать так, словно никогда не заглядывали в книжку, я не стану пытаться уговорить вас взяться за мое дело.

– Вы попытаетесь уговорить меня на что-то другое?

Он подумал, как воспримет она дрожь в его голосе: как страх или предвкушение. Он не станет объяснять ей, что это откровенная похоть.

– Почему вы задали мне этот вопрос?

– Я давно выяснил, что у меня слабость к хорошеньким женщинам: не могу устоять перед ними. А потому стараюсь держаться от них подальше.

– Так вы стараетесь держаться подальше от меня?

– Не очень это получится, пока не покину ранчо. Если вы не позволите мне сейчас же усадить вас в седло, мои руки прирастут к вашим бокам. Тогда ваш дядя и Бак точно меня пристрелят, – заметил он.

– И вы собираетесь от этого сбежать?

Тринити сдался. Он притянул ее к себе, и его губы коснулись ее волос. Он уловил слабый аромат душистого мыла.

Все его тело жаждало ее.

Виктория запрокинула голову и посмотрела ему в глаза. Затем, смущенная напряженностью чувств, увиденных в них, опустила веки. Тринити нагнул голову, и губы его коснулись ее левого века. Он ощутил, как затрепетала она от этого прикосновения... потом затихла.

– Вы хотите, чтобы я на некоторое время остался?

– Да, – с неловким смешком сказала она, – мне бы этого хотелось.

– Мне тоже, – промолвил Тринити.

Он был настолько заворожен близостью Виктории, ощущением ее тела в своих руках, что не услышал движения сзади, пока мощная рука не ухватила его мертвой хваткой за плечо.