...И белые тени в лесу

Грипе Мария

«… И белые тени в лесу» – вторая часть тетралогии, в которой Берта и Каролина покидают дом и отправляются на поиски работы. На этот шаг они решаются, поскольку узнают, что у них общий отец. Однако так это или нет – до конца не понятно. Желая лучше разобраться друг в друге, девочки уезжают из дома, в котором одна из них оказалась горничной, и поселяются в Замке Роз, где как раз требуются компаньоны для двух подростков.

Если верить молве, то с прошлым замка связаны трагические, загадочные события. И действительно, приехав сюда, Каролина и Берта встречают много необъяснимого….

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Ты мне не доверяешь? Как же так?

Каролина говорила напряженным шепотом. Мы уже перемыли всю посуду и стояли рядышком в буфетной. Я помогала Каролине проверять хрусталь, чтобы на бокалах, которые мы ставили обратно в шкаф, не было ни одного отпечатка.

Она взяла очередной бокал и подняла на свет.

– Нужно верить старшей сестре. Неужели ты не понимаешь?

Все это время я пыталась заглянуть ей в глаза. Каролина улыбалась, но упорно избегала моего взгляда. Мы словно играли в кошки-мышки: стоило мне отвернуться, как Каролина быстро взглядывала на меня, а когда я поворачивалась – пряталась.

Она поставила бокал в шкаф и взяла следующий.

– Я всегда справляюсь с ролью, ты ведь знаешь. Я – прирожденная актриса.

– Но я-то нет!

Это прозвучало сердито, но Каролина, казалось, ничего не заметила.

– Всему можно научиться, если нужно. Уж поверь, я-то знаю, что говорю! И знаю, что делаю!

Ее глаза проказливо блеснули, и она рассмеялась, по-прежнему стараясь не глядеть мне в глаза,

– Мы ведь подруги… – добавила Каролина. Эту фразу она повторяла по нескольку раз на дню, почти как заклинание. Я находила это странным, потому что, по правде говоря, мы словно ускользали друг от друга. Неужели она этого не замечала? Неужели она не видела, что иногда я в ней сомневаюсь? Конечно, видела. И, должно быть, поэтому говорила, что я должна доверять ей. Но если бы Каролина хоть раз сделала шаг мне навстречу!

– Только не смотри такой букой, дружище! Ведь жизнь у нас такая замечательная!

– Замечательная? Это вранье ты называешь замечательным?

– Тихо! Кто-то идет!

За дверью послышались шаги, я схватила бокал и принялась тереть его. В комнату заглянул папа, рассеянно огляделся по сторонам.

– Вы не видели, куда я положил газету?

– Да, господин!.. Одну минуту.

Каролина сделала книксен и, отложив тряпку, двинулась в другую комнату. Папа исчез вслед за ней. Я осталась на месте. Было слышно, как Каролина ищет газету и, найдя ее почти сразу, вручает папе. Я так ясно видела, как она жеманится, что почти взбесилась. Эти дурацкие книксены-реверансы перед мамой и папой, к месту и не к месту, – откуда только у нее взялась эта привычка? Вначале Каролина так себя не вела. Тогда я как раз обратила внимание, насколько экономно она расходует реверансы, и сразу почувствовала к ней уважение.

Но с той минуты, как я узнала, что мы сводные сестры, Каролина стала держаться иначе. Ведь теперь у нее появился зритель, готовый аплодировать исключительному актерскому мастерству, с которым она исполняла роль горничной в нашем доме. Ее просчет состоял лишь в том, что волей-неволей мне приходилось подыгрывать ей в этой пьесе. Я не могла быть просто публикой, и Каролине следовало это понять. Даже трудно выразить, как я жалела, что позволила вовлечь себя в эту игру.

Для Каролины все, конечно, складывалось прекрасно. Ведь она знала, что идет горничной в дом собственного отца и прислуживает собственным брату и сестрам, в то время как никто из нас – даже папа – и не догадывался, кто она такая. С самого появления в нашем доме она играла роль и осваивалась в ней все больше и больше.

Мне, напротив, с каждым днем становилось все невыносимей видеть, как та, которая была моей сестрой, хлопочет по дому, приседает в реверансах и изображает покорность. Казалось, ей доставляло удовольствие смотреть на мои мучения.

Никто из домашних ничего не знал. Каролина открылась только мне. Но все мы сразу, с первой же минуты, почувствовали в ней какую-то загадочность. Она была так не похожа на всех горничных, которые перебывали у нас в доме! Мы, дети, ее обожали. Мой брат, Роланд, тут же влюбился. Надя – младшая сестра – не чаяла в ней души, да и сама я очень скоро почувствовала, что, по какой-то непонятной причине, не могу больше без нее обходиться.

Мне все время будто нужно было добиваться ее признания. Любой ценой добывать доказательства того, что в ее глазах я чего-то стою. Если же таких доказательств не находилось, то я теряла уверенность в себе и целый день могла бродить как неприкаянная. Раньше я ничего подобного не испытывала.

А потом я узнала, что мы сестры, точнее – что у нас общий отец. Это стало известно случайно. Каролина ничего не собиралась мне рассказывать и впоследствии всячески это подчеркивала. «Ты сама произнесла это слово», – уверяла она. Что ж, так оно и было.

Каролина просто сказала, что ее отец жив. Что она знает, кто он и где живет. Но отказалась назвать его имя. Что на меня тогда нашло, я не знаю, но неожиданно для самой себя я прошептала:

– Это наш папа, да?

Помню, что Каролина отвернулась и ничего не ответила.

– Каролина, скажи, это наш папа? – повторила я. Слова, которые последовали за этим, стерлись у меня из памяти, бесспорным остается лишь то, что тогда я уверилась в своей правоте – в том, что у меня и у Каролины общий отец. Мой папа.

Множество противоречивых чувств проснулись во мне в ту минуту, но радость затмила все: быть сестрой Каролины казалось мне чем-то вроде знака отличия. Поначалу она, конечно, настаивала на том, что мы сестры только наполовину, но я не хотела ничего знать: она была моей сестрой, и точка!

Но ведь она также приходилась сестрой Роланду и Наде. И мы не могли забывать об этом. Разве они не имели права узнать правду?

А папа?.. Я считала, что больше нельзя держать его в неведении, нельзя, чтобы он относился к Каролине иначе, чем к нам, своим детям! Необходимо открыть ему, что наша новая горничная – его дочь. Нужно рассказать ему об этом немедленно!

Но Каролина ничего не желала рассказывать. Она никак не хотела понять, что остальным до этого тоже есть дело.

– Пойми, не могу же я испытывать ко всей семье те чувства, какие испытываешь ты, выросшая в этом доме, – сказала она. – Это твоя семья, но я ее своей не считаю.

Я пыталась спорить и напомнила, как много она значит для Роланда и для Нади.

– Вот видишь! Тем более мы должны молчать! – воскликнула Каролина.

Кто знает, будут ли они так же ее любить, когда узнают, что она их сестра. Каролина была неумолима, и все мои доводы оказались напрасны.

– Ты и обо мне немного подумай, – продолжала она. – Представь, у меня ведь прибавится целых две сестры и один брат, а у тебя – только сестра. Совсем другое дело.

Когда-нибудь в будущем она, наверное, сможет посвятить в тайну и остальных, но не теперь. Пока ей достаточно и одной сестры.

Тут Каролина коротко рассмеялась, но потом снова стала серьезной.

– Есть ведь еще кое-кто, о ком ты, кажется, совсем забыла. Что, по-твоему, скажет госпожа?

«Госпожа» – это моя мама, которая не была мамой Каролины и, разумеется, как и мы все, ничего не знала. Каролина права, ради мамы мы должны все тщательно взвесить.

Но с другой стороны, рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда я бы не хотела оказаться на мамином месте и узнать, что меня обманывали столько времени. Я считала, что рассказать ей все должен папа. Мама очень любила Каролину и, наверное, смогла бы понять…

– Глупости! – безжалостно перебила Каролина. – Не будь ребенком. Если она узнает, что господин… да тут такое начнется! Неужели ты не понимаешь?

Она вздохнула. Я не нашлась, что ответить. Меня всегда больно задевало, когда Каролина называла родителей господином и госпожой. Она делала это с особой интонацией, чуть насмешливо, и в глазах у нее появлялся странный блеск. Мне это было неприятно.

– Ты можешь хотя бы папу не называть господином!

– Почему?

– Потому что он твой отец!

– Замечательно! – Каролина вытаращила на меня глаза. – Берта, милая, ты, кажется, слишком много болтаешь. Иногда не мешает поработать и головой!

– Не называй меня Бертой! Ты ведь знаешь, я этого терпеть не могу!

Она взглянула на меня с ухмылкой, я покраснела. От злобы и сознания собственного бессилия кулаки у меня невольно сжались. Каролина тряхнула головой и, смиренно вздохнув, сказала, будто по заученному:

– Да-да, знаю… Берту Бертой не называть. Госпожу госпожой не называть. А господина мне лучше звать папой. Чем бы все это кончилось, будь твоя воля?

В ее голосе слышались скорее грусть и усталость, чем вызов. Но уже в следующий миг она весело рассмеялась:

– Ну почему с тобой всегда так непросто?

Каролина обняла меня – и последнее слово осталось за ней. Я знала, что становлюсь обманщицей, но бороться больше не было сил. К тому же в глубине души я сознавала, что Каролина права. Она была умнее.

Тем не менее этот разговор поверг меня в большую растерянность. Наши споры всегда заканчивались одинаково. Мне еще ни разу не удавалось настоять на своем. Была ли я уверена в своей правоте или нет – не имело значения: Каролина всегда умела меня запутать и сделать так, чтобы я наговорила глупостей. Я прекрасно видела, как это происходит: мысли у меня были правильные, только слова никуда не годились. И во рту словно была какая-то каша. Больше того. Каролине неизменно удавалось перетянуть меня на свою сторону. Она ненавязчиво заставляла меня изменить мнение и убеждала в своей правоте. В том, что я все выдумала и снова делаю из мухи слона. Уж ей-то лучше знать! У Каролины все выходило просто и естественно. После разговора с ней на душе у меня становилось легче. И я охотно позволяла ей меня успокоить.

Однако чувство покоя никогда не было долгим. Как только я оставалась одна, как только переставала видеть и слышать Каролину, ко мне возвращалась растерянность.

Кто же она, моя новая сестра?

Я не надеялась, что мы окажемся сестрами не только по крови, но и по духу – с моей стороны это была бы ошибка. На свете не много найдется столь непохожих людей. Она все ощущала и воспринимала иначе. Я не понимала ее, но мирилась с этим: о том, чтобы изменить Каролину, нечего было и думать. Я убедилась в этом со временем. Равно как и в том, что Каролина вправе оставаться такой, какая есть, и вовсе не обязана становиться такой, какой я хочу ее видеть. Но прежде чем я поняла это, мне пришлось пережить много горьких минут.

Иногда мне казалось, что я ее ненавижу. Я не раз испытывала это чувство и стыдилась его, пока однажды – по прошествии долгого времени – не поняла, что дело тут не в Каролине, а во мне, что мне отвратительна собственная слабость и зависимость от сестры. Моя ненависть обходила Каролину стороной, даже не коснувшись. А ведь испытывать ненависть к себе самому – мучительно и позорно, и ни один человек себе в этом не признается.

Иногда я думала, что схожу с ума.

Я больше не могла смотреть в глаза своим родителям. Однако Каролина на всех смотрела прямо. Мама отметила, что она стала на диво предупредительной, и поощряла ее улыбкой. Каролина проявляла «усердие», а такое мама очень ценила. Я слышала, как однажды она сказала папе: «Нам повезло, Каролина такая умница». Она часто говорила так о прислуге – и поэтому я вздрогнула.

Что происходило в душе у папы, я не знала. Наблюдая за тем, как он смотрит на Каролину, я поначалу думала, что он все-таки догадался. Но позже поняла, что все это – мои фантазии. Папа был добрым человеком и ни за что не стал бы мириться с таким положением. Потому мне и было так больно его обманывать.

Было время, когда Каролина собиралась уйти из нашего дома. Ей хотелось снова стать свободной, и к тому моменту, когда я узнала, что мы сестры, Каролина уже объявила о своем уходе. Я не думала, что она изменит решение, да и самой мне казалось, что так будет спокойнее, хоть я и буду по ней скучать. Но в один прекрасный день я узнала, что мама уговорила ее остаться. Мне об этом рассказала Надя. Сама Каролина не обмолвилась о том ни словом.

Известие меня не обрадовало. Прежде чем принимать такое важное решение, ей следовало бы посоветоваться со мной, ведь ближе меня у нее никого нет. Но когда я сказала ей об этом, она только пожала плечами. Какая разница?

Каролина никогда не отрицала своей вины и лишь в редких случаях начинала оправдываться. Ведь так недолго и проговориться. А Каролина тщательно оберегала свои тайны. Она любила окружать себя мистикой, недомолвками и с удовольствием предоставляла людям говорить и думать о ней, что им захочется, прекрасно понимая, что от этого ее образ становится в тысячу раз привлекательнее. Никто толком не знал, откуда она пришла, и никто не должен был знать, куда она направляется.

Моя сестра…

Она умела смотреть на меня так, что странный блеск сочетался в ее взгляде с выражением невинности.

– Мы же подруги… Ты что, мне не веришь?

Быть может, я хотела избавиться от нее? Что ж, не было ничего проще… Каролина не стала бы меня удерживать. Конечно, она не произносила ничего подобного вслух, но иногда я чувствовала, что слово вот-вот сорвется с языка, и тогда мне становилось до смерти страшно потерять ее.

И вместе с. тем я была готова бежать от нее на край света.

Что за удивительную власть она надо мной имела?

Больше всего в жизни я хотела быть рядом с ней. Но не так, как сейчас, а иначе.

Я выросла в представлении о том, что семья – это ценность, почти святыня. Поэтому участвовать в игре, предательской по отношению к семье, было для меня вдвойне ужасно.

Неужели я и вправду стояла перед выбором: семья или Каролина?

Ведь Каролина тоже была членом нашей семьи.

Но, как ни поверни, от кого-то приходилось отказываться.

Если бы мы только могли отправиться куда-нибудь вместе, Каролина и я, куда-нибудь, где бы мы чувствовали себя свободно и могли жить как сестры, ни от кого не таясь. Здесь, дома, это было невозможно, здесь каждой из нас приходилось играть свою роль, ей – горничной, мне – старшей сестры.

Мне хотелось, набравшись смелости, поделиться с Каролиной своей мыслью, но она бы, наверное, только пожала плечами или тут же доказала мне, что все это – глупости.

Я даже написала короткую записку, которую собиралась вручить ей, но не решилась.

«Я обрела сестру, но родной души мне не хватает по-прежнему», – говорилось в записке. В том возрасте я была склонна к патетике. Записка так и провалялась у меня в кармане, пока от нее не осталась лишь горстка бумажных катышков.

1912 год…

Тогда мне было четырнадцать.

А Каролине – шестнадцать.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

В одном альбоме я как-то наткнулась на фотографию незнакомой женщины с ребенком. Никто из нас – разумеется, за исключением папы – не догадывался о том, что на ней изображены Каролина и ее мать. Снимок не вызывал у нас подозрений. У папы было много фотографий людей, которых мы не знали.

Папа тоже был на той фотографии: это он снимал их, и его черная тень виднелась на переднем плане.

На снимке Каролина, еще совсем ребенок, стояла возле каменной скамеечки, глядя на тень, которая пролегла между ней и матерью. Мать, в белом платье, стояла позади и немного в стороне, в просвете меж двух деревьев.

Эту фотографию Каролина извлекла на свет давно, в самом начале, проработав у нас всего около месяца. Ей нравилось разглядывать снимки, а в этом ее особенно привлекала тень. Истинная причина такого интереса раскрылась позже – тогда я еще ничего не знала. Я слушала ее стройные рассуждения о том, что самого главного человека на снимке, как правило, бывает не видно. Она говорила о фотографе, который незримо присутствует на фотографии, так как волей-неволей накладывает отпечаток на то, что снимает. Его взгляд явственно читается в подаче человеческого лица, движений, осанки и пр.

Однако на этом снимке фотограф присутствовал даже зримо – в виде большой нависающей тени.

Рассуждения Каролины запали мне в душу, и много позже, когда она уже уволилась и готовилась к отъезду, я снова достала фотографию, чтобы получше ее изучить.

Именно тогда я обнаружила, что ребенок удивительно похож на Каролину, а она призналась, что на снимке действительно изображены она и ее мать. Однако центром фотографии оставалась тень, и, когда я спросила, знает ли она, кому эта тень принадлежит, она ответила, что это ее отец. Больше она не сказала ни слова. Но тогда я впервые подумала, что мы с Каролиной – сестры.

И с этого времени вся моя жизнь повернула в новое русло.

Я знала, что мама Каролины умерла: Каролина сама рассказала мне об этом. Из ее слов я также заключила, что и отца ее нет в живых. Но теперь Каролина уверяла, что мать заставила ее поверить в это, запретив спрашивать об отце. Она хотела, чтобы он был забыт, навсегда.

Мать Каролины работала медицинской сестрой. Они с папой познакомились, когда тот лежал в больнице с воспалением легких. Врачи не верили, что он выживет. Он был совсем близок к смерти, но мама Каролины – как сама она говорила – не дала ему умереть. Она пробудила в нем жажду жизни и волю к тому, чтобы снова встать на ноги. Несомненно, тогда она спасла ему жизнь. Они полюбили друг друга, и на свет появилась Каролина.

Но в то время папа уже был помолвлен с нашей мамой. Он выздоровел и вернулся к ней, оставив маму Каролины задолго до рождения ребенка. Этого Каролина простить ему не смогла, и когда она говорила о папе, в голосе ее неизменно звучала горечь.

Снимок был сделан во время одной из их редких встреч. В то время папа уже давно был женат на маме, уже, должно быть, родились и я, и Роланд, а мама Каролины уже встретила мужчину, который после ее смерти взял на себя заботу о девочке.

Я поняла, что Каролина была очень привязана к матери. Но больше она сама о ней не заговаривала, а я ее не расспрашивала, потому что дело касалось папы. Теперь я понимаю, что совершила ошибку: Каролина подумала, будто ее прошлое мне безразлично. Может быть, поэтому мне вдруг стало так трудно находить с ней общий язык. Она не уставала повторять, что мы подруги, но в ее взгляде я иногда чувствовала почти враждебность. Что ж, наверное, это и не удивительно.

На самом деле для нашей семьи не было человека важнее, чем мать Каролины. Если бы не она, то папа бы умер. И теперь на свете не было бы ни меня, ни Роланда, ни Нади.

Женщине в белом платье, в глубине старой фотографии, затерявшейся в куче других старых снимков, – этой женщине мы были обязаны жизнью. Никто не знал, кто она, – никто, кроме меня и папы, который, конечно, уже перестал о ней вспоминать.

Я понимала, что Каролине это должно быть больно.

Однажды вечером, когда мы были дома одни, я все же попросила ее рассказать о матери, но Каролина только удивилась. Что же тут рассказывать? Для меня уж точно – ничего интересного.

– Напрасно ты думаешь, будто я не понимаю, чем мы обязаны твоей маме, – возразила я, и мне показалось, что Каролина немного смягчилась.

Ни у кого не было такой матери, как у нее: им было очень хорошо вместе. Ради Каролины она старалась казаться сильной и счастливой. Но, конечно, и у нее бывали грустные дни. У нее было мягкое сердце, но ради дочери она воспитала в себе выносливость и готовность к любым жертвам. Она обладала «даром любви», и никто на земле не мог сравниться с ней в этом; Каролина говорила, что будет помнить ее всю жизнь.

Мать Каролины никогда не переставала любить нашего папу, но, решив, что Каролине нужен отец, не колеблясь вышла замуж. Она сделала это ради ребенка. К мужу она была равнодушна, но заметила, что Каролина привязалась к нему: он был добрым, веселым человеком – девочка к нему так и льнула. И тогда мать принесла себя в жертву. Она не могла быть вместе с мужчиной, которого любила, она обманулась в своей любви – а раз так, то для себя ей уже ничего не нужно.

Каролина тяжело переживала обиду, которую папа нанес ее матери, и я была не в силах его защитить. Он причинил ее маме такое горе, что оно осталось с ней навсегда. Говоря это, Каролина глядела на меня так строго, что я чувствовала себя едва ли не виноватой в том, что папа женился на моей, а не на ее матери.

Рассказывая о своей маме, Каролина рисовала мне образ святой. Но ее судьба занимала меня все же не так, как мне бы того хотелось. Возможно, потому что дело касалось папы, хотя мне все-таки кажется, что причина в другом. Что-то внутри меня восставало против ангелоподобия этого существа. Конечно, можно было поражаться ее способности к жертве, тому, что она вышла за человека, который не был отцом ее ребенка, и к которому сама она была равнодушна, только ради того, чтобы дочь обрела отца. Но способен ли человек на такое? Не это ли – верх самоотречения? Я знала, что не смогла бы так поступить. Да и Каролина тоже. Слишком силен у нее был инстинкт самосохранения. Она совсем не походила на мать.

Но вот мама Каролины умерла.

Я осторожно спросила о причине смерти, но мой вопрос разбудил слишком болезненные воспоминания. Вместо ответа Каролина заговорила о том, какая она самостоятельная. Словно прочитав мои недавние мысли, она особенно упирала на то, что в этом они с матерью очень похожи. К примеру, они одинаково смотрят на брак. Каролина не думала выходить замуж. Она не собиралась всю жизнь зависеть от мужчины. И ее мать рассуждала точно так же. Она ни за что не хотела себя связывать. Свобода – прежде всего!

Я изумленно уставилась на Каролину.

Разве не она только что сказала, что ее мать вышла замуж за человека, которого Каролина всегда называла отчимом? Как же так?

– Выходит, твоя мама не была замужем?

Каролина взглянула на меня свысока.

– Еще чего, не такая она была дура. А что? Тебе-то, собственно, какая разница?

В ее голосе звучала угроза, я прикусила язык. Я поняла, что задела ее за живое, и попыталась загладить допущенную неловкость:

– Нет, никакой разницы, я просто не поняла…

Каролина нетерпеливо вздохнула.

– Разумеется, мама не выходила замуж, для этого она была слишком умна. Она бы и за твоего папу не вышла. Хотя я знаю, как на подобные вещи смотрят в вашей ограниченной семье, поэтому ничего тебе и не сказала.

Я не нашлась, что ответить. Каролина бросила на меня торжествующий взгляд:

– И не думай, будто мне жаль, что моя мама и твой папа не поженились. Как бы не так. Я счастлива, что – в отличие от твоей бедной матери – моя никому, ни одному избалованному чурбану не позволила вытирать о себя ноги. Уж она бы не стала терпеть ничего подобного. И я горжусь ею.

– Я понимаю тебя, – тихо проговорила я. Это были единственные мои слова, но даже они заставили Каролину вспыхнуть.

– Нечего притворяться! Ничего ты не понимаешь! – огрызнулась она. Однако высокомерие куда-то исчезло. Она выглядела несчастной и покинутой. Я протянула ей руку, но она отвернулась.

– Все, хватит мне тут с тобой болтать. И без того дел хватает, – буркнула она и вышла из комнаты.

После этого разговора мы стали избегать друг друга.

Даже не могу передать, какие мне это доставляло мученья. Почему все так вышло? Что я такого сделала?

Больше я никогда не заговаривала о ее матери.

Некоторое время Каролина держалась со мной как с чужим человеком. Я решила, что она хочет дать мне почувствовать, каково ей приходится, каково приходится тому, с кем самые близкие люди обращаются как с посторонним – так, как с ней обращался мой папа. Разница состояла лишь в том, что папа не знал, кто она такая. Но ведь Каролина сама отказывалась все ему рассказать. В конечном счете, винить ей приходилось только себя.

Я не понимала Каролину. Мы с ней были слишком разные. Иногда я даже сомневалась в том, что мы действительно сестры.

А что если все это выдумка? Мысль, которая пришла ей в голову, когда я рассматривала фотографию и сказала, что ребенок похож на нее! Что если это мелкое озорство, от которого она и была бы рада отказаться, но не решалась, видя, что я принимаю все слишком серьезно?

Стоило мне подумать об этом, и внутри у меня все холодело. Я не сомневалась, что Каролина способна на подобные выходки. Следуя вдохновению, она не всегда задумывалась о последствиях.

Что если она меня обманула?

Что если мы вовсе не сестры?

А может быть, это я вызвала ее на обман? Я ведь всегда так хотела иметь старшую сестру, кого-то, кому бы я могла довериться. От этой мысли мне стало не по себе.

Более удивительной сестры, чем Каролина, нельзя было себе представить. Что если я стала жертвой своих же тайных мечтаний? Каролина, с ее любовью к театру, конечно, не могла противиться такому соблазну. Еще бы, какая роль! И, будучи прирожденной актрисой, она тут же вошла в образ.

Чем больше я думала, тем больше уверялась в том, что все так и было. Что я сама, хоть и неосознанно, стала режиссером этой пьесы.

Ведь именно я обратила внимание на сходство между Каролиной и девочкой на фотографии.

Я задала решающий вопрос: был ли ее отцом мой папа?

Именно я направляла ход разговора.

Слова Каролины не отпечатались у меня в памяти. Но вопрос мне пришлось повторять несколько раз – это точно. Я даже не была уверена, что вообще получила ответ.

На чем же я тогда строила свои выводы?

И почему Каролина то и дело напоминала, что это я, а не она произнесла решающее слово?

Не был ли это заготовленный путь к отступлению? Уж не хочет ли она прибегнуть к нему, если правда выйдет наружу?

Именно Каролина настояла на том, чтобы мы все сохранили в тайне. Она даже заставила меня поклясться, что я буду молчать.

Именно ей ни с того ни с сего стало жаль маму, и именно она нарисовала мне картину несчастья, которое непременно стрясется, если мама узнает, что Каролина – моя сестра. Она, конечно, говорила с тем пренебрежением, с каким умела говорить о маме, но иначе бы ее слова прозвучали и вовсе фальшиво.

Но быть может, фантазия разыгралась у меня именно сейчас?

Если я даже и навязала Каролине эту роль, с какой стати ей было поддаваться? Зачем она это делала?

Этого я объяснить не могла.

Может, ей просто стало стыдно, что дело зашло так далеко?

Может, она испугалась моего разочарования?

Но это было бы так на нее непохоже.

Между тем Каролина уже начинала заметно тяготиться своей ролью и едва не избегала меня. Нам больше нечего было сказать друг другу. Союз, основанный на лжи, обернулся фальшью, иного и быть не могло. Возможно, в этом-то все и дело.

Ведь если наше сестринство и впрямь было лживым спектаклем, вдохновительницей которого стала я, а блестящим исполнителем – Каролина, то нет ничего удивительного в том, что вскоре мы уже едва могли выносить друг друга. Что в душе я ненавидела Каролину, а она ненавидела меня, и каждая из нас во всем винила другую.

Нет и еще раз нет!

Я не могла поверить, чтобы все было так плохо. Просто дело слишком запуталось. И мне не удавалось поймать ни одной его нити. Я больше ни в чем не была уверена.

С одинаковой легкостью я могла заподозрить Каролину во лжи и очистить ее от подозрений. Вскоре мне во всем начали мерещиться противоречия, и я стала опасаться за свой рассудок.

Что со мной происходит?

Каким же должен быть человек, который способен придумать о другом столько дурного, сколько я напридумывала о Каролине? Ведь частичка того, что мы находим в других людях, всегда отыщется в нас самих.

Что же я за человек?

Похоже, о себе я знала тоже не много.

И это я, которая только что убеждала себя, будто докопалась до правды и почти разоблачила Каролину! Какая самонадеянность… Я оболгала и очернила ее в своих мыслях – вот все, на что я оказалась способна. И черное воображение! Если уж кто-то из нас и испорчен, то это определенно я.

Так я размышляла, ни в чем не находя себе покоя. Ясно было одно: я должна понять Каролину. Во что бы то ни стало. Сестра она мне или нет – я не сдамся, пока не пойму, почему она поступает так, а не иначе. Я должна ее разгадать.

Обычно я помогала Каролине убирать со стола после обеда. Каролина этого не любила и часто делала вид, будто не замечает меня. Но я твердо решила, что не сдамся и не позволю навязать себе роль хозяйки. Не стану делать ей такого подарка. Вот я и помогала ей по дому как могла, благо Ловиса, наша новая экономка, не имела ничего против.

Со Свеей, предшественницей Ловисы, все обстояло иначе: она была твердо убеждена, что все в доме должны заниматься своим делом. А уж хуже того, чтобы я крутилась возле прислуги, она не могла себе и представить. «Господа должны вести себя подобающе, и горничные – тоже подобающе», – говорила она, но в ответ Каролина только смеялась. Тогда роль служанки еще не казалась ей привлекательной, превращение совершилось внезапно.

Но, как бы там ни было, я не собиралась ее поощрять.

И вот однажды, очень давно, Каролина сказала нечто такое, о чем я потом много думала. У нас в доме прислуживала одна старуха, ее звали Флорой, и дела у нее шли совсем плохо. Флора жила в древней, полуразвалившейся лачуге; время от времени мы приходили проведать ее и приносили немного еды. Жилище ее почти всегда выглядело ужасно: грязь, нищета; но однажды беспорядок особенно поразил нас, и мы с Каролиной, объединив усилия, сделали настоящую уборку: отскребли пол, вымыли окна и прочее. В то время я еще не была привычна к работе, но, взявшись за дело, старалась изо всех сил. Каролина заметила это и по дороге домой, взяв меня под руку, сказала:

– А ведь мы вместе могли бы наняться в какой-нибудь дом горничными – я и ты. Вот было бы славно!

Ее слова были для меня высшей похвалой, и я чувствовала себя как никогда счастливой.

Спустя какое-то время, когда мы с Каролиной остались наедине, я напомнила ей о том разговоре.

– Это твои слова. Помнишь?

Каролина опустила глаза и уставилась в таз с грязной посудой. Теперь я не могла видеть ее лицо.

– Неужели я так и сказала?

– Да, так и сказала.

Она поваландала тряпку в мыльной воде. Потом задумчиво проговорила:

– С тех пор, наверное, прошло много времени…

– Так значит, ты ничего не помнишь?

Каролина молчала.

– Может, ты передумала?

Тут она взяла мокрую тряпку и, скомкав, швырнула в таз с такой силой, что вода брызнула во все стороны. Ее саму окатило с головы до ног.

– А вот и не передумала.

Каролина рассмеялась, окинула меня взглядом, снова макнула тряпку в воду и бросила мне.

– Тогда почему бы нам так и не сделать?

– Так – это как?

Я кинула тряпку обратно.

– Почему бы нам не наняться к кому-нибудь в горничные? Ведь еще не поздно.

Она снова шлепнула тряпку в таз, снова полетели брызги; крича и смеясь, мы начали вырывать ее друг у друга и залили весь пол. Получилась целая морская баталия.

В этот момент в дверях появилась мама.

– Да вы просто дети!

Мама ничуть не рассердилась, а только отправила меня в комнату переодеться, потому что я промокла насквозь.

В один миг скрытое напряжение между мной и Каролиной исчезло. Рассеялись все мои подозрения и страхи.

Я была счастлива. Пусть мы даже не найдем подходящего места, но теперь я знаю, что Каролина верит в меня и по-прежнему думает, что мы бы могли работать вместе.

В тот день мы больше не виделись, я нарочно оставила Каролину в покое. Нам обеим требовалось время подумать.

Мы встретились в саду только вечером.

На улице было еще светло, Каролина вышла нарвать нарциссов для вазы, которая стояла на мамином пианино. Чуть подальше у клумбы Ловиса, стоя на коленях, выпалывала сорняки. Я боялась, что она нас услышит.

– Ты ведь не думала шутить, правда? – шепнула я на ухо Каролине, которая наклонилась к цветам.

– Конечно нет.

Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд был серьезен. Мы долго стояли, читая мысли друг друга, и с той минуты стали союзницами. Мы решили, что уйдем из дома. Вместе.

Но как?

– Надо бежать, – прошептала я.

– Нет-нет… – Каролина замотала головой. – Бежать глупо.

– Но ведь родители…

– Они нам не помеха.

– Еще какая помеха!

– Почему? Что плохого в том, что ты хочешь работать? Не волнуйся. Это уладится.

Она улыбнулась. Каролина была верна себе. Она почти заставила меня поверить, что все и вправду будет так просто, как она говорит. Я тоже улыбнулась.

В эту минуту с клумбы поднялась Ловиса.

– Вечер-то какой чудесный! – воскликнула она.

– Да, правда! – отозвалась Каролина.

На миг я почувствовала себя абсолютно счастливой; я закрыла глаза и глубоко потянула воздух. Слышались неумолчные трели дроздов, и мне казалось, что впереди – новая жизнь.

Открыв глаза, я увидела перед собой расцветший каштан. На горизонте, словно роза, алело солнце. Оно уже почти село, позолотив на прощанье воздух, которым мы дышали, и покрыв весь мир мерцанием.

Каролина подставила лицо свету и загадочно улыбнулась.

– Солнце обращает боль в золото, – прошептала она.

– Что ты сказала?

Ее глаза расширились, взгляд приобрел какое-то неизъяснимое выражение.

– Старинное алхимическое правило. Ты разве не знала?

Я ничего не знала об алхимии, но боль прошла – я это чувствовала.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Начались летние каникулы, уже пора было ехать в деревню, но мама все откладывала переезд: папа никак не хотел трогаться с места. Это повторялось каждый год: папа говорил, чтобы мама ехала с нами, а он останется в городе и будет работать.

Папины мысли безраздельно занимал фундаментальный труд об Эммануэле Сведенборге, над которым он работал уже много лет. Папе хотелось закончить книгу летом, до начала учебного года, потому что с осени большую часть времени будет занимать преподавание.

Он уверял, что справится один, но мама знала папину непрактичность, которая к тому же усугублялась рассеянностью, и не решалась оставить его без опеки. В итоге мы решили, что Ловиса останется в городе и присмотрит за папой, если уж никак не удастся уговорить его ехать вместе со всеми. Мама не переставала надеяться до последнего и тянула с отъездом: опыт не научил ее, что ждать папу бесполезно. Папа только казался покладистым, но на самом деле всегда добивался своего.

Каролина должна была ехать в деревню с нами, а затем сменить Ловису, чтобы та тоже могла пожить за городом.

После Ивана Купалы Роланду предстояло ехать к священнику в Нэрке, на конфирмацию. Поначалу мама пыталась убедить меня ехать с ним и тоже пройти обряд, но я решительно отказалась. Я не хотела оставлять Каролину одну. У меня не хватало на это духу. Мало ли что может случиться? Нет уж, я с ней не расстанусь.

Таковы были наши планы, пока нам в голову не пришла блестящая мысль оставить дом и вместе поступить на работу.

Дело стало за тем, чтобы как можно скорее найти место. Времени было в обрез, потому что на днях мама все же решилась: мы едем без папы. Значит, если мы не выступим с другим, более привлекательным предложением, нас заберут в деревню.

Мы просматривали газеты в поисках объявлений о найме, но все без толку. Если найти место для одной девушки было еще возможно, то отыскать желающих нанять сразу двоих оказалось куда сложнее.

Каролина полагала, что нас может нанять крестьянин, которому в хозяйстве требуется много помощников. Именно такой вариант казался ей наиболее вероятным. И пусть даже это не будет работа по дому – мы бы могли работать и на скотном дворе, и в саду, и в поле. Главное, чтобы мы были вместе. А для этого нам, конечно, придется сказать, что мы сестры: потому-то нам и не хочется разлучаться.

Я бы предпочла рассказать о нашем плане маме, чтобы летом она на нас не рассчитывала, но Каролина возразила: сперва нужно заручиться приглашением. Важно поставить маму перед фактом, чтобы разговор не превратился в никчемные увещевания. Наша задача – сделать так, чтобы у мамы не было времени придумать тысячу причин, которые помешают нашим планам осуществиться.

Но как только приглашение будет у нас в кармане, действовать придется быстро и напористо. В тот же день Каролина уволится. Ей, конечно, неприятно подводить маму, но, с другой стороны, найти новую горничную – сущий пустяк, дело нескольких дней. И бабушка, конечно, не откажет в помощи.

Итак, все было тщательно продумано, составлен точный план. Однако место никак не находилось. А времени между тем оставалось все меньше: через несколько дней у Нади был день рождения, и мама обещала, что праздновать его мы будем в деревне. Постепенно я стала терять надежду.

И тут, будто ангел-спаситель, явилась бабушка. Она спасала нас уже не в первый раз. Бабушка словно чувствовала, когда мы в ней нуждаемся. На этот раз она даже позвонила, за несколько дней возвестив о своем прибытии. Не позвони она тогда – и все бы пропало. Обычно она являлась неожиданно, как снег на голову, но на этот раз решила позвонить и удостовериться, что мы в городе. Однако мы с Каролиной знали, что дело в ее шестом чувстве: бабушка явилась как нельзя более кстати. Ради нее переезд в деревню был снова отложен, и мы выиграли еще несколько дней. Надя сама охотно согласилась остаться в городе, раз бабушка приезжает ради нее.

Мы с Надей встречали бабушку на вокзале. До прибытия поезда оставалось достаточно времени. Мы шли вдоль здания вокзала. Я заглянула в окно и увидела, что кто-то забыл на скамье газету. Оставив Надю на перроне, я поспешила в зал. Поезд опаздывал.

Кассир подозрительно глядел на меня из своей будки, и потому я не решилась взять газету с собой, а быстро пролистала ее, ища объявления о найме. Мне на глаза сразу попалось следующее: «В небольшой замок, расположенный недалеко от деревни и окруженный красивейшими лесами северного Смоланда, в качестве компаньонов для двух подростков приглашаются двое их образованных сверстников. Барышне также может понадобиться камеристка. Работа рассчитана на лето, приступить – немедленно. Обращаться в агентство „Фрейа“, улица Сибиллы, Стокгольм. Телефон 22091, код 1648».

Никаких сомнений. Вот то, что мы искали. Я еще раз пробежала глазами объявление, быстро удостоверилась в том, что газета не слишком старая. Номер был вчерашний, так что место, возможно, еще не занято. Но звонить нужно немедля. Как жаль, что Каролины нет рядом! Она бы побежала на телеграф и позвонила оттуда. Без нее мне придется куда труднее.

Послышался паровой свисток. В окне показалась Надя и замахала мне рукой. Я бросила взгляд в сторону кассира. Теперь он стоял ко мне спиной и глядел на прибывающий поезд. Я вырвала страницу с объявлением и сунула за пазуху: упускать такой шанс было нельзя.

Надя ворвалась в зал и нетерпеливо потянула меня за руку.

– Ты что? Нам нужно торопиться!

Пуская пар, поезд медленно въехал на станцию. Бабушка мелькнула в окне.

Во многих отношениях она была моложе и мамы, и папы. Она была более раскованна, относилась ко всему проще и не изнемогала под грузом ответственности. Мама объясняла это тем, что бабушке не нужно печься о нашем воспитании. Она могла баловать детей, не задумываясь о последствиях. Маме же приходится думать о нас круглые сутки. Папе до нас дела нет, помощь от него не великая. Вот и получается, что наше воспитание целиком ложится на ее плечи.

Иногда бабушка говорила папе, удрученно покачивая головой:

– Ты превратился в настоящего затворника. Смотри, как бы Сведенборг не стал твоим единственным другом.

Бабушка была человеком общительным и открытым, совсем не похожим на папу, который, как иногда казалось, даже дичился людей. Я понимала, что бабушка его жалеет, но папе это не нравилось.

– Нельзя же обращаться со мной так, будто мне одиннадцать лет! Мама никак не поймет, что я уже взрослый, – жаловался он.

– Наоборот, – смеялась бабушка, – я всегда опасалась, как бы ты не состарился раньше времени.

Бабушка всегда гостила подолгу, но при этом ни одна минута не пропадала у нее впустую – каждая была насыщена событиями. И когда приходила пора уезжать, мы всегда удивлялись, как мало она у нас побыла. Бабушка имела колдовскую власть над временем.

И вот она взялась за подготовку Надиного дня рождения.

Раз в день от моста в городском парке отчаливал пароходик. С пыхтением он пробирался по небольшим протокам, забирая у мостов новых пассажиров. Пароход ходил только летом, и сезон недавно открылся. Каждый год мы заводили разговор о том, как славно было бы прокатиться по реке, и каждый год в последнюю минуту наша прогулка срывалась.

Но теперь мы были настроены твердо. Только родители собирались остаться дома. Пользуясь случаем, они хотели побыть одни, в тишине и покое, а нас предоставить бабушке.

Я так и не успела позвонить в агентство; мы решили, что, пока нас не будет, Каролина улизнет из дома и позвонит им. Но Надя стала просить, чтобы Каролина поехала с нами. Бабушка не имела ничего против, мама тоже: разумеется, пусть Каролина едет.

Надо сказать, что Каролина попала к нам именно благодаря бабушке. Мы обращались к ней каждый раз, когда нам нужна была новая горничная. Бабушка прекрасно разбиралась в людях – если она кого-то рекомендовала, то значит, человек это был хороший.

Судя по всему, бабушка знала Каролину и ее мать давно – но вот насколько близко? Знала ли она о той роли, которую сыграл в их жизни наш папа? Я подозревала, что знала, но спросить напрямую не решалась.

Бабушка говорила, что они с Каролиной знакомы «довольно хорошо», – это единственное, что мне было известно. И еще разве то, что они доверяли друг другу.

Итак, Каролина отправилась вместе с нами. Праздник от этого стал еще веселее, но возникло одно затруднение: кто позвонит в Стокгольм? Ждать еще день было рискованно. Однако до отправления парохода мы позвонить не успели, а когда вернемся, телеграф уже закроется!

Что делать? Завтра может оказаться уже поздно.

Тогда я решила поговорить с бабушкой. Она, конечно, любопытна, но вместе с тем у нее есть такт: заметив, что мы не хотим рассказывать о своем деле, она не станет ничего выспрашивать.

Я сказала, что мне нужно позвонить в Стокгольм по важному делу и что я не успела сделать этого до отплытия.

Бабушка ответила очень просто: что на острове, куда мы направляемся, есть летний ресторан, и там непременно должен быть телефон с междугородной связью. Так что беспокоиться не о чем.

Никаких вопросов, никакого удивления во взгляде. Так просто бывает только с тем, кто тебе доверяет.

Нам было хорошо с бабушкой именно потому, что она всегда выказывала нам доверие. Она верила тому, что мы говорим, не ждала от нас ничего, кроме правды, и благодаря этому избегала массы ненужного вранья.

Поездка была изумительная.

Маленький белый пароход скользил под тяжелыми кронами деревьев, темно-синие тени которых ложились на берега. Вода в протоке была бурой, но вокруг штевней взбивалась в белую пену. Когда мы вышли на солнце, вода посветлела, а в воздухе засверкали брызги. У деревянного моста на борт поднялись новые пассажиры – дети в белых костюмчиках и женщины в белых широкополых шляпах.

По краю бабушкиной шляпки шла небесно-голубая вуаль, но в остальном ее наряд – как и наш – был белым. От ветра вуаль красиво покачивалась.

Мужчин на пароходе было немного, но едва ли не все они были в светлых костюмах, с тростью и трубкой и, конечно, в соломенных шляпах – обычный летний наряд.

День стоял теплый и немного туманный. Мы медленно прохаживались по палубе. На борту продавался малиновый сок, сахарные колечки – торговля шла бойко.

Пароходик, пыхтя, перебирался от моста к мосту, минуя миниатюрные купальни, из которых нам махали купальщики. Те, кто плавал на открытом пространстве, поджидали волну, которая шла от парохода, ложились на нее и покачивались, чуть приподняв головы.

Над нами непрерывно кружили чайки. У поручней стояли дети и бросали в воздух кусочки сахарных колец – чайки молниеносно пикировали и ловили их. Дети ликовали. Только один малыш уронил в воду матросскую шапочку и безудержно плакал. Произошло это, когда пароход только отчалил от очередного моста и еще не успел набрать ход. Роланд схватил багор и выудил шапочку. Выглядела она так, будто ее окунули в светлое пиво, но мальчик перестал плакать, и это было главное. Все пассажиры очень обрадовались, потому что каждый сочувствовал горю малыша.

Оглядевшись кругом, Каролина прошептала мне на ухо: «Какие все сегодня нарядные! Как в сказке!»

Однако самым удивительным оказались развалины монастыря, которые, собственно, и были целью нашего путешествия. Как только пароход причалил к берегу, все устремились туда. Бабушка предложила переждать, чтобы потом погулять в одиночестве. Если кругом будут ходить толпы народа, впечатление будет погублено, сказала она.

Когда мы подошли к монастырю, там уже никого не было. От самого монастыря осталось не много: только выступающие из земли камни фундамента. Зато мягкая трава, выросшая на месте монастырских келий, была усеяна фиалками, а соседние дубы явно помнили те времена, когда монастырь только начинал строиться. На ветвях у них по-прежнему распускались листья, а кроны серебрились, как шелк.

Было что-то загадочное в том, как буйно все зеленело вокруг, будто о растениях заботилась чья-то невидимая рука; и пение птиц раздавалось здесь громче обычного. Известно, что перелетные птицы из года в год возвращаются на насиженные места. Вполне вероятно, что сейчас здесь гнездились прямые потомки тех птиц, которые пели в монастырском саду. Их голоса наводили на мысль, что они учились петь для молчальников, умеющих слушать. Пение заставило меня содрогнуться: мне показалось, что все здесь осталось по-прежнему и те же люди незримо внимают не изменившимся голосам птиц. Монастырь превратился в руины, но не умер. Здесь властвовала жизнь, а не запустение.

Внезапно мне вспомнилась легенда о монахе, который заблудился в монастырском саду и случайно остановился под деревом, на котором сидела маленькая птичка и пела райским голосом. Вернувшись в монастырь, он думал, что прошла всего минута, но на самом деле миновала тысяча лет.

Теперь я переживала нечто подобное – только наоборот. Когда я вернулась к остальным, мне казалось, будто прошла тысяча лет, но на самом деле я отсутствовала считанные минуты. Бабушка все еще стояла под дубом, Надя и Каролина – рядом с ней. Вуаль на бабушкиной шляпке колыхалась. Каролина подняла руку, чтобы отогнать мошку, запутавшуюся в Надиных волосах. На соседнем дубе на суку сидел Роланд. Все было как прежде.

Мне хотелось, чтобы время остановилось, и я могла побыть здесь еще – на лужайке с фиалками. Еще мгновение могла послушать птиц, хотя и слушала их целую вечность.

Вдруг стало совершенно тихо.

Я затаила дыхание. Какая-то секунда, и птицы защебетали вновь. Мы двинулись обратно к берегу.

Я вспомнила, что нужно позвонить в Стокгольм, и снова стала беспокоиться. Время шло…

Рядом с рестораном был пляж. Наде захотелось искупаться. Роланд и Каролина пошли вместе с ней, а мы с бабушкой отправились в ресторан, чтобы заказать столик.

– Ты ведь можешь позвонить и отсюда, – сказала бабушка. – Давай-ка спросим швейцара, где у них телефон.

Швейцар оказался очень любезен. Он проводил меня в контору, заказал разговор и оставил одну.

В конторе было просторно и тихо. Здесь я могла чувствовать себя совершенно спокойно. Дверь закрыта. Рядом с телефоном – стул. Усевшись, я вытащила объявление. Связи со Стокгольмом придется ждать несколько минут.

«… Двое образованных сверстников…» – прочитала я. Мне казалось, что я уже столько раз прочла объявление, что выучила его наизусть, однако эту фразу я заметила впервые. Меня охватила паника. Разве можно назвать нас образованными? Это было бы явной натяжкой. Так что же я тогда делаю? Что же я им скажу?

Мне уже хотелось, чтобы место оказалось занято или чтобы разговор сорвался. Ожидание затягивалось. Я нервничала все сильнее. Если бы тут была Каролина! Может, не поздно еще отменить заказ?

Резкий звонок прорезал тишину, я подскочила на стуле и, еще не оправившись от испуга, сняла трубку.

– Стокгольм на проводе! – произнес голос, а другой, сразу за ним, отозвался:

– Агентство «Фрейа»!

Голос был женский и очень решительный. Я пролепетала, что звоню по объявлению, место в небольшом замке, в Смоланде. Я бы хотела узнать подробности, но, может быть, оно уже занято?

Я очень на это надеялась. Мой голос дрожал и выдавал, что я трушу. Никакого места мы не получим, я жалела, что пустилась на такую аферу. Только зря беспокою людей! Неужели раньше не могла прочитать? Ведь в объявлении ясно написано: «Образованные».

Но женщина, ничего не подозревая, уже рассказывала о вакансии. В замок в качестве компаньонов для двух близнецов – брата и сестры – приглашаются барышня и молодой человек, их ровесники.

Женщина говорила не переставая. Мне не нужно было ничего отвечать: никаких вопросов она не задавала. Но все было уже решено. Они приглашают барышню и молодого человека! В объявлении об этом не говорилось ни слова. Я поняла, что мы не подойдем в любом случае, и успокоилась.

Однако, поскольку дама говорила без умолку, я не могла вставить ни слова. Конечно, претендентов на такое замечательное место много, но пока оно все же свободно. Женщина спросила, сможем ли мы приехать в Стокгольм, чтобы познакомиться и поговорить обо всем подробнее. Осведомилась, где я сейчас нахожусь и далеко ли это от Стокгольма.

Я сказала, что приехать мы сможем вряд ли, но что я, наверное, еще позвоню.

Женщина предложила, чтобы мы написали: письмо расскажет о нас не меньше. И в Стокгольм ехать не понадобится, тем более что поездка может не оправдаться. Мне хотелось поскорее закончить беседу, и я согласилась. А женщина принялась объяснять, о чем должно говориться в письме.

Помимо обычных сведений: возраст, школа и прочее, – нам следовало в нескольких словах рассказать о своих интересах: ведь речь идет о двух подростках, которые живут очень замкнуто, в окружении одних только взрослых, а потому остро нуждаются в обществе сверстников и возможности поделиться с кем-то своими мыслями. Именно поэтому так важно, чтобы у нас было образование.

Юной фрекен, возможно, не помешала бы камеристка, но это не было обязательным условием.

– Образование, напротив, крайне желательно. Это для нас – самое главное, – заключила сотрудница «Фрейи».

Мы напишем непосредственно в замок, на имя управляющего Акселя Торсона. Я притворилась, что записываю адрес: пера под рукой не оказалось. Но ведь все это – только для вида. Адрес нам не понадобится.

Поместье называлось «Замок Роз» и находилось недалеко от Веттерна. Название поселка я не расслышала, но переспрашивать не стала.

Наконец, мы простились, и я повесила трубку.

– Ну как, все в порядке? – спросила бабушка, когда я вернулась к ней.

– К сожалению, нет.

– Не дозвонилась?

– Дозвонилась.

Бабушка заметила, что я чем-то расстроена, и больше ни о чем не спрашивала.

Остальные еще были на речке. Надя и Каролина резвились в воде, а Роланд на них только брызгался.

– Может, и ты искупаешься? – спросила бабушка, но я покачала головой:

– Нет, я тут посижу.

Мне хотелось побыть рядом с ней. Мы с бабушкой сидели на террасе со стеклянным ограждением, за круглым столиком, над которым возвышался зонт. Бабушка в задумчивости провела рукой по мраморной столешнице.

– Хочешь пить? Может, заказать лимонада?

Но мне хотелось просто побыть с ней. До обеда оставалось совсем немного времени. Сидеть на террасе было приятно. Ресторан располагался на склоне, который спускался к реке, и был со всех сторон окружен кудрявым кустарником. Уже зацвела и запахла черемуха, на сирени появились бутоны, воздух наполняло жужжание пчел и шмелей.

Ресторан представлял собой низкое, выкрашенное в белый цвет здание с террасой. Мы решили, что обедать лучше именно на террасе, и бабушка заказала там столик. Я поглядела на нее. Маленькая, худая рука бабушки все еще медленно поглаживала мрамор. Я дотронулась до нее.

– Бабушка…

– Да?

– Я бы хотела спросить тебя об одной вещи.

Она кивнула.

– Видишь ли, мы с Каролиной очень подружились и хотим уехать из дома. Мы собираемся подыскать себе работу на лето, чтобы быть вместе. Но родители пока ничего не знают. Как мне уговорить их, чтобы они согласились?

Бабушка ответила не сразу. Выдержав паузу, она спросила, означает ли это, что Каролина уходит от нас.

– Да, но она объявит об уходе не раньше, чем мы найдем место.

– А ты сама что об этом думаешь?

Бабушкин взгляд был очень серьезен. Я вздохнула и беспокойно посмотрела вниз, на реку. Вот-вот могли вернуться остальные, времени почти не оставалось; и тем не менее мне нужно попытаться сделать так, чтобы бабушка поняла нас.

– Я хочу лучше узнать Каролину, а она хочет узнать меня. Дома у нас ничего не получается, да и не может получиться, потому что мы с ней находимся в разном положении. Так невозможно. Мы с ней подруги – и все время ссоримся. Ну, подумай сама: я – молодая фрекен, а Каролина – горничная. Лучше уж я тоже стану горничной. Только бы мы были вместе…

Тут дыхание у меня перехватило. Внутри росло отчаяние. Мне казалось, что я, как ни странно, только теперь поняла, насколько сложным было наше положение. Оно стало ясным для меня только теперь, когда я все проговорила вслух.

– Понимаешь, мы так больше не можем. Это ужасно…

Еще немного, и я бы расплакалась. Бабушка испытующе глядела на меня, но не произносила ни слова.

– Нам нужно уехать. Это единственный выход. Если все будет идти, как идет, то тогда я не знаю, что сделаю. Сбегу из дома.

Я стиснула бабушкину руку, и она ответила на мое рукопожатие.

– Ты меня понимаешь?

Бабушка кивнула:

– Что я могу для вас сделать?

– Пожалуйста, поговори с родителями. Места мы пока не нашли, но мы будем искать дальше. Что-нибудь непременно отыщется. Но если родители заупрямятся и меня не отпустят – что я тогда буду делать? Каролине кажется, что все просто. Она не сомневается, что все пройдет хорошо. Но я-то знаю свою маму: стоит мне очутиться за порогом маленького уютного дома – и ей уже везде мерещатся опасности. Дома со мной ничего случиться не может, но за его пределами… Она ни за что меня не отпустит, если только ты…

Бабушка чуть улыбнулась и, подавшись вперед, заглянула мне в глаза.

– Я подумаю, чем вам помочь. Можешь на меня положиться.

Она еще раз пожала мою руку, а затем отстранилась.

– В Стокгольм ты звонила из-за работы?

– Да, только мы им не подходим. В Замке Роз есть как раз два места. Но нам не хватает образования.

– Неужели? – бабушка усмехнулась. – Подожди-ка… Замок Роз… что-то знакомое. А кто хозяева замка?

– Не знаю. Я не догадалась спросить.

Тут я заметила, что Каролина и Надя выходят из воды. Бабушка помахала им рукой. Они помахали в ответ и легли на траву, чтобы обсохнуть; у нас оставалось еще несколько минут. Я наблюдала за бабушкой. Ее лицо было замечательно тем, что все его черты находились в согласии друг с другом, весь бабушкин облик излучал спокойствие и гармонию. Она глядела на меня открыто, но в ее глазах все же крылась какая-то тайна.

Что же она знала такое, чего не знала я?

Может быть, именно сейчас мне предоставляется случай спросить ее про папу и Каролину? Вполне вероятно, что бабушка привела ее в наш дом, чтобы отец и дочь познакомились друг с другом. Что если папа и вправду – Каролинин отец?

Неужели сейчас я могу спросить об этом?

Соблазн был велик, но я никак не решалась.

Могло показаться, будто я проверяю Каролину, а ведь я дала слово, что во всем буду ей доверять. К тому же я вовсе не была уверена, что бабушке что-то известно, – возможно, она только удивится моим странным фантазиям.

Вдруг я покраснела. Я почувствовала на себе ее взгляд и хотела отвернуться, но скрыться от ее серых глаз было нельзя.

– Ты хочешь сказать еще что-то?

– Нет.

– Мне так показалось.

Внезапно меня осенило: что если спросить о маме Каролины? Насколько близко бабушка ее знала?

Услышав мой вопрос, она потупилась и даже вздрогнула, хотя, быть может, это мне показалось. Задумавшись на мгновение, бабушка проговорила с запинкой:

– Нельзя сказать, чтобы я знала ее слишком близко… Но мне доводилось встречать ее.

– И какой была ее мама?

Снова то же колебание в голосе:

– Видишь ли… мы всегда виделись мельком… но она показалась мне человеком добрым и славным. Ее было легко полюбить, так же как Каролину. Есть люди, к которым невольно привязываешься.

– Выходит, Каролина похожа на свою мать?

– Похожа?.. Я слишком мало знала ее, чтобы судить о таких вещах.

– Отчего она умерла?

– Подробности мне неизвестны. Все случилось внезапно. Мне кажется, ее мать была глубоко несчастна.

– Несчастна… но почему?

– Не знаю… как тебе сказать? Пожалуй, у нее был трагический склад характера. Но я уже говорила, что знала ее слишком плохо.

– А у Каролины такой же характер?

– Не думаю. Каролина гораздо сильнее.

Помолчав, бабушка бросила на меня быстрый взгляд.

– А почему ты привела ее к нам? – спросила я. На секунду она задумалась.

– Так получилось – случайно. Она как раз пришла ко мне просить помощи.

– Пришла к тебе? Но почему?

– Каролина убежала из дома. Разве она не рассказывала?

– Нет. Она редко рассказывает о себе.

– Но в то время она не делала из этого тайны. Она была такой вспыльчивой. – Бабушка усмехнулась, но тут же стала серьезной. – Дело в том, что ее дорогой отчим женился во второй раз. У Каролины неожиданно появилась мачеха, и ее положение в доме стало невыносимым.

– Теперь я вспоминаю, Каролина действительно рассказывала об этом. Похоже, ее мачеха – ужасная женщина.

– Да, там было много странного. Она была интриганкой и делала все, чтобы испортить отношения между Каролиной и отчимом. Кончилось тем, что Каролина сбежала. Однажды она пришла ко мне и спросила, не могу ли я найти ей работу. А вы как раз нуждались в горничной, вот я и решила: почему нет?

– Но почему за помощью она обратилась именно к тебе?

– Наверное, не так уж много было людей, к которым она могла обратиться.

В голосе бабушки снова появилось замешательство, она будто взвешивала каждое слово на аптечных весах.

Оказывается, она следила за судьбой Каролины. Она запомнила ее еще ребенком, потому что уже тогда в Каролине было что-то особенное. А с тех пор как мать Каролины умерла, и девочка осталась с отчимом, бабушка и вовсе не выпускала ее из виду…

Тут она замолчала и, улыбнувшись, добавила:

– Но Каролина не единственная, с кого я не спускаю глаз…

– Я это знаю.

Бабушка понизила голос.

– Есть люди, которых нельзя забыть. Каролина как раз такая.

– Я знаю, и поэтому хочу лучше узнать ее, – шепнула я.

Мы встретились взглядом. Но рядом послышался смех, и бабушка обернулась.

– Ну что ж, теперь все в сборе. Можно начинать!

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Услышав о двух одиноких детях из Замка Роз, Каролина так и загорелась. Она беспрестанно думала о них и осыпала меня и себя упреками.

Какой же дурой надо быть, чтобы доверить мне такой важный разговор! И какая с моей стороны была глупость упустить удачу, которая так и шла нам в руки! Нужно было соглашаться немедленно.

Она никак не хотела понять, что в замок приглашают девушку и молодого человека, а не двух девушек. Каролина не сомневалась, что, возьмись за дело она, все было бы уже улажено. Она бы непременно добилась своего, она бы просто заставила их изменить условия! Каролина говорила об этом совершенно серьезно и даже стукнула кулаком по стене:

– Нужно было бороться! Но, может быть, не все еще потеряно… Кажется, у меня есть идея.

Теперь она глядела на меня задумчиво, и мне пришлось еще раз напомнить, что в замок приглашают девушку и молодого человека. Но Каролина ничего не слышала. На губах у нее появилась загадочная улыбка, глаза опасно заблестели.

– Если бы туда приглашали двух молодых людей, было бы куда хуже…

О чем она говорит? Каролина принялась кружить по комнате, бормоча нечто странное: против судьбы не пойдешь, мы даже можем поплатиться за это, а Замок Роз – это судьба, и она это чувствует. И не позволит мне загубить все дело. Отныне Каролина берет его в свои руки.

– Место будет наше! Вот увидишь!

Я напомнила, что от компаньонов также требуется образование – даже если ей удастся убедить хозяев взять двух девочек, это вовсе не означает, что мы им подойдем. Но в ответ Каролина только рассмеялась. Образование – вот еще глупости!

– Дай-ка мне адрес замка! Они увидят, что значит образование!

Каролина азартно расхохоталась, но, услышав, что адреса я не записала, сразу стала серьезной.

– Так я сама его раздобуду! Неужели ты думаешь, что это меня остановит?

Я промолчала. В глубине души я была уверена, что, сколько бы она ни старалась, этого места нам не видать. Пусть Каролина пишет в замок, а я тем временем продолжу поиски. Бабушка наверняка мне поможет. У нее есть знакомые фермеры, а летом в хозяйстве всегда нужны рабочие руки. Спрошу-ка я у бабушки. Хорошая идея, мне стоило подумать об этом гораздо раньше: ведь если место для нас найдет она, то уговорить маму будет гораздо проще. Бабушка выступит нашим гарантом.

Так я и поступила. И с этой минуты все пошло совершенно не так, как я себе представляла. Перво-наперво бабушка, не дожидаясь, пока мы найдем место, рассказала обо всем маме и папе. Такого я никак не ожидала. Как бабушка повела дело, я не знаю, но уже на следующее утро наш план открыто обсуждался за завтраком.

Я так и отпрянула на стуле, когда мама заговорила о том, что, по мнению бабушки, я бы могла подыскать себе работу на лето. Это пойдет мне на пользу. Дома занять себя почти нечем, а бездельничать – нехорошо. Ведь я до сих пор даже понятия не имею, что значит работать по-настоящему. А пора бы мне уже с этим познакомиться.

– Что ты на это скажешь?

Мама говорила так, будто готовилась к сопротивлению, к тому, что ей придется меня уговаривать и объяснять выгоды этого предложения. Бабушка молчала, а папа, испугавшись, что я расстроюсь, заметил маме, что она слишком сгущает краски.

– Решение, безусловно, остается за тобой, – заключил он, обращаясь ко мне. – Мы тебя не неволим.

– Да-да, и Каролина непременно должна ехать с тобой вместе, – подхватила мама. – Мы подумали, что так вам будет веселее. Каролина уже привычна к работе и, кроме того, вы хорошо ладите, верно?

Я кивнула и украдкой взглянула на бабушку. Удивление мое было столь велико, что я не могла вымолвить ни слова. Серые бабушкины глаза смотрели на меня серьезно, но на самом дне ее взгляда я различила улыбку.

– Я подумала, что раз ты отказалась от конфирмации, то работа пришлась бы тебе весьма кстати, – сказала она.

– Вот-вот, – мамино лицо приобрело значительное выражение. – Но ты еще можешь передумать. Я навела справки, пастор готов тебя принять.

– Нет, я не передумаю.

Ко мне снова вернулся дар речи. Я понимала, что мама в последний раз пытается настоять на своем. В ожидании помощи она переводила взгляд с папы на бабушку и обратно, но бабушка продолжала сидеть неподвижно, а папа только потупился.

– Так значит, ты считаешь, что тебе лучше пойти работать, в чужой дом?

– Да.

– Даже если жизнь там не всегда будет сахарной?

– Да.

– Ну что ж… Будь по-твоему!

Мама провела одной рукой по тыльной стороне другой. Мол, пеняй на себя.

– Ты ведь даже пол подмести не умеешь! – вздохнула мама.

– Мы уже все решили, но не мешало бы поговорить и с Каролиной, – вмешалась бабушка. – Возможно, у нее совсем другие планы.

Все согласились с ней и пригласили Каролину в комнату.

На этот раз ее актерские способности заставили меня восхищаться по-настоящему. Сначала она только слушала – молча и вдумчиво; затем задала несколько разумных вопросов, показывая, что не хочет принимать опрометчивого решения. Казалось, Каролина хочет все тщательно взвесить; ее игра была настолько убедительна, что в какое-то мгновение я испугалась, что она откажется.

Каролина повела себя очень умно. Маме с папой пришлось ее уговаривать, и, когда Каролина наконец согласилась, они считали это своей заслугой.

– Я понимаю, какая ответственность ложится на мои плечи, но думаю, что справлюсь, – сказала Каролина.

При этих словах мамино лицо просияло. Позабыв все опасения, она чувствовала радость и облегчение, как будто одержала большую победу.

Каролина стояла, скромно потупившись, и ни одна ее черточка не выдавала того триумфа, который она испытывала.

Но и бабушка была актрисой не хуже. Неожиданно я поразилась их сходству.

– Дело в шляпе! – шепнула она чуть погодя.

Помимо прочего, мы решили, что бабушка, используя свои связи, займется поиском места. Она считала, что дело это будет не слишком трудное. Крестьяне почти никогда не приглашают работников, но от предложенной помощи не отказываются. То, что мы будем работать вместе, вовсе не означало, что делать нам придется одно и то же. Вполне возможно, что одна из нас будет работать во дворе, а другая – в доме. Во все время разговора Каролина ни словом не обмолвилась о замке, а я-то боялась, что она поспешит рассказать о нем, как только речь зайдет поисках места. Возможно, она начала понимать, что переубедить хозяев замка будет не так уж просто. К чему им уступать, если кругом полно желающих?

Но я ошиблась. Каролина вовсе не думала сдаваться. Ночью она тихонько пробралась ко мне в комнату – бледная, с потемневшими от волнения глазами.

Она помахала белым конвертом.

– Как его зовут, Аксель Торсон? Оказывается, Каролина приготовила письмо и даже раздобыла адрес замка, но сомневалась в имени управляющего.

– Торсон, правильно?

– Да. Правильно. Аксель Торсон.

– Можно я посмотрю, что ты написала?

Но Каролина отдернула руку и спрятала письмо за спину.

– Как же так? Неужели мне нельзя его прочитать?

– Не сейчас! Только когда мы получим ответ.

– Что за глупости? Как можно прочесть письмо, которое уже отослано?

– У меня остался черновик – его ты и прочитаешь.

– Но почему я не могу прочесть письмо сразу? – В конце концов меня оно касалось не меньше, чем Каролины.

– Я знаю, что делаю! Ты должна мне доверять!

Каролина мотнула головой и уставилась мне прямо в глаза. Тут я вспылила.

– Ты не отправишь этого письма, понятно? Если ты сейчас же не покажешь мне его, я сама напишу в замок и расскажу, что ты обратилась к ним против моей воли.

И я действительно бы так и поступила. Каролина поняла, что я не шучу, и, подойдя ближе, мягко положила руку мне на плечо.

– Успокойся и выслушай! Конечно, ты узнаешь, что там написано, ты имеешь на это полное право.

– Неужели?

Я впилась в нее взглядом, но она не обратила на это внимания.

– Я прочитаю то, что касается тебя, а про себя читать не буду. Если мы получим место, ты сразу узнаешь все, а если не получим, то это будет уже неважно. Ну как, согласна?

Я кивнула. Но я была сердита на Каролину. Судя по всему, письмо содержало нечто такое, что ей хотелось от меня скрыть. И это меня оскорбило.

Но тут я подумала о бабушке. Оскорбилась бы она на моем месте? Нет, она бы смогла понять Каролину. Что ж, мне действительно достаточно знать то, что она написала обо мне. Проглотив обиду, я дружески улыбнулась.

– Хорошо, будь по-твоему.

Каролина взглянула на меня с благодарностью.

– Ты, конечно, думаешь, что письмо нам следовало бы писать вместе, – что ж, я согласна. Но, поскольку ты вообще настроена против этой затеи, я решила, что лучше тебя не вмешивать. Да и родители могут быть против – ведь никогда нельзя предугадать… А так дело целиком и полностью в моих руках. Я решаю, что рассказать о тебе в письме. И я отвечаю за все. Понятно?

Ее доводы были разумны. Каролина действительно знала, что делала.

– Отлично! Значит, мир. А теперь я прочитаю то, что я про тебя написала.

И вот она принялась читать:

«Моя сестра Берта в настоящее время ходит в школу для девочек и думает продолжить занятия, став студенткой; она удивительно одаренный человек. Мы так близки друг другу, я и Берта! Сколько часов мы с ней провели в насыщенных беседах – не только о литературе и искусстве, но и о тайнах природы и жизни, и о многом другом, о чем беседуют образованные люди. Берта – мягкосердечная, глубокая натура, но у нее также есть практическая жилка: если обстоятельства требуют, она, не колеблясь, берется за дело и трудится, не жалея себя. Несмотря на сравнительно юный возраст, Берту отличают рассудительность и зрелость, и надо признать, иногда она ведет себя даже более зрело, чем я».

Слушать это без смеха было невозможно, и своим весельем я заразила Каролину – она так прыскала во время чтения, что я едва могла разобрать слова. Едва справляясь с приступами смеха, Каролина продолжала:

«К тому же Берта – одаренная музыкантша. Она играет на пианино, постоянно совершенствуя свое мастерство. Сейчас ее вниманием завладел Эдвард Григ, и в эту минуту, когда я пишу эти строки, в тишине растворяются последние звуки „Песни Сольвейг“.

– Ох, прекрати, ради бога!

Я так смеялась, что даже вскрикнула, Каролина не отставала; мы повалились на кровать и корчились в пароксизме смеха. Еще бы, как подумаешь об уроках музыки, которой я занималась по настоянию мамы… И как раз сегодня я мучила несчастного Грига, все верно. Выходит, в это самое время – под мамин стон – Каролина писала в замок. Я думала, что умру от смеха.

– Мы так весь дом перебудим.

Каролина взяла себя в руки и немилосердно возобновила чтение: «Мне кажется, у нас с сестрой есть склонность к философии, в особенности это относится к моей сестре, которая вообще отличается медитативным, глубоким душевным складом. Мы вместе внимательно изучили труды великих немецких философов: Шопенгауэра, Канта, Ницше и многих других. Мне бы хотелось особенно подчеркнуть это обстоятельство, потому что, прочитав в юном возрасте великих философов, легко можно прийти к убеждению, что на земле не осталось ни одной неизвестной мысли. Однако мой опыт подсказывает, что к одним и тем же мыслям можно возвращаться вновь и вновь, передавая их от одного поколения к другому, – для меня мысль не существует до тех пор, пока я не пропущу ее через себя. Только сделав ее своей, я вполне могу понять ее».

Тут Каролина остановилась.

– Последнее, кстати, правда, хотя звучит напыщенно, – сказала она.

Я перевела дух.

– Это все?

Я совершенно обессилела от смеха.

– Про тебя – все. Или ты думаешь, что этого недостаточно?

Да уж куда больше… Мне стоило больших усилий, чтобы не рассмеяться снова.

– Ты и вправду собираешься это отправить?

– Конечно. Ты же говорила, что мы должны быть образованными.

Мина у Каролины была самая комичная. Я заметила ей, что всем этим премудростям нам не научиться и за всю жизнь.

– А сами они, думаешь, научились?

Мы снова прыснули. Теперь я понимала, почему Каролина не хотела показывать мне той части письма, которая касалась ее. Если уж она так раззолотила мою незначительную персону, то как же она должна была украсить свою, и без того богатую красками!

О да, Каролина созналась, что читать это вслух было бы и впрямь неловко.

Итак, мы отправили письмо в замок.

Я надеялась, что его воспримут как шутку. Иначе бы им пришлось подумать, что Каролина страдает манией величия. Как бы там ни было, шансы у нас были невелики.

Мы с мамой продолжали изучать объявления о найме и ждать вестей от бабушки. Теперь, когда все было уже решено, мама старалась устроить нас как можно лучше.

Она заметно переменилась с тех пор, как от нас ушла Свея и Ловиса заняла ее место. Свея была необычайно властной женщиной, и мама слушалась ее, как маленькая. Связано это было с тем, что бабушка – мамина мать – умерла так рано, что мама едва ее помнила. Она носила в сердце неизбывную тоску по своей матери, и сама сознавала это. Именно поэтому перед сильной Свеей, которая к тому же была не прочь занять место бабушки, мама становилась безответным ребенком.

Но теперь она словно повзрослела. Ловиса была совсем не похожа на свою предшественницу. Пухлая, смешливая, она не имела ни малейшего желания повелевать и распоряжаться – все это она предоставила маме, в то время как Свея чувствовала себя хозяйкой в доме и оскорблялась, если какое-то решение принималось без ее участия.

Впрочем, нужно отдать ей должное. Свея была маминой надежной опорой: ее влияние было не только пагубным. С ней мама чувствовала себя более уверенно. Однако всему свой черед. Мама стала слишком зависеть от Свеи, и это мешало ей повзрослеть. В конце концов это увидела и сама Свея. Она знала, что слишком властолюбива, и на прощанье сказала маме:

– С Ловисой вам будет лучше!

Однако это было справедливо лишь отчасти. Каждая из них была хороша по-своему, и все же Свея правильно сделала, что ушла. Ловиса сменила ее как раз вовремя. К тому же именно Свея помогла найти новую прислугу, именно она привела к нам Ловису, и забывать об этом тоже нельзя.

Как уже говорилось, раньше мама предоставляла Свее управляться со всем домашним хозяйством, а сама предавалась мечтам, наигрывала печальные мелодии на пианино, вышивала по канве маленькими стежками и составляла изысканные композиции из цветов. В сущности, она жила в таком же замкнутом мире, как и наш папа.

Но теперь ей пришлось вернуться к реальности, у нее появилось много дел. Как ни странно, маме это пришлось по вкусу. Однако мы, привыкшие к ее податливости и сговорчивости, теперь обнаружили, что манипулировать мамой не так-то просто. Нрав у нее был по-прежнему мягок, но мы уже не решались перечить ей так, как делали это раньше. У мамы внезапно появилось понимание того, что она хочет.

Тогда же мама стала волноваться за Роланда, так как он как раз не имел понятия о том, что он хочет и кем станет в будущем. Мама считала, что ему уже пора задуматься об этом. Учеба его явно не занимала. Маме случалось заставать его за другими делами в то время, когда он должен был учить уроки. Она часто жаловалась на Роланда Ловисе, а та в ответ принималась расхваливать удивительного Гуннара.

Дело в том, что у Ловисы было одно большое пристрастие – дети ее брата, Гуннар и Стина. Стина была ровесницей Нади, а Гуннар – Роланда, так что у Ловисы всегда был повод поговорить о племянниках.

– Вот-вот, и с малышкой Стиной то же самое… И с Гуннаром – точь-в-точь… – подхватывала Ловиса, стоило маме сказать что-нибудь о нас.

Они обе надеялись, что Роланд станет врачом или адвокатом, но пока он не особо оправдывал надежды.

– Наверное, пойдет в военные, – говорила мама, а Ловиса тут же подхватывала с сочувствием:

– Вот беда. А Гуннар – совсем напротив. Его от книжек за уши не оттащишь. Вот вырастет – станет профессором, говорю я, бывало, своему брату.

– Да, Роланд, к сожалению, совсем другой, тут о профессорстве и думать нечего, – вздыхала мама. – Зато Берта – настоящий книгочей. Ей бы следовало родиться мальчиком.

Мама засмеялась. Но при этих словах я вздрогнула. Мне уже приходилось слышать нечто подобное.

В нашей семье я была «светлой головушкой».

Надя – красавицей.

А бедный Роланд – недотепой.

Говорилось это с нежностью и без задней мысли, но меня задевало всегда одинаково больно.

Выходит, у нас, у детей, были свои метки; каждый получил маленький ярлычок: умница – красавица – недотепа.

Светлая голова – что это значит? То же, что гений.

Единственными гениями, о которых мне приходилось слышать, были Стриндберг и Сведенборг. Папа перед ними преклонялся, но мама скорее недолюбливала: она часто повторяла, что к гениям относится с подозрением.

Так что же, она с подозрением относилась и ко мне?

И потом, что значит – «красавица»? Действительно, Надя была красивее меня, я и сама это знала. Но ведь она еще ребенок, а мне кажется, что красавицей может быть только взрослая женщина, никак не девочка.

Выходило, что раз я – не красавица, то никогда ею не стану.

Жаль. Мальчикам больше нравятся красавицы, чем умницы, и все это знают. Одаренные девушки на рынке невест ценятся низко. Лучше всего быть «хорошенькой и глупенькой».

Надя глупенькой не была. Когда она вырастет, ей, наверно, придется непросто. Если только она не окажется достаточно умна, чтобы притвориться дурой, – я слышала и о такой возможности. Но – только для хорошеньких. Дурнушки ни в коем случае не должны быть глупы: такие остаются незамужними.

Интересно. Мама всегда говорила «выйти замуж», «быть замужем».

А Каролина – «стать женой», «пожениться».

Бесспорно, тут была разница.

Хочу ли я «стать женой», я не знала.

Но «быть замужем» мне не хотелось точно.

Как мама могла сказать, что мне следовало родиться мальчиком?

Я догадывалась, почему она так сказала. У мальчика ум нашел бы лучшее применение. Талант был бы оценен по достоинству. А девочке он может оказаться просто не к лицу. Умная девочка – знак расточительности, злоупотребления дарами природы.

Мне доводилось слышать подобные рассуждения.

В каком-то смысле Роланду было проще всех. По крайней мере, с ним не связывали никаких ожиданий. Ему докучали разговорами, но зато самый маленький его успех встречали аплодисменты.

Со мной же все обстояло иначе: я могла только разочаровать. Ведь если все тебе достается даром, ты всегда будешь в неоплатном долгу.

Меня это очень расстраивало. К тому же про себя я знала, что никакая я не «светлая голова» и что меня такой только считают. Но не могла же я в этом сознаться! Тогда в их глазах я бы и вовсе перестала что-либо стоить.

Другой маминой заботой был интерес, который Роланд проявлял к девочкам. Подобные увлечения занимали слишком большую часть его времени, и мама надеялась, что конфирмация направит его мысли в иное русло. Только бы девочек туда приехало не слишком много. Я понимала, почему маме так хотелось, чтобы я была с ним: она рассчитывала, что я присмотрю за братом. Я видела маму насквозь.

Однако Ловиса ее успокоила. Исключительный Гуннар тоже увлекался девочками, все естественно. Да он и не виноват. Не только мальчишки бегали за девочками, но и наоборот, причем Гуннар пользовался их особой любовью. Девчонки его буквально преследовали.

– А когда Роланд станет офицером, да наденет красивую форму, и у него от девушек не будет отбою, – утешала Ловиса.

На Стургатан мне время от времени встречался один мужчина. На нем была синяя форма. Он появлялся в определенное время, и я тайком старалась подкараулить этот час.

Можно ли назвать это преследованием?

Мне это в голову не приходило.

Я едва смела взглянуть на него.

У него были такие странные, лучистые глаза.

Но я всегда смотрела вниз и лишь изредка отваживалась встретиться с ним взглядом: я чувствовала, что он на меня смотрит – а он смотрел на всех девочек, – и его взгляд жег мои веки, как огонь, и сердце у меня начинало биться быстрее.

Так значит, он был офицером. У мамы, однако, выходило, что военную карьеру выбирает только тот, кто больше ни на что не способен. Меня это озадачило. Подумать только…

Я ничего не знала об этом человеке – даже его имени.

И никому о нем не говорила. Ни одной душе. Мне и в голову не приходило кому-то о нем рассказывать. Но иногда я думала о нем, читая стихотворение или роман о любви.

Я представляла, что люблю его.

Вспоминала благородный профиль. Его лучистые глаза…

Он был блондин или брюнет? По-моему, брюнет…

Я так ясно видела, как он появляется вдалеке на Стургатан, слышала, как его каблуки стучат по мостовой. Он идет прямо на меня, я замедляю шаг, он приближается и, чуть посторонившись, проходит мимо. Тротуар так узок, что мы почти касаемся друг друга рукавами.

И все.

Стук каблуков замирает вдали, он уходит, а я жду следующей встречи.

Я никогда не оборачивалась.

Я так никогда и не узнала его имени.

Но ничто не могло доставить мне большей радости – внезапной и беспричинной, – чем эти короткие встречи. А потом, когда он уходил, я почти всегда ощущала тоску, как будто чего-то лишившись.

Как я сказала, мы так и не познакомились.

Иногда мне казалось, что я из тех, кто никогда не полюбит и не узнает, что такое утрата. И тогда я обычно плакала.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Бабушка уехала.

Мама в ожидании вестей перебралась с Надей и Ловисой в деревню. Роланд тоже не остался дома: перед конфирмацией ему захотелось навестить своего школьного товарища.

И вот мы остались одни: я, папа и Каролина. Делать было особенно нечего, основную часть времени мы проводили в саду, выпалывая сорняки.

Папа, как обычно, почти не выходил из своей комнаты: мы видели его, только когда садились за стол. Папа разрешил, чтобы я помогала Каролине накрывать на стол и чтобы она обедала вместе с нами, раз нас теперь только трое. Но Каролина отказалась и от того, и от другого. Она не собиралась оставлять свою роль.

Положение было мучительным. Получалось, что одна дочь сидит за столом рядом с папой, а другая прислуживает ей, бесшумно двигаясь вокруг стола.

Я чувствовала себя отвратительной избалованной дочкой из сказки о Золушке и даже поделилась своим чувством с Каролиной, но она только рассмеялась. «Ничего, потерпишь», – сказала она.

Папа обычно ел молча, погрузившись в свои мысли. Но иногда он выходил из задумчивости и пытался завязать разговор. Беседа шла туго и всегда была мне в тягость. Мне становилось жаль саму себя. А Каролина, которая, казалось бы, первая нуждалась в сочувствии, меня только дразнила. Она легко порхала вокруг стола, была улыбчива, мила и, как всегда, прекрасно справлялась с ролью.

Поскольку я сидела за столом мрачная, в поисках помощи папа часто обращался к Каролине: она налету ловила его взгляд и тут же предпринимала нечто такое, что поднимало настроение за столом. Что ни говори, Каролина была очень изобретательна; к тому же ситуация ее порядком забавляла. Ее веселье было так очевидно, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не показать ей язык или не состроить какую-нибудь рожу. Каролина была несносна.

Но несносной она становилась, только когда мы садились за стол, в остальное время мы хорошо ладили. Разумеется, мы жили в большом напряжении: день проходил за днем, а новостей все не было. Ни от бабушки. Ни из замка.

Я больше рассчитывала на бабушку, но Каролина думала только о Замке Роз. Каждое утро она летела на почту узнать, нет ли письма. Она не стала указывать на конверте наш адрес, и ответ должен был прийти до востребования. Каролина делала так всегда. Почему – я не знала.

И вот однажды утром, когда Каролина убежала на почту, бабушка наконец позвонила. Она нашла для нас новую горничную. Девушку звали Эстер, и она могла приступить немедленно. Эстер была готова пробыть у нас до осени, если Каролина захочет вернуться, но она также может остаться, если Каролина решит уволиться. Что ж, лучшего нельзя было и желать. Бабушка уже написала маме в деревню.

Она также успела заручиться согласием двух фермеров, но, на ее взгляд, можно было найти что-нибудь повеселее, и поэтому она советовала подождать еще несколько дней. Она продолжит поиски и перезвонит.

Только я положила трубку, как вбежала Каролина. Щеки у нее порозовели, в руке был белый конверт. Глаза Каролины сияли.

– Пришел ответ из замка! Место наше!

Неужели такое возможно? Я хотела прочитать письмо, но Каролина пустилась в пляс, обмахивая свое разгоряченное лицо конвертом, словно веером. Она была вне себя от радости, пела и свистела, как сумасшедшая.

– Ну, пожалуйста… Дай же и мне прочитать! Каролина неожиданно опустилась на пол, юбка легла изящными складками. Она прижала письмо к сердцу и вперила взгляд прямо перед собой с выражением мечтательности и отрешенности. Я осторожно тронула ее за плечо.

– Каролина! Покажи мне письмо.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня с отчуждением.

– Но ведь письмо адресовано мне.

Я онемела. Что же, мне нельзя его прочитать? Ведь меня оно касалось не меньше, чем Каролину.

Но она вдруг перестала понимать самые простые вещи, сделалась глуха к моим доводам – разговаривать с ней стало невозможно.

– Я же сказала: место наше, – повторила она. Она полагала, что этого с меня будет довольно.

– Кто написал ответ? Аксель Торсон?

Она не ответила и на это.

Каролина казалась такой смущенной, что я не могла на нее сердиться. Скорее я испугалась – и попробовала действовать уговорами.

– Разве ты забыла, что это я нашла объявление?

– Не забыла. Но ты никогда не верила, что нас туда пригласят. И это я написала им письмо.

Я напомнила Каролине, что и понятия не имела, что она пишет в замок. Ведь она поставила меня перед фактом. Если бы она попросила, я бы ей помогла, но она же мне этого не позволила! Она пришла ко мне лишь тогда, когда все было уже готово.

– Ты бы никогда им не написала, – ответила Каролина. – А если бы и написала, то не видать нам этого места как собственных ушей.

Я не могла сдержать улыбку.

– Да, я бы, пожалуй, написала иначе…

– Не видать как собственных ушей!

– Возможно, но…

– Это – только моя заслуга. И тебе следует сказать мне спасибо.

Что тут прикажете делать? Не могла же я отправляться в замок, не зная, что меня там ожидает. Так странно, что она не хочет, чтобы я прочитала ответ.

– Если бы ты хоть раз доверилась мне! – воскликнула Каролина.

Хитрая. Она знала, что каждый раз, когда она пеняет мне за недоверие, меня охватывает чувство вины. Мне стало стыдно. Я развернулась и сделала шаг к двери. Я решила закончить этот разговор. И уйти.

Каролина вскочила с пола и бросилась за мной следом. Встретив ее ясный, смеющийся взгляд, я тут же позабыла все свои горькие мысли.

– Давай сядем.

Мы опустились на диван, она с одного краю, я с другого. Сняв туфли, мы забрались с ногами на сиденье, Каролина игриво меня пихнула.

– Глупые-глупые ножки хотели от меня убежать…

Я тоже пихнула ее, эта игра продолжалась некоторое время.

– Я, наверно, очень противная?

– Да уж…

Она мягко улыбнулась.

– Я знаю, что неисправима.

– Видимо, да…

Каролина вздохнула, подобрала ноги и принялась задумчиво раскладывать вокруг себя юбку.

– Я обещала показать тебе письмо, когда нас пригласят в замок? – спросила она, накрывая мои ноги краешком своего подола.

– Обещала.

– Я не отказываюсь от своих слов. Ты, конечно, можешь прочесть оба письма. Но мне бы хотелось, чтобы это произошло чуточку позже.

Она взглянула на письмо, которое держала в руке, а затем положила его на расстеленную юбку; теперь оно лежало между нами, и я вполне могла до него дотянуться. Я прикинула, успею ли я его схватить, но не пошевелила и пальцем. Интересно, к чему она клонит?

Каролина медленно отпустила конверт и издала легкий, печальный вздох:

– Вот, читай! Но если ты хочешь показать мне… как своей сестре… что ты мне доверяешь… то ты подождешь, пока мы сядем в поезд.

Каролина сделала паузу, стараясь поймать мой взгляд. В ее глазах была грусть, они смотрели нежно и доверчиво.

– Я бы оценила это по достоинству!

Я не отвечала и по-прежнему сидела, не двигаясь. Каролина снова вздохнула.

– Конечно, ты вольна поступать, как сочтешь нужным…

Она опять протянула руку к письму и медленно пододвинула его ко мне: одно движение – и письмо окажется у меня. Но я не двигалась. Тогда Каролина выпустила его. Медленно и с нежностью она протянула мне свою маленькую мягкую ручку. Я взяла ее, оставив письмо на диване.

– Спасибо, сестра, – шепнула Каролина.

Я не могла выговорить ни слова, я была и тронута, и обеспокоена одновременно. Что все это значит? Я напоминала себе актрису второго плана, которая вдруг получила слишком большую роль и, ослепленная блестящей игрой примадонны, сбилась с текста. Я была уничтожена, моя рука, словно неживая, лежала в руке Каролины. Я была никудышной актрисой и потому безвольно ждала, что будет дальше.

Я волновалась, чувства переполняли меня.

Внезапно Каролина вскочила и звонко рассмеялась:

– Значит, не зря я писала про философию!

Волшебство разрушилось, я тут же пришла в себя.

– Но ведь все это хвастовство. Это ужасно…

– Почему? Похоже, в замке мое письмо произвело впечатление.

Я не могла удержаться от смеха: ее радость была так заразительна, что я отбросила все опасения. Пан или пропал. Мы сидели в обнимку, хихикая, как два ребенка.

Но почему же хозяева уступили? Почему согласились взять двух девушек?

Может быть, вместе с нами они пригласят и молодого человека?

Каролина ничего не ответила: я все увижу сама, когда мы приедем в замок. Она пожала плечами. Ведь нас пригласили – вот что главное. Нужно поскорее отправляться в путь.

В письме говорилось, чтобы мы дали телеграмму о приезде: нас встретят на станции.

– Что до меня, то я готова ехать хоть завтра! – сказала Каролина.

Я позвонила бабушке и сообщила, что все устроилось.

– Мы едем в Замок Роз, решено! – крикнула я. – Сначала они хотели пригласить девушку и молодого человека, но потом передумали. Нас уже ждут!

Бабушка нас поздравила, но снова задумалась о том, что же ей приходилось слышать о замке раньше.

– По-моему, с замком связано какое-то трагичное событие, только очень давнее. Наверняка сейчас там живут уже другие люди.

В деревне у нас телефона не было. Я позвонила в лавку и попросила отправить кого-нибудь к маме и передать ей, чтобы она скорее позвонила домой. Но звонить мама не стала, а вместо этого приехала первым же автобусом, оставив Надю и Ловису в деревне.

С тех пор все пошло как по маслу.

Эстер, новая горничная, приехала на следующий лее день. А еще через день мы с Каролиной отправлялись в путь. Мы уже дали телеграмму в замок и сообщили, с каким поездом нас ждать.

Мама помогла нам уложить вещи.

Я думала, что теперь должна одеваться так, как одевалась у нас Каролина: синее платье и белый фартук по будням, черное платье и кружевной фартук по воскресеньям и праздникам. Но мама рассудила иначе. Ведь нас приглашают в качестве компаньонок, а не горничных, так что и одеваться мы должны как обычно. У хозяев могут быть какие-то особые пожелания, но это выяснится только по приезде.

Мама также предложила осмотреть гардероб Каролины: может, ей понадобится что-то купить? Но Каролина отказалась. У нее есть все, что нужно. К тому же вещи уже уложены.

Каролина привыкла жить не дома, и скорый отъезд был ей не в диковину. Но я расставалась с домашними впервые. И потому волновалась. А Каролина все повторяла:

– Я ведь с тобой…

Как раз сейчас это было слабым утешением. В глубине души я боялась именно из-за нее. Я боялась оставаться с ней наедине вдали от дома. Мысль о замке словно околдовала ее. А ведь мы задумали все ради того, чтобы побыть вдвоем и лучше узнать друг друга. Вот для чего мы отправлялись в путь. Неужели она про это забыла?

Каролина словно вошла в транс.

Я ее больше не интересовала.

Отныне Каролину занимали только дети – обитатели замка. Остальные словно перестали существовать.

Детей, как мы узнали из письма, звали Арильдом и Розильдой.

Розильда – это, конечно, совсем не то что Берта.

Живя на хуторе, вполне можно называться и Бертой. Но называться Бертой в замке – да еще в Замке Роз – мне было неловко.

Мне никогда не нравилось мое имя, но в последнее время я не страдала из-за него так сильно. Каролина умела произнести его так, что оно звучало почти красиво. Но делать это умела только она…

Арильд, Розильда – и Берта! От одной мысли об этом у меня по спине бежали мурашки.

– Можешь назваться как-нибудь иначе, – сказала Каролина.

Как это? Ведь она уже написала, что меня зовут Берта!

– Ну и что? Может, у тебя несколько имен. Они ведь понятия не имеют, кто ты. Называйся как хочешь!

У нее все так просто! А вот у меня – нет. Я не актриса, я не могу перевоплощаться то в того, то в другого, мне приходилось мучиться с той Бертой, какая у меня есть.

Ничего тут не поделаешь. Больше мы об этом не заговаривали.

Каролина также предложила, чтобы все наши письма приходили до востребования. В замок наверняка приходит много почты, и одно письмо может легко затеряться. Если же мы будем забирать почту сами, то беспокоиться об этом не придется. Кроме того, у нас появится повод для ежедневной прогулки – хотя бы в этот час мы сможем быть наедине.

Я горячо с ней согласилась. Нам действительно необходимо сделать так, чтобы иногда нас оставляли с глазу на глаз. Иначе вся затея теряла смысл. Каролина не забыла подумать об этом, и я успокоилась: она, конечно, была поглощена своими мечтами, но все же помнила и обо мне. Она ничего не забыла и не думала меня бросить, чего я так опасалась.

Вот только почта может оказаться так далеко от замка, что пешком туда не доберешься…

Каролина замотала головой. Она все выяснила. Почта находится не так уж далеко. Я невольно удивилась ее предусмотрительности.

– Похоже, ты все продумала.

Каролина улыбнулась.

– Я же говорила. Ты должна больше мне доверять. Уж я-то знаю, как управляться с жизнью.

Каролина любила повторять: «Я-то знаю, как управляться с жизнью». Эти слова должны были вселять в меня уверенность, но выходило иначе: они заставляли меня вздрогнуть. Каролина умела произнести их цинично, почти безжалостно. И вместе с тем она будто судорожно цеплялась за эту фразу, потому что на деле вовсе не была так уверена в себе, как хотела казаться.

Кому-то может показаться странным, но меня пугала именно уверенная Каролина, а не смущенная. Впрочем, ее уверенность в себе не всегда страшила меня: иногда она бывала великолепна. Но когда это стремление утвердиться превращалось в наглость, мне становилось действительно не по себе: каждый раз, когда Каролина заговаривала об умении «управляться с жизнью», я старалась угадать, какая из ее половинок взяла верх в эту минуту.

Между тем мама никак не могла понять, почему наши письма должны адресоваться «до востребования». Неужели нас не отпустят гулять просто так, без предлога? Однако папа не придал этому значения. Если уж нам хочется, пусть так и будет.

Мама сдалась. Но ее тут же посетила новая мысль – позвонить в замок. Страшно отпускать нас из дому, даже не поговорив с людьми, у которых нам предстоит жить. Да и им наверняка покажется странным, что мать бросила детей на произвол судьбы.

Но тут в дело вмешалась Каролина. Она чувствовала себя глубоко оскорбленной и прямо заявила, что считает мамины слова знаком недоверия. Раз так, то лучше и вовсе от всего отказаться и уведомить об этом хозяев. Она не желает брать на себя такую большую ответственность, если относительно ее персоны есть хотя бы тень сомнения. Такого она не потерпит. Если бы ей доверяли, мама не стала бы так беспокоиться.

– Если в доме что-то не так, я не пробуду там и одного дня. Уж такие вещи я сразу замечаю.

Маме пришлось уступить, а папа, который вообще неохотно вникал во что-либо, помог нам ее успокоить:

– Я тоже не вижу смысла в этом звонке. По телефону все равно многого не узнаешь. Пусть девочки решают сами, раз уж им так хочется.

Я обещала регулярно писать. И непременно сообщить, если возникнут неприятности. Я не из тех, кто молча переносит страдания, будьте уверены.

Вскоре у мамы появился другой предмет для размышлений. Приехала Эстер – наша новая горничная. Это была тихая девушка, из тех, на кого можно положиться. Как правило, именно такие попадали к нам по бабушкиной рекомендации. Удивительно, что однажды она прислала к нам Каролину, подумалось мне. Вряд ли бы она остановила свой выбор на такой проказливой особе, не будь тут каких-то особых причин…

Назавтра папа с Эстер провожали нас на дрожках на станцию. Мама поехать не смогла, так как у нее был назначен визит к дантисту.

Когда пришла пора прощаться, папа разволновался. Мне всегда легко передавалось чужое волнение, я уже ощутила, как к горлу подступает комок, но, взглянув на Каролину, совладала с собой. Каролина выдержала роль до последнего. Она прощалась с хозяином, а не с отцом. И папа махал на прощанье служанке, между тем как рядом с ним уже стояла новая горничная. Он прощался не с дочерью.

Со мной все было иначе. Каролина, казалось, не замечала этого и сохраняла невозмутимость. Но в ее спокойствии мне почудилась фальшь.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Невероятно, не могу поверить.

Каролина взяла меня за руку. Ее глаза сияли.

– Мы едем в Замок Роз…

Казалось, она впервые была собой: занавес закрылся, спектакль кончился; видимо, она сама испытывала облегчение от того, что не нужно больше играть. Как только поезд тронулся, Каролина словно стала другим человеком, радостным и открытым.

– Такая удача. Все даже как-то чересчур замечательно.

Она вздохнула и принялась доставать из сумки бутерброды.

– Что, уже будем есть?

Мы позавтракали непосредственно перед тем, как ехать на станцию, но Каролина уже успела проголодаться как волк и впилась зубами в бутерброд с огурцом и телятиной. Глядя на нее, я не могла оставаться в стороне, и вскоре мы уже уписывали за обе щеки. Впрочем, это было довольно глупо: ведь путь нам предстоял не близкий.

– Ерунда, что-нибудь придумаем. Купим еще. Поезд подолгу стоит на каждой станции. И денежек у нас куры не клюют!

Каролина тряхнула звякнувшим кошельком – довольная, как ребенок.

Пока мы ехали в купе одни, но долго ли нам суждено наслаждаться таким комфортом, было неизвестно.

– На самотек это пускать нельзя!

С этими словами Каролина начала энергично наполнять купе нашими вещами.

– Купе не должно выглядеть слишком гостеприимным. Нужно создать здесь неуют. Ну-ка, помоги мне!

Мы разложили сумки по сиденьям, словно в купе ехало полно народа. На стратегически важных местах поместили кульки и жирную бумагу из-под бутербродов.

Ребячество Каролины быстро передалось и мне. Неожиданно все стало вызывать у нас веселье. Каждый пассажир, который проходил мимо по коридору, казался невозможно смешным. Мы наперегонки – кто глупее – сочиняли о них истории и хохотали так, что на глаза наворачивались слезы. На каждой остановке поезд пополнялся новыми жертвами нашей смешливости: мы становились в дверном проеме и, пихая друг друга, громко рассуждали о пассажирах, которые едут в нашем купе, но как раз сейчас отлучились. Нам самим тут еле нашлось местечко!

Говорили мы так убедительно, что дело чуть было не кончилось плохо. Мимо проходил кондуктор и услышал нас.

– Как тут у вас? Могу я чем-нибудь помочь?

Я истерически хрюкнула, но Каролина приняла серьезный вид и спокойно сказала:

– Спасибо, все устроится. Мы, кажется, взяли положение под свой контроль. Но все равно, спасибо за заботу.

Кондуктор исчез.

Мы задвинули дверь и просто взорвались от хохота.

Купе мы обороняли успешно. То и дело какой-нибудь несчастный делал попытку войти, но, бросив робкий взгляд на нас и на бутербродные обертки, останавливался. Затем он ретировался, а мы снова взрывались смехом.

За час нам удалось уничтожить все припасы, оставив лишь несколько кусков бисквита. Неожиданно нас обеих потянуло в сон. Я начала зевать, а поскольку это занятие не менее заразительно, чем смех, вскоре мы уже зевали наперегонки, рискуя вывихнуть челюсть.

Мы сидели друг против друга и смотрели в окно. Там неизменно – голубое небо, солнце, зелень леса и цветущие сады. Каролина распустила занавеску и спряталась.

– Буду спать. Ты бы тоже вздремнула. При этих словах сон у меня как рукой сняло и зевота пропала. Я вовсе не собиралась проспать все путешествие – даже одну секундочку!

Но, очевидно, намерение Каролины тоже не было слишком серьезно: она начала шумно всхрапывать, от чего занавеска, прикрывавшая ее лицо, забавно подлетывала, вверх-вниз. Я тут же забралась под свою занавеску, и некоторое время мы соревновались – чей храп дурашливее. Наше мастерство в изобретении новых храпов росло на глазах, и только мы пришли к выводу, что естественные звуки, сопровождающие сон, не обязательно должны быть монотонны, но могут развиться в высокое искусство, как дверь купе неожиданно открылась и вошел молодой человек.

Скорее всего, он слышал наш храп, но виду не подал. Сиденья были сплошь завалены пожитками, и он остановился в нерешительности, не зная, куда сесть.

Мы обменялись быстрыми взглядами, и Каролина сказала:

– Я уверена, что в этом поезде вы без труда найдете себе место.

Ее волосы были собраны в толстую блестящую косу. Теперь она положила ее на плечо и мило улыбнулась.

Что бы Каролина ни делала со своими волосами, это никогда не было случайностью. Ее косы – это целая история. Иногда она заплетала одну, иногда две. Но и в том, и в другом случае они были ненастоящими. Каролина срезала свои длинные, красивые волосы, когда вдруг ей захотелось сделать короткую стрижку. Мне кажется, она жалела об этом. Во всяком случае, она сохранила косы и прикрепляла их к головным уборам. Дома она всегда носила их под наколкой, так что мама даже не догадывалась, что Каролина постриглась. Теперь коса была прикреплена к соломенной шляпке, сдвинутой на затылок. Никому и в голову не могло прийти, что она ненастоящая. И вот Каролина сидела и кокетливо теребила ее рукой.

В молодом человеке, который остановился в дверях, было изящество: высок, строен; сердце мое забилось быстрее: он был одет в военную форму и чем-то походил на мужчину, которого я встречала на Стургатан. Конечно, это был не он, но глаза у него были такие же живые, и теперь их взгляд блуждал между Каролиной и мной.

– Дамы путешествуют без эскорта?

Каролина продолжала играть косой.

– Да, мы предпочитаем одиночество, – многозначительно сказала она.

– О, прошу прощения, не буду вам мешать.

Он слегка поклонился и сделал движение, чтобы уйти. Мне было немного жаль, что он уходит, тем более что в купе было жарко, и мы несколько раз пытались открыть окно, но оно не поддавалось. Молодой человек мог бы помочь нам. Я положила руку на оконный ремень, бросила быстрый взгляд на Каролину и одновременно пнула ее ногой. Каролина мигом поняла меня и начала расчищать возле себя место.

– Одну минуту… Не будете ли вы так любезны приоткрыть окно? Здесь довольно душно.

– Разумеется! – Он ухватился за ремень, и окно с шумом опустилось вниз. В ушах у нас засвистело, в воздух поднялись бумажки от бутербродов.

– Только не так сильно! – крикнула Каролина. Он снова ухватился за ремень и укрепил окно так, что осталась лишь щелка; ее, однако, оказалось достаточно, чтобы пропускать струю воздуха, которая была нацелена прямо на меня и беспрестанно, самым неподходящим и глупым образом ерошила мои волосы, совершенно не задевая Каролину.

Она тем временем успела приготовить место на скамейке:

– Вы можете посидеть с нами, но только недолго. Потом я буду вынуждена просить вас перейти в другое купе. Нам с сестрой нужно многое обсудить, и мы бы хотели остаться в одиночестве.

– Конечно, – он снял фуражку, опустился рядом с Каролиной и сделал легкий поклон в мою сторону:

– Так значит, вы сестры?

– Да.

Молодой человек перевел взгляд на Каролину: на ней его глаза остановились, выражая все большее удивление.

– Ни за что бы не догадался, что вы сестры.

Мы обе промолчали, но щеки у меня вспыхнули.

Можно ли выразить яснее, что Каролина слишком хороша, чтобы быть моей сестрой? Мне неожиданно захотелось послать его к черту.

– Далеко ли вы едете?

– Порядочно.

Теперь он обращался исключительно к Каролине и именно она ему отвечала. Я же боролась с развевающимися волосами. Кроме того, в лицо мне начало задувать дым и копоть.

– Отправляетесь на отдых?

– Я бы так не сказала…

Она с удобством откинулась на спинку и приняла вид светской дамы, привычной к путешествиям. Каролина говорила мне, что впервые едет вторым классом, и потому теперь чувствовала себя важной и держалась высокомерно. Но молодому человеку это, похоже, нравилось.

– Ваша поездка связана с учебой? – продолжал выпытывать он.

– Некоторым образом. Мы направляемся на свое первое место работы.

Я вздрогнула и слегка дотронулась до ее голени. Уж не собирается ли она рассказывать, куда мы едем?

– Как интересно. Расскажите!

Но я беспокоилась напрасно; Каролина мельком мне улыбнулась и ответила легким прикосновением ноги. Она просто поддерживает разговор. Я могу не волноваться.

– Что же тут интересного?

Она постаралась произнести это с недовольством, однако молодой человек оказался настойчив.

– Вы так не похожи на остальных… и вы, и ваша сестра…

Про меня он добавил только из вежливости. Незаметно было, чтобы я вызывала у него хоть какой-то интерес. Каролина тоже это почувствовала и ответила высокомерно:

– Я вас не понимаю.

– Нет? Но, уверяю вас, я сразу обратил на вас внимание. Когда вы только еще садились в поезд… когда вы вошли в коридор…

– Замечательно… Так у вас, значит, уже есть место в поезде?

Молодой человек не ожидал такого поворота, но сбить его оказалось не так уж просто. Он комично всплеснул руками:

– Есть, но в том купе не так приятно, как в этом. Однако теперь вы, наверное, немедленно захотите от меня избавиться?

– Не раньше, чем вы закроете окно.

Каролина кашлянула. Все это время в купе задувало дым и пар. Я отодвинулась от окна, и теперь ветер начал мешать и Каролине.

Молодой человек вскочил и поспешил выполнить ее просьбу.

– Вы позволите мне остаться здесь еще минуту?

Каролина кивнула, ее улыбка была очаровательна.

– Но только минуту.

– Обещаю… – он слегка поклонился. Возникла небольшая пауза: молодой человек обдумывал следующий раунд беседы.

– Надеюсь, вы не считаете меня навязчивым. Мне бы этого не хотелось.

– Нет, что вы.

– Значит, вы не сердитесь?

– Ничуть.

Зато я сердилась не на шутку! Он ведь уже закрыл окно и мог бы убираться восвояси. Мне хотелось привести в порядок волосы, но я не могла сделать это, пока он сидел в купе. Не потому, конечно, что мой вид имел для него какое-то значение; просто кому же приятно сознавать, что ты выглядишь как растрепанный репейник. Почему Каролина не выставит его поскорее? Ведь этот тип просто кокетничает! Неужели она не видит этого? Или ее это забавляет?

– Вы не расскажете немного о вашей работе? – снова заговорил он.

– О ней нечего рассказывать.

– Не может такого быть…

– Говорю же вам, нет!

– Знаете, что я думаю? Можно, я скажу?

– Что ж, если вас это развлечет…

Она пожала плечами, показывая, что лично ей – все равно.

– Мне кажется, вы отправляетесь в мир в поисках счастья. Я не прав?

– Нет. Мы едем работать, – голос Каролины стал строг, она поставила его на место.

Молодой человек примолк, видимо, соображая, чем бы загладить допущенный промах.

– Юные леди начинают трудовую жизнь?

Каролина вскинула брови и не ответила. Я видела, что игра начинает ее утомлять. Но молодой человек не сдавался.

– Что же умеет делать такая юная особа?

О моем существовании он, выходит, уже и вовсе забыл. Каролина заметила это, и разговор перестал забавлять ее. С ее стороны беседа была окончена.

– Мне кажется, если у вас нет другого предмета для размышлений, то вам не стоит дольше отнимать у нас время. Как я уже говорила, нам с сестрой нужно многое обсудить, и мы будем очень признательны, если вы оставите нас одних. К тому же вы обещали…

Каролина говорила как настоящая гордячка, но молодой человек не обиделся: он тут же поднялся на ноги и, улыбнувшись без тени досады, надел фуражку и отдал честь.

– Разумеется. Благодарю за приятную беседу и желаю удачи!

С этими словами он вышел.

Его уход меня не расстроил, но – как бы сказала моя мама – в молодом человеке бесспорно чувствовался «стиль».

– Ну что, кусочек бисквита?

Точный бросок – и у меня в руках оказалась четвертинка бисквитного торта. Сама Каролина уже успела набить рот битком и, разговаривая, осыпала сиденье крошками.

– Хорошо, что мы от него отделались! Снова можно быть собой! Мне он показался тщеславным. А тебе?

Я, конечно же, согласилась. Настроение снова улучшилось.

На всякий случай мы разбросали вокруг еще немного вещей и, вытянув ноги на сиденьях, принялись за торт.

В эту минуту дверь открылась и вошел кондуктор. Видимо, он не узнал нас и недовольно уставился на беспорядок.

– Вам придется здесь убрать! Сиденья предназначены для пассажиров, а не для хлама!

Каролина взглянула на него с укоризной.

– Это багаж вы называете хламом? Вообще-то это наше имущество.

Кондуктор сразу присмирел.

– Я имел в виду только кульки и бумажки… Тут словно целая компания отобедала…

– Так и есть, мы ехали не одни.

– Вот как… эээ… ну… Следующая «Суинебода»!

Он собрался уходить, но Каролина его окликнула:

– Разве для нас проезд бесплатный?

– Нет, почему же? – кондуктор смотрел на нее, не понимая.

– Наши билеты.

Каролина протянула их кондуктору, он густо покраснел.

– Спасибо.

Кондуктор ушел, а мы откинулись на сиденьях, погрузившись каждая в свои мысли. Каролина начала напевать мелодию, которая показалась мне знакомой, но вспомнить ее я не могла.

– Что это ты ноешь?

– А ты разве не слышишь?

– Это Эльвира Мадиган?

Каролина не ответила и продолжала петь.

– Эй! Это не Эльвира Мадиган?

Сначала я не разбирала слов, Каролина просто мурлыкала себе под нос, но тут она запела громче и с большим чувством:

Замок Роз, даю вам слово,

Тот, что высоко в горах,

Наполняют плач и стоны,

Нагоняя жуть и страх.

Последние слова захлебнулись в хихиканье.

– Где ты ее откопала? – спросила я.

Но Каролина только мотнула головой и повторила куплет с начала.

– Ну, ответь же, Каролина! Ты сама это сочинила?

– Ее пела Флора, разве ты забыла?

Флора действительно любила петь, но этой песни я не помнила. Флора – та самая старуха, которая помогала по хозяйству в нашем доме, жилось ей плохо, и мы часто носили ей в корзинках еду. Когда ей случалось выпить лишнего, она часто пела старые песни, какие поют на рынках, вполне вероятно, что среди них была и эта, хотя я ее не помнила.

– А как дальше? – спросила я.

Но Каролина знала только первый куплет. Видимо, Флора тоже не знала продолжения, потому что Каролина слышала от нее только начало. Так жаль, мне очень хотелось узнать, что за «жуть и страх» нагоняет замок на посетителей. Во всяком случае, стало ясно, почему Каролина стремилась именно туда. Она ожидала найти там нечто драматическое.

– Вот ты себя и выдала! – сказала я.

Но Каролина стала отпираться. Ей хотелось в Замок Роз вовсе не поэтому. Да и кто поручится, что в песне речь идет именно об этом замке. Песни такого рода встретишь где угодно, только имена и названия меняются от местности к местности.

Но ведь бабушка тоже говорила, что с замком связаны трагические события.

– Она могла слышать эту песню, – возразила Каролина, и мне пришлось с ней согласиться.

Каролина продолжала мурлыкать себе под нос, а я углубилась в свои мысли. Внезапно я вспомнила, что Каролина до сих пор ни словом не обмолвилась о письме, которое обещала показать мне в поезде. Я надеялась, что она не забыла обещания. Напоминать самой мне не хотелось. Будет гораздо лучше, если Каролина вручит мне его без принуждения. Я утешала себя тем, что ехать нам еще долго. Время пока есть.

Поезд стал сбавлять ход, следующая стоянка была более продолжительной.

– Ну как, пополним запасы продовольствия? – спросила Каролина, вставая.

– А что если кто-то сюда войдет?

– Не войдет. Мы вернемся раньше, чем начнут садиться новые пассажиры.

В нескольких кварталах от станции находилась кондитерская, и многие люди с поезда устремились туда. Мы были на месте в числе первых. В лавке сильно пахло сдобой – удивительный, насыщенный аромат. От прилавка мы отошли с большой картонкой, наполненной всякого рода печевом.

Выйдя на улицу, мы столкнулись с молодым человеком в форме. Он словно вырос у нас на дороге. Козырнул.

– . Могу я угостить вас кофе?

– Благодарю, но мы только хотели купить кое-что в лавке.

Молодой человек улыбнулся, выразив на лице сожаление:

– Снова неудача! – и, вежливо посторонившись, дал нам пройти.

Мы купили еще несколько газет и поспешили к поезду. Наше купе никто не занял, до отправления оставалось еще порядочно времени.

Каролина тут же извлекла из картонки венское пирожное. Я больше есть не могла, но Каролина, очевидно, еще не насытилась – картонка переместилась на стол, Каролина быстро извлекла из нее еще одно пирожное со сливками, очень похожее на первое, и так же быстро отправила его в рот.

– У тебя сливки на подбородке, – сказала я. Каролина поднялась, чтобы достать из сумки зеркало. Она как раз рылась в своих вещах, как вдруг громко вскрикнула, схватилась за живот и жалобно застонала.

Боли, наверное, были ужасные, что неудивительно, если вспомнить, сколько всего она съела.

Я постаралась освободить одну из скамеек, чтобы Каролина могла лечь и вытянуть ноги: при болях это помогает. Сначала она отказывалась, но боли не проходили; в конце концов она легла и прикрыла веки.

– Может, выпьешь воды?

– Нет, я лучше полежу минуточку. Сейчас все пройдет.

Через некоторое время боль и вправду утихла, Каролина мужественно улыбнулась, встала и попросила меня помочь ей достать одну из сумок с багажной полки. Там лежало желудочное, которое она захватила на всякий случай. Каролина знала, что у нее слабый желудок и что, если она переест, может случиться приступ наподобие этого. В поезде почти всегда так и бывало.

Каролина взяла сумку и ковыляющей походкой вышла в коридор.

– Я вся такая липкая, пойду умоюсь холодной водой и почищу зубы.

– Тебе очень плохо?

– Как только умоюсь, станет лучше…

– Подожди, я возьму сумку!

– Не надо, она не тяжелая.

– Может, я все-таки схожу с тобой?

Каролина замотала головой.

– Но ведь припадок может повториться!

– Нет, лучше оставайся здесь и смотри, чтобы никто к нам не подсел. А я как-нибудь справлюсь.

Она заковыляла по коридору. Я с беспокойством смотрела ей вслед. Дойдя до туалета, Каролина обернулась и махнула рукой:

– Я скоро.

Стали появляться новые пассажиры, я ретировалась в купе и закрыла за собой дверь. Главное – никого сюда не пускать. Я села и принялась листать одну из газет, которые мы купили на станции, но поскольку я волновалась за Каролину, то никак не могла сосредоточиться. Что если болезнь окажется серьезной. Что если дело вовсе не в переедании. Вид у нее был и впрямь жалкий.

Поезд вот-вот должен был тронуться, я бросила взгляд на перрон.

В эту минуту дверь у меня за спиной открылась, и в купе решительно вошел незнакомый молодой человек. Он двинулся прямиком к месту Каролины. У меня даже не было времени его остановить. Усевшись, он тут же раскрыл книгу и углубился в чтение, не обращая на меня ни малейшего внимания. Собравшись с духом, я сказала вежливо, но твердо:

– Извините, но место занято.

– По виду этого не скажешь! – произнес он отрывисто и с нотой наставления. Как старый ворчливый учитель.

– Но здесь сидит моя сестра, и она просила, чтобы я последила за местом, пока ее нет.

Пожав плечами, он встал и переместился в дальний угол, к двери; поднял наш кулек из-под венских пирожных.

– Это чье?

Пришлось признать, что кулек наш. Молодой человек переложил его на другое место и сел.

– Я уверена, что в другом купе вы могли бы устроиться с большим комфортом, – снова заговорила я, но он, конечно, уже уткнул нос в книгу и не удостоил меня даже взглядом. Впрочем, он и раньше на меня не глядел.

Он был из всезнаек, скорее всего первый ученик в школе и настоящий зубрила. Похоже, очень близорукий. Хоть он и был в очках, но книгу держал под самым носом. При этом молодой человек был строен, высокого роста, одет элегантно и производил бы не такое дурное впечатление, не будь он таким деревянным и словно застегнутым на все пуговицы.

Волосы, причесанные мокрым гребнем, лежали гладко, словно шерсть у кошки, которая только что облизалась. На подбородке виднелся пластырь, слегка стягивавший кожу. Наверно, он пытался сбрить пробивающийся пушок и порезался. Вряд ли у него росла настоящая щетина, потому что выглядел он еще совсем мальчишкой. Если бы Каролина была тут, нам бы стоило большого труда, чтобы не рассмеяться. Однако молодой человек был совершенно неприступен: он продолжал читать с важной миной на лице, отрешившись от мира и отгородившись от меня очками.

Как же его спровадить?

По доброй воле он не уйдет.

И что скажет Каролина? Ведь она нарочно просила позаботиться о том, чтобы купе никто не занял. Она, должно быть, просто выйдет из себя, когда увидит его здесь, – при ее-то плохом самочувствии. Надо же, какой нахальный, несносный тип. Нет, нужно избавиться от него до прихода Каролины.

Но как это сделать? Пытаясь что-то придумать, я нервно зашелестела газетой. Как бы повела себя Каролина, окажись она на моем месте?

Прежде всего она бы не позволила делу зайти так далеко. Он бы вылетел отсюда под фанфары, даже не успев переступить порог. Каролина бы сразу перешла в наступление.

Но ведь я – не она.

Я не умею внушить к себе уважение.

К тому же мне страх как хотелось узнать, что он там читает. Оставаясь верной привычке, я рисковала загубить все дело. Молодой человек сидел, низко склоняясь над книгой, которая лежала у него на коленях, опершись на нее обоими локтями и подперев кулаками голову. Окопался на славу. Подсмотреть название книги не было никакой возможности.

Вдруг я почувствовала, что за мной наблюдают: два запотевших стеклышка очков уставились прямо на меня.

Я быстро опустила глаза и зашуршала газетой.

– Газета, похоже, не слишком вас занимает, – послышался надтреснутый, ироничный голос.

– С чего вы взяли?

– Иначе бы вы не пытались подглядеть, что я читаю. Чтобы удовлетворить ваше любопытство, скажу, что эта книга – «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше. Она требует исключительно вдумчивого чтения, а вот вы мне мешаете.

Я остолбенела. Этот тип сидел в углу, выпрямившись, как палка, и глазел на меня сквозь очки. Я не могла видеть его глаз, но чувствовала, с какой злобой и насмешкой он на меня смотрит; какая снисходительность, какое сознание собственного превосходства слышалось в его голосе! И голос у него какой-то петушиный. Он, должно быть, ломался, и молодой человек старался это скрыть. Говорил он с напряжением. Зато сколько глупости, сколько апломба! В эту минуту я его ненавидела – но молчала. Если бы мне достало смелости, я бы не постеснялась пустить в ход руки и вышвырнула его вон. Стиснув зубы, я продолжала яростно листать газету.

– Не могли бы вы листать потише, сделайте одолжение!

Ну, это уж слишком! Я собралась и проговорила как можно жестче:

– Если вы так чувствительны, то я бы советовала вам перейти в другое купе. В поезде достаточно места.

– Возможно. Но мне удобно и здесь.

Я чуть не подавилась от злости, но взяла себя в руки и, заговорив вновь, с удовольствием отметила, что голос мой звучит очень холодно:

– Должна вас предупредить, что в этом купе я еду вместе с сестрой. Она больна и сейчас вышла. Но скоро моя сестра вернется. Мы будем разговаривать друг с другом, иными словами – шуметь, и тем самым нарушим ваш покой. Поэтому я советую вам перебраться в другое место. Для вашего же блага.

Я взяла тот же поучительный тон, в котором говорил молодой человек, и обращалась к нему как к ребенку, которого надо образумить. Но это не возымело действия.

– Не понимаю, почему я должен уходить из-за того, что ваша сестра скоро вернется.

– Ну так вы это поймете! У нее особый дар – объясняться с такими, как вы!

Он презрительно рассмеялся. Но меня это ничуть не задело. Пусть мне не удалось его выставить, но испугать меня он не смог. Я считала, что держалась достойно, и жалела, что Каролина меня не видит. Тогда бы она поняла, что я сделала все, что было возможно.

Я продолжала листать газету. Молодой человек начал барабанить указательным пальцем по обложке книги – быстро, словно дятел.

– Вы мешаете мне своим стуком! – сказала я.

– Но, милая фрекен…

Его голос возвысился до фальцета и стал скрипучим. От этого молодой человек, безусловно, несколько потерял в значительности, которая явно составляла предмет его особой заботы. Я незаметно улыбнулась: хозяйкой положения была я.

– Милая фрекен… кем вы, собственно, себя считаете? – проскрипел он.

– Об этом можете не беспокоиться! Проблем с идентичностью у меня нет.

Я гордилась своим ответом: он был достоин Каролины, – и я горячо желала, чтобы в эту минуту она была здесь.

– Ах, вот как. В таком случае, кем же вы считаете меня?

– А уж это, знаете ли, меня точно не беспокоит.

– Я это вижу! – воскликнул он своим жалобным голосом и тряхнул головой. – Но вы, может быть, отнесетесь ко мне с большим уважением, когда узнаете, что впереди меня ждет очень ответственное дело. Можно сказать, миссия. И сейчас я пытаюсь к ней приготовиться. Я чувствителен по натуре, и не моя вина, что я легко сбиваюсь, если мне мешают в то время, как я пытаюсь проникнуть в одно из величайших бессмертных философских сочинений… а вы сидите и нарочно шуршите своей газетенкой, лишь бы меня помучить.

При этих словах у меня под сердцем неприятно кольнуло. Меня охватило дурное предчувствие, и я не смогла ничего ответить. А он продолжал:

– Вы ничего не знаете… а между тем двое несчастных детей, живущих в одиноком замке и отрезанных от мира, жаждут встретить родную человеческую душу. И вот я призван, чтобы насытить их страждущие умы знаниями…

Я чувствовала, что бледнею. Какое страшное несчастье! Передо мной был не кто иной, как юноша, которого пригласили в замок вместе с нами. И хозяева, конечно, устроили так, чтобы мы приехали одним поездом и чтобы они могли забрать нас со станции вместе.

А как славно все начиналось… Меня охватила такая дрожь, что газета запрыгала у меня на коленях. И даже Каролины не было со мной рядом! Куда же она подевалась?

В эту минуту раздался громкий хохот.

Захватчик вскочил со своего места, сорвал очки и пластырь, тряхнул головой, разлохматив приглаженные волосы, и принялся скакать на одном месте.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

Каролина! Это же Каролина!

Она словно помешалась от радости: обнимала и целовала меня в нос, в щеки, в лоб.

– Ты не узнала меня. Ты ничего не заподозрила! Я выдержала испытание! Все будет великолепно. Это замечательно! Замечательно!

Она не сразу заметила, что я оставалась неподвижной. Я сидела, словно оглушенная, не в силах радоваться вместе с ней. В голове у меня стало тихо, я сидела, уставившись на очки с толстыми стеклами, которые Каролина бросила на сиденье напротив меня, и не могла понять, что случилось. Лишь постепенно стало ясно, что меня обманули. Я изумленно глядела на Каролину.

Она заметила, что что-то не так: опустилась рядом, умоляюще взяла меня за руку и начала говорить о том, как она нервничала перед таким серьезным испытанием. Ведь нужно же ей было на ком-нибудь себя проверить! Неужели я не понимаю, что это было необходимо?

В замке она, конечно, не собирается разыгрывать такого чудака – если меня беспокоит именно это. Нет-нет, в замке у нее будет совсем другая роль. Каролина просто рассудила, что если ей удастся перевоплотиться в человека, который так не похож на нее настоящую, если ей удастся обмануть меня, которая так хорошо ее знает, то потом нам уже не о чем будет беспокоиться.

Эту сцену она разыграла, чтобы придать уверенность нам обеим, а не только себе. Она уговаривала меня не обижаться на розыгрыш, потому что ей вовсе не хотелось меня обидеть. Она бы пришла в отчаяние, если бы знала, что я приму это близко к сердцу.

Она уверяла, что я могу гордиться собой, что много раз она была близка к тому, чтобы рассмеяться и сбросить маску: так здорово я отделала этого несносного типа. Она бы сама не могла справиться лучше.

Каролина взяла мою руку и провела ею по своей щеке.

– Милая, хорошая… ну, скажи что-нибудь. Я так несчастна.

Но я молчала. Каролина выпустила мою руку.

– Ах, чуть не забыла! Я же обещала показать тебе письма. Вот, держи!

Она вытащила из внутреннего кармана куртки два конверта и протянула их мне. Я смотрела на них непонимающим взглядом, потому что мозг мой все еще оставался парализованным; Каролине пришлось мне помочь. Она развернула письма и вложила их мне в руку.

– Вот! Прочти! Длинное – мое. А это – от Акселя Торсона.

Я принялась принужденно водить глазами по строчкам, но смысл ускользал от меня и слова мешались в кучу. Мое внимание зацепило только то, что Каролина писала от имени сестры и брата Якобсонов. Свою фамилию она присвоила также и мне. Я была Бертой Якобсон, а подпись в конце гласила: Карл Якобсон.

Остальное было уже неважно.

Ответ Акселя Торсона из Замка Роз был коротким, и говорилось в нем буквально лишь то, что Берта и Карл Якобсон приглашаются в замок в качестве компаньонов Арильда и Розильды… дальше шла длинная подпись, которую я не дочитала.

Стало ясно, почему Каролина не хотела показывать мне письмо. И почему она так настаивала, чтобы все наши письма адресовались до востребования.

Никогда и речи не шло о том, чтобы пригласить двух девушек, как я наивно полагала. Каролина, скорее всего, и не пыталась переубедить хозяев. Она сразу решила, что так будет интереснее. Соблазн сыграть роль молодого человека оказался слишком велик. Она легко пошла на авантюру. И ее совершенно не волновало, что скажу я. Она рассчитывала, что я поддамся ее очарованию и соглашусь участвовать в спектакле.

А что если не поддамся? Что если я откажусь?

Я медленно подняла глаза от письма и встретила взгляд Каролины. Она смотрела на меня твердо. С улыбкой. Уверенная в своей победе.

Кто же она такая?

В ту минуту она была красивым юношей.

Она уже успела сбросить куртку и осталась в элегантной белой рубашке. Умные глаза излучали энергию. И вместе с тем – нежность и желание быть понятой.

Но понять ее я не могла.

Она запустила пальцы в свои короткие густые волосы и улыбнулась.

– Вот видишь… Уж я-то знаю, как управляться с жизнью!

Письма лежали у меня на коленях; я чувствовала странный холод, но не могла отвести от Каролины глаз.

Кто же она такая?

За эту короткую поездку я успела увидеть естественную Каролину, без актерства и лицедейства, озорницу, которая потешалась надо всем и вся. Затем – очаровательную молодую женщину, которая кокетливо играла косой, невыносимого педанта-всезнайку и, наконец, красивого самоуверенного юношу. И все они умещались в одном человеке.

Я была готова подумать, что молодым человеком в мундире тоже была Каролина, если бы в это время она не сидела в купе. Для нее не существовало ничего невозможного, и я почти с удивлением должна была признать, что тем молодым человеком Каролина все же быть не могла.

И вот теперь она, улыбаясь, протягивала мне руку – я сделала вид, что не вижу.

– Калле Якобсон… – произнесла я и холодно на нее посмотрела.

Каролина вздрогнула.

– Не Калле, а Карл!

– Какая разница? Калле и Берта – звучит неплохо.

Она сделала вид, что считает это шуткой, но, похоже, не была в этом уверена.

– Тебе не обязательно называться Бертой. Можешь выбрать себе любое имя.

– Вот как? Могу выбрать! И кто же это решил? Может быть, ты?

Она беспокойно провела рукой по волосам. Я наслаждалась собственной холодностью и самообладанием. На этот раз Каролина получит сполна. Я продолжала тем же ледяным тоном:

– Ну уж нет. Я знаю, что тебе все равно, как тебя зовут и кто ты есть. У тебя ведь сплошные роли. Но мне важно быть тем, кто я есть на самом деле. И хотя я ненавижу имя «Берта», я останусь Бертой, потому что это – мое. А что до твоих имен, то мне, признаться, совершенно наплевать, какое ты себе выберешь.

Каролина хотела что-то сказать, но губы у нее дрогнули. Она смотрела на меня в упор, голос ее не слушался, и она растерянно, умоляюще протянула ко мне руки. Из глаз брызнули слезы.

– Но ты не сердишься на меня?

– К сожалению, нет. Я просто ничего… как-то странно… я ничего не чувствую.

– Пожалуйста… я не хотела… ты ведь знаешь, как я тебя люблю… пожалуйста… прошу тебя…

Она плакала, я едва слышала ее голос. Но в ответ я только упрямо качала головой. Нет, нет, нет, шептала я про себя. Стало тихо.

– Кто ты? – спросила я, не узнав своего голоса. Она шмыгнула носом, как это делают дети, и, наклонившись ко мне, мягко шепнула:

– Твоя сестра.

– Это невозможно. Ведь с этой минуты ты будешь моим братом?

Она снова робко улыбнулась.

– Но только для других. В сердце я всегда буду твоей сестрой.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

– Мне бы следовало сойти на ближайшей станции и с первым же поездом вернуться домой, – сказала я ледяным голосом, делая ударение на каждом слове.

Каролина ничего не ответила. Она отвернулась к окну, очевидно, решив меня не удерживать.

Поезд начал сбавлять ход, приближаясь к станции; нужно было решаться. Я мельком взглянула на Каролину. Ее лицо оставалось неподвижным. Я встала. Она даже не пошевелилась, не сделала ни малейшей попытки мне помешать.

У меня закололо в груди, тело покрылось потом, мне почти сделалось дурно. Внезапно меня охватило сомнение. Меня! Которая была так уверена в своей правоте!

А что же Каролина?

Почему она ничего не говорит? Хотя… на что я, собственно, могла надеяться?

На то, что ради меня она все бросит, переоденется и снова станет Каролиной?

Она бы никогда этого не сделала.

А раз так, значит, мне ничего не оставалось, как выполнить свою угрозу. Прямо сейчас!

Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас оно разорвется.

Раздался паровозный гудок. Поезд подъезжал к станции.

Лицо Каролины оставалось неподвижным.

В голове у меня будто что-то оборвалось, я без сил опустилась на скамью и так и просидела все оставшееся путешествие, словно парализованная; а поезд тем временем проезжал станцию за станцией.

Никто из нас не произносил ни слова. Мы ни разу не обменялись взглядами, но подстерегали малейшее движение друг друга.

Вдруг Каролина вскочила, рванула оконный ремень, так что окно с грохотом съехало вниз, и высунулась наружу.

– Боже мой! Проехали! Мы должны были сойти на предыдущей станции!

Началась спешка. Нужно было успеть собрать разбросанные вещи и выскочить на перрон.

Нам это удалось, но Каролина забыла сумку, которую брала с собой, чтобы переодеться. Она оставила ее в другом купе и спохватилась только на перроне, когда поезд должен был вот-вот тронуться. Каролина пожала плечами.

– Она мне и не нужна. Пусть остается. Платье мне уже точно не понадобится.

Значит, она твердо решила остаться Карлом.

– Поступай как знаешь, – сказала я и отвернулась.

Тут Каролина вспомнила, что в сумке все же остались нужные вещи, и влетела в вагон как раз в ту минуту, когда кондуктор собирался проверить, хорошо ли закрыты двери.

Меня охватило беспокойство. Что если поезд тронется, а она останется внутри? Вот несчастье! Я подбежала к кондуктору, чтобы предупредить его, но в то же мгновение Каролина показалась в дверях, держа сумку в руках: она точно запомнила, куда ее положила.

– Напрасно ты волновалась.

Как это было на нее похоже! Каролина никогда не теряла чувства превосходства. Вот и теперь она утешала меня, притом что именно она забыла сумку и она рисковала остаться в поезде. Я даже не знала, смеяться мне или плакать.

Раздался гудок, паровоз запыхтел, зафыркал, накрыл перрон облаком пара и медленно пополз дальше.

Мы стояли, окруженные своими пожитками, оставшись наедине друг с другом.

Паровозный дым щипал глаза, но тут подул легкий ветер, и облако рассеялось. Я глядела на Каролину, она глядела на меня. Постояв, я забрала свои вещи и двинулась по перрону.

Каролина немного помедлила, но, подхватив саквояж, заспешила следом.

Я заметила, что она переменила тактику, взяла оживленный тон. Станция, на которой мы оказались, была даже не станцией, а полустанком, и Каролина старалась использовать в своей игре и то обстоятельство, что мы очутились в лесу. Она говорила не переставая. Утешая. Успокаивая.

Каролина убеждала меня не бояться, потому что в деревенской местности расстояние между станциями никогда не бывает большим, поезд останавливается у каждой молочной фермы; она говорила, что мы можем пойти пешком, а можем и найти кого-то, кто подвезет нас до нужной станции, а там уже ждет коляска, которая отвезет нас прямо в замок.

Но меня это не интересовало. Я уже приняла решение и направлялась к маленькой сторожке, которая, видимо, заменяла собой вокзал. Внутри оказались только скамейка, на которой пассажиры могли ждать своего поезда, и окошко кассы. Я постучала кассиру, старик поднял голову и открыл мне. Я спросила, когда идет первый поезд обратно.

Каролина стояла рядом, я думала, что она попытается меня остановить, но за все время она не проронила ни единого слова. Старик принялся листать свои таблицы; оказалось, что мой поезд идет только через три часа и что к тому же мне придется сделать две пересадки, а это значило, что домой я попаду не раньше полуночи.

Я замерла в нерешительности, держа открытый кошелек в руках.

– Ну, так как же? – спросил старик в окошке. Каролина молчала по-прежнему.

Мысли мешались в моей бедной голове.

Что скажут домашние? Вернуться с полдороги! Ночью! Одной, без Каролины! Как я все это объясню?

– Ну что, берете?

Старик таращил на меня глаза, я спрятала кошелек в сумку.

– Мне нужно подумать.

– Подумай, милая, подумай, времени-то у тебя три часа еще.

Тогда в окошко просунулась Каролина и спросила, можно ли здесь раздобыть дрожки. «Можно-то можно, вот только извозчичьей станции здесь нет, а все, у кого есть лошади, сейчас в поле, так что неизвестно, когда что-нибудь подвернется, ждать надо».

Тогда Каролина спросила, можно ли оставить на вокзале вещи, а потом их забрать. «Это конечно, пожалуйста».

Она принялась расспрашивать про дорогу в замок, далеко ли он отсюда находится, но этого я слушать уже не стала. Какое мне дело, я ведь не собиралась с ней никуда ехать.

Я вышла на улицу, оставив Каролину у кассы.

Со станции вела только одна узкая проселочная дорога, которая, петляя, уходила в лес. Я быстрым шагом двинулась по ней.

Мне хотелось побыть одной и подумать.

Выдавать себя за другого – разве это не преступление? Разве не это называют мошенничеством? Каролина обманом получила место, которое иначе не получила бы никогда. И хотела сделать меня своей сообщницей.

Я тоже оказалась обманутой: все это время Каролина водила меня за нос. И это она, которая всюду кричала о том, что нужно доверять друг другу! Выходит, я ей должна доверять, а она мне – нет.

Разве это не основание для того, чтобы порвать с ней сейчас? Пока не случилось ничего серьезного?

Еще неизвестно, что ждет меня в замке, если я поеду туда вместе с ней. Лучше ретироваться заранее, чем недостойно выглядеть на поле битвы. Я слишком слаба. Я никогда не смогу противостоять такой сильной натуре, как Каролина.

Я не имела над ней власти. Ее привязанность ко мне была совсем иного рода. Конечно, иногда могло показаться, что я для нее что-то значу, но ведь она актриса.

На время она могла приворожить кого угодно.

Но кто бы смог сохранить доверие к ней на более долгий срок?

И почему она так много для меня значила?

А ведь она значила для меня действительно много.

Каролина шла по дороге следом за мной, довольно далеко, так что шагов не было слышно, но я, не оборачиваясь, могла точно сказать, что она там. Я чувствовала это. И ускорила шаг.

Я не держала зла на Каролину.

Ведь Каролина – моя сестра…

Или все-таки нет?..

Тысяча доводов говорили за это. И почти столько же – против.

Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Я дала себе слово никогда в ней не сомневаться, а значит, я должна обращаться с ней как с сестрой.

Мы пропустили нужную станцию, и благодаря этому я еще сохраняла свободу и могла поступать так, как хочу. Ведь хозяева замка не знали, что в поезд мы сели вместе. Каролина объяснит им все наилучшим образом, за это я могла не волноваться. Не мне учить ее врать!

Если я откажусь, Каролине незачем будет притворяться мальчиком, она сможет остаться собой и просто скажет, что брат не приехал. А может, она будет играть свою роль дальше и скажет, что приехать не смогла сестра.

Лес между тем кончился. По обе стороны дороги простирались хлебные поля и пастбища. Дул свежий ветер. В лесу я его не замечала: все время светило солнце, и штиль нарушали только редкие порывы.

Какой чудесный день! И как здесь красиво!

Дорога петляла, то поднимаясь на холм, то спускаясь в низину. Пейзаж беспрестанно менялся: я шла мимо замшелых каменных стен и серых изгородей, мимо пастбищ, на которых паслись коровы, мимо склонов, на которых блеяли овцы, пробиралась сквозь лиственные заросли, шла по цветочным лугам. Время от времени между деревьями я замечала какой-то блеск: озеро.

Тут я почувствовала, что Каролина нагнала меня и почти что дышит мне в спину; я не подала виду, что заметила это, и ускорила шаг.

Нам уже не в первый раз приходилось идти друг за другом вот так, молча, погрузившись в горькие мысли.

Так к чему же так мучить друг друга?

Кругом становилось все красивее, весело резвился ветер, светило солнце – но мы ничему не могли радоваться.

Чтобы потом без труда вернуться на станцию, я с самого начала решила держаться одной дороги и не сворачивать ни вправо, ни влево. Но мысли так захватили меня, что теперь я уже ни в чем не была уверена. Что если я заблудилась! В беспокойстве я обернулась назад…

Лицом к лицу со мной стояла Каролина!

Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Я слышала ее дыхание, оно было частым, но Каролина не говорила ни слова. Ни одна из нас не хотела отвести взгляд первой. Я смотрела на нее и силилась не моргать, пока в глазах у меня не защипало.

В эту минуту ветром принесло зонтик одуванчика; сияя на солнце, он подлетел к щеке Каролины, и я невольно протянула руку, чтобы смахнуть его. Молниеносным движением она прижала ее к своей щеке.

– Ты хочешь меня бросить? – спросила она, продолжая держать мою руку в своей. Взгляд Каролины пронизывал меня насквозь. – Ты не сделаешь этого, слышишь? Я никогда тебе этого не прощу!

Я вырвала руку и зашагала дальше, Каролина последовала за мной. Я старалась идти как можно быстрее и слушать пение птиц и ветер, чтобы отвлечься от звука ее шагов, но тут Каролина заговорила:

– Помнишь, как я у вас появилась? Помнишь, как остановилась в саду, под окном?

Я прекрасно помнила это. Мы с Роландом стояли на застекленной веранде и глядели на нее через окно.

Я не ответила, и Каролина продолжала:

– Однажды – тогда я была совсем маленькой – мама отправилась со мной в путешествие. Мы долго ехали на поезде, и я уснула у нее на коленях. Когда мы сошли, уже стемнело. Мне было страшно, я плакала, и тогда мама взяла меня на руки и несла, крепко прижав к себе. Мы пришли к дому, во всех окнах горел свет, но мы не стали заходить внутрь; мы остались в темном саду, под деревом, чтобы никто нас не заметил. Мама подняла меня повыше, и через большое окно я заглянула в комнату: там было светло, двигались красивые люди…

Каролина сделала паузу, она была взволнована и говорила, задыхаясь.

– Мама прижала меня к себе и прошептала: «Там твой отец!» А потом мы снова сели в поезд и вернулись домой. Но отца я так и не увидела. Я смотрела на круглую люстру со свечами. И это было то самое окно, перед которым я остановилась, придя в ваш дом.

Каролина замолчала, слышались только ее шаги.

Почему она рассказала об этом сейчас?

Может, она хотела вызвать во мне жалость, смягчить меня? Я не поддалась, а Каролина не стала предпринимать новых попыток – и вот мы снова шли молча. Невольно я задумалась о ее матери. Она предстала передо мной в новом облике, непохожей на ту самостоятельную женщину, которую я знала раньше. Эта история говорила о ее хрупкости – значит, мать Каролины только стремилась казаться сильной. Мне вспомнились слова бабушки о «трагическом складе характера». Как странно, что Каролина рассказала это именно сейчас! Но я не собиралась долго размышлять об этом.

Тут мы подошли к конюшне.

В темном проеме ворот вырисовывался силуэт белой лошади, она стояла совершенно неподвижно и глядела на нас. Мне захотелось подойти ближе. Каролина последовала за мной.

В конюшне стояли еще четыре лошади, все они были черной масти и пятнами темнели на фоне белой стены. Они тоже застыли неподвижно, опустив головы, плавной дугой изогнув шеи. С потолка свисал большой ком паутины, покачиваясь от ветра, проникавшего сюда через открытую дверь. Больше ничто не двигалось. Казалось, мне все это снится.

Вдруг за спиной у меня раздался громкий вздох, и меня пронзило невероятное чувство утраты, сильная боль. Внезапно я поняла, что теряю Каролину!

У меня перехватило дыхание, я была готова расплакаться.

Белая лошадь смотрела на меня своими сказочными глазами, темными, как два лесных озера, полными бесконечной печали.

Какой станет моя жизнь, если мы с Каролиной расстанемся?

Если бы не она, увидела ли бы я чудо, которое вижу сейчас? Неужели без нее из моей жизни навсегда исчезнут красота и приключения? С какими тайными силами она связана? Не станет ли моя жизнь беднее, если она уйдет? Как я жила до того, как она появилась?

Я уже едва могла вспомнить это.

Но вместе с тем хочу ли я, чтобы меня обманывали? Не лучше ли вернуться к повседневной жизни?

Пустые вопросы. Таких я могла придумать еще тысячу.

Лошадь шевельнула ушами и отвернулась.

Я вышла наружу и двинулась дальше, Каролина снова пошла следом; в голове у меня продолжали тесниться мысли.

Каролина любила приключения.

Одно время я думала, что мы будем дополнять друг друга. Но различие оказалось слишком велико. Что стрекозе может дать какая-то мокрица? И наоборот? Мы принадлежали разным мирам, нас разделяли пропасти, и дороги наши должны были разойтись.

Но пока – еще совсем недолго – мы могли идти по одному пути, вместе.

Неожиданно, когда мы поравнялись с сеновалом, воздух наполнили странные звуки. Они доносились отовсюду, приносимые и уносимые порывами ветра. Это была удивительная скрипичная мелодия. Мы остановились и слушали, каждая сама по себе.

Что если попрощаться с ней сейчас и вернуться на станцию? Она останется здесь и будет слушать скрипку, а я пойду своей дорогой, и мы навсегда исчезнем из жизни друг друга. Тогда у нас останется общее воспоминание – прекраснейшее из всех. Ведь мы все равно должны расстаться, – подумала я и медленно обернулась.

И я увидела, что Каролина плачет. Ее глаза были широко раскрыты, слезы текли по щекам. Похоже, на этот раз это был не спектакль: она плакала по-настоящему. Каролина, которая не умела плакать…

Передо мной стоял молодой человек в элегантном костюме, и его лицо было мокро от слез.

Я протянула руку и дотронулась до нее.

– Каролина…

Но, заслушавшись, она не заметила моего прикосновения. Она плакала безмолвно и не пыталась скрыть своих слез: они так и капали, одна за другой. А мелодия прилетала и улетала вместе с ветром.

– Каролина, что с тобой?

– Тихо!.. Послушай!

– Да…

– Неужели ты не слышишь?

Ее взгляд говорил, что сейчас она где-то далеко. Вдруг она сделалась совсем маленькой, она всхлипнула и смахнула с подбородка слезу, вздрагивая, точно брошенный ребенок.

– Слышишь? Скрипка… – Она подняла руку и указала куда-то в воздух, точь-в-точь как это делают дети. – Скрипка…

– Да, я слышу.

Я достала носовой платок и протянула ей, но Каролина не заметила и этого; она обвела вокруг себя ясными детскими глазами, с удивлением и любопытством, как будто внезапно перенеслась в другой мир.

– Ты тоже слышишь, правда?

– Слышу.

– Но ты не узнаешь ее?

– Нет.

– А я узнаю.

У дороги рос старый дуб. У него была гигантская крона, и сначала я подумала, что музыкант мог спрятаться там. Но листва была еще такой редкой, что ветки проступали на фоне неба. Если бы там сидел человек, мы бы его непременно увидели.

– Я слышала эту песню, когда была маленькой. И с тех пор не слышала ее ни разу.

Каролина старалась взять себя в руки, но голос ее все равно дрожал.

Куда же подевалась Каролина, которой я боялась?

Мне захотелось обнять ее, но я не решилась: она была далеко, погруженная в свои мысли.

Скрипка умолкла. Ее сменил другой звук.

Под крышей сеновала было окошко с деревянной ставней, которую то открывало, то закрывало ветром. Звук хлопающей ставни казался очень сиротливым.

Каролина тоже повернулась в ту сторону.

Но в эту минуту далеко на дороге показалась коляска, которая неслась по направлению к нам. Кучер вовсю погонял лошадей, а подскакав к нам, крикнул «тпррррууу!», и лошади встали.

– Это вы направляетесь в Замок Роз?

Кучер, наверное, догадался, что мы сошли не на той станции. Такое было для него не в диковину, ему и раньше случалось скакать между станциями, разыскивая гостей; он даже успел забрать наши вещи: я заметила их в коляске.

Похоже, он был сердит на нас, так как мы не остались на станции.

– Что же вы ушли? Хотя бы подождали, когда за вами приедут.

Кучер пригласил нас садиться.

Каролина схватила меня за руку.

Моя участь была решена.

Или я еще могу отказаться?

Не выпуская моей руки, Каролина запрыгнула на подножку. Я влезла следом и села рядом с ней. Каролина по-прежнему держала меня за руку.

– Ну что, мир? – прошептала она.

Я молча кивнула.

Кучер щелкнул кнутом, и мы тронулись.

В ту же минуту мой взгляд упал на ставню, которая моталась на ветру, и я увидела, как из окошка высунулась рука и прикрыла ее.

В общем-то, в этом не было ничего необычного.

Будь это рука работника, я бы не придала этому никакого значения. Но я успела заметить, что рукав сделан из изысканной белой материи, которая развевалась на ветру. И сама рука была тонкая, с длинными пальцами, совсем не похожая на кулачище крестьянина.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Замок Роз следовало бы описывать не мне, а кому-то другому. Воображение рисовало мне старый, романтический замок, нечто светлое и воздушное, иными словами – идиллию, созданную приблизительно в середине XVIII века.

И как же я обманулась!

В моем заблуждении прежде всего было виновато название. Собственно, раньше замок назывался иначе – как-то тяжеловесно и горделиво, с «бург» на конце; точного названия я не помню, но оно подходило этому строению больше, чем «Замок Роз».

Кроме того, он относился к гораздо более позднему времени: в 1860-е годы его заложил родственник нынешнего владельца, помешанный на Средневековье и, к несчастью, имевший достаточно денег, чтобы претворить свои идеи в жизнь.

Сначала предполагалось, что это будет рыцарский замок, однако строительство затянулось так надолго, что первоначальный план успел надоесть застройщику. Новым источником вдохновения стали для него шедевры самых разных архитектурных стилей, так что при взгляде на замок посетителю вспоминались и монастырь, и собор, и тюрьма – все вперемешку. Создание единого стиля и не входило в задачу архитектора. Тут были башни и башенки, эркеры и зубцы. Замок был громоздок, но построен, безусловно, с фантазией.

Путь к нему лежал через глухой лес. Дорога, по которой мы ехали, была прямой, как стрела; мне казалось, что конца ей не будет. Первым нас встретил хвойный лес, к нему постепенно начал подмешиваться лиственный, чтобы потом перейти в дубраву, а ее, в свою очередь, сменили лиственницы. Однако у замка лиственный лес победил окончательно, господство хвойных оставалось только с северной стороны.

Внезапно нашему взору предстали речка и перекинутый через нее мост. А по другую сторону, на горе, во всем своем величии возвышался замок. От такого вида могла закружиться голова: замок был по-своему впечатляющ. Но вместе с тем – явно избыточен, громоздок и тяжеловесен. Такое множество стен, такая массивность и основательность совершенно меня уничтожили. Но Каролина была в восторге.

День, когда мы приехали в замок, выдался очень ветреный. Нас поразил странный звон, который словно предвещал несчастье и походил на погребальный; мы даже подумали, что попали на похороны. Но оказалось, что звон доносится из «башен-близнецов», двух необычайно узких башен, напоминающих колокольни. Только вместо колоколов под общей крышей висел большой блестящий металлический шар, а вокруг него – колокольные языки и металлические жерди, которые под воздействием ветра ударялись о шар и производили эти грустные звуки.

Глаза Каролины заблестели, но мне стало не по себе. Под приветствие этого заунывного звона мы проехали каменный мост и, описав небольшую дугу вдоль берега, въехали на территорию замка.

Нас встретил управляющий – Аксель Торсон, тот самый, который поместил объявление в газете и написал Каролине ответ. Он поджидал нашу коляску, стоя на лестнице, а затем спустился нам навстречу.

Сначала он пожал руку мне, затем Каролине.

Добро пожаловать, Берта! Добро пожаловать, Карл!

Он произнес это без тени улыбки, но я сразу прониклась к нему симпатией. Он был спокоен, и его серые серьезные глаза глядели на меня испытующе, будто пронизывая насквозь. Но во взгляде Торсона я не чувствовала недоверия, скорее – уважение к себе.

Я заметила, что он украдкой наблюдает за Каролиной, и мне казалось: сейчас он нас разоблачит! – но ничего подобного не случилось. Если он и разгадал Каролину, то решил оставить это при себе.

Есть люди, которые словно не меняются на протяжении всей жизни, Аксель Торсон был как раз из таких. В то время ему было около пятидесяти, но казалось, что так он выглядел всегда. На всем его облике словно лежала печать постоянства.

Он начал с того, что показал нам окрестности.

Мы обошли вокруг дома.

Обитатели замка и вправду жили как в крепости. Неширокая дорога, по которой мы приехали, была единственной нитью, связующей замок с большим миром. Река, как оказалось, делая изгиб, текла вдоль подножья горы, и получалось, что замок стоит на мысу, который с трех сторон окружен водою. На севере, почти что у самых замковых стен начинался лес – темный и страшный, так что никто не отваживался в него заходить. Зато с южной стороны был разбит розарий – много моложе замка, – а на склоне, спускавшемся к реке, – парк из лиственных деревьев.

После прогулки по окрестностям Торсон повел нас в дом. Мне казалось, будто я иду по залам музея, и меня даже охватил страх, однако Каролина не переставала восхищаться: ее манила к себе каждая мелочь, все возбуждало ее воображение.

Интерьеры замка были отмечены серьезностью и основательностью. Несомненно, он производил впечатление, но я находила его слишком помпезным. Просторные залы и темные комнаты. Дубовые панели с искусной инкрустацией изречений, причем буквы были такой вычурной формы, что казалось, будто по стене расползлись странные черные насекомые. Полы из серого камня и мрамора, твердые и холодные. Тяжелые двери, окованные железом. Маленькие окна, утопленные в глубоких нишах. Переходы, сводчатые потолки, крутые каменные ступеньки, узкие винтовые лестницы.

Темно. Тяжеловесно. Загадочно. Негостеприимно.

Но Каролина была счастлива. Вид у нее был такой, будто она, наконец, очутилась дома. Чуть поразмыслив, я решила, что не так уж это и удивительно.

Замок отвечал ее любви к театральности. Переходя из комнаты в комнату, она словно перемещалась со сцены на сцену. Все двери с трех сторон – сверху и сбоку – были обрамлены тяжелыми драпировками – когда кто-то входил, мне казалось, что поднялся занавес и сейчас начнется спектакль, а когда выходил, я невольно продолжала смотреть на опустевший дверной проем, ожидая, что сейчас занавес опустится.

– Я словно родилась заново, – прошептала Каролина. – Ты веришь в переселение душ?

На это я ответить не могла.

– Я никогда отсюда не уеду! – сказала Каролина. Эти слова я услышу от нее еще тысячу раз. Со временем они превратятся в подобие заклинания.

Владельцы замка принадлежали к роду Фальк аф Стеншерна.

Девиз рода был высечен над парадным входом:

ASTRA REGUNT ORBEM. DIRIGIT ASTRA DEUS,

что означало: «Звезды правят миром. Но над звездами – Бог».

Когда обход был завершен, Аксель Торсон препоручил нас своей супруге Вере – экономке, которая вела все замковое хозяйство. Она была по меньшей мере десятью годами младше мужа и отличалась молчаливостью и осторожностью.

Я заметила, что Вера не знает, как с нами держаться. Ведь мы были приглашены в качестве компаньонов для господских детей и потому занимали промежуточное положение, выделяясь из общего штата прислуги. Отсюда и проистекала ее неуверенность.

К примеру, она не решалась, как это делал ее муж, обращаться к нам просто «Берта» и «Карл», но всегда говорила «господин Карл» и «фрекен Берта». На нее не действовали ни возражения, ни уверения в том, что одного имени достаточно; потребовалось много времени, чтобы Вера оставила свое упорство и привыкла обращаться к нам без титулов.

Такие же сомнения у Веры были связаны с тем, как правильнее нам обращаться к ней, и в конце концов Аксель разрешил нам называть их просто Аксель и Вера.

Я сразу обратила внимание на ее молчаливость, но уже вскоре поняла, что дело тут не в характере.

Аксель был задумчив от природы и действительно предпочитал разговору молчание.

Вера, напротив, охотно бы поделилась своим мнением по тому или иному поводу, но ей этого не позволяло положение. Именно положение вынуждало ее быть сдержанной. Со временем мне стало очевидно, что Вера постоянно пребывает в напряжении: она боится сболтнуть лишнее, так как знает за собой эту слабость. Оттого-то она и казалась нам часто зажатой, оттого и становилась вдруг несчастной и замкнутой.

Вере хотелось быть под стать Акселю, хотя характером они были несхожи. Давалось ей это не всегда легко, но никто бы не стал отрицать, что она старалась как можно больше походить на мужа.

Кроме того, в глазах у Веры я с самого начала заметила нечто такое, что заставило меня насторожиться. Сперва я не могла понять, в чем дело, но позже догадалась.

У Веры был взгляд испуганного человека. Взгляд, в котором постоянно читались желание узнать, что происходит, и боязнь прямо спросить об этом.

Ее нерешительность проявилась, в частности, когда она показывала нам наши комнаты. Они оказались расположены далеко друг от друга. Уверенная, что нас это расстроит, Вера пустилась в многословные объяснения. Арильд и Розильда живут в разных частях замка. Между тем мне, конечно, следует находиться рядом с Розильдой, а Каролине, или Карлу, – рядом с Арильдом. Вот и получается, что иначе, к сожалению, никак.

Мы заверили Веру, что нам это вовсе не важно, но она все равно глядела на нас с сочувствием.

– Ночью вам, наверно, будет не по себе без старшего братца, Берта. Из-за толстых стен тут такая темень, хоть глаза выколи. Сейчас, правда, лето, ночи светлые. Но в замке все равно темно. Я так счастлива, что у нас с Акселем есть собственный домик. Ни за что бы не заснула в такой комнате…

Вера говорила быстрым шепотом, но тут внезапно осеклась и примолкла: стоило ей на минуту забыться, как ее охватывал страх, что она наговорила лишнего.

– Но вы, может, и не боитесь темноты, – сказала она и перешла к другому предмету.

В первый день мы обедали с Верой и Акселем. Стол был накрыт в малой столовой, рядом с кухней. Прислуживала нам молоденькая девушка.

Никто из Стеншернов не показывался. За весь день, проведенный в замке, мы не встретили никого из хозяев; только слуг, которые передвигались бесшумно, словно тени, да и в остальном вели себя так, что их и впрямь можно было бы принять за тени. Здесь было действительно жутко. Мы ни разу не услышали человеческого голоса. Казалось, слуги вообще никогда не говорят друг с другом. Виден был только результат их труда. Тарелки исчезали в тот же миг, как переставали быть нужными, и на их месте появлялись другие; опустевшие бокалы наполнялись вновь, и все это происходило без единого звука и словно по мановению чьей-то невидимой руки. Самое большее, что можно было заметить, – чью-то фигуру, которая, скользнув мимо, тут же исчезала.

Однако самым удивительным было то, что ни у кого из слуг мы не вызывали ни малейшего интереса. Даже если ничего не слышать и не видеть здешней прислуге вменялось в обязанность, естественное любопытство все же должно было проявиться: ведь в замок прибыли два новых человека. Но здесь все обращались друг с другом так, будто перед ними – пустое место. Каролина нашла это возмутительным и заявила, что не будет долго мириться с их «феодальной манерой». В этой области явно назрели реформы.

Мои опасения насчет того, как Каролина справится с ролью брата, не оправдались. Она играла не просто хорошо, но блестяще, и настолько убедительно, что верить ей начинала даже я, и временами не знала, как мне с ней держаться. Мне приходилось прилагать усилия, чтобы не отождествить ее полностью с Карлом. Ее новый образ обезоружил меня. Я готовилась к тому, чтобы не отпускать ее ни на шаг и держать в строгости, но Каролина была так остроумна и весела, так хорошо умела обернуть все в игру и вместе с тем так старалась облегчить мне исполнение моей партии, что в итоге все оказалось не так сложно, как я себя представляла.

Во многом это было связано и с атмосферой, которая нас окружала. Очутившись в стенах замка, я сразу почувствовала, что теряю ощущение реальности.

Обычная жизнь казалась теперь далекой, словно бы она была сном.

Нас удивляло, что мы до сих пор не видели никого из хозяев – Стеншернов. Объяснить это можно было лишь тем, что они решили дать нам возможность спокойно осмотреться на новом месте.

Впрочем, в глубине души я полагала, что присматриваются скорее к нам; что хозяева желают удостовериться, что мы им подходим. Что ж, ничего удивительного в этом нет, особенно если учесть, что они ничего о нас не знали.

Но если мы им не подойдем – что они будут делать? Отошлют нас назад? Но ведь заманить кого-то в такую глушь тоже непросто, уж молодых людей – во всяком случае. Я уже обратила внимание на то, что все слуги в замке пожилого возраста. Была одна горничная помоложе, но большинству было определенно между тридцатью пятью и сорока.

На другой день мы также не встретились с Арильдом и Розильдой. И даже начали сомневаться, существуют ли они вообще. День мы провели в обществе Веры.

Она повела нас на прогулку и, среди прочего, показала парк и розарий. Однако речь ее была немногословна. Вера только раз дала себе волю, заговорив о том, что розарий – дело рук покойной хозяйки замка, матери Розильды и Арильда.

Летом все кусты покрываются белыми цветами, других роз тут нет – вот увидите! Пока бутоны еще не распустились, но дайте время – и весь сад будет белым. Молодая хозяйка была так романтична! Белый, по ее убеждению, символизировал томление по чистому человеческому сердцу. Она знала, что рано умрет, и белые розы были ее даром потустороннему, миру. Потому-то она и переименовала поместье в Замок Роз.

И розы, которые росли на клумбах, и те, что вились вдоль стен, и розовые кусты, и даже кувшинки, которые называют «розами водяного», – все они были белого цвета. Даже в остальной части сада цветы другого цвета со временем стали выпалывать.

Говоря о прежней владелице замка, Вера Торсон всегда почтительно понижала голос. Время от времени она замолкала, так как боялась сказать лишнее; но вместе с тем Вера полагала, что должна рассказать нам о Лидии: слишком многое в замке было связано с именем усопшей.

– Вы знали ее? – спросила я.

Вера покачала головой.

– Нет, к тому времени, как я появилась здесь, Лидия Стеншерна уже умерла. Я знаю о ней только со слов мужа и прежней гувернантки Арильда и Розильды – скоро вы с ней познакомитесь.

Вера снова замолчала. Было видно, что ей хочется сказать еще что-то, но она не решается. Тогда мы принялись расспрашивать об отце детей, Максимилиаме Фальк аф Стеншерна. Оказалось, что теперь он живет за границей. Из всей семьи в замке осталась только бабушка Максимилиама, но она жила обособленно и почти ни с кем не общалась.

У Максимилиама был брат, Вольфганг, который не так давно утонул вместе с «Титаником». Его вдова жила в этих краях, в собственной усадьбе. Вольфганг занимался коммерцией. Будучи старшим из братьев, он должен был унаследовать замок, но тут дела у него пошли плохо, он оказался на грани банкротства, и Максимилиам выкупил у него дом. Вдова Вольфганга, София, никогда не могла простить ему этого. Хотя муж ее был уже мертв, а сама она едва ли могла претендовать на замок, София считала себя единственной законной его владелицей. Она даже пробовала доказать, что Максимилиам обманул ее мужа – что, разумеется, было наглой ложью и сильно возмутило Акселя Торсона.

Тут на лице у Веры снова возникло испуганное выражение, она долго молчала, но, вспомнив, что София не бывает в замке, успокоилась. Вера не сказала этого прямо, но по ее голосу можно было понять, что Софии вход в замок заказан.

Нам хотелось выведать у нее еще что-нибудь, но Вера приняла такой решительный вид, что стало ясно: с тем же успехом мы бы могли расспрашивать каменную стену.

Так, без происшествий, прошли первые два дня. Я уже начинала испытывать нетерпение, но Каролина оставалась спокойной. Ведь положение ее было совсем другое. Мысли Каролины были заняты ролью, для нее было бы куда труднее предстать в новом качестве сразу перед всеми. Теперь же она могла пробовать свои силы то на том, то на другом обитателе замка, спокойно шлифовать свой образ, чтобы, когда придет время встретиться с Арильдом и Розильдой, быть совершенно в себе уверенной.

Меня удивляло, откуда у нее взялись мужские костюмы, к примеру белый, выделявшийся своей элегантностью. Сначала Каролина не отвечала, как всегда сохраняя таинственность, но потом все же призналась, что одежду она одолжила. У кого – она, конечно же, не сказала, но он якобы жил в нашем городе. Я знала, что у нее есть там знакомые, которых никто из нас, впрочем, ни разу не видел.

Допытываться дальше не имело смысла. У нас и без того хватало тем для размышлений, и больше я ее ни о чем не спрашивала.

Несколько раз мы замечали, что за нами следят. И за мной, и за Каролиной. Однажды мне послышались сзади чьи-то шаги. Я резко обернулась и увидела, как за портьерой поспешно скрылся край светлой юбки. Некоторое время я глядела на медленное покачивание портьер и думала о том, что это не может быть кто-то из слуг. Вся прислуга ходила в темном.

В другой раз, когда мы с Каролиной гуляли по розарию, нам обеим показалось, что в окне замка мелькнуло чье-то лицо. Оно было бледным, и его обрамляли пышные рыжие волосы. Но когда мы задрали головы, окно уже опустело. Только занавеска чуть шевелилась.

Впрочем, на этот раз мы бы не поручились, что лицо в окне нам не привиделось: ведь нервы у нас обеих были возбуждены.

На другой вечер после приезда Торсоны пригласили нас в гости. Их дом располагался в идиллическом месте – у подножья горы, на берегу речки. Его окружал сад, который, в отличие от замкового розария, пестрел разноцветными цветами – как будто возмещая нам недостаток цвета.

Пока Вера готовила ужин, Аксель повел нас кататься на лодке. Вечер был красив и безветрен.

Каролина гребла, я сидела на корме, Аксель – на носу.

– Разве кувшинки бывают белыми? – спросила я. Аксель ответил, что сами по себе белые кувшинки – вещь неудивительная, но тут они росли не всегда. Их посадила Лидия Стеншерна.

– А вот эта Лидия, не была ли она немного со странностями? – спросила Каролина.

Аксель ей не ответил. Я поняла, что вопрос показался ему бестактным. Вместо ответа он указал трубкой на необычный куст, который рос на границе пляжа. Затем Аксель рассказал нам, что замок построен таким образом, чтобы его отовсюду было видно. Я и сама обратила на это внимание, а также на то, что меня эта его особенность угнетала. Места кругом были удивительно красивые. Но вместе с тем я не могла отделаться от чувства, что все здесь обусловлено существованием замка. Словно не будь его здесь, так вообще ничего бы не было!

Вся природа как будто находилась в подчинении у чудовищного архитектурного сооружения, которое возвышалось на скале, отбрасывая темные тени на все живое.

Меня это возмущало.

Ведь природа создана не человеком. С какой стати она должна подчиняться ему? Ведь природа первична.

Между тем я заметила, что Аксель – человек, безусловно, умный – благоговел перед замком: время от времени он оборачивался и, пробегая взглядом вверх по склону, почтительно останавливал его на Замке Роз. Словно находясь в его власти.

Когда мы вернулись с прогулки, Вера уже накрыла скромный ужин в беседке, увитой зеленью. Мы сели за белый стол с белой скатертью. Посередине помещалась керосиновая лампа. Вечер был ясный, и на небе еще догорали последние лучи солнца, но в беседке уже стемнело. Мы зажгли лампу.

В замке тоже кое-где горел свет. По дороге назад Каролина спросила Акселя, чьи это окна, но он, казалось, ее не услышал. А повторять вопрос Каролина не стала.

Так прошел наш второй день в поместье.

На третий, во время обеда к нам присоединилась старая гувернантка Арильда и Розильды. Она также жила в замке и к обеду вышла в сопровождении Веры.

– Амалия Стрём ходила за детьми, пока те были маленькими, – торжественно сказала Вера.

Ни на кого не глядя, Амалия прошла к накрытому столу, встала позади своего стула и, крепко сжав руки и прикрыв глаза, погрузилась в молитву.

Вера также сложила руки для молитвы, но взгляд ее беспрестанно переходил с меня на Каролину и обратно. Мы с Каролиной последовали их примеру. Совершалась молитва. Амалия интенсивно шевелила губами. Вера старалась подражать ей и тщательно выполняла мимическую гимнастику. Мы с Каролиной ограничились благоговейными минами. Однако заметив, что Каролина едва удерживается от смеха, я старалась больше не смотреть в ее сторону.

Позади нас стояли слуги с яствами, от которых шел пар. Ожидание затянулось. В тишине слышалось только шлепанье губ, которое очень нас веселило. Вера испуганно глядела то на слуг, то на нас с Каролиной, то на Амалию Стрём. Наконец, в ее поле зрения очутились две мухи, облюбовавшие незакрытый сыр. Вера бросила одной из горничных повелительный взгляд, но пока молитва не кончилась, та не могла ничего предпринять.

Как только Амалия открыла глаза, девушка бросилась к столу и отогнала мух.

– Забери этот сыр и принеси другой! И колпак не забудь! Чтобы больше такого не было! – прошипела Вера.

Амалия не обращала на них никакого внимания: сначала она рассматривала меня, затем перевела взгляд на Каролину. При этом я заметила, что ее взгляд стал острее.

– Я наблюдала за вами, Карл Якобсон! – проговорила она мягко, но не без издевки.

Я сразу струсила, но Каролина оставалась спокойной.

– Вот как? – сказала она с легким удивлением в голосе.

– Вы помешали молитве!

– Помешал? – переспросила Каролина и покорно склонила голову.

– Да. Хотя вы, конечно, полагаете, что если я закрыла глаза, то ничего вокруг уже не вижу.

Каролина стояла, потупив взор, и ничего не отвечала.

– Вы позволили себе возмутительное веселье.

– Выходит, я плохо владею собой, – смиренно сказала Каролина, но тут же добавила с непритворным удивлением: – А я-то думал, что так преуспел в этом!

Она обвела взглядом присутствующих, словно ища подтверждения своим словам.

Мне показалось, что в суровых глазах Амалии промелькнула улыбка, но ответ ее прозвучал уничтожающе строго:

– Карл Якобсон! Ваша вина не в том, что вы не совладали с собой. А в том, что вам вообще пришлось это делать. И это во время молитвы!

– Я понимаю ваше возмущение, – сказала Каролина с почтением. Она не покраснела. Не растерялась. Я восхищалась ею. – Прошу меня простить. Больше такое не повторится.

– С именем Христовым садимся за стол! – сказала она, занимая почетное место.

– Господи, благослови пищу, которую мы вкушаем, – пролепетала Вера, быстро опускаясь на стул. Одновременно она подала нам знак садиться, а прислуге – подавать еду.

Обед прошел в тягостном молчании.

Присутствие Амалии сделано ритуал еще строже.

Амалия ела медленно и очень мало. Она бросала внимательные взгляды то на Каролину, то на меня – причем мне казалось, что на меня чаще, и от этого во рту у меня пересохло. Амалия подолгу неподвижными глазами следила за каждым моим движением. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, я ни разу не заметила, чтобы она моргнула, и даже не могла вообразить, о чем она сейчас думает. Время от времени Амалия распрямляла спину – от этого ее шея, и без того длинная, поднималась над плечами еще выше и делала Амалию похожей на старую птицу. Шея казалась еще длиннее и тощее, и можно было подумать, что Амалия на голову выше остальных сидевших за столом. Однако во время молитвы она скорее производила впечатление хрупкости: Амалия вовсе не была рослой. К тому же старушка была худа как щепка, и вряд ли можно было представить себе нечто более далекое от классического образа чуть полноватой няни. Я никак не могла оторвать от нее глаз. Образ Амалии был лишен человечности и излучал энергию, которая, казалось, происходит из другого мира. В ней была некая скрытая, внутренняя сила.

Есть одно старинное слово, которое для меня имеет библейское звучание, – «ревностная»; именно это емкое слово я с первой минуты связала с образом Амалии.

Ее одеяние составляла темно-серая юбка из грубой шерсти и такая же серая блузка из более тонкой материи, которую спереди украшал узор из черной ленты; этой же лентой были оторочены воротничок и манжеты. Кроме того, у самого воротничка была приколота брошь, которая формой напоминала щит и придавала облику Амалии еще большую строгость. На голове у нее красовалось «пчелиное гнездо» из черного плотно стянутого кружева.

Волосы Амалии, разделенные пробором, собирались в пучок на затылке – прямые седые волосы, похожие на дождевые струи и обрамляющие лицо, на котором единственным цветным пятном выделялись щеки, пронизанные сеткой голубых кровеносных сосудов. Глаза Амалии были бесцветны, рот – тонок, словно карандашная линия.

Рядом с Амалией Вера Торсон – с ее пепельными волосами, щеками, которые часто заливала краска, взглядом светлых голубых глаз, коричневым платьем и зеленой или синей бархоткой – могла показаться аллегорическим изображением весны.

Когда мы поднялись из-за стола, повторился тот же ритуал, который предшествовал обеду, – чтение молитвы. На всякий случай я прикрыла глаза и старалась не слушать усердное шлепанье губ, чтобы не впасть в истерическое веселье.

Все прошло хорошо. У Амалии, видимо, прибавилось сил, и, думаю, скорее от молитвы, чем от обеда. Милостиво кивнув, она объявила, что мы можем называть ее «тетей Амалией». Я сочла ее слова знаком признания.

Затем Вера Торсон ушла.

Некоторое время Амалия задумчиво глядела то на меня, то на Каролину, а потом попросила ее удалиться в свою комнату и побыть там, пока за ней не пришлют.

Мы с Амалией остались одни.

– Сперва я хочу поговорить с тобой, – сказала она и знаком приказала идти за ней следом.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В комнате, куда привела меня Амалия, было одно-единственное маленькое окно, расположенное в глубокой нише. В глубь свет не проникал, и окошко ослепительно белым прямоугольником резко выделялось на темном фоне стены.

Амалия села на стоявшую в нише скамью, на которой лежала подушка. Рядом с ней на скамье стоял небольшой поднос со стаканом воды.

К нише вела высокая ступенька, и еще одна – к скамье. И поскольку Амалия не указала, куда мне садиться, я поняла, что должна стоять внизу перед ней. Яркий дневной свет падал мне на лицо.

Амалия восседала передо мной, словно на высоком троне. И хотя сама она сидела, а я стояла, мне пришлось немного запрокинуть голову, чтобы видеть ее во время разговора. Она сидела спиной к свету, целиком оставаясь в тени, вся ее фигура представала передо мной, словно старинный почерневший деревянный образ в заброшенной церкви. И только глаза чуть поблескивали в темноте.

– Почему вы решили приехать в замок?

Этот вопрос так неожиданно оборвал гробовую тишину, стоявшую в комнате, что я вздрогнула. Я не могла на него ответить, Амалия молча ждала. Спустя некоторое время она спросила:

– Вы так ничего и не ответите?

– Нет.

– Может быть, все придумал ваш брат?

– Нет, это я нашла объявление.

– Но письмо написал брат, да?

– Да.

– А вы этого не хотели? Вы приехали сюда против своей воли, Берта?

– Нет.

– Вы предпочли бы отсюда уехать?

Надо подумать. Хотела ли я уехать? Нет, я поняла, что не вспоминала об этом с тех пор, как мы оказались в замке. Я изменилась, что-то удерживало меня здесь.

– Нет, теперь уже нет, – ответила я.

Амалия наклонилась вперед, я не смогла разглядеть выражения ее лица, но почувствовала, что она внимательно изучает мое.

– Я хотела бы рассказать вам, что меня тоже пришлось уговаривать взять на службу вас и вашего брата. Так решил Аксель… Я до последнего была против. Но мне пришлось подчиниться, потому что на стороне Акселя была старая баронесса. Они всегда заодно. Хотя я далеко не уверена, что была неправа.

Амалия замолчала, погрузившись в свои мысли. Я ждала.

– Да, к сожалению, я в этом не уверена. Я молю Бога о том, чтобы опасения не оправдались. Я совсем не хочу, чтобы подтвердились мои худшие предположения. В моем возрасте человек слишком часто бывает прав, и, знаете, Берта, не так-то уж это приятно.

В ее усталом голосе слышалась горечь. Все это звучало весьма зловеще, и я продолжала молчать.

– Я прочитала письмо, которое написал ваш брат, – сказала Амалия. – Признаюсь, после этого я окончательно сдалась. Многое из того, что там написано, нельзя назвать суждениями зрелого человека, но все же по всему видно, что ему хотелось получить это место, и он попытался произвести хорошее впечатление, сделать так, чтобы и сестра его нам тоже понравилась. Правда ведь?

– Правда.

– Из письма следует, что вы с Карлом – серьезные молодые люди, и поэтому сегодняшнее поведение Карла во время застольной молитвы я приписала тому, что он нервничает. Ведь и вы тоже немного волнуетесь?

– Да.

– Я понимаю, что вы переживаете. Вы очень чувствительная, и это мне нравится. Девушки должны быть чувствительными. А вот у вашего брата характер гораздо тверже.

– Это только так кажется…

– Вы думаете? – Амалия сделала глоток воды и тяжело вздохнула. – Теперь вам придется вникнуть в обстоятельства весьма деликатного дела. Но сначала о самом главном: я надеюсь, все, что вам станет известно о событиях, которые происходят в замке, не выйдет за его пределы. Или я требую слишком многого?

Вопрос меня озадачил. Я не хотела связывать себя непосильными обещаниями и сказала:

– Это зависит от того, что именно будет происходить…

– Да-да, конечно. Но если эти события не затрагивают вас лично, вы обязуетесь молчать?

– Хорошо.

– А ваш брат?

Я улыбнулась. Если кому-то и можно доверить тайну, так это Каролине.

– Он будет нем, как могила, – ответила я.

– Отлично. – Больше Амалия об этом не заговаривала. Вздохнув, она принялась рассказывать о себе, о том, как она очутилась в замке семейства Фальк аф Стеншерна. Эта история началась давным-давно и вовсе не в замке.

Когда ей было всего-навсего шестнадцать лет, Амалия поступила на службу няней к маленькой Лидии де Лето. Мать Лидии была очень болезненной женщиной, и Амалия с самого начала заменяла ее почти во всем.

Мать была очень слабой и хилой – по ее собственному выражению, она «страдала сердцем», но недуг этот затронул и ее душевное здоровье, что сказывалось на всей атмосфере, царящей в доме. Она была капризной и непостоянной, то плакала, то смеялась, ей всегда надо было находиться в центре внимания.

То она обожала свою маленькую дочь больше всего на свете, а то и вовсе забывала о ее существовании.

– Таков уж характер, – печально сказала Амалия. – Эта мать могла смотреть на свою дочь ледяными глазами постороннего человека, хотя всего минуту назад самозабвенно прижимала ее к себе.

Она ни в чем не знала меры. Не было в ней ни капли благоразумия. Но маленькая Лидия боготворила свою красавицу-мать. И отец малышки тоже без памяти любил свою жену, оба они изо всех сил старались быть такими, какими она хотела их видеть.

И вот отец тяжело заболел. Его болезнь так потрясла слабую сердцем мать Лидии, что она думала, будто не перенесет этого. И тем не менее она выжила. А ее муж умер. Этого она никак не ожидала, она восприняла его смерть как предательство, которое никогда не сможет простить. В наказание она решила немедленно его забыть. И даже вида не показывала, будто скорбит, – только на похоронах, где, между прочим, главной персоной стала она сама.

Маленькая Лидия тоже забыла своего отца. Ей было всего четыре года, и главным ее желанием было понравиться матери, которая все реже и реже уделяла малышке внимание. Поэтому больше всего она печалилась именно о маме, которой ей так не хватало, а не о папе, который просто-напросто исчез.

А мама никуда не исчезала. Хотя Лидии доводилось бывать с ней совсем редко. Друзья и поклонники только и успевали сменять друг друга. Они целыми днями кружились вокруг мамы. Все были очень добрые, приходили с подарками. Лидии тоже перепадало много подарков, их делали, чтобы доставить удовольствие ее матери. Сама Лидия охотно бы от них отказалась ради того, чтобы хоть немного побыть с мамой, но ведь ей нужно было так много любви, гораздо больше, чем могла дать маленькая Лидия, которая прекрасно это понимала.

И хотя Амалия ничего об этом не говорила, мне показалось, что свою хозяйку она недолюбливала, но тем больше любила ее дочь.

Лидия была прелестным ребенком, ласковым и чувствительным. Но, конечно же, на нее не могли не повлиять странности матери. Лидия не хотела жить в реальном мире. Она начала фантазировать. С ее матерью было точно так же: она постоянно пыталась уйти от действительности.

Но все же для Лидии это было простительным недостатком, считала Амалия. Как можно чего-то требовать от ребенка, если его мать никогда не сдерживает своих обещаний, если она подает ему надежду и тут же разбивает ее, если она каждый день оставляет ребенка на произвол судьбы. Даже когда она дома, то запирается у себя и просит, чтобы ей не мешали.

Если в замке ожидали гостей, ей обязательно надо было побыть несколько часов в одиночестве, чтобы погрузиться в свои книги, а гости приходили почти каждый день. Она хотела прослыть глубокомысленной, читала стихи и романы, то и дело сыпала цитатами.

Иногда друзья уставали от ее прихотей и не приходили. Случалось, она и сама выгоняла их, но, несмотря на это, для Лидии у нее времени не находилось. Ведь тогда ее начинали занимать собственная трепетная душевная жизнь, беспокойное сердце, болезнь и страдания. Никто в целом мире не страдал так сильно, как страдала она, никто не мог ей помочь, хотя на самом деле она и не хотела бы никакой помощи. Она хотела лишь безудержно предаваться своим страданиям.

А у ее закрытых дверей постоянно топталась маленькая Лидия, она боязливо семенила взад-вперед, и больше всего на свете ей хотелось утешить бедную маму, которая так душераздирающе плакала у себя в комнате. Но мать оставалась неприступной, ей ни разу и в голову не пришло, что все эти бурные взрывы чувств глубоко ранят малышку.

Амалия пыталась как-то скрасить ее существование. Она отважно боролась за то, чтобы уберечь ребенка от материнских прихотей и капризов, по Амалия не могла перевесить любовь к матери, которая в глазах Лидии была единственным образцом. И чем старше она становилась, тем сильнее в ней крепло желание походить на мать. Ее преданность не знала границ и ничего не требовала взамен.

Поэтому положение стало гораздо более опасным, когда в один прекрасный день мать ни с того ни с сего обнаружила интерес к своему ребенку. Лидии тогда было тринадцать лет, матери перевалило за тридцать, она вдруг поняла, что уже немолода, что поклонников становится все меньше и меньше. Она почувствовала себя покинутой и одинокой и теперь не стеснялась открыто показывать, что нуждается в любви своей дочери. Истосковавшаяся по материнской нежности Лидия стала легкой жертвой ее чар.

Для Амалии наступили сложные времена, но тяжелее всего было, когда матери взбрело в голову искать утешения в религии. Амалии, которая была по-настоящему верующим человеком и со всей суровостью выполняла религиозные предписания, было мучительно больно видеть эту слезливую богобоязненность. Ни для кого не являлось секретом, что ее вера очень поверхностна и долго не продержится, но на Лидию это произвело огромное впечатление, она все воспринимала всерьез.

К тому же мать все больше посвящала дочь в свои сердечные дела, втягивала ее в свой сумасбродный мирок праздных и нелепых мечтаний, где фигурировали различные знаменитости. Она рассказывала Лидии о своих любовных историях, которые сводились к тому, что все мужчины были без памяти влюблены в нее. Но для нее на первом месте всегда оставалось ее драгоценное дитя, поэтому она ни к кому не могла привязаться всерьез. По крайней мере теперь она всех в этом уверяла, и маленькая Лидия наконец получила то, чего так долго и страстно желала, – материнскую любовь. Она себя не помнила от счастья и не могла или не хотела понять, что все это – ложь.

– Скоро ты станешь взрослой девушкой, и теперь, когда мы можем разговаривать по душам, должна обо всем узнать, – так сказала мать своей дочери. И целыми днями стала рассказывать ей о своей скудной и жалкой жизни, то и дело ее приукрашивая, а Лидия слушала, глядя ей в рот.

Это невинное дитя впитывало каждое слово матери, они вместе погружались в прекрасные фантазии, и все остальное для Лидии просто переставало существовать.

– Наверное, теперь ты лучше меня понимаешь, – взывала к ней мать. – Теперь, когда мы стали так близки?

И Лидия, разумеется, понимала, она понимала абсолютно все, и даже немного больше: она осознала, что такая прекрасная, удивительная мать просто не могла обратить на нее внимания раньше, когда она была маленьким и глупым ребенком, который не понимал ничего. И поэтому теперь для нее было очень важно не обмануть маминых ожиданий, чтобы не потерять ее любовь.

– Ты же никогда меня не покинешь? Обещай мне!

Мать заглянула ей в глаза, и Лидия торжественно и свято пообещала, что всегда будет с ней. Она лишь смиренно удивлялась, что так легко сумела завоевать доверие матери. Ей ни на мгновение не приходила в голову мысль о том, что она всего лишь одна из жертв в череде ее разочарований.

– А ты ведь будешь красавицей, девочка моя!

Она потянула Лидию к зеркалу, где, прислонившись друг к другу головами, они стали удивленно сравнивать свои лица.

– Ты же вылитая мать. Видишь?

И вправду! Лидия не смела поверить своим глазам! Она всегда об этом мечтала, и вот теперь стала похожей на маму – не только внешне, но и своим внутренним миром. А ведь душа не менее важна, чем лицо, – любила повторять мама, – про душу нельзя забывать.

Теперь Лидию посвятили в мир книг, музыки и искусства. Мать стала ее наставницей, и Лидия научилась любить те же книги, картины и музыку, что и она.

Ей казалось, что у ее души выросли крылья. Ведь она осознала истинную сущность любви, и этому научила ее мать: только она одна знала, только она жила по-настоящему, страдала и приносила себя в жертву, поэтому только ее хотелось слушать и ею восхищаться.

Что могла предложить ей взамен Амалия? Не так уж и много.

Она сидела передо мной в своей нише, забытая и постаревшая. Но когда-то она была пылкой, и молодой, она бескорыстно любила маленькую девочку, которая так и не ответила на ее любовь.

Амалия ничего об этом не сказала, но я сама все поняла.

Вздохнув, она сделала глоток воды.

– Вы, наверно, удивлены, что я так много рассказываю о людях, которых уже давно нет?

Я покачала головой, меня так заворожила ее история, так хотелось скорее услышать о том, что было дальше. Я забыла о времени и о том, где мы находимся, и только зачарованно слушала этот суровый голос, глядя на поблекшее лицо Амалии.

Она снова вздохнула и начала рассказывать дальше.

– И поскольку Лидия де Лето в свое время должна была стать Лидией Фальк оф Стеншерна, а потом матерью Арильда и Розильды, я хочу рассказать вам эту историю до конца. Чтобы понять их – а в особенности Розильду, – нужно сначала узнать об их матери и бабушке. Ведь Лидия все больше отдалялась от реальной жизни… Пора перейти к рассказу о том, как она вышла замуж.

Амалия зашлась в кашле, ей пришлось снова глотнуть воды из стакана. Когда кашель отступил, она продолжила:

– Лидии едва исполнилось восемнадцать лет, когда она внезапно вышла замуж за Максимилиама Фальк оф Стеншерна. Я до сих пор не могу понять, как это произошло. Максимилиам входил в число поклонников ее матери, был двенадцатью годами младше нее и на шестнадцать лет старше Лидии. Он посватался к ней, потому что она так походила на свою красавицу-мать. По крайней мере так утверждал он сам. Не думаю, будто с моей стороны было бы неправдой сказать, что мать дала свое согласие, примерно по той же причине. Саму Лидию это предложение застигло врасплох. Но она, разумеется, внушила себе, что встретила настоящую и большую любовь.

Вскоре после свадьбы до Лидии постепенно стало доходить, что, возможно, все не совсем так.

Поженившись, они переехали в замок, Лидия думала, что мать будет жить вместе с ними. Но та, поблагодарив, неожиданно отказалась. Не хотела мешать молодым. Вместо этого она прислала дочери собственный портрет в полный рост. Это был великолепный портрет, исполненный в натуральную величину.

Но, разумеется, она не могла так просто оставить Лидию в покое. Она всячески показывала, какой одинокой и покинутой чувствует себя теперь, когда она, как обычно, пожертвовала собой ради дочери. С самого начала ее жалобы отравляли настроение молодым.

Мать жила в нескольких милях от замка. Она могла приехать в любое время, что и делала, но по большей части для того, чтобы рассказать о том, как ей одиноко. При этом переехать жить в замок она отказывалась. Все это добавляло путаницы и противоречий в жизнь Лидии, и она постоянно думала о матери. Лидия очень переживала, теперь она видела в Максимилиаме захватчика, который встал между матерью и дочерью.

Весь год прошел в постоянных раздорах, но за этим последовало трагическое событие.

Мать Лидии внезапно скончалась от разрыва сердца.

Это произошло совершенно неожиданно. За день до смерти она приезжала в замок, и всем показалось, что она абсолютно здорова. Ну, может быть, немного странная, но ведь с ней часто такое бывало, все успели к этому привыкнуть.

Она собиралась пробыть в замке несколько дней. Но ни с того ни с сего потребовала подать ее экипаж и отправилась домой. Почему-то она решила, что стала обузой. Лидия пыталась заверить ее, что она никому не мешает, но это не помогло.

– Лучше бы мне вообще навсегда исчезнуть! – были ее последние слова, обращенные к Лидии.

На следующее утро она умерла.

Служанка нашла ее в постели, когда принесла завтрак.

Через несколько дней в ее секретере обнаружили письмо, которое так никогда и не было окончено, – письмо предназначалось Лидии.

В своем послании мать признавалась, что единственная любовь всей ее жизни – это Максимилиам Фальк оф Стеншерна. Но для матери величайшим счастьем стало отказаться от этой любви ради Лидии. Нет такой жертвы, которая оказалась бы слишком велика ради дочери, – вот главный принцип ее жизни.

Поэтому она может смело смотреть смерти в глаза, будучи твердо уверенной в том, что ее лишения не были напрасны.

Она и ее дитя созданы из одной материи, они так духовно близки, а судьбы их так похожи, что, несомненно, их жребием стала любовь к одному и тому же мужчине. Так же естественно было и то, что большую жертву принесет тот, кто больше любит.

Самой великой жертвой является жизнь. Она уже давно поняла, что дни ее сочтены, ей так хочется поскорее уйти. Ее бедное сердце стало тяжелым, как камень, больше оно не выдержит.

Но Лидия не должна лить слезы у нее на могиле.

Теперь наступило время примирения, она простила свое дитя от чистого сердца, но есть одна вещь, которую она поняла и которую ей мучительно осознавать: мать всегда любит свое дитя больше, чем дитя любит мать. Таков жестокий закон природы.

Вот в общих чертах содержание этого прощального письма. Оно было запутанным и бессвязным и, как уже говорилось, так и осталось не законченным. То ли ей стало дурно в тот момент, когда она писала его, то ли она действительно и не собиралась его отправлять.

Наверняка это прощальное послание было не единственным. Возможно, оно явилось всего лишь плодом ее безумной фантазии. Во всяком случае, так думал Максимилиам. Он был убежден, что эта смерть стала ее просчетом. Она ни мгновения не сомневалась в том, что все это несерьезно. Лишним тому подтверждением было выражение удивления, написанное у нее на лице, когда ее обнаружили. Она выглядела так, словно внезапно, на самом интересном месте, на полпути в ее прекрасных мечтаниях, к своему несказанному недоумению она вдруг поняла, что приятное времяпрепровождение таким постыдным образом подошло к концу.

Максимилиам был уверен, что она никогда не собиралась отправлять Лидии это письмо. Амалия в этом тоже ни минуты не сомневалась. Не может быть, чтобы в человеке скрывалась такая адская бездна. Но что толку, если сама Лидия восприняла письмо на полном серьезе. Она никогда не понимала свою мать, а теперь было уже слишком поздно. Она заперлась в своей комнате, где висел портрет матери, и отказывалась с кем-либо видеться и разговаривать. А когда через несколько дней Лидия вышла оттуда, она была совершенно спокойна, почти что невозмутима, хотя могла без видимой причины внезапно прийти в состояние жесточайшего раздражения. Долгое время Лидия металась между этими крайностями, но ни разу не пролила ни слезинки, даже на похоронах – тогда она была какой-то застывшей, словно кукла, и двигалась почти механически.

Позднее она тоже никогда не заговаривала о смерти матери.

Но никто не сомневался, что она по-настоящему скорбит о ней. Это проявлялось в том, как изменилось ее отношение к Максимилиаму. Лидия шарахалась от него, казалось, что ее приводит в ужас один его вид. Ничего удивительного в этом не было. Когда узнаешь о том, что ты не просто бросил свою любимую мать, но еще и украл величайшее счастье ее жизни, а к тому же стал причиной ее смерти, – конечно же, начинаешь задумываться, как такое могло произойти.

И в конце концов пытаешься разделить вину с кем-то другим. Лидия спрашивала себя, что же за человек ее муж, что это за мужчина, который предал любовь матери, чтобы привлечь к себе дочь и втянуть ее в такое страшное преступление?

Кто он на самом деле – Максимилиам Стеншерна?

Ясное дело, что он никакой не отпетый мошенник и уж во всяком случае не соблазнитель. Он был довольно обычным человеком, который хотел наслаждаться жизнью. Нельзя сказать, что Максимилиам был очень серьезен, он не всегда понимал Лидию, но искренне любил свою молодую жену, и принимал близко к сердцу произошедшую в ней перемену. В первое время после смерти ее матери он относился ко всему с глубоким пониманием, ожидая, что постепенно Лидия станет прежней. Поэтому он предоставил ее самой себе, раз уж она этого хотела. Но прошел не один месяц, а ничего не изменилось, и тогда Максимилиам понял, что должен что-то предпринять.

За год до замужества Лидия начала рисовать, и мать, конечно же, горячо одобряла увлечение дочери. Когда мать умерла, Лидия немедленно прекратила рисовать. Максимилиам попытался снова заинтересовать ее живописью, надеясь, что она вернется к привычной жизни, и Лидия действительно принялась рисовать. Она взялась за кисть с большим рвением.

Но он не рассчитал, что живопись станет для Лидии еще одним предлогом для того, чтобы еще глубже уйти в себя. Она стала еще более замкнутой и нелюдимой. Достала книги, которые читала вместе с матерью, и, отрешившись ото всего, стала заново их перечитывать. Она повернулась к миру спиной. Люди ее больше не интересовали.

Когда Лидия переехала в замок, Амалия стала подыскивать другое место. Но она заранее позаботилась о том, чтобы поселиться недалеко от замка: так ей было удобнее присматривать за своей Лидией, и в любую минуту она могла бы прийти на помощь.

Раньше Максимилиам не особенно жаловал Амалию, но теперь все изменилось, и он послал за ней в надежде, что она сможет как-то повлиять на его молодую жену.

Амалии никогда не удавалось заслужить настоящее доверие и любовь Лидии, и на этот раз ее старания оказались напрасными. Амалия чувствовала, что она бессильна что-либо сделать. Каждый раз она возвращалась из замка, ничего не добившись и с болью на сердце.

Через несколько лет Максимилиам устал от такой жизни. Ему было неуютно в замке. Появились и другие причины для недовольства. Он был военным, офицером высшего звания, который всегда в глубине души ощущал себя солдатом – «кнехтом», как он сам себя называл. Но он жил в стране, где никогда не бывало войн, он не мог реализовать себя здесь и проявить отвагу на поле боя. И тогда он задумался о том, что вообще ему делать в Швеции.

Раз уж его семейная жизнь сложилась не так, как он себе представлял, а неписаный закон гласил, что «мужчины из рода Фальк оф Стеншерна не разводятся», Максимилиам решил, что запросто может отрясти прах с ног своих и уехать из Швеции. Эта монотонная жизнь его не устраивала.

– Такой уж у него характер, – смиренно добавила Амалия.

И вот Максимилиам уехал из замка. Он путешествовал по белу свету, разыскивая страну, в которой люди, как он сам говорил, «не страшатся войны». Теперь он снова был доволен своей жизнью: он сумел показать, на что способен, и жаловаться ему было не на что. Домой он наведывался не часто, а когда приезжал, то надолго не задерживался, уезжал как можно скорее.

Арильд с Розильдой появились на свет в результате одного из таких кратковременных набегов. Но жена, несмотря ни на что, все больше от него отдалялась, Арильд с Розильдой были их единственными детьми.

Когда близнецы родились, Максимилиама в замке не было. Лидия сама послала за Амалией. Я заметила, что голос ее потеплел, теперь он звучал совсем по-другому, каждое слово Амалия произносила с любовью:

– Да-а, маленькая Лидия сама захотела, чтобы Амалия приехала в замок…

Амалия поступила няней в семью Стеншерна. Она осталась здесь жить.

Лидия была гораздо внимательнее и заботливее к своим детям, чем когда-то ее собственная мать к своей дочери. Она вся расцвела и отныне стала жить для детей. Лидия и Амалия провели много чудесных часов с малышами. Они стали ближе друг другу, чем когда-либо прежде, никогда им не было так хорошо вместе.

Но все же Лидия не чувствовала себя счастливой.

Ее забота о детях постепенно приобрела почти болезненный характер. Она не хотела упускать их из поля зрения ни на секунду, хотя Амалия всегда была рядом. Она цеплялась за эти крошечные жизни, словно без них не смогла бы выжить сама. Дети это чувствовали, и иногда их пугала такая чрезмерная любовь, но в то же время они радовались, что по-настоящему нужны своей матери. Особенно это бросалось в глаза потому, что отца никогда не было дома. Связь между матерью и детьми становилась все сильнее. Ведь они были одни в этом ненадежном мире. Посторонних они сторонились. Разумеется, кроме Амалии.

В отличие от своей матери, которая лишь воображала, что любит дочь, Лидия любила своих детей по-настоящему. Ее привязанность к малышам не стала бы роковой, если однажды не разорвалась бы так внезапно и жестоко, пока дети были еще слишком маленькими, чтобы осознать все происшедшее.

Все началось с того, что Лидии стали сниться странные сны. Сначала она делала вид, что все в порядке, но вела себя как-то беспокойно и настороженно. Амалия поняла, что что-то не так, и попыталась поговорить с ней. Лидия призналась, что по ночам с ней происходит неладное, но что именно – не сказала. Она побледнела, похудела и стала чахнуть просто на глазах. Так продолжалось несколько месяцев, Амалия забеспокоилась всерьез, и в конце концов ей удалось уговорить Лидию рассказать о том, что ее мучает.

Покойная мать дала о себе знать с того света.

Однажды ночью она явилась ей во сне, сойдя с огромного портрета, висевшего на стене прямо напротив кровати Лидии. Она подошла к ней стала умолять о том, чтобы Лидия нашла в замке какое-нибудь тихое место, где их души смогли бы встречаться. Ведь души не умирают. Души принадлежат вечности, они всегда должны быть вместе, было бы только место, где они могли бы соединиться. Им же так друг друга не хватает, душа покойной и душа живой стремятся друг к другу, говорила она во сне. Мать предостерегала Лидию, чтобы та не пренебрегала своей бессмертной душой. Иначе она будет человеком только наполовину.

Лидию глубоко потрясло это сновидение. Все в нем было как наяву. Она стала думать о том, где бы найти подходящее место, чтобы их души могли побыть наедине. Но она смутно себе представляла, что имела в виду мать, и в конце концов интерес к собственным детям возобладал в ней, а про сон было забыто.

Но покойница не желала оставить ее в покое. Она явилась снова, и на этот раз сон был еще более явственным. Мать чувствовала себя глубоко несчастной, душа ее изнемогла от тоски по дочери, она упрекала Лидию за то, что она забыла о ее просьбе.

Когда та спросила ее, где бы ей хотелось встречаться, мать ответила, что Лидия должна посадить возле замка розовый сад, где будут расти только белые розы.

– Ты же помнишь, как я жаждала чистого сердца? – нашептывала она во сне. – Поэтому розы должны быть белыми.

На следующий день Лидия немедленно приступила к делу. Она выбрала тихое место, заказала отовсюду черенки роз. Позабыв обо всем на свете, она с утра и до позднего вечера работала в саду. Но тут дети заболели, им хотелось побыть с матерью, и у Лидии не осталось времени, чтобы заниматься садом.

Мать снова пришла к ней во сне, теперь она была угрожающе реальной. Лидия, думая только о детях, собрала все свои силы, она сопротивлялась, как только могла. Сейчас дети были для нее важнее, чем розовый сад.

И тогда мать склонилась над лежащей в кровати Лидией, и та почувствовала, будто сердце ее сжимает ледяная рука, а покойница, поблескивая горящими глазами, заклинала ее не покидать свою мать еще раз – как она уже сделала это, когда та была жива. Таких мучений она просто больше не выдержит. Она разразилась рыданиями, и плач ее леденил кровь, он был таким же ужасным, как и при жизни. Лидию охватило безграничное отчаяние, какое она испытывала ребенком, когда стояла под дверью и слушала, как плачет мать. Страх пронзил ее до костей, когда она поняла, что может снова утратить любовь своей матери, и она свято и трепетно поклялась, что отныне будет думать только о розовом саде, и тогда их несчастные души смогут встретиться вновь. Мать успокоилась. Во сне Лидия достала носовой платок и вытерла слезы с лица покойницы.

Наутро Лидия была очень взволнована. Дети по-прежнему болели, ей надо было ухаживать за ними, но она о них и не вспомнила. Тогда Амалия и решила выяснить, что происходит. Лидия показала ей платок, который до сих пор был мокрым от слез. Амалия попыталась убедить ее, что это могли быть ее собственные слезы, но Лидия и слышать ничего не хотела. Самое странное, что от платка исходил легкий аромат духов ее матери – при жизни она всегда пользовалась этими духами, а с тех пор как она умерла, больше в замке таких ни у кого не было.

– Тогда я наконец поняла, – сказала Амалия, – что эта женщина, этот мятежный дух, будет преследовать Лидию бесконечно и доведет ее до сумасшествия, если она не исполнит ее воли.

Как бы то ни было, но покойная мать из потустороннего мира по-прежнему имела власть над своим несчастным ребенком, даже долгое время спустя после смерти.

Поначалу Амалия была против розового сада. Ей казалось, что эта идея с белыми розами – чистой воды вздор. Теперь она смотрела на дело иначе. Она поняла, что если желание покойной не привести в исполнение, то кошмару не будет конца. И сделать это надо как можно скорее, поэтому Амалия стала всячески поддерживать и подбадривать Лидию, она помогала ей, когда выдавалось свободное время, но главным образом занималась детьми, так что Лидия могла о них не беспокоиться.

Лидия исполнила свое обещание, она отдавала саду все свое время, и дело быстро близилось к завершению. Покойница больше не являлась ей во сне, но несколько раз, когда Лидия засиживалась у детей, ее платок вновь становился мокрым от слез и источал сильный запах все тех же духов. Легкий аромат исходил от платка постоянно, даже когда в розовом саду оставалось доделать последние мелочи. Отныне здесь распускались розы, сад стал любимым пристанищем Лидии. Цветы требовали постоянного внимания и заботы, поэтому она проводила в саду много времени, чаще всего Лидия бывала там одна. Если же она брала с собой детей или Амалию, то ей казалось, что в воздухе витает какое-то беспокойство. В саду становилось душно, розы пахли дурманяще и тошнотворно, роса курилась в цветочных чашечках, лепестки теряли свой блеск, солнечные лучи били прямо в глаза, у Лидии начинала болеть голова.

Если она тотчас не отсылала детей обратно в замок, насекомые начинали злобно виться вокруг, хотя обычно они мирно жужжали среди цветов. Однажды Арильда очень больно укусила оса, а за Розильдой погналась пчела. Но как только Лидия оставалась в саду одна, там снова воцарялось спокойствие. Аромат роз вновь становился свежим и, подобно бальзаму, проливался на ее измученную душу.

Лидия знала: таким образом мать дает ей понять, что в саду они должны оставаться наедине. Никто не имеет права приходить сюда, ибо среди роз встречаются их души.

Что в действительности происходило во время этих встреч, Амалия так никогда и не узнала.

– Да я и не пыталась узнать! – сурово сказала она.

После того как вырос этот сад, замок и стали называть Замком Роз. Розы расцветали на радость будущим поколениям Стеншерна – за этот дар они должны были благодарить не только Лидию, но в равной мере и ее мать. Лидия горячо настаивала на том, чтобы никто об этом не забывал.

Примерно в то же время Амалия услышала от Лидии, что та должна умереть молодой. Было ли это решение ее матери или плод воображения самой Лидии – Амалия не знала.

При жизни мать Лидии частенько вздыхала, повторяя, что родилась не в то время. Поэтому ей так неуютно в этой жизни, и поэтому ни один человек на свете не понимает ее по-настоящему. Душа ее слишком прекрасна и чувствительна для этой жизни, мать утверждала, будто она «не такая, как все». И пыталась выразить свое «душевное состояние», как она любила это называть, особой манерой одеваться.

Манера состояла в том, что она одевалась либо в белые платья, либо в черные. Когда она хотела показать окружающим, как близка к смерти, как устала и насколько разочаровалась в людях, она надевала черное.

Но если она собиралась продемонстрировать свое бесконечное стремление и надежду хоть раз в жизни повстречаться с родственной душой, обрести чистое сердце – тогда она надевала белое.

Летом она всегда носила пышные белоснежные одеяния, украшенные живыми цветами. На голове у нее красовался венок. У нее была стройная фигура и красивая осанка, но она всегда ходила, слегка наклонив голову, словно ее тонкая шея невольно сгибалась под тяжким бременем мыслей, омрачавших ее прекрасный лоб.

Мать пыталась и Лидию приучить одеваться подобным образом. Лидия подчинялась, хотя весьма неохотно, а когда вышла замуж, то стала носить те платья, которые нравились ей самой. После смерти матери она продолжала одеваться по своему собственному усмотрению.

Но теперь, после долгих встреч в розовом саду, Лидия переняла у матери ее манеру одеваться в зависимости от состояния души, она все больше и больше напоминала мать. Движениями, легким наклоном головы и даже голосом, который стал мечтательным и немного тягучим. Глядя на это, Амалия содрогалась от ужаса. Словно мятежная душа ее матери переселилась в Лидию и пыталась вытеснить ее собственную душу. Словно она постепенно теряла свое «я» и сливалась с умершей.

Как и мать, Лидия вскоре начала рассуждать о своем стремлении обрести чистое сердце. Но разница все же была! Лидия подразумевала, что ее собственное сердце обременяют грехи, тогда как ее мать была глубоко убеждена, что сама она безупречна и лишь хотела повстречать в этой жизни такое же незапятнанное, белоснежное сердце, как и ее собственное.

Лидия воплощала собой смирение и раскаяние. Ее мать вряд ли догадывалась об их существовании.

И все же история повторялась.

Лидии с детства привили представление о том, что она не такая, как все.

И теперь она хотела воспитать это ощущение в своих детях. Она должна была защитить их. Дети никогда не узнают о том, что творится за стенами замка. В мире царит зло. Люди жестоки и неотесанны. Многие из них просто бездушны, чувства их грубы. Детей нужно как можно дольше держать подальше от реальной жизни.

Каждый раз, когда на службу в замок принимали новых слуг, возникали большие трудности. Кандидаты должны были проходить испытания, и заниматься этим выпало на долю Амалии. Тех, кто хотел служить в замке, должны были подвергнуть определенной проверке. Если проверка заканчивалась успешно, они еще какое-то время проходили обучение, и только после испытательного срока наконец решалось, возьмут их на службу или нет.

Первое, чему их учили, – молчать. Слуги должны работать в абсолютной тишине. Прежде всего, они никогда не должны разговаривать друг с другом в присутствии детей. Если возникнет необходимость обратиться к детям, то они должны быть предельно коротки – ни одного лишнего слова. Им следовало раз и навсегда уяснить, что каждую фразу, обращенную к детям, предварительно надо тщательно взвесить. Невинные детские души должны воспринимать только правильные, правдивые и прекрасные речи, чтобы сердца оставались непорочными.

Подобно цветам, произраставшим в саду возле замка, слова, произнесенные в его стенах, должны искриться чистотой, чтобы все грязное, неправильное и злое никогда не коснулось бы детского слуха.

Соблюдать эти правила было сложно. Мнения относительно того, что следует считать «правильным» и «чистым», резко расходились. У каждого были свои представления о том, что есть «прекрасное». Лидия и Амалия смотрели на это по-разному. И в первую очередь это касалось некоторых слов, которые любила употреблять мать Лидии, – здесь Амалия решительно выступала против. И тут начинались долгие споры, отчего дети вконец запутывались.

В довершение ко всему домой нагрянул Максимилиам Стеншерна. Он не привык следить за своей речью, его язык Лидия всегда считала варварским.

А после долгого пребывания на войне Максимилиам не стал более разборчив в выборе слов. Речь его еще больше огрубела, и Лидия из-за этого очень страдала.

Но дети, уставшие ото всех этих непонятных рассуждений о правильных и неправильных словах, решили, что папа очень веселый, и стали ему подражать. Теперь они тянулись к отцу. Максимилиам стал для них глотком свежего воздуха, к тому же он всегда был в хорошем расположении духа.

Амалия вздохнула.

– Дети хотели радоваться жизни. Лидия большую часть времени проводила в своем саду, а я от природы человек серьезный, не умею веселиться. Максимилиам же был настоящим весельчаком. К тому же он ведь их отец… Ну не могла же я запретить им быть вместе.

Лидия приходила в ужас от его грубых шуток, которые дети подхватывали на лету, она всегда старалась оградить их от этого юмора. Лидия умоляла Максимилиама приберечь свои остроты для кого-нибудь другого.

Но он этого совершенно не понимал. Ведь детям с ним весело! Что же в этом плохого? Ну и капризы! Он и слышать не хотел о том, что ему следует следить за своими словами. Он такой, какой есть. И детям с ним хорошо. Они ведь и вправду нуждались в том, чтобы хоть чуточку повеселиться, а кругом были одни зануды.

Поэтому Максимилиам дал волю своему развеселому нраву.

От такого воспитания дети вырастут хилыми плаксами, а они должны быть шумными и радостными. Теперь настал его черед заняться детьми. Их отец – военный, и его дети никогда не станут слезливыми и сентиментальными ханжами. Не для того человек появился на свет! Решено, теперь все будет иначе!

Максимилиам никак не мог взять в толк, зачем понадобилось защищать детей от действительности. Чем раньше они узнают о том, что есть настоящая жизнь, – тем лучше! Мир – это разбойничье логово. И надо научить их законам, которые в нем царят.

Максимилиам подошел к делу со всей серьезностью, на этот раз он пробыл дома необычайно долго, дети крепко к нему привязались. И если раньше они считали его чужаком, то теперь он чувствовал, что дети любят его. Максимилиам пребывал в отличном расположении духа. Он целиком посвятил себя детям и благодаря своему шумному и веселому нраву окончательно завоевал их сердца.

Амалии нечего было на это сказать. А Лидия уходила в сад и ломала руки от горя, пока ее муж и хозяин замка внедрял в невинные детские головы свои грубые правила. С тишиной было покончено, кругом царили веселье и радость, стены замка сотрясались от смеха.

Но все это плохо кончилось.

Дети, быстро изменились, из маленьких ангелочков они превратились в настоящих… – Амалия покачала головой:

– Да чего уж там, скажу все, как было… после того как за них взялся Максимилиам, они превратились в маленьких хулиганов. Их было не узнать. Особенно Розильду…

Арильд был не таким восприимчивым, а Розильда просто сыпала всякими пакостями. Она с таким явным удовольствием произносила своими детскими губками нехорошие слова.

Разумеется, Лидия была вне себя. Души несчастных малюток пребывали в опасности. Она поговорила с Максимилиамом, и разговор этот закончился ужасным скандалом, Максимилиам потерял терпение, в сердцах собрал вещи и уехал из замка.

Сначала Арильд с Розильдой думали, что он скоро вернется. Они прислушивались к шагам, раздававшимся в замке, и ждали. Но когда поняли, что Максимилиам уехал навсегда, утешить детей стало уже невозможно. Им был нужен отец.

Амалия замолчала. Спустя минуту она закашлялась: ведь она проговорила больше часа и изрядно устала. Она поежилась.

– Знаете, Берта, давайте ненадолго прервемся. Мне так больно вспоминать о том, что произошло вслед за отъездом Максимилиама. Я должна немного отдохнуть. Попросите своего брата прийти ко мне через полчаса. Но ничего не говорите ему о нашей беседе. Мне бы не хотелось, чтобы он заранее был готов к тому, что услышит: тогда я не смогу читать по его лицу. А теперь идите. Мы еще продолжим наш разговор, прежде чем вы познакомитесь с Розильдой.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я ушла, оставив Амалию в одиночестве.

Уходя, я обернулась и увидела, что она встала на колени, погрузившись в молитву. Я тихонько прокралась через порог, прикрыв за собой массивную дверь.

Мне хотелось немного побыть одной, я не спешила. Каролина пойдет к Амалии не раньше чем через полчаса. Я медленно брела по большим залам и думала об Амалии и о той истории, что она рассказала. Вряд ли я смогу успокоиться, прежде чем услышу ее продолжение. Но сначала Амалия должна поговорить с Каролиной.

Почему она не стала приглашать нас обеих?

Ведь теперь ей придется повторить все еще раз! А это, судя по всему, для нее довольно-таки утомительно. Теперь мне нельзя ни о чем говорить моему «брату», иначе она сразу же прочитает об этом у него на лице.

А может быть, Амалия подвергает нас своеобразному испытанию? Может, поэтому она и не стала приглашать нас вместе? Возможно. Наверно, из-за этого мне пришлось все время стоять лицом к свету. Она наблюдала за мной. Я была так увлечена ее рассказом, что даже не подумала о том, как выгляжу со стороны. Не знаю, что отражалось все это время у меня на лице, но, без всяких сомнений, она пыталась прочесть мои мысли.

Но главное же не в том, как выглядела я, – главное в самой истории. Попытаюсь как можно скорее записать ее, иначе забуду какие-нибудь подробности. Ведь скоро мы познакомимся с Арильдом и Розильдой, и рассказы Амалии очень пригодятся, чтобы сравнить их с моими собственными впечатлениями. А если что-нибудь в Арильде и Розильде покажется мне непонятным, возможно, я смогу найти объяснение в рассказах о том, как они жили прежде. Поэтому важно записать каждое ее слово. А затем день за днем я буду продолжать свои записи о том, что происходит в замке.

Но получится ли у меня рассказать обо всем в точности до мелочей? Над этим мне всегда приходилось ломать голову, казалось, что мои переживания настолько тонкие и глубокие, что описать их в словах будет мне не под силу. Поэтому мне всегда так сложно вести дневник. Но на этот раз я буду очень стараться!

Каролины в комнате не было. Надолго отойти она не могла, так как знала, что Амалия может позвать ее в любую минуту. Я поискала ее тут и там, но Каролины нигде не было. Каждый раз, сталкиваясь со слугами, я спрашивала, не видали ли они моего брата, но Каролину никто не встречал.

Время шло, я начинала волноваться. Не хватало еще, чтобы Амалии пришлось ее ждать.

Я пока еще не очень хорошо ориентировалась в замке. Некоторые комнаты всегда были заперты, как, например, апартаменты фру Лидии: двери туда никто не отпирал с тех пор, как она умерла. Но вряд ли Каролина пошла бы туда. Конечно, с нее станется, но все-таки всему есть свои границы.

Мне пришло в голову, что Каролина могла отправиться ко мне в комнату, и я бросилась туда.

В мою комнату вели две двери: одна – из коридора, другая – из маленького кабинета, который отделял ее от большой залы, предназначенной для всяких торжественных случаев.

На этот раз я вошла со стороны коридора. Я была совершенно уверена, что Каролина находится здесь, и, раскрыв дверь, закричала:

– Иди скорее! Тебя ждет Амалия!

Комната была большой и темной, как и все помещения в замке. Каролины я не увидела. Почему она не отвечает?

И тут я заметила, что возле двери, ведущей в кабинет, кто-то пошевелился. Стройная фигура спряталась за тяжелой портьерой. Дверь была не заперта, и, услышав тихие быстрые шаги, я поспешила туда, но ни в кабинете, ни в большой зале никого не увидела.

Наступила тишина, шаги умолкли. А я так и осталась стоять посреди залы, ощущая, как бешено бьется в груди сердце.

На ковре, прямо у моих ног, лежала роза. Наклонившись, я подняла ее и медленно побрела к себе. Это была небольшая душистая роза кремового цвета, явно не из розового сада.

Кто побывал в моей комнате?

Я огляделась по сторонам – на первый взгляд показалось, что все вещи лежали нетронутыми.

И вдруг я увидела на письменном столе еще одну маленькую розу. Под цветком был сложенный вдвое листок бумаги, вырванный из блокнота. Только я прикоснулась к записке, как со стороны кабинета послышались шаги – на этот раз я знала наверняка, кому они принадлежат, это была Каролина. Я посмотрела на часы, у нее оставалось в запасе несколько минут.

– Ты где была? Амалия тебя ждет.

Я посмотрела на нее, заново удивляясь, как уверенно она себя чувствует в роли юноши. И так каждый раз. Пока я не видела Каролину, я совсем забывала о том, что она переодета молодым человеком, и представляла ее такой, какой привыкла видеть все это время. Поэтому я всегда немного смущалась, мне было больно встречаться с ней. Она так убедительно играла свою мужскую роль, что я начинала стесняться и опускала глаза. Но на этот раз я тотчас опомнилась.

– Давай скорее, а то опоздаешь!

– Знаю. Ты не могла бы поставить их в вазу у меня в комнате?

Она шагнула ко мне, протянув букет роз. Это были такие же душистые розы, какие я только что нашла у себя, – кремовые и свежие, казалось, их только что срезали.

– Откуда они у тебя?

– Мне подарили.

– Кто?

– Потом расскажу. Пора бежать.

Каролина поспешила к Амалии, а я так и осталась стоять с букетом в руках. Мой взгляд снова упал на записку, лежавшую под розой у меня на столе, я взяла ее и подошла ближе к свету. Там была небольшая строфа по-английски, цитата:

В счастливый день, в счастливый час Кружимся мы смеясь, Поет гобой для нас с тобой, И мир чарует глаз, Но кто готов на смертный зов В петле пуститься в пляс?  [1]

Кто-то побывал в моей комнате, это понятно. Но кто?

Кто разбросал здесь эти розы, а потом играл со мной в прятки? И кто написал эти строки?

Я нашла вазу, наполнила ее водой, поставила туда букет Каролины и понесла в ее комнату. Выглядела она почти так же, как моя: массивная мебель, кровать с пологом, большой комод, высокий шкаф для одежды, умывальник, стол, стулья, два громадных кресла и письменный стол у окна.

Сначала я поставила вазу на столик посреди комнаты, но потом переставила на письменный стол, здесь цветам будет посветлее, и увидела еще одну розу, под ней белел листок бумаги, вырванный из того же блокнота, что и листок с запиской, которую я нашла у себя. Только записка, что лежала здесь, не была сложена вдвое. Я взяла розу и, не удержавшись, прочитала записку. Это была еще одна цитата по-английски:

Я вижу мир иным с тех пор, когда Услышал вдруг души твоей движенье… [2]

Я почему-то разволновалась и быстро вышла из комнаты. Ступив в коридор, я увидела у себя под ногами еще одну розу. Она лежала возле самой двери, и я была совершенно уверена, что, когда направлялась сюда, розы здесь не было. Значит, за то короткое время, что я провела в комнате Каролины, кто-то тут побывал.

Возле следующей двери я нашла еще одну розу – и так по всему коридору. Всюду лежали цветы. Чья-то неуловимая и дразнящая тень пронеслась здесь, как вихрь, разбросав розы.

Пройдя полпути, я заметила, что этот кто-то пытается увести меня в совершенно другом направлении. Очередная роза лежала не у той двери, через которую надо было пройти, чтобы продолжить путь ко мне в комнату, а совсем у другой – я даже не знала, куда она ведет.

Я остановилась.

Может быть?.. Или не стоит?..

Соблазн был слишком велик. Я торопливо собирала розы, двигаясь в указанном направлении.

Наконец я очутилась в той части замка, где прежде еще не бывала, и внезапно уткнулась в винтовую железную лестницу, которая круто поднималась на следующий этаж. Я стояла в нерешительности.

Роза на ступеньке передо мной была белой. В коридоре лежали только кремовые розы, но теперь я увидела, что вся лестница усеяна белыми. Значит, тот, кто хотел указать мне дорогу, изменил свою тактику. Но почему?

Я еще больше разволновалась, но решила, что не дам сбить себя с толку, и принялась собирать розы, лежавшие на ступеньках. Поднявшись вверх, я оказалась в темном коридоре, по обе стороны которого находились запертые двери. Окон здесь не было. Но чуть поодаль на пороге светилась еще одна белая роза, которая словно указывала мне дорогу вперед.

Дойдя до порога, я открыла дверь и вошла в большое сумрачное помещение. Стены были зелеными. В другом конце комнаты я увидела двойные двери с приоткрытыми створками; по обе стороны дверного проема висели тяжелые темно-красные портьеры. Я осторожно проскользнула внутрь, но войти в комнату, спрятанную за портьерами, не решилась.

И тогда в воздухе одна за другой пролетели три большие белые розы, кто-то кидал их из комнаты, спрятанной за двойными дверями, и розы падали прямо к моим ногам. Я подняла их и заглянула в комнату, где все сверкало и переливалось, словно стены были увешаны зеркалами.

Затем бархатная портьера у меня перед глазами задернулась, и в щели промелькнула тонкая рука.

В следующее мгновенье двери захлопнулись.

И тогда я заметила, что теперь к портьере кто-то прикрепил булавкой листок, вырванный все из того же блокнота. Это была строфа по-английски, написанная тем же летящим почерком:

В ту ночь во тьме по всей тюрьме Бродил и бредил страх, Терялся зов и гул шагов На каменных полах, И в окнах пятна бледных лиц Маячили впотьмах.

Я сжимала в руках букет роз, внутри у меня все дрожало. Шипы впивались в ладони, но боли я не чувствовала. Я была не в силах отвести глаз от этого клочка бумаги, белевшего на портьере.

Наконец оцепенение прошло, и я бросилась прочь. Спотыкаясь, я мчалась вниз по винтовой лестнице, сквозь бесчисленные коридоры, совершенно не сознавая, куда я бегу. Вскоре я очутилась у себя в комнате и, едва переводя дыхание, легла на кровать. Сердце колотилось так сильно, что стало больно в груди.

Успокоившись, я опустила глаза и увидела, что по-прежнему сжимаю в руке букет, а ладони поранены шипами. Я стала выковыривать занозы, а затем промыла руки холодной водой. Потом я поставила все розы в вазу на письменном столе. Там так и лежала записка, я еще раз перечитала строфу из Оскара Уальда:

В счастливый день, в счастливый час Кружимся мы смеясь, Поет гобой для нас с тобой, И мир чарует глаз, Но кто готов на смертный зов В петле пуститься в пляс?

В этой поэме рассказывается о мужчине, который убил свою возлюбленную, и за это его приговорили к смертной казни. Его должны были повесить, а пока он сидел в тюрьме и ждал, когда приговор приведут в исполнение.

«В счастливый день, в счастливый час кружимся мы смеясь», – это звучало так заманчиво и красиво, но ведь это мнимая красота. В этом танце человек должен «на смертный зов в петле пуститься в пляс?»

От этих строк в самом деле становится жутко. Я не могла понять, какое отношение они имеют ко мне.

Я подошла к окну.

В этом замке тебя все время тянет ко окну, как мотылька к свету. Мое окно выходило во внутренний двор, выложенный камнем, и обычно смотреть здесь было не на что. Но сейчас внизу стоял элегантный экипаж.

Через двор прошествовал кучер, державший под мышкой большую толстую книгу, похожую на Библию. К своему удивлению я увидела, как кучер откинул сиденье на козлах и положил туда книгу. Затем снова перевернул сиденье, положил на него подушку и взгромоздился туда сам.

В тот же момент прибежала Каролина и сказала, что я должна пойти с ней к Амалии.

– Какая ты бледная! Что случилось?

Она пытливо заглянула мне в глаза, и по дороге к Амалии я рассказала ей как можно короче о том, что произошло: о записке, лежащей у нее на столе, – Каролина ее не видела, – о розах, которые увели меня в незнакомую часть замка, о том, как кремовые розы внезапно сменились белыми, и о листке, приколотом к портьере.

Оказалось, что почти все то же самое произошло с Каролиной, пока я была у Амалии. Но ее заманили в другую комнату, она не поднималась по винтовой лестнице, а спускалась по каменной, но тоже нашла записку, прикрепленную к двери. Кажется, кому-то в замке не терпится нас подурачить.

Она достала записку из нагрудного кармана пиджака и показала ее мне. Там было две короткие строки – тоже из «Баллады Рэдингской тюрьмы»:

И меч вины, калеча сны,

Касается лица.

Мы переглянулись.

– Все это как-то странно – сказала я. Каролина пожала плечами.

– Но все-таки интересно…

– Вряд ли это шутка.

– Да, на шутку не похоже…

Вот и все, что мы успели сказать. Перед нами была дверь в комнату Амалии.

Мы вошли и увидели, что Амалия снова склонилась в молитве, но она почти тотчас поднялась и села на скамью в нише. Мы подошли к ней, чтобы, как и в прошлый раз, встать лицом к свету, но она поманила нас к себе.

– Теперь я все поняла, и я довольна тем, что увидела, – сказала она, намекая на то, как мы отреагировали на ее рассказ.

Таким образом Амалия сообщала о том, что мы заслужили ее расположение. Она по-прежнему сомневалась, правильно ли поступила, позвав нас к себе. Однако теперь пути к отступлению не было.

– Вы, разумеется, ждете продолжения этой истории…

Амалия вздохнула и замолчала. Конечно же, ей тягостно было снова обращаться к этим воспоминаниям. Несколько раз она собиралась заговорить, но вместо этого только вздыхала.

Каролина взяла меня за руку.

– Мне ее жалко, – прошептала она.

Амалия с дрожью перевела дух, казалось, она хотела рассказать нам что-то, о чем ей было трудно говорить.

– Я считаю, что никогда в жизни не была легкомысленной. И всегда пыталась помешать событиям, которые могли бы привести к чему-то плохому. По крайней мере если я могла понять и предугадать, чем все это закончится. Но такого несчастья я предвидеть не смогла.

Она сделала несколько крошечных глотков из стакана с водой.

– Я ни о чем не подозревала, была совершенно не готова к тому, что случилось, и буду упрекать себя за это всю оставшуюся жизнь. Поэтому мне так мучительно больно говорить об этих событиях, ведь я должна была этому помешать, теперь же последствия будут преследовать меня до самой смерти. Расскажу обо всем как можно короче.

Повысив голос, она принялась рассказывать историю, начиная с того места, на котором прервалась.

Максимилиам уехал из дома рассерженный. Он чувствовал себя глубоко и несправедливо оскорбленным. Он хотел, чтобы дети видели в нем радостного и жизнелюбивого отца. И они действительно в этом нуждались, он был словно противовесом матери, всегда пребывавшей в печали. Кроме того, уезжая, он не знал наверняка, вернется ли обратно. В любой момент он мог погибнуть на поле брани. Поэтому для Максимилиама было важно, чтобы дети сохранили яркие и добрые воспоминания о своем отце. Но как только он смог завоевать их доверие, его сразу же низвели до уровня грешника. Его шутки и всю манеру выражаться сочли совершенно недопустимыми! Поэтому он и был так рассержен.

Все происшедшее Максимилиам воспринял как проявление мелочности и ревности со стороны Лидии. Никогда он не думал, что она способна на такую подлость. Он был настолько обижен и разочарован, что решил никогда больше не обременять Лидию своим присутствием. Такой уж у него характер, Максимилиам не станет колебаться и церемониться. Он уехал, поклявшись, что больше никогда не вернется.

– Разумеется, он и не подозревал о том, что детям будет его не хватать. Об этом никто не подумал, Лидии это даже в голову не приходило. Но дети не забывали отца, утешить их было невозможно. По-своему они пытались отыграться за это на матери.

Амалия всплеснула руками и закачалась всем телом из стороны в сторону, заново переживая боль утраты.

– Малышка Розильда, милое дитя, стала совсем непослушной. Она убегала и пряталась, кричала и даже дралась, завидев Лидию. Она и знать не хотела свою несчастную мать.

Но и это еще не все. Она нарочно стала то и дело говорить бранные слова – к месту и не к месту. Она упрямо придерживалась того языка, на котором разговаривал отец, и даже ухитрилась сделать его еще более непотребным. Хоть она и была совсем маленькой, но совершенно отбилась от рук.

С Арильдом дела обстояли иначе, все свои мысли и чувства он хранил в себе и внешне казался абсолютно невозмутимым, но выражал протест по-своему. Мальчик всегда был одинаково вежливым, но холодным. Он больше не допускал мать в свою внутреннюю жизнь. Раньше он так нежно ее любил, и теперь, несомненно, страдал от собственного поведения, но внешне оставался таким же равнодушным. Он умело ее избегал.

Разумеется, Лидия была совершенно подавлена. Ничего не помогало, дети от нее отвернулись. Они недвусмысленно показали, что предпочитают отца. Амалия посоветовала ей написать Максимилиаму и попросить его вернуться домой. Лидия согласилась, но почему-то так и не написала. Может быть, боялась потерять детей окончательно.

Для нее это был заколдованный круг. Она пренебрегала детьми ради розового сада – об этом Лидия и сама знала, – но, с другой стороны, ставила себе в вину, что уделяла саду недостаточно внимания, потому что надо было заниматься детьми. Она все время металась от одного к другому, не видела никакого выхода и постоянно мучила себя упреками. Наверно, ей снились кошмары, хотя об этом она не рассказывала.

– Иногда мне казалось, что ее покойная мать снова стала являться ей по ночам и продолжает сводить ее с ума.

Амалия еще раз напомнила Лидии о том, что надо написать Максимилиаму, но она все откладывала и откладывала, сначала она хотела снова завоевать расположение детей. Это было непродуманное решение, дети только еще больше от нее отдалялись.

Лидия стала целыми днями бродить по розовому саду, он был ее единственным прибежищем, и Амалия серьезно опасалась за ее душевное здоровье, но поделать ничего не могла.

Она разговаривала с ее врачом, который посоветовал Лидии на время съездить в Австрию на курорт. Лидия, разумеется, всячески этому сопротивлялась, потому что не хотела покидать детей.

Доктор сказал, что она должна это сделать именно ради детей, и в конце концов Лидия согласилась. Она уехала, несколько недель ее не было, но, не выдержав, она вернулась домой раньше, чем ее ожидали. По всему было видно, что ее душевное состояние только ухудшилось. Амалия замолчала, погрузившись в свои мысли, минуту она сидела неподвижно, но вскоре выпрямилась и продолжила.

– Нет, у меня все равно ничего бы не вышло, не могла я помочь моей любимой Лидии, я даже не понимала до конца, что происходит.

Однажды утром случилось непоправимое.

Лидии не спалось, она подошла к окну и увидела, что Арильд с Розильдой ходят по розовому саду. В руках у них были ножницы, они быстро срезали розы, одну за другой. Дети подбадривали друг друга криками, а в конце концов, как одержимые, стали кидать розы на землю и топтать их, пока под их маленькими ножками цветы не превращались в месиво.

Амалия ни о чем не знала, она лежала в постели, ведь было еще совсем рано. Конечно же, она думала, что дети спокойно спят у себя в детской.

После этого Лидия стала сама не своя. Она заперлась у себя в комнате, а через несколько дней разыгралась трагедия.

Стояла ясная звездная ночь. В припадке безумия Лидия незаметно вышла из замка и спустилась к реке, где «соединилась с кувшинками и затонувшими звездами» – так когда-то написала она под одной из своих акварелей, на которой изобразила мертвую Офелию в ее водяной могиле. Другими словами, Лидия утопилась.

– И с того самого дня Розильда не произнесла ни слова. Ее детские губы сомкнулись, и она онемела, – прошептала Амалия.

– Но ведь не навсегда? – с ужасом проговорила Каролина. – Теперь она может говорить?

Амалия вздрогнула, а потом безнадежно махнула рукой.

– Нет, Розильда молчит до сих пор. Она все слышит и понимает, но сама ничего не говорит.

Голос Амалии стал таким тихим, что нам пришлось прислушиваться изо всех сил, чтобы разобрать ее слова. Затем она замолчала, и мы подумали, что история закончена, но Амалия продолжала.

В первое время после смерти Лидии всем было очень не по себе. Каждое утро Амалия приходила в детскую и видела детей, которые свернулись в клубочки и прижались к стенкам, лежа в своих больших кроватях. Они лежали, сжав кулачки и неподвижно глядя перед собой. Когда она дотрагивалась до них, мускулы их напрягались и становились твердыми, как камень. Каждая попытка утешить и приласкать их была напрасной. В какой-то момент Амалия стала бояться, что дети тоже сойдут с ума.

Но наконец оцепенение прошло, и они сами пришли к ней, как маленькие измученные зверьки.

– Они ведь тоже хотели жить, бедняжки, – как и все мы. Жизнь не стоит на месте…

В комнате воцарилось молчание. Амалия закончила. Мы с Каролиной, захваченные рассказом, молча стояли, взявшись за руки.

Солнце пряталось за горизонт.

Амалия медленно подняла голову, сухожилия на ее шее напряглись, как у старой птицы. Вечерний свет за окном у нее за спиной окрасился красным и желтым, и теперь Амалия напоминала русскую икону, почерневшую от времени. Она сидела неподвижно. Мы собрались уходить, было уже поздно.

Но Амалия нас остановила.

В замке есть еще один человек из семьи Фальк оф Стеншерна – бабушка Максимилиама. Впрочем, вряд ли мы когда-нибудь с ней столкнемся. Она живет своей обособленной, замкнутой жизнью. Единственный, кого она принимает, – управляющий замком Аксель Торсон. Она почти никогда не покидает своих апартаментов. Иногда она выезжает на прогулку в своем экипаже, всегда одна.

У нее своя кухня и свои слуги, ее комнаты расположены на самом верху, в левом флигеле.

У старухи обо всем есть свое устоявшееся мнение. Ее зовут Сигрид, а Максимилиам прозвал ее Сигрид Вещая. Он считает, что она слишком часто вмешивалась в его жизнь, но все же он ее уважает.

– Надо сказать, что Сигрид заслуживает уважения, – сказала Амалия. – Старая баронесса – на редкость необычный человек.

Несмотря на свой преклонный возраст, она до сих пор держит в своих руках бразды правления. Вместе с Акселем Торсоном. Максимилиам оставил замок на них. Самого его никогда не бывает дома.

Когда случилось несчастье, он, конечно, приехал и присутствовал на похоронах Лидии. Но детей он совсем не узнал: так они изменились. Теперь, когда мать умерла, они уже не тянулись к нему. И вскоре он снова уехал из замка.

Забота о детях легла на плечи Амалии. Старая баронесса не умела обращаться с маленькими детьми. К тому же она всегда была против женитьбы Максимилиама на Лидии – она считала, что Лидия во всех отношениях ему не пара.

– И они действительно совсем друг другу не подходили, в этом Сигрид была права, – вздохнула Амалия.

Детей она считала в первую очередь детьми Лидии и особого внимания им не уделяла.

Самым большим делом ее жизни было искусство. Раньше она рисовала. Но с тех пор как ослепла, посвятила себя лепке скульптур.

Да ведь все в семье Стеншерна обладают художественным талантом.

Лидия тоже рисовала, но Сигрид ее картины не нравились. Рисунки Розильды, напротив, должны были бы ей понравиться, если бы она могла видеть. Они похожи на ее собственные, сделанные еще до того, как баронесса ослепла, – по большей части это пейзажи.

Амалия замолчала, погрузившись в свои воспоминания. Затем произнесла:

– Здесь, в Замке Роз, все решает Сигрид, вам надо об этом знать. И, как я уже говорила, именно она предложила найти юношу с девушкой, которые могли бы стать компаньонами Арильда и Розильды. Наверное, надо предупредить вас о том, что они на несколько лет старше, чем вы. Каждому из них двадцать один год. Но мы решили, что, поскольку они жили так замкнуто и могли разговаривать только друг с другом, им будет легче с теми, кто младше их и пока еще окончательно не сформировался. Вполне вероятно, что их ровесники нашли бы их слишком ребячливыми. Ведь Арильд с Розильдой и вправду довольно своеобразные.

Амалия выпрямилась и взмахнула рукой. Я подумала, что нам пора уходить.

Свет, лившийся из небольшого оконца у нее за спиной, стал пурпурным. Через несколько минут солнце и вовсе исчезнет, тогда во всем замке воцарится темнота.

– Может быть, есть еще что-нибудь важное, что нам следовало бы узнать? – спросила я.

Прямая, как свеча, Амалия сидела в своей нише, всем своим обликом напоминая фигурку, высеченную из дерева. Теперь ее голос зазвучал громче и суровее.

– Милые дети, сейчас вы услышали гораздо больше того, чем вам положено было узнать. О замке и о том, что здесь происходит, ходит множество слухов в поселке, да и повсюду. Не стоит верить всему, что вы слышите. Помните это!

Амалия сказала все, что хотела сказать. Ведь слухи все равно до нас дошли бы независимо от нее, но если мы захотим услышать ее точку зрения обо всех этих сплетнях, Амалия к нашим услугам.

– Я расскажу вам об этом без лишних наговоров и прикрас, но насколько позволит мне совесть.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мне не спалось. Как только я опускала голову на подушку, мне казалось, что внутри меня сейчас все взорвется от беспокойно метавшихся мыслей, поэтому я непрерывно ворочалась с боку на бок.

В воздухе витала какая-то тревога.

А может быть, все из-за этого бешеного ветра? Что со мной происходит?

Закатное солнце было красным, значит, завтра подует ветер, я уже слышала, как он набирает силу за окном.

В это время года ночи короткие, темно бывает всего несколько часов, ближе к полуночи, а потом начинает светлеть. Здесь, за толстыми стенами замка, это было не так уж заметно, но поскольку я знала о том, что на улице почти светло, заснуть было все труднее.

Когда я попрощалась с Амалией и Каролиной перед сном и осталась одна, с каждым часом мне становилось все тревожнее и тревожнее. Что будет дальше?

Почему нам сразу не сказали о том, что Розильда немая? Разве не должны были они написать об этом уже в самом объявлении? Ведь это совсем меняет дело. Как можно подружиться с человеком, который не может произнести ни единого слова, ну что мы с ней будем делать? Каролина наверняка справилась бы с такой задачей лучше меня.

Кстати, почему нам не дали встретиться с Арильдом и Розильдой, как только мы приехали в Замок Роз? Все это тягостное ожидание, беседы и приготовления… Не лучше ли было познакомиться сразу, пока у нас не сложилось о них каких-то определенных представлений? Ну, то что Розильда не может говорить, – об этом, конечно, надо было предупредить, но все остальное! Эта грустная семейная история – неужели обязательно надо было ее рассказывать?

Интересно, а что знают о нас Розильда и Арильд? Наверно, не так уж и много. О Каролине и обо мне здесь никому ничего не известно, никто нас и не расспрашивал. Разве это справедливо?

Значит, завтра утром мы встретимся с ними, заранее подготовленные, мы ведь уже столько о них наслушались, а они о нас ничего не знают – и не только о нас, но и о том, что нам про них так много известно. Получается, что мы с ними будем не на равных.

Надо спросить Каролину, что она обо всем этом думает.

Я выпрыгнула из постели и быстро оделась. За окном совсем рассвело, поэтому лампу я с собой не взяла. Надо быть осторожнее на случай, если в замке еще кому-то не спится. При таком ветре ни в чем нельзя быть уверенным наверняка. Замок располагался в открытой местности, и ветер свирепо обдувал его со всех сторон. Он завывал возле каждой башенки, петляя между зубцами крепостных стен, неистово колотил в ставни и оконные стекла, посвистывал в трубах и дымоходах.

Мысль о том, что мне придется посреди ночи идти через весь замок, совсем не радовала, и, покидая комнату, особого мужества я в себе не ощущала. Но я должна была поговорить с Каролиной.

Я шла очень быстро, двигаясь вдоль стен и глядя по сторонам. В коридорах было не так страшно, хотя там и стояла кромешная тьма, но в комнатах, где то и дело двигались тени, наводившие на мысли о привидениях, мне становилось совсем не по себе.

Все звуки утопали в завывании ветра, если бы кто-нибудь шел рядом, я не услышала бы. Но с другой стороны, меня бы тоже никто не услышал, так что здесь были свои преимущества.

Наконец я подошла к двери в комнату Каролины и тихонько постучала. Дверь открылась почти в то же мгновенье, как будто меня ждали. Каролина стояла передо мной в мужской ночной сорочке. Не думала, что она будет разыгрывать эту роль круглые сутки – даже ночью, когда она совершенно одна, хотя так, конечно же, было надежнее. Если в замке что-нибудь вдруг случится, ей не придется показываться в женской ночной рубашке.

Увидев меня, Каролина совсем не удивилась и тотчас закрыла за мной дверь. И все-таки меня не покидало чувство, что она хочет побыть одна. Свернувшись калачиком на кровати, она попросила меня присесть к ней.

– Ну и ветрище… – сказала я.

– Ага.

И тут я поняла, что в голове у меня совершенно пусто: и что я здесь делаю? Каролина, казалось, была целиком погружена в свои мысли, я почувствовала себя еще более неуверенно. А может, она надеялась, что в дверь стучится кто-то другой?

– Ты хотела о чем-то спросить? – поинтересовалась Каролина.

– Да-а, я тут лежала и думала о том, что…

Но я осеклась: по-моему, Каролина меня не слушала.

– Ты хочешь побыть одна?

– Да нет, просто странно, что ты пришла именно сейчас.

– Так поздно?

– Да нет. Просто час назад я как раз направлялась к тебе.

– Правда?

– Ага.

– А почему ты так и не дошла?

– Мне помешали.

– Помешали?.. Как это?

Каролина задумчиво посмотрела на меня. Что произошло? Все это очень странно, и тут Каролина, улыбнувшись, потянулась ко мне. Я взяла ее за руку, и пытаясь меня успокоить, она зашептала:

– Ну что ты перепугалась. Ничего опасного не случилось.

Затем она рассказала мне, что тоже долго не могла заснуть. Как и я, она лежала в своей кровати и ворочалась с боку на бок. В конце концов она встала и направилась ко мне.

Тогда было гораздо темнее, и она захватила подсвечник со свечой. Каролина совсем не боялась, она шла, внимательно осматриваясь по сторонам. И вдруг решила перед тем, как пойти ко мне, совершить ночное путешествие по всему замку.

Та винтовая лестница, о которой я ей рассказывала, очень занимала ее воображение. И вот она отправилась в путь. Очень скоро Каролина нашла эту лестницу. Она поднялась по ней и забрела прямиком в ту самую комнату, где я нашла записку с той мрачной цитатой.

Аксель Торсон говорил нам о том, что в замке есть большая зеркальная зала. Когда я рассказала Каролине о зеркалах, мелькнувших из-за дверей, закрывшихся прямо у меня перед носом, она как раз подумала, что это и есть зеркальная зала.

Точно, так и есть. Но это еще не все.

Когда Каролина подошла, она увидела внутри какое-то свечение.

Она задула свою свечу, тихо прокралась к двери, спряталась за портьерой и осторожно заглянула внутрь.

Зала была большая и роскошная, вдоль стен висели зеркала. А в конце она увидела необыкновенной красоты зеркало.

– Знаешь, оно похоже на озеро в райском саду наслаждений…

Зеркало было заключено в раму с выпуклым узором в виде зеленых листьев, кувшинок, птиц и стрекоз – все из фарфора. Сама поверхность этого зеркала напоминала сумрачно сверкавшую воду в лесном озерце.

Таким его увидела Каролина, глаза у нее сияли.

– Смотришь на это зеркало, и хочется в нем исчезнуть… Словно оно ведет в волшебную страну.

– А в зале кто-нибудь был?

– Нет, сначала я никого не заметила… Перед зеркалом горела свеча. А вокруг – никого.

Прошло немного времени.

Внезапно в воздухе пронеслось легкое дуновение, пламя свечи затрепетало, и в зеркале появилось самое красивое существо, которое когда-либо в своей жизни видела Каролина. Но перед зеркалом по-прежнему никого не было.

– Я подумала, что она пришла сюда из Зазеркалья. Я смотрела на нее издали, она словно находилась где-то в самой глубине зеркала…

Каролина заглянула в залу и осмотрелась по сторонам.

И тогда она заметила, что во всех зеркалах по стенам отражается то же самое прекрасное видение. В слабом свете свечи оно походило на отражение какого-то воздушного образа – это была юная девушка, одетая в белое платье, отливавшее зеленью. В темноте светились ее рыжие волосы, убранные жемчужинами и сложенные в изысканную прическу.

Каролина подумала, что все это ей снится. Но она не спала, она переводила взгляд с одного зеркала на другое – в каждом отражалось одно и то же. Каролина видела только ее отражение, неподвижно застывшее в зеркале.

Внезапно Каролине почудилось, что незнакомка смотрит ей в глаза. Но ведь сама она стояла, спрятавшись за портьерой, ее не могло быть видно. Так странно.

– Я решила, что все это мне померещилось…

Каролина посмотрела на меня.

– Ты наверняка думаешь, что мне все приснилось. Но я не спала, я точно знаю, что все это было на самом деле!

– Я тебе верю! Рассказывай дальше.

На мгновенье задумавшись, она спросила:

– А ты не слышала никаких подозрительных звуков, когда была в зеркальной зале?

– Нет. Хотя не помню…

А Каролина кое-что слышала. Сквозь рев ветра внезапно послышался тихий звон. Наверно, зеркальная зала находилась неподалеку от башен-близнецов с металлическим шаром. И теперь, при таком бешеном ветре, звон не прекращался ни на мгновенье. Каролина была уверена в том, что тот же нестройный звон мы слышали в первый день, но только теперь все кругом стало таким волшебным, и в зеркалах отражался прекрасный образ – поэтому звон показался ей сказочно чудным.

– … словно небесная музыка, – сказала Каролина.

Внезапно образ исчез. И Каролина увидела девушку, которая теперь приближалась к ней. Она прошла через залу, подошла прямиком к портьере, взяла Каролину за руку и повела за собой.

Когда она увидела, что у Каролины в руках подсвечник с погасшей свечой, она забрала его, зажгла свечу от своей и поставила оба подсвечника возле зеркала.

И тотчас звон, раздававшийся со стороны башен, превратился в такую чарующую мелодию, что Каролина, не думая ни о чем, поклонилась и пригласила девушку на танец.

Каролина замолчала, с улыбкой глядя перед собой.

– И ты знаешь, что дальше было? Она протянула мне руки, и мы стали танцевать… Мы прошли целый круг по зале…

И во всех зеркалах отражалось, как они кружатся по комнате. Но вдруг девушка отпустила ее руки и показала на часы с маятником, которые только что пробили дважды.

– Тогда она взяла свою свечу и исчезла, словно в сказке, – Каролина вздохнула. – А я взяла свою и пошла к себе в комнату. После того как это произошло, я совершенно забыла, что направлялась к тебе.

Я ее понимала.

– А ты с ней о чем-нибудь говорила?

– Нет, мы только танцевали…

– Но ты ведь поняла, кто она?

Каролина молча кивнула.

– По-моему, да.

– Это была Розильда?..

Каролина молчала, мечтательно глядя перед собой. Она сидела, подогнув ноги и прижавшись подбородком к коленям, спрятанным под одеялом. Казалось, она обо мне забыла.

– Жалко, что меня тоже там не было, – прошептала я.

Каролина удивленно посмотрела на меня, быстро улеглась под одеяло и, повернувшись к стене, заявила, что хочет спать.

– Мы же собирались поговорить.

– В другой раз. Только не сейчас.

– Но ты же сама ко мне шла. Чего ты хотела?

– Я уже не помню.

– Я хотела сказать тебе кое-что.

– Говорю же, давай не сейчас!

– Ну Каролина…

– Карл, если позволите!

Она была раздражена. Но ведь нас никто не слышал! Неужели даже когда никого нет поблизости, я не могу называть ее настоящим именем?

– Но мы же совершенно одни!

Тогда она села на кровати и серьезно посмотрела на меня.

– Здесь, в замке, меня зовут Карлом. Ты должна к этому привыкнуть. Даже если рядом никого нет, ты должна называть меня Карлом. Иначе ты можешь проговориться, а этого я тебе никогда не прощу.

Она в отчаянии посмотрела на меня, взгляд у нее был почти что свирепый.

– Если я не смогу здесь остаться, ты не представляешь, что я сделаю! Слышишь? Ты меня поняла?!

Я молчала, мне стало немного не по себе. Каролина заметила это, взяла меня за руку и легонько пожала ее.

– Мы же друзья?

Я молча кивнула.

– Прости. Но для меня это очень важно. Я не требую, чтобы ты меня понимала… просто не злись на меня.

Она нежно улыбнулась, отпустила мою руку и, снова спрятавшись под одеялом, помахала мне.

– Спокойной ночи.

Затем она повернулась к стене с твердым намерением уснуть. Я немного обиделась на нее, но сразу ушла.

Иногда Каролина становилась ужасно эгоистичной. Ну хотя бы две минуты она могла меня выслушать? С тех пор как мы приехали в Замок Роз, мы с ней почти не разговаривали. Мы ни разу не оставались вдвоем. И теперь, после того как я посреди ночи шла к ней через весь замок… Ну неужели она не могла даже…

А чего я, собственно, ожидала? Я ведь ее знаю. О своих делах она рассказала. Разговор окончен. Хватит об этом.

Какая же я наивная. Просто Каролина не испытывала потребности чувствовать, что она не одна, ей не нужны доверительные беседы – так, как это нужно было мне. Мы же совсем разные люди. И когда я это пойму? И перестану на нее обижаться…

Ну почему со мной никогда не происходят такие удивительные истории, как с Каролиной? Может быть, потому, что сама Каролина такая чудесная, она словно притягивает к себе все прекрасное. А я, наоборот, рождена для повседневности.

За окном совсем рассвело, солнце поднималось из-за горизонта. Казалось, ветер слегка приутих. Мне захотелось выйти на свежий воздух.

Я с удовольствием прогулялась бы в розовый сад. Вот только вспомнить бы, как туда идти. В замке было несколько выходов, но я ведь бывала не везде. Ориентируюсь я плохо. Но так хотелось выйти на улицу и поглубже вздохнуть. Все-таки иногда чувствуешь себя здесь будто бы взаперти.

Я ходила по замку и пыталась сориентироваться, глядя в окна, но это было не так-то просто. Я бродила по коридорам, словно заблудившийся в лесу человек, который то и дело обнаруживает, что снова вернулся на прежнее место. В моем случае это была какая-то зала. Я бы ни за что ее не запомнила, если бы не телефон, который стоял в этой зале.

Телефоны во дворце были единственным новшеством. Несколько аппаратов предназначались для того, чтобы обитатели замка переговаривались между собой, но тот, что сейчас стоял передо мной, был так называемым городским телефоном – большой и тяжелый, восседал он в глубокой стенной нише. Телефон был потрясающе элегантный: черный, лакированный и блестящий. Позолоченные лев и щит с короной посередине, поблескивавший стальной микрофон в уключине – все это напоминало мне ларец с мощами святого в какой-нибудь церкви.

Телефон был роскошный, и когда я в очередной раз проходила мимо него, я не утерпела и подошла поближе, чтобы внимательнее его рассмотреть. В жизни такого не видела! Я сняла трубку.

И в то же мгновение поняла, что я здесь не одна.

Шагов я не слышала, но теперь рядом со мной кто-то стоял. Это был молодой человек, с интересом за мной наблюдавший. Он был выше меня ростом, с густыми светлыми волосами и ярко-голубыми глазами. Наверное, это Арильд. Я положила трубку обратно.

Он снова снял ее и, вежливо поклонившись, протянул мне. Я не собиралась никуда звонить и совершенно не понимала, что я буду делать с этой трубкой, но все же в замешательстве приложила трубку к уху.

Он выжидающе смотрел на меня.

– Слышно что-нибудь?

Я смущенно покачала головой. Что там могло быть слышно? Ведь понятно, что на другом конце провода никого не было. Единственное, что я слышала, – это шум, раздававшийся на линии.

– Неужели и правда ничего не слышно?

– Да нет, там раздается какой-то шум.

Он с важным видом кивнул. Глаза у него сияли.

– Я тоже люблю иногда послушать его. Понизив голос, как будто он собирался поведать мне какую-то тайну, Арильд прошептал:

– Это шум большого далекого мира…

Я протянула ему трубку, он взял ее и, прижав к уху, стал с улыбкой прислушиваться. В глазах его засветилось удивление, он приоткрыл рот и мечтательно смотрел перед собой, очарованный и одновременно испуганный тем, что он принимал за отголоски чужой непонятной жизни за стенами замка.

Спустя некоторое время, он осторожно положил трубку в уключину.

– Конечно, я знаю, что это не так. Но можно же помечтать… правда?

Немного помолчав, он повернулся, и мы разошлись – каждый в свою сторону.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На следующее утро я спустилась к завтраку самой первой. Тотчас вслед за мной пришли Вера и Амалия. Они рассеянно и неторопливо заговорили о сильном ветре, дувшем за окном, но мысли их явно где-то витали.

Амалия была бледна и выглядела немного нездоровой.

Вера внимательно посмотрела на нее.

– Как вы себя чувствуете?

В тот же момент послышались чьи-то шаги.

Это были Каролина с Розильдой, они вошли в залу одновременно. Мы стояли в другом конце, а они появились из двух разных дверей, расположенных друг против друга. На полпути они встретились и дальше шли рядом.

Вместе они выглядели прекрасно. В зале стало так тихо, что мне показалось, будто слышно, как стучит мое сердце. Пока Розильда и переодетая Каролина приближались к нам, возникло такое сильное напряжение, что мы все на мгновение затаили дыхание. Ни в одной из них не чувствовалось ни капли притворства или наигранности. И все-таки Каролина была совсем не тем, за кого себя выдавала. И как у нее получалось разыгрывать из себя юношу? Но, как ни странно, именно ее непосредственность и была такой трогательной.

Она сказала чистую правду, Розильда оказалось необыкновенно красивой девушкой. Сложно описать красоту. Тонко очерченные полукружья бровей, прозрачные веки, словно из старинного фарфора, светящаяся кожа. Черты лица будто бы высечены искусным скульптором. Ее красота была совершенно необычного, притягательного свойства.

Я вспомнила тот вечер, когда впервые увидела Каролину: в темноте под окном свет лампы внезапно озарил ее лицо, и я подумала тогда, что даже и через тысячу лет не смогу забыть его. Такое же чувство я испытала, увидев Розильду. В Каролине меня привлекла не столько красота, сколько ее взгляд, ее лицо, которое удивительно быстро менялось, я не могла оторвать от него глаз.

И все же у них была одна общая черта – какая-то необъяснимая грусть, страдание, тенью ложившееся на улыбку.

Еще меня поразили рыжие волосы Розильды. Меня просто ошеломили эти волосы, собранные на затылке в роскошный пучок. Несколько минут я смотрела на них, как зачарованная. При первом взгляде на Розильду внимание привлекали именно эти удивительные рыжие волосы, а не тонкое лицо.

Но затем я увидела глаза, затмевавшие все остальное. Описать их совершенно невозможно. В них непрерывно сверкали и переливались веселые искорки, которые, словно облачка, проплывали по всему лицу. Эти глаза игриво светились, но мгновенно могли стать бездонными и загадочными. Я пыталась встретиться взглядом с Розильдой, и в ответ она вежливо смотрела на меня, но при этом на глазах у нее была словно непроницаемая завеса.

По-моему, с Каролиной у них все было иначе. Когда они смотрели друг на друга, завеса исчезала. Наверно, смущение от первой встречи между ними уже прошло. Они ведь уже тайно встречались и танцевали.

Я была так зачарована Розильдой, что не заметила, как в залу вошел Арильд. Почти сразу появился и Аксель Торсон, но я никого не замечала и только, не отрываясь, смотрела на Розильду.

Может быть, из-за этого я почувствовала со стороны Арильда некоторую отчужденность, когда мы с ним поздоровались. Он и виду не подал, что мы уже познакомились. Розильда тоже никак не показала, что знакома с Каролиной, но, по-моему, между ними существовало какое-то тайное согласие, которого у нас с Арильдом не было, и поэтому мне стало немножко обидно.

Он казался теперь совсем другим человеком, чем тот, которого я встретился несколько часов назад у городского телефона. Почему-то сейчас он вел себя удивительно равнодушно, как будто на самом деле был где-то не здесь. Если он и проявлял к чему-либо интерес, то только из вежливости.

Есть одно слово, которое мама употребляет с одобрением: «корректный». По-моему, это слово скучное, но к Арильду оно прекрасно бы подошло. Он был корректным, но казался каким-то замкнутым и застывшим.

Я заметила, что Каролина украдкой наблюдает за ним, и немного погодя она стала держаться точно так же, как он: холодно и немного сдержанно.

А мне как прикажете себя вести?

Если бы я сказала, что чувствовала себя совершенно естественно, это было бы неправдой. Внезапно я поняла, что все мы ведем себя довольно натянуто. К этой встрече все готовились заранее, и ничего удивительно нет в том, что она превратилась в игру, где все друг за другом наблюдают, и никто по-настоящему не ощущает себя самим собой.

Может быть, Арильд нарочно старался показаться таким сдержанным и хотел произвести впечатление самого заурядного человека. Каролина, которая, разумеется, боялась, что ее разоблачат, на всякий случай решила ему подражать. Какую роль играла здесь я – сама не знаю, но, по-моему, я попыталась изобразить скромную и немного замкнутую девушку.

Единственный, кто, наверное, был тут самим собой, – это Розильда. Во всяком случае, по ней нельзя было сказать, что она играет. Какая же она необыкновенная! Рядом с ней мы все выглядели немного блеклыми и невзрачными.

В первую очередь я должна была общаться с Розильдой, и я решила попытаться как-нибудь привлечь к себе ее внимание. Но вскоре поняла: это все равно что ловить бабочку голыми руками. У меня ничего не получалось.

Единственным, кто говорил за столом, был Аксель Торсон, он рассказывал о городских новостях, но, кажется, его никто не слушал. Все были погружены в свои мысли. Никто особенно не задумывался о том, что Розильда была немой. Иначе всем бы пришлось молчать, чтобы не обидеть ее. Если Аксель замолкал, наступала гробовая тишина, и когда завтрак окончился, все с облегчением вздохнули.

И тотчас разошлись в разные стороны.

Аксель увел за собой Арильда и Каролину, то есть Карла, а Вера и Амалия последовали за нами с Розильдой к ней в комнату. У Розильды был собственный этаж со спальней, комнатой для занятий, гостиной и двумя небольшими комнатами, которые называли кабинетами.

Вера спокойно рассказывала о различных деталях убранства, о комнатных цветах, о картинах и всевозможных предметах, стоявших вокруг, а Амалия молча шла рядом, скрестив руки на груди.

Когда Вера обо всем рассказала, в воздухе повисло молчание. Все вдруг нерешительно посмотрели друг на друга. Волосы у Веры были собраны в небольшие букли, свисавшие над ушами, словно два кухонных крючка для посуды. Когда Вера чувствовала себя неуверенно, она начинала крутить одну буклю указательным пальцем, нервно наворачивая на него колечки. Именно этим она теперь и занималась. Заметив, что Вера волнуется, Амалия положила руку ей на плечо.

– Вера, голубушка, может быть, мы пойдем? Пусть девушки познакомятся. Не скучайте!

Она кивнула и повела Веру к двери.

– Надеюсь, все будет замечательно.

На пороге Вера обернулась и, улыбнувшись, попыталась нас приободрить:

– Если что, я в оранжерее!

И вот они ушли.

Розильда тотчас метнулась к двери. Я решила, что она боится оставаться со мной наедине, но она всего лишь прикрыла дверь поплотнее. Она мельком взглянула на меня, словно спрашивая, не против ли я. Ничего против этого я не имела. По-моему, наоборот, хорошо, что никто не сможет войти сюда неожиданно.

Я смутно представляла себе, что мы будем делать, – наверное, надо было подготовиться к этой встрече, зря я об этом не подумала. Розильда подошла к окну, а я думала о том, хочет ли она, чтобы я последовала за ней и встала рядом. Никаких знаков она мне не подавала, поэтому я осталась стоять на своем месте в полной нерешительности. Мне казалось, что лучше пусть Розильда начнет первая.

Она неподвижно стояла, повернувшись ко мне спиной.

Мы находились в гостиной. Со всех сторон тикали настенные часы, больше не было слышно ни звука. Я прислушивалась к тиканью, пытаясь различить голоса разных часов.

Прошло несколько минут. Розильда достала блокнот. Я заметила, что на шее у нее висит золотая ручка на золотой цепочке. Розильда быстро написала что-то в блокноте, подошла и протянула его мне. Я прочитала:

«!!!!!!!!!!!! ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? – Я ЖДУ!»

– Я тоже, – ответила я, засмеявшись. Тогда она написала:

«Я хочу, чтобы что-нибудь произошло!»

– А что должно произойти?

«Ты что, не знаешь? Разве ты здесь не за этим?» Я покачала головой, мне стало немного боязно, потому что я даже не догадывалась, чего она от меня ждет. Я сказала:

– Я здесь, чтобы тебе было не скучно. Но каких-то необыкновенных событий я тебе обещать не могу. Если ты ждешь от меня именно этого, то будешь разочарована.

Она пожала плечами и, склонившись к блокноту, написала:

«Да нет, я ничего такого не жду. Просто надеялась. Знаешь, здесь никогда ничего не происходит. Никакой романтики – не то что в книгах. И любви тут тоже нет. Одни только грустные тайны».

Протянув блокнот, Розильда впервые посмотрела мне прямо в глаза. Во взгляде ее читалось нечто среднее между упрямством и просьбой. Потом она резко выхватила у меня блокнот и с молниеносной быстротой написала:

«Тебе наши тайны знать нельзя! Помни об этом. И никогда не спрашивай!»

С очень серьезным видом она кивнула на эти строки и даже подчеркнула последние слова ручкой. Я пообещала не спрашивать. Тогда Розильда, на минуту задумавшись, написала:

«Если я захочу, чтобы ты спросила, я сама тебе об этом скажу, и тогда ты сможешь расспрашивать обо всем».

Вот этого я не поняла. Засмеявшись, я покачала головой. Розильда нетерпеливо взмахнула ручкой:

«Ну это же не значит, что я на все буду отвечать!» – написала она.

– Нет, конечно. Но какой тогда толк от моих расспросов, если ты не собираешься отвечать?

«Все правильно. Просто я сама хочу решать, нужно ли мне, чтобы ты меня о чем-нибудь стала спрашивать».

– Почему тебе может быть «нужно»?.. Ты про что?

«Ведь твои вопросы говорят людям о том, что ты думаешь. И если ты будешь расспрашивать меня, я таким образом смогу получить ответ на свои собственные вопросы, а ты об этом даже не узнаешь. И тайны не будут раскрыты».

– А ты хитрая! – удивленно воскликнула я. Розильда хлопнула в ладоши и рассмеялась, довольная своей изобретательностью.

«Теперь понимаешь?»

– Кажется, да.

Она с важным видом кивнула.

«Это было бы интересно. Но сначала нам надо узнать друг друга поближе».

Беседа становилась все более увлекательной. То, что Розильда была немой, совершенно нам не мешало. Она писала в своем блокноте почти так же быстро, как я говорила. Теперь она кивнула на стул, предлагая мне сесть, а сама уселась напротив. Поигрывая золотой ручкой, Розильда задумчиво смотрела перед собой. Щеки ее порозовели. Красивое лицо приобрело решительное и одухотворенное выражение. Ручка снова забегала по бумаге. «Меня узнать сложно. А тебя?»

– Не знаю. Это зависит от того, кто пытается меня узнать и понять.

«Ну сейчас же речь идет обо мне!»

Она дерзко расхохоталась. Я тоже засмеялась в ответ. Потом я сказала:

– В одном я уверена наверняка: я хочу с тобой подружиться. А в остальном все зависит от тебя.

Розильда сидела, молча глядя на меня. Вдруг она отвела взгляд, погрузившись в свои мысли, пососала кончик золотой ручки и загадочно улыбнулась. Затем она перевернула страницу в блокноте и написала:

«А твой брат? Его понять сложно?»

Мой «брат»!.. Я вздрогнула, сейчас мне ужасно не хотелось заводить разговор о Каролине. Все было так хорошо, ну зачем портить такие минуты враньем! Нет, это уж слишком – делать приятную мину при плохой игре, сидеть тут и разглагольствовать о Каролине, называя ее своим «братом». Это же настоящий обман! Поэтому я молча залилась краской. Розильда это заметила.

«Почему ты покраснела?»

Я попыталась объяснить, будто я чуть что – сразу краснею, а часто так вообще без всякой причины, я и сама этого не чувствую. Кажется, Розильда мне не поверила. Она шаловливо улыбнулась и написала:

«Я знаю, мне не стоило спрашивать. Извини! Но без причины никто никогда не краснеет. Я заметила, как ты покраснела, когда сегодня увидела моего брата Арильда. По-моему, когда я сейчас вспомнила про твоего брата, ты подумала о моем – и, следовательно, таким образом, это мой брат заставил тебя покраснеть».

Ну что я могла на это сказать? Да, Розильда меня озадачила. Значит, пока мы завтракали, она потихоньку за всеми наблюдала и ничего не упустила из виду, а я-то думала, что она сидит и лучезарно улыбается, думая о чем-то совершенно другом. Да, с Розильдой надо быть начеку!

Передо мной была зоркая и проницательная девушка, совсем не похожая на трепетную лань, за которую я ее приняла поначалу.

Я осторожно подняла взгляд. Розильда была достаточно деликатной, она протянула мне блокнот и все то время, пока я читала, смотрела в сторону. Блокнот лежал у меня на коленях. Я протянула его Розильде, мне нечего было на это сказать, и желания продолжать разговор о моем «брате» у меня тоже не было. Она забрала блокнот, но тотчас положила его на стол.

Я посмотрела по сторонам. В конце комнаты стоял небольшой изящный книжный шкаф со стеклянными дверцами. А в ее кабинете я видела множество книжных полок.

– У тебя много книг? – спросила я.

Розильда оживленно кивнула, взяла блокнот и встала. Я поняла, что она хочет показать мне свой кабинет.

Это была большая комната, но не многое в ней говорило о том, что кто-то сидит здесь подолгу и занимается. Тут даже не было настоящего письменного стола, только два секретера с множеством ящичков и отделений. Книги тоже не были связаны с учебой – по большей части романы и сборники стихотворений. Но в дальнем углу комнаты стоял мольберт, и тут я вспомнила, что Амалия рассказывала о пейзажах, которые рисует Розильда. Ее покойная мама тоже любила рисовать.

Я хотела было попросить ее показать мне свои рисунки, но она повела меня обратно в гостиную к небольшому книжному шкафу со стеклянными дверцами. Здесь стояли книги в красивых старинных переплетах из кожи. Книги на разных языках – среди них было много английских и немецких романтиков. Но были и книги на французском, испанском и итальянском. Я спросила, может ли Розильда читать все эти книги в оригинале, и она кивнула. Ведь у нее всегда было много времени. Поэтому она выучила много разных языков.

«Ты же понимаешь, я не могла с кем-нибудь поговорить», – написала она.

Я пробежалась глазами по книжным корешкам, думая разыскать поэму Оскара Уайльда, но здесь ее не было. В некоторых книгах на внутренней стороне обложки значилось имя Лидии Фальк оф Стеншерна. Над этим именем было написано другое – Клара де Лето. Этого имени Амалия никогда не упоминала, но ведь у Лидии до замужества была фамилия де Лето. Значит, Клара – это, наверно, ее мать, и на полках стояли те самые книги, о которых говорила Амалия и которые так много значили и для матери, и для дочери.

Я спросила Розильду о том, что она читает сейчас, надеясь, что она достанет Оскара Уайльда, мы с ней поговорим о «Балладе Рэдингской тюрьмы» и я спрошу про цитату, записку с которой нашла у себя в комнате. Я была почти уверена, что это она оставила записку, но Розильда показала мне совсем другую книгу – трагедию Шиллера «Дон Карлос».

Когда я сказала, что не читала ее, Розильда написала в блокноте:

«Ты обязательно должна ее прочитать! Я тебе скоро дам».

Она прижимала книгу к себе, глаза у нее светились, я поняла, что для нее это много значит.

Потом Розильда захотела поиграть. Она закрывала мне глаза ладонями, я наугад вытаскивала с полки книгу и раскрывала в любом месте. Потом она убирала руки, и я читала ей вслух тот отрывок, который первый попадался мне на глаза.

Я достала том из собрания сочинений Рунеберга , мой взгляд упал на строки:

Скорбь и радость сердце Делят на две части, Тонкой перепонкой Лишь разделены. Скорбь живет отдельно, Радость правит также У себя в палатах. Мне не примирить их — Обе одиноко Царствуют в глубинах.

Я на минуту прервалась, посмотрев на Розильду.

– Стихотворение называется «Радость и тоска». – сказала я. – Продолжать?

Она стояла, слегка отвернувшись в сторону, и кивнула, не глядя на меня.

Лишь она одна Распахнула двери В тонкой перепонке. Слились воедино, Ибо скорбь – блаженство, Радость же – унынье.

Закончив читать, я заметила, что Розильда стоит ко мне спиной, она лихорадочно что-то искала. Ее блокнот лежал на стуле возле книжной полки – я решила, что она не помнит, куда его положила, поэтому взяла блокнот и протянула Розильде. И тогда я увидела, что глаза у нее блестят.

– Розильда…

Она знаком показала мне, что не хочет разговаривать, и, отойдя немного в сторону, стала что-то писать, а потом плавным движением кинула мне блокнот, который я ухитрилась поймать на лету. Там было написано:

«Мне кажется, что я слышала… души твоей движенье… теперь я так этого жду».

Я перечитала фразу два раза и, ничего не поняв, вопросительно посмотрела на Розильду. Она озорно рассмеялась, выхватила у меня блокнот и написала в нем несколько слов. Затем протянула его мне, загадочно поблескивая глазами. Я прочитала:

«Единственный = Карлос = Карл?»

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Лишь немногие из тех, кого я знала, были такими же интересными и глубокими собеседниками, как Розильда. Вскоре я уже совершенно забыла о том, что она немая. Она писала почти с той же быстротой, что и думала, отвечала находчиво и остроумно. С Розильдой можно было поговорить обо всем на свете.

Держалась она удивительно просто – на самом деле никогда не подумаешь, что она вела такой замкнутый образ жизни. Во всяком случае поначалу, когда мы еще только хотели узнать друг друга получше, я ничего такого в ней не заметила. И только потом я поняла, что эта обособленность оставила в ней свои следы, но дело даже не в этом, тут были и другие обстоятельства.

Сама она, казалось, совсем не страдала от своей немоты. Она прекрасно владела собой и никогда не выпячивала этот недуг. Напротив, у меня сложилось такое впечатление, что Розильда считает, будто в ее немоте есть свои преимущества.

Однажды она написала у себя в блокноте известную цитату из Шекспира:

Слова летят, мысль остается тут; Слова без мысли к небу не дойдут [5] .

Потом задумалась и снова взялась за блокнот:

«Мои слова остаются со мной. Мысли улетают, а слова я могу сохранить. Пойдем, я тебе что-то покажу!»

Она повела меня в одну из башенных комнат, это было круглое помещение, в котором стены с пола до потолка были увешаны полками. Посреди комнаты стояла маленькая табуретка. Розильда села на нее и взмахнула руками, показывая на стены. Затем написала в блокноте:

«Смотри, все, что вокруг, – это мои слова».

Взгляд у нее был загадочный. Я поняла, что раз она меня сюда привела, значит, очень мне доверяет. Розильда написала:

«Твои слова исчезают. Ты никогда об этом не думала? Если твой собеседник не слушает тебя, слова исчезают навсегда. А мои – остаются».

Я молча посмотрела на стены. Полки были уставлены блокнотами, в которые Розильда записывала свои беседы, здесь и хранились все ее слова, когда-либо обращенные к другим людям.

У нее превосходная память, объясняла Розильда, когда она смотрит на свои реплики, записанные в блокноте, она тотчас вспоминает, что ей на это отвечали, и таким образом фразу за фразой может восстановить в памяти весь разговор и пережить его заново.

«Ну как, нравится? – написала она. – Или, по-твоему, надо было выбросить эти блокноты?»

Нет, зачем же. И в то же время я слегка содрогнулась при мысли о том, что все слова, когда-либо кем-то произнесенные вслух, были бы вот так записаны! А может, это и хорошо? Тогда бы мы уж наверняка хорошенько обдумывали свои слова, прежде чем произнести их вслух.

– Это же никому не повредит.

Розильда серьезно кивнула. Ведь она и хранит их, потому что не хотелось бы забывать свои собственные слова. Сначала Розильда не относилась к словам так бережно, но потом жестоко за это поплатилась. Она глубоко задумалась и покивала головой.

Я поняла, что она намекает на свою немоту, и хотела было сказать, что если бы нам приходилось расплачиваться за каждое необдуманно сказанное слово, которое случайно сорвалось с языка, тогда бы все люди стали немыми, – но об этом я говорить не стала. Розильда уже думала о другом.

Она показала мне, что все блокноты расставлены на полках в определенном порядке, на каждом стоит год, месяц, день и даже время начала и конца разговора. Ну и конечно же, там было написано, с кем она разговаривала.

Свободного места на полках почти не осталось, но Розильда со смехом написала, что в замке есть еще много таких башенных комнат.

Для блокнотов с нашими разговорами у нее была специальная полка. И блокноты для меня тоже были отдельные. Как и для Арильда.

«И для твоего брата Карла, конечно, тоже».

Для разговоров с остальными Розильда использовала общий блокнот, а когда он заканчивался, начинала новый. Но наши беседы были такими интересными, что Розильде хотелось сохранить их отдельно. Она с довольным видом сообщила мне, что наша полка скоро заполнится до конца, потом кивнула на соседние, полупустые: в те годы она почти ни с кем не разговаривала.

Среди полупустых были так называемые «школьные полки», где хранились блокноты, оставшиеся с тех времен, когда в замке был учитель. Розильда и Арильд не ходили в обычную школу. У них были гувернантка и домашний учитель. В школьных блокнотах Розильда записывала ответы на вопросы учителя. Она немного полистала их, со смехом кивая на свои немногословные ответы.

Розильда считала, что сама себе была лучшим учителем. Ни один из преподавателей подолгу в замке не задерживался: всем им казалось, что здесь слишком тоскливо и одиноко, ни одного из них она так толком и не узнала.

Вот она и пыталась научиться всему сама. Например, иностранные языки – здесь ей никакой учитель не нужен. Она ведь все равно не может говорить, поэтому и произношению ее учить не имеет смысла. А вот читать и понимать книги Розильда и так умеет, этому она научилась сама.

Как правило, у них с Арильдом был один и тот же учитель, но некоторые уроки Арильду были неинтересны. Учить иностранные языки – это для него только время зазря терять. Он выучил самое необходимое из грамматики – ровно столько, сколько ему было нужно, чтобы с трудом читать своих любимых философов в оригинале. По философии у него был свой учитель.

Розильде тоже хотелось ходить на уроки философии, но Амалия ее отговорила. Философия – это не для молоденьких девушек. Розильда улыбнулась, вспоминая ее слова.

«Понятно, что дело было в общем-то не в самой философии, которая мне могла бы как-нибудь повредить. Это все из-за учителя. Он был красивым мужчиной».

И все-таки как бы то ни было, Розильда ухитрилась записать несколько бесед, которые украдкой вела с этим учителем. Она взяла блокнот и полистала, показав мне, какими обстоятельными были ее ответы на задаваемые им вопросы, – не сравнить с односложными фразами из остальных школьных блокнотов.

«Мы разговаривали о жизни, – написала она. – Это называлось „философия жизни“.

Розильда кивнула с очень серьезным видом и поставила блокнот на место.

Она снова села на табуретку, обвела комнату взглядом. В глазах ее лучилось удовольствие. Затем она написала:

«Представляешь, если я бы захотела, то могла бы посчитать все свои слова! Немногие могут этим похвастаться!»

У меня голова закружилась, когда я подумала о том, что рядом со мной человек, который в буквальном смысле черным по белому записал каждое свое слово, когда-либо обращенное к другому человеку.

Это было в один из первых дней, думаю, мы еще и недели не пробыли в Замке Роз, а мне уже казалось, что мы с Розильдой давно знакомы, и с каждым днем она становилась все более искренней и открытой. Конечно, иногда, бывало, она вдруг замыкалась в себе. И тогда ее лицо казалось непроницаемым, а глаза были подернуты какой-то таинственной завесой. Мысли ее витали где-то далеко-далеко, меня она не замечала. Но Розильда легко возвращалась к действительности. Она хотела жить в настоящей реальной жизни.

Сама она этого не осознавала. Розильда была воспитана в уверенности, что ее нежная душа не способна ужиться с этим миром.

Она была «не такая, как все». Розильда сама использовала эти слова, я очень удивилась, когда поняла, что она на полном серьезе считает, будто она более хрупкая и чувствительная, чем все остальные. И вовсе не из-за того, что она немая, а потому, что у нее такая утонченная душа.

Когда я спросила, почему она так считает, Розильда сказала, что она унаследовала это от матери. У Арильда душа такая же тонкая и восприимчивая. В общем, оба они «не такие, как все».

Должно быть, им пытались это внушить. С самого детства они постоянно слышали о том, что они не похожи на других – под другими подразумевались пропащие существа. Единственным способом спасти свою душу было уйти от действительности, погрузиться в царство своих прекрасных грез.

Реальная жизнь таила в себе опасность. Поэтому-то так странно было то, что эта жизнь манила ее к себе. И вправду манила, хотя сама Розильда этого не осознавала. Она даже не догадывалась о том, что у нее есть чувство юмора. Узнав об этом, Розильда наверняка пришла бы отчаяние. Если и было в Замке Роз что-то запретное, так это чувство юмора. Ведь его Арильд с Розильдой могли унаследовать только от отца, а все понимали, куда это может привести.

Именно веселый нрав отца разрушил их семью, и никто другой не переживал этого так остро, как Розильда. Поэтому неудивительно, что ее это пугало. Она боялась реальной жизни, но жизнь ее звала и манила. Иногда Розильда не могла устоять и забывалась. Когда мы бывали вместе, происходило это не так уж часто, но вскоре я поняла, что пробудить в ней интерес к обычной жизни способна Каролина. Однажды она процитировала моего «брата Карла» – или Карлоса, как она стала теперь называть Каролину:

«Жизнь имеет свою цену, но она того стоит».

Розильда спросила меня, правда ли это, и я не стала отрицать, что так и есть. После моих слов она загрустила и, глубоко вздохнув, написала:

«Лишь бы эта жизнь не была такой губительной и опасной».

Насколько я поняла, Арильд тоже испытывал подобный страх. Но он не был таким открытым человеком, как Розильда. Хотя после нашей первой забавной встречи у телефона я бы этого не сказала. Тогда я не поняла, что на самом деле ничего смешного не было в том, чтобы снимать трубку и прислушиваться к шуму большого мира.

Я думала, что Арильд хотел пошутить. Но он говорил на полном серьезе. Он не хотел быть ближе к действительности. Мысль о том, чтобы уйти в монастырь, казалась ему совершенно естественной, говорил он. Розильда от таких размышлений была далека.

Арильд представлялся мне человеком мягким, он умел быть открытым и разговорчивым. Но этот открытый стиль общения был для него всего лишь маской, которая скрывала, насколько замкнут он в своей скорлупе. Он мог прямо и искренне смотреть вам в глаза. Но это ровным счетом ничего не значило. Он никого не пускал к себе в душу.

Я же предпочитала, чтобы прочные двери с крепким замком было видно издалека. Тогда всем понятно, что ты здесь незваный гость. И если попытаешься проникнуть внутрь – пеняй на себя.

А вот так оставлять дверь чуточку приоткрытой, чтобы привлечь людей, которые потом должны стоять у порога и мерзнуть на сквозняке, – по-моему, так нельзя.

Арильд не говорил мне «ты». Он всегда обращался на «вы», и, разумеется, в ответ я могла обращаться к нему тоже только на «вы». Звучало это довольно странно, мы никогда не говорили друг другу «ты». Скоро я привыкла к этому. Я поняла, что для Арильда совершенно естественно не подпускать к себе человека так близко.

Зато вряд ли Арильд стал бы говорить о самом себе, что он «не такой, как все», для этого он был слишком умен. Хотя воспитание на него повлияло так же, как на Розильду. Просто его ощущение того, что он чужой в этой жизни, сидело гораздо глубже.

Казалось, все важное и значительное происходит у него внутри. А в окружающей его повседневной жизни он участвует только из вежливости и как можно реже.

Такое впечатление об Арильде сложилось у меня после недели пребывания в Замке Роз. После нашей первой встречи, произошедшей той ночью, я ожидала от него совсем другого. Я была немного разочарована, хотя, наверно, все же это не совсем справедливо. Каролина воспринимала Арильда совсем иначе. Насчет мнимой открытости Арильда она была со мной не согласна, она совсем не считала, что таким образом он хотел скрыть, какой он на самом деле недоступный. Каролина сказала, что я делаю чересчур поспешные выводы, и больше не стала обсуждать со мной Арильда и Розильду. Мы их недостаточно хорошо знаем, и поэтому лучше держать свое мнение при себе, по крайней мере пока. Слушать меня она не хотела, и в общем-то была права.

Теперь побыть наедине нам удавалось не так уж часто. Если бы Каролина предусмотрительно не позаботилась о том, чтобы наши письма приходили на почту до востребования, тогда вообще не знаю, когда бы мы с ней оставались вдвоем. Но теперь мы могли каждый день вместе ходить в поселок на почту. Мне очень нравились эти прогулки, хотя по большей части мы молчали.

Нас обеих переполняли новые впечатления, но мы молчали. Хотя и были лучшими друзьями. Я даже привыкла называть ее Карлом и больше не обращала внимания на то, что на ней мужская одежда. Это ведь ее дело, наши отношения от этого никак не изменились. В глубине души все было по-прежнему. Для меня она оставалось все той же Каролиной.

И все-таки мне было сложно называть ее при других «своим братом». Становилось немножко не по себе. Я и сама не знала, почему так происходит.

Если уж я закрывала глаза на все происходящее, то почему бы не смириться и с этим.

Время летело быстро.

Вскоре выдалась холодная и необыкновенно дождливая неделя.

Все стали играть в шахматы, и в воздухе тотчас повисло какое-то напряжение.

Арильд с Розильдой были искусными игроками, а Каролина, которая в любом деле была на все руки мастер, оказалась достойным противником. Я же, напротив, никогда не была сильна в играх, а в особенности в шахматах. Для меня они были всего лишь скучным способом убить время.

Конечно, я знаю, что шахматы – это прекрасная старинная игра, а хорошие шахматные игроки обладают острым умом и проницательностью, но меня это никак не привлекало. Я изо всех сил старалась вникнуть в игру, но ничего не получалось.

Максимилиам коллекционировал старинные шахматы, поэтому в замке было несколько наборов. Теперь их извлекли на свет. Во всех комнатах стояли шахматные доски с недоигранными партиями.

Увильнуть было невозможно, мне приходилось участвовать. Так уж сложилось. В основном игра прерывалась внезапно. Мне начинало надоедать, я понимала, что играть не умею, ходила на авось, глядя, как другие обдумывают свои партии на много ходов вперед. Мои фигуры одна за другой выбывали из игры. Под конец я ужасно раздражалась, и мне приходилось брать себя в руки, чтобы от злости не опрокинуть шахматную доску и не раскидать все фигуры. Иногда я вообще отказывалась продолжать – и так было понятно, что скоро проиграю. Игрок из меня никудышный, я провалила все партии. И к чему мне тогда с ними сидеть – чтобы опять проигрывать?

Да, иначе говоря, игры не были моей стихией. Когда я начинаю играть, раскрываются все мои слабые стороны, которые я с удовольствием спрятала бы подальше.

Остальные с головой ушли в шахматы. Они играли, как одержимые, просто сидели, молча обдумывая ходы. Мне казалось, что это выброшенное на ветер время. Ведь нам надо было поближе друг друга узнать.

Несмотря на непрерывное молчание, создавалось впечатление, что шахматы еще больше их объединили, я почувствовала себя одинокой и всеми покинутой. В конце концов я ушла в свою комнату и занялась дневниками. Так, я записала историю, которую рассказала нам Амалия.

Наконец дожди прекратились, и снова вышло солнце. Но к тому времени они уже так увязли в своих шахматах, что едва ли это заметили. Они, как лунатики, ходили от одного столика с шахматами к другому и переставляли фигуры. Я распахнула окно, чтобы было слышно, как щебечут дрозды. После дождя птицы поют особенно громко. А они все продолжали играть и ничего не слышали.

И только через какое-то время Арильд внезапно распрямился, словно очнувшись от сна, посмотрел в окно и прислушался. Затем он молча вышел из комнаты и исчез среди деревьев в саду, чтобы больше к шахматным доскам не возвращаться.

Я думала, что теперь все будет как раньше. В каком-то смысле так оно и было, во всяком случае внешне ничего не изменилось, но все же что-то произошло. Каким-то необъяснимым образом настроение поменялось. Не знаю, только ли я это почувствовала. Не могу даже толком объяснить, в чем было дело, но такое впечатление, что какое-то равновесие между нами было нарушено.

Сначала я решила, что сама во всем виновата. Это ведь я портила всем настроение своим дурным нравом и пыталась улизнуть, как только речь заходила о шахматах. Вскоре я об этом пожалела, но потом поняла, что рано или поздно это все равно бы произошло.

Иначе и быть не могло. Арильд с Розильдой обнаружили, что за чудесный человек Каролина, то есть Карл. Короче говоря, они ее явно предпочитали мне. Но из-за своей деликатности пытались этого не показывать, поэтому прошло столько времени, прежде чем я это поняла.

Каролина тут ничего поделать не могла. Ну не виновата же она в том, что она такой интересный человек!

Амалия рассказывала Каролине, что Арильд, будучи еще маленьким мальчиком, мог часами стоять, глядя на звезды. Небесные светила занимали его гораздо больше, чем то, что происходило вокруг.

Мне с самого начала так показалось, но Каролина, как я уже говорила, со мной не соглашалась, и похоже, она была права.

За несколько дней в Арильде что-то заметно изменилось. Он даже внешне словно преобразился, в лице его появилась жизнь, и то, что казалось мне мнимой открытостью, действительно превратилось в настоящую искренность. Совершенно очевидно, что он общался с Каролиной, то есть с Карлом, вовсе не из вежливости.

В жизни Арильда произошло что-то необыкновенное.

У него появился друг!

Он весь сиял, в нем появилось что-то почти сверхъестественное, он то и дело говорил о дружбе.

Все радовались вместе с ним. Они полагали, что Каролина – замечательный друг. Но мне от этого было больно. Я ведь знала, как обстоят дела, у меня в голове не укладывалось, как Каролина ухитряется играть эту роль. Неужели она не понимает, что происходит?

Похоже, нет. Она так вошла в образ, что забыла о том, кто она на самом деле. Она была благодарна за преданность, которую вызывала у людей. Я не могла ее ни в чем упрекать. Она бы не поняла.

Все только осложнилось, когда я увидела, что Розильда по-своему тоже пытается завладеть вниманием Каролины. Когда мы оставались вдвоем, Розильда все время хотела говорить о моем «брате».

Она доставала блокноты, куда записывала их разговоры, и просила меня растолковать, что могли значить те или иные его слова. Я отказывалась, мне не хотелось служить переводчиком Каролины. Это было так неприятно. Но Розильда не сдавалась. Она показала мне строки из «Дона Карлоса», которые дала прочитать моему «брату».

«Ах, если мое сердце правду молвит, и ты один средь миллионов выбран, один лишь ты понять меня способен!»

Каролина ответила на это, что ни один человек на земле не способен до конца понять другого, а Розильда возразила:

«Значит, ты стал первым!»

«Нет, скорее последним!» – ответила на это Каролина, и вот теперь Розильда хотела знать, что под этими словами имел в виду мой «брат».

– Я не знаю. Спроси его об этом сама! – сказала я.

Но Розильда только мечтательно посмотрела вдаль и написала, что ей кажется, будто это значит, что, когда все остальные люди перестанут понимать ее, мой «брат» будет последним, кто сможет ее понять.

Я пожала плечами и ушла, оставив Розильду наедине с ее размышлениями. Должна же она понимать, что мне хочется, чтобы мы снова вернулись к нашим разговорам обо всем на свете, как раньше. Меня совершенно не радовало, что в конце концов она будет использовать меня только для того, чтобы обсуждать со мной моего «брата».

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я заметила, что постепенно меняюсь. Каждый раз, когда приходило письмо от домашних, меня посещало странное чувство. Мне становилось жутко. Все вокруг изменилось. Читая мамины письма, я понимала, что жизнь дома, та жизнь, которая прежде была для меня такой знакомой и привычной, теперь стала совершенно чужой.

В письмах рассказывалось о том, что происходит у нас дома, где «дни идут своим чередом», как говорила мама. Она писала о нижней юбке, которую сшила мне из белой вышитой ткани, о том, что крыжовник в этом году не поспеет из-за мучнистой росы, о Ловисе и новой горничной Эстер, которой все очень довольны, о папином сочинении про Сведен-борга, которое мало-помалу двигается вперед, о предстоящей конфирмации Роланда, о новых подружках Нади.

Несмотря на небольшие вариации, от письма к письму содержание не менялось. В конце следовали вопросы о практической стороне жизни. Надеюсь, ты следишь за своими чулками? Тщательно ли ты их штопаешь? Не вздумай разгуливать с дырками на мысках! А стирка, как насчет стирки?

И под конец небольшие доброжелательные наставления. Когда купаешься в озере, не задерживайся подолгу в холодной воде. Слишком далеко не заплывай! Не купайся сразу после еды! Надо подождать по крайней мере час. Затем следовало напоминание о том, чтобы я не забывала надевать мою белую матерчатую шляпку, когда бываю на солнце. И самое главное – тебе необходим здоровый сон. Ведь ты не читаешь по ночам? Как же глупо было писать о том, сколько книг в Замке Роз, теперь мама переживает, что я круглые сутки сижу, уткнувшись в книги. Но вроде это единственное, что ее беспокоит, – и это отрадно.

Мамины письма были сигналами из другого мира, такого далекого и чужого, что мне почти становилось страшно. И как я смогу туда вернуться? Неужели этот мир снова станет для меня родным?

Я начала понимать Каролину. Она хотела остаться в Замке Роз навсегда. Такого желания у меня не было, но я и представить себе не могла, что скоро придется уехать. Когда мама в одном из писем напомнила о том, что я должна вернуться ко дню конфирмации Роланда, я стала нервничать. Совершенно об этом забыла. И хотя оставалось еще несколько недель, время бежало неумолимо быстро. Мне было тягостно думать об этом, и я не ответила.

По большей части мои письма были приветливыми и поверхностными. Я пыталась сделать вид, будто в замке скучновато и писать особо не о чем. Разумеется, чтобы домашние не проявляли ненужного любопытства. Арильда и Розильду я описывала как хорошо воспитанных, но немного не от мира сего. Напрямую я этого не говорила, но намекала, что интересными людьми их не назовешь. При этом я не забывала повторять, какие все здесь милые и доброжелательные.

Письма мои были скупыми и, насколько это было возможно, бессодержательными, чтобы не давать повода для расспросов.

С равными промежутками я писала о том, как нуждаемся мы в небольших прогулках в поселок за почтой. За весь день это единственный момент, когда мы чувствуем себя беспечными и свободными, – чтобы маме вдруг не вздумалось присылать письма прямиком в Замок Роз.

Да, не очень-то приятно писать такие письма, расчетливые и немного лживые. Все-таки мне было противно, что я способна так быстро измениться. Никогда не подозревала, что могу с легкостью обманывать своих близких. Если так пойдет и дальше, скоро я буду состязаться в притворстве с Каролиной.

Впрочем, в тот момент наши отношения складывались не лучшим образом. Теперь у нее никогда не было времени ходить со мной на почту, и чаще всего мне приходилось идти в поселок одной. Она постоянно была занята то Арильдом, то Розильдой. И тянулись они к ней, а не ко мне. Иногда мне казалось, что я нужна Розильде, только если Каролина занята Арильдом. Но все было не настолько плохо. Я преувеличивала, потому что мне было грустно и жалко себя. Розильда, как и прежде, любила со мной поговорить, но предпочитала проводить время с Каролиной.

Да и что в этом удивительного. Она относилась к Каролине как к юноше и теперь стала называть ее Карлосом – наверно, ей казалось, что в этом есть что-то романтичное. Ведь одна из первых ее фраз при встрече с нами была о том, что жизнь в замке лишена любви и романтики, по которой она так стосковалась.

Арильд, напротив, не интересовался девушками, как сказала мне Вера Торсон, и это обстоятельство ее немного огорчало. Но если Вера в этом смысле возлагала какие-то надежды на меня, к сожалению, это было напрасно. Арильд меня не замечал.

Он был поглощен великой «Дружбой» и хотел общаться лишь со своим другом и приятелем, моим несравненным «братом».

Все это начинало походить на чистое безумие.

Оба они жаждали быть с Каролиной. С моей сестрой Каролиной.

Я чувствовала себя чужой и в то же время бесповоротно замешанной в происходящем, потому что была единственным человеком, знавшим, кем является Каролина на самом деле. Ситуация незавидная.

Вопреки всему, я не хотела бы быть на ее месте. И как ей это удавалось! Она металась между всеми этими ролями: Дон Карлос. Преданный друг. И наконец, мой «брат»! Нелегко ей жилось.

И кроме того, когда мы ходили гулять вдвоем, ей приходилось быть той Каролиной, которой я ее знала, моей старшей сестрой, а это было не по силам даже ей. Дело не в том, что ей не хватало времени. Она едва ли помнила себя прежнюю. Поэтому ей было тяжело оставаться со мной наедине. Ее можно понять.

В моем присутствии она наверняка чувствовала себя ужасно неловко. Даже если я молчала, я всегда была для нее напоминанием о том, что она совсем не та, за кого себя выдает. Наверно, все то время, которое мы проводили вместе с Арильдом и Розильдой, я была для нее обузой. И поэтому она охотнее оставалась с ними наедине.

Мы почти никогда не бывали все вместе. Между нами появилась какая-то натянутость. Чаще всего мы общались парами: я и Розильда, Розильда и Каролина, Каролина и Арильд. С Арильдом же мы разговаривали очень редко. Если вообще разговаривали.

После долгих размышлений я пришла к выводу, что нам с Каролиной надо какое-то время побыть порознь. Не только я была ей в тягость. Я сама все больше и больше страдала от наших отношений.

Пока мы не сможем искренне смотреть друг другу в глаза, нам лучше не встречаться.

Я решила сказать ей об этом прямо. Однажды утром, зная, что Каролина одна в своей комнате, я постучалась к ней. Увидев, что это я, она немного помрачнела, решив, что я пришла уговаривать ее прогуляться на почту, и тут же сказала, что не может пойти со мной.

– Я знаю. Я совсем не за этим пришла. Хотела с тобой поговорить.

– Что случилось? – она взглянула на меня неуверенно.

– Знаешь, я решила, что какое-то время нам с тобой лучше не встречаться.

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Почему?

– По-моему, нам обеим от этого будет легче.

– Я тебя чем-то обидела?

– Да нет, ты меня не обижала… Но, по-моему, так в любом случае будет лучше.

– Разве мы не подруги?

– Конечно, подруги, но ты ведь сама заметила, что вместе нам тяжело.

Она промолчала и, нетерпеливо вздохнув, отвела глаза.

– Послушай, Каролина! Тебе не кажется, что Арильда и Розильды тебе достаточно? По-моему, я здесь лишняя.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что так и есть.

– Ты злишься на меня? Ты ревнуешь!

– А что в этом странного?

– Ты же знаешь, что мы подруги.

– Но я не хочу тебе мешать.

– Чушь какая! Ты что, мне угрожаешь?

Ударив кулаком по столу, она зашагала кругами но комнате.

– Успокойся! Я просто хочу, чтобы нам обеим стало легче. Так больше продолжаться не может.

– Ты хочешь от меня отделаться, скажи честно!

Она подбежала, обняла меня за шею и зарылась лицом в мое плечо. Мне стало противно, я решила, что она просто не хочет смотреть в глаза. Но ей действительно было тяжело, она и вправду боялась меня потерять.

На самом деле я знала, что она мне доверяет. И хотя Каролина прекрасно понимала, как я отношусь к ее искусному притворству, она знала, что я никогда ее не выдам. Она нуждалась во мне.

– Не забывай, что мы сестры, – прошептала она.

– Что ты говоришь!

Отодвинувшись, я попыталась поймать ее взгляд.

– Посмотри мне в глаза, Каролина! Зачем ты так часто повторяешь, что мы сестры?

Но она упрямо смотрела в сторону.

– Неужели это до сих пор для тебя что-то значит? – спросила она.

– Да, но ты же понимаешь, что теперь все сложнее, потому что одновременно ты должна быть моим братом. Поэтому-то мне и кажется, что лучше всего нам с тобой побыть порознь.

– И сколько это продлится?

– Посмотрим… Подождем, пока мы обе немного остынем. Это же не значит, что мы перестанем быть друзьями.

– Правда?

– Конечно да.

– Ты больше на меня не сердишься?

– Наверно, все-таки сержусь. Но ведь это не значит, что теперь мы враги.

Мгновение мы помолчали, и Каролина сказала жалобным голосом:

– Тебе совсем не в радость быть моей сестрой. Я знаю, тебе хотелось бы, чтобы это было не так.

Почему она все время это повторяет? Снова и снова, и каждый раз я раздражаюсь, потом меня мучает совесть.

Иногда я продолжала сомневаться в том, что мы сестры. Мне становилось стыдно, и я пыталась не думать плохо, но эта мысль то и дело возвращалась ко мне. Может быть, она это чувствовала? Вполне возможно. Строго говоря, никто не доказал, что мы действительно можем быть сестрами, она это знала не хуже, чем я. Но чтобы убедить себя и меня в том, что это правда, она должна была постоянно об этом напоминать. Мне было жаль ее.

– Ты не хочешь быть моей сестрой, – печально сказала она.

Я обняла ее за плечи и посмотрела в глаза.

– Конечно, хочу, Каролина, и ты это знаешь. Но я не уверена в том, что мы действительно сестры. Я ведь никогда не спрашивала папу об этом, ты же сама этого не хотела.

– Нет, но это правда! Моего слова тебе недостаточно? Что мне еще сделать, чтобы ты мне поверила? – спросила она умоляющим тоном.

Я смотрела на нее в упор.

– Тогда скажи мне, разве тебе недостаточно, что Арильд и Розильда верят тебе? Они считают тебя своим братом. И эту роль ты играешь виртуозно. Подумай об этом, если тебе непонятно, почему я не верю.

Я посмотрела ей прямо в глаза, и она не отвела взгляд. Мои веки пылали, щеки горели, но после этой фразы мне стало легче.

– Я надеюсь, что когда-нибудь правда станет известна, – прошептала она.

– Я тоже.

Мы отвернулись друг от друга, и я вышла из комнаты.

Не успела я отойти, как она оказалась рядом. Она взяла меня под руку и нежно шепнула:

– Скажи, что мы все равно остались друзьями.

– Конечно.

– Даже если не будем общаться?

– Да.

– Значит, договорились? Только бы знать наверняка… Может, ты и права. Побудем врозь.

Она сжала мою руку и легкими шагами побежала прочь.

На обратном пути из поселка моим глазам открылась удивительная картина.

В том самом месте сада, где парк переходил в лес, росло несколько старинных дубов. Говорят, Замок Роз был построен на остатках средневекового монастыря. Аксель Торсон считал, что раньше здесь, скорее всего, была защитная башня. Точнее говоря, эта башня обороняла замок во время нашествия врагов. Но трудно вообразить, что когда-то здешняя тишина нарушалась оружейным грохотом. Тут всегда царит такой покой, скорее представляешь себе монахов или монахинь, тихо шествующих по траве в лучах заката.

Но на этот раз я обнаружила здесь Розильду.

Она качалась на качелях под кронами древних дубов. В тусклом солнечном свете между деревьями двигались тени. Небо покрывала легкая пелена облаков. Качели плавно переходили из света в тень и обратно. Впереди светило солнце, а позади лежали тени. На Розильде были белые туфли. Когда она вытягивала ноги, чтобы раскачаться, солнце падало ей на мыски.

Я остановилась в надежде, что она меня не заметит.

Мне показалось, что она одна. Но немного поодаль в тени стояла Каролина. Розильда увидела меня и помахала, а Каролина позвала меня. В руках у нее был фотоаппарат.

– Розильда хочет, чтобы ты нас сфотографировала!

Я не собиралась подходить к ним, но теперь было поздно. Фотоаппарат принадлежал Розильде, она сама придумала, что должно быть в кадре. Остановив качели, она красиво откинулась назад, а мой «брат» – Карлос – склонился к ее лицу. Потом они долго позировали вместе, а я их снимала.

Затем Каролина сфотографировала нас с Розильдой, обе мы смотрели прямо в камеру, получился всего один снимок.

Когда мы закончили, я ушла, и никто не попросил меня остаться. Усевшись на качели, Розильда снова откинулась назад, Каролина стала ее раскачивать. Их смех раздавался у меня за спиной.

Я вошла в дом.

По дороге к себе я увидела Арильда, смотревшего в окно. Он не обернулся в мою сторону, и я думала проскользнуть мимо. У меня не было не малейшего желания с ним разговаривать, но тут он оглянулся и подозвал меня.

В воздухе громко жужжало какое-то насекомое.

Я медленно подошла к Арильду, украдкой проведя рукой по волосам. Надо бы зайти к себе, немного привести в порядок одежду и прическу. Мне стало неловко.

Но Арильд ничего не заметил. Он пристально рассматривал бедную пчелу, бившуюся о стекло, хотя соседнее окно было раскрыто настежь, и она могла запросто вылететь наружу.

Окно выходило на лесную опушку, где на качелях качались Розильда и Каролина, были слышны их смех и жужжание пчелы. Видел ли их Арильд – не знаю. Во всяком случае, он не обращал на них внимания, всецело погрузившись в изучение назойливо гудевшей пчелы.

Вот уж чего я просто не переношу, так это насекомых, случайно попавших в дом, которые не могут понять, как им выбраться на волю. Особенно невыносимы осы и пчелы. Шмели и бабочки гораздо умнее. Эти изучают местность, они не атакуют одно и то же окно, а летят дальше и ищут другой выход. Обычно они справляются без помощи человека.

Но пчела упрямо метила в одну и ту же точку. И даже если бы все окна в доме были открыты, она до самой смерти билась бы об это стекло. Зрелище удручающее, я всегда спешу выпустить осу или пчелу в окно.

– Подождите, я принесу во что ее поймать, – сказала я.

Но Арильд меня остановил.

– Нет, оставьте. Я потом сам выпущу. Хочу немного за ней понаблюдать.

Он поднял руку и попытался смахнуть пчелу в сторону раскрытого окна. На секунду она отлетела, но тут же злобно устремилась к своему прежнему месту. Он повторил попытку несколько раз, но с тем же результатом. Пчела, как одержимая, билась в одно и то же место.

Арильд смотрел на нее, не отрываясь. Он кивнул на вьющуюся розу за окном – растение чуть подрагивало на ветру, совсем рядом со стеклом.

Он рассмеялся низким, недобрым смехом.

– Эта пчела совсем как я, – сказал Арильд. – Никак не поймет, что мир состоит из невидимых стен. Увидела розу за окном и никак не возьмет в толк, почему не чувствует ее аромата.

Он повернулся и пристально посмотрел на меня своим пытливыми детскими глазами. И вдруг я увидела того Арильда, которого встретила тогда возле телефона.

– Ну да, на самом деле я эту пчелу понимаю. Я тоже все вижу так отчетливо, так кристально ясно – вы никогда не поверите. Да ведь это и есть – жизнь! Вот он, мир! Ну почему это вижу только я? Не понимаю.

Он снова рассмеялся, провел рукой по волосам и помотал головой, словно пытаясь что-то стряхнуть с себя. Затем серьезно посмотрел на меня.

– Я всегда вижу мир через одно и то же стекло. Так же, как эта пчела. Разница только в том, что пчела побывала снаружи и знает, как пахнет роза. А я – нет.

На секунду он задумался, в глазах заиграла искорка, как будто он про себя смеялся над собственными мыслями; понизив голос, он сказал:

– Но ведь через это окно я вижу гораздо больше, чем вы можете предположить. Я вижу звезды, хотя они от нас совсем далеко. И поэтому аромат роз меня не прельщает.

Он молчал, глядя прямо перед собой, пчела его больше не интересовала, он смотрел вдаль, на лесную опушку, где только что рука об руку исчезли Каролина с Розильдой. Оставив качели, они пошли в лес.

Арильд снова принялся рассматривать пчелу; вздохнув, он сказал ей:

– Бедняжка, ты видишь розу и не можешь ощутить ее запаха… Ты и не догадываешься, что соседнее окно открыто. Да и как тут разберешься, если стекло перед тобой чище, чем прозрачный воздух? Пора выпустить тебя на волю!

Ловким движением он быстро схватил злобно жужжавшую пчелу и выкинул ее за окно. Затем обернулся и, улыбаясь, неожиданно сказал:

– Ведь на самом деле я никогда ни о чем не тосковал и не томился. Иногда я думаю, а может, так происходит потому, что я почти никак не связан с тем, что творится вокруг. Как вы считаете?

Я вздрогнула: он все-таки интересуется моим мнением. Все это время говорил он один, я не сказала ни слова. Но теперь он пытливо смотрел на меня в ожидании ответа.

– Может, и так. Не знаю… То есть… я же совсем не знаю, что творилось в вашей жизни все эти годы.

Я покраснела, прикусив губу. Как я могла такое сказать! Ведь он может не так меня понять. А вдруг он подумает, что я любопытная, что я напрашиваюсь на доверие. У меня внутри все похолодело. Но Арильд ничего не заметил. Он продолжал как ни в чем не бывало:

– Нет, я даже не догадывался, что такое тоска и томление… По-моему, об этом только в книжках пишут. Но когда у тебя есть настоящий друг, все становится по-другому… тогда начинаешь думать, и в голову приходят мысли, которые раньше казались детскими.

Он замолчал, погрузившись в свои размышления.

Вдруг он очнулся и, повернувшись, легонько сжал мою руку:

– У вас удивительный брат, Берта, вы ведь и сами об этом знаете? Карл – это самый замечательный человек из всех, кого я знаю.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Судя по всему, Амалия испытывала ко мне какое-то необъяснимое доверие. После нашей первой долгой беседы она куда-то исчезла, не показывалась за столом и ни во что не вмешивалась. Думаю, она решила предоставить нас самим себе.

И все-таки у меня было такое чувство, будто она где-то рядом, будто она все время за нами присматривает. Часто она приходила, когда я оставалась одна. Она вдруг появлялась откуда-то сбоку, не спереди и не из-за спины, а именно сбоку, это мне особенно запомнилось. Разумеется, это было неслучайно. Амалия всегда знала, что делает.

Она понимала, что окажись она внезапно прямо передо мной – именно сейчас, когда мне так легко потерять уверенность в себе, – я почувствую, что она хочет застигнуть меня врасплох, призвать к ответу, даже если это вовсе не входило в ее намерения.

А подойди она из-за спины – я подумаю, что за мной следят и шпионят, словно я что-то скрываю.

Но она появлялась где-то сбоку, и я чувствовала себя совершенно спокойно и безмятежно. Будто рядом со мной человек, который желает мне добра.

Не то чтобы у нас было много общих тем для разговора – мы не рассказывали друг другу о тайнах, не задавали вопросов, – но Амалии удавалось развеять мое беспокойство и тоску по чему-то далекому и непонятному, которые то и дело обуревали меня. Она говорила о своей жизни, понемногу делилась опытом – ничего особенного, но в ее рассказах я узнавала себя, и после этих бесед мне становилось гораздо легче.

Ведь Амалия говорила, что если мы захотим о чем-то спросить, то можем прийти к ней, она ответит, как она тогда сказала: «Без лишних наговоров и прикрас, но насколько позволит мне совесть».

Я так и не воспользовалась этим приглашением. Оно мне не понадобилось. Амалия приходила сама. Когда я нуждалась в утешении, она вдруг появлялась рядом, совершенно неожиданно, и это мгновенно меня успокаивало.

Внешне она не походила на человека, который творит чудеса, но именно таким человеком на самом деле и была. Я все больше и больше привязывалась к ней.

По-моему, она каким-то непостижимым образом догадывалась о том, что я переживаю из-за Каролины, но не могу об этом говорить. Насколько глубоки были ее догадки, я не знаю. Я ничего не рассказывала, а она не спрашивала, но по мере своих сил пыталась сгладить те неровности, что омрачали нашу дружбу. Она знала, что мы с Каролиной нужны друг другу, даже при том, что вместе нам тяжело.

Если Амалия почти не показывалась, то Веру Торсон мы видели с утра до вечера, всегда готовую к общению. Эти две женщины были совершенно не похожи. В противоположность Амалии, Вера говорила много лишнего, охотно приукрашивала и часто заходила дальше, чем позволяла ей совесть. Она была чересчур смешлива. Постоянно проговаривалась, и пытаясь загладить промах, оправдывалась. Но тут же жалела об этом, думая, что переборщила с оправданиями, и не знала, какой линии придерживаться. Разумеется, она не хотела отвечать за свои слова, но при этом не желала отказываться от произведенного этими словами эффекта, и в результате все заканчивалось намеками.

Поначалу Вера была с нами немногословна, но чем ближе мы узнавали друг друга, тем труднее ей было держать что-то в себе. Казалось, она вот-вот лопнет от переполнявших ее сведений о том о сем, она явно мучилась оттого, что приходится себя сдерживать. Ее любимым выражением было «Нет дыма без огня». Она повторяла это, когда хотела дать понять, что за событиями и вещами стоит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Вера Торсон очень полюбила моего «брата» Карла. Она буквально порхала вокруг него, приговаривая, что я могу гордиться моим «братом», она считала его очень благородным юношей. Каждый раз я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Она произносила это, когда Каролина находилась поблизости, подчеркнуто театральным шепотом, притворяясь, будто не хочет, чтобы мой «брат» услышал ее, хотя именно этого она и добивалась. Затем в ожидании реакции смотрела на Каролину, кокетливо покручивая локоны на виске.

– Надеюсь, вы не слышали, что я сказала?

Каролина, которая все прекрасно видела и слышала, многозначительно улыбалась, но молчала. Думая, что Каролина польщена, Вера грозила ей пальцем:

– Вот незадача. Мои слова предназначались вовсе не для вас!

Да, смешная она, эта Вера, но ничего плохого в этом нет.

В Замке Роз мы жили, как господа, – подумать только, как непохоже это было на наше намерение «устроиться служанками». Иногда меня немного мучила совесть. От изначального замысла мы отказались. Когда этим летом мы решили поработать вместе, подразумевалось, что мы с Каролиной получше узнаем друг друга. Но теперь об этом не было и речи. Если бы мы подрядились на заработки в какую-нибудь крестьянскую усадьбу, то наверняка все было бы по-другому. Замок Роз вряд ли подходил для этих целей: здесь мы никак не могли сблизиться, это уж точно.

И все-таки я не расстраивалась, что попала сюда. Жизнь в замке была необыкновенным опытом, который вряд ли когда-нибудь повторится. Если б вдруг, откуда ни возьмись, появилась фея и предложила вернуть все, как было, я бы не согласилась. Совсем скоро я, как и Каролина, уже ни за что не хотела покидать Замок Роз.

Каждый день случалось что-нибудь такое, что я не совсем понимала, но угадывала, что это связано с другими, неизвестными мне событиями, в которых я, наверно, должна разобраться. У меня уже и в мыслях не было отказаться от нашей затеи. Разумеется, с Каролиной происходило то же самое, и поэтому я ее больше не упрекала.

Но мы по-прежнему избегали друг друга – такой дорогой ценой приходилось платить за жизнь в замке. Не слишком ли? Думая об этом, я готова была расплакаться. Только все равно от этого никакого толка. Мы зашли слишком далеко, обстоятельства больше от нас не зависели.

Каролина выбрала себе большую роль, главную роль в жизни Арильда и Розильды – и поэтому неизбежно, что она почти перестала участвовать в моей. Она, конечно же, сама была не рада, что так получилось, но, однажды сделав выбор, она об этом больше не задумывалась. Она сделала все, что было в ее силах.

Сама я вряд ли была в состоянии играть в их жизни большую роль, но я могла последовать примеру Каролины: не раздумывать, а делать все, на что ты способен.

Как я уже сказала, мы с Каролиной друг друга избегали. Но я часто наблюдала издалека, как она с кем-нибудь разговаривает. При этом я всегда старалась, чтобы она меня не видела.

Интересно, а может быть, она тоже следила за мной, а я не замечала? Один раз я почти окончательно в этом уверилась. Я неожиданно наткнулась на нее в парке, где читала вслух Розильде. Мы закончили книгу, и я пошла за другой. Я шла по дорожке и вдруг увидела Каролину, которая стояла возле входа в сад, – она серьезно посмотрела на меня. Схватив книгу, она взглянула на обложку. Не помню, что это была за книга, ничего особенного она собой не представляла. Каролина молча отдала ее мне и снова скрылась среди деревьев. У меня было такое чувство, что она уже давно стояла там, наблюдая за мной.

Спустя пару часов мы поменялись ролями. Теперь я украдкой смотрела на нее. Спрятавшись у окна, я наблюдала, как она прогуливается с Арильдом по розовому саду.

Они медленно шли рядом. Двое задумчивых юношей, слегка склонившие головы, оба без шляп, один блондин, другой чуть темнее. Оба стройные, элегантные. Арильд немного выше ростом.

Глядя на них, было трудно поверить, что один из них – девушка по имени Каролина. Это были два молодых человека, они гуляли, разговаривая о философии, два близких друга.

«Арильд и Карл, – думала я. – Казалось бы, так и должно быть».

Время от времени они останавливались и оживленно жестикулировали, говоря между собой, очевидно, они в чем-то расходились, но тут же приходили к согласию и двигались дальше.

Арильд и Карл – я надолго отводила взгляд, пытаясь понять и уяснить, что на самом деле это переодетая Каролина. Но когда я снова смотрела на них, все становилось по-прежнему. Двое задумчивых юношей. Один из них – мой знакомый, я хорошо знаю его и в то же время не знаю совсем.

Я поспешно отвернулась от окна и пошла искать Розильду, которую застала в лесу на холме за рисованием. Розильда сидела на небольшом табурете, мольберт стоял чуть поодаль. В одной руке она держала палитру и связку кистей, в другой – ножик, которым осторожно счищала с полотна краску. Она пробовала писать маслом. Обычно Розильда рисовала акварелью – коробка с акварельными красками тоже стояла неподалеку. К дереву была прислонена уже готовая акварель, пейзаж.

Я спросила, можно ли мне посмотреть на него, Розильда кивнула, но знаками дала понять, что поговорить мы не сможем: у нее нет с собой блокнота.

– Не буду тебе мешать, – сказала я. – Я понимаю, когда работаешь, хочется побыть одному.

Взяв акварельный пейзаж, я отыскала то самое место, с которого он был нарисован. Теперь Розильда передвинулась немного в сторону.

Настроение, царившее на картине, было совсем иное, чем то, что создавалось от реального пейзажа. То ли поменялось освещение, то ли Розильда видела все так, как это не удавалось никому. Она нарисовала отлогий лесной холм, каким он представал с того места, где я стояла сейчас. Стволы деревьев, кроны – все как есть. Себя она изобразила сидящей за мольбертом примерно там, где она находилась теперь. Рядом с ней на картине стоял юноша, прислонившийся к дереву. На нем был белый костюм. Сама Розильда носила простые белые платья с широкими рукавами, она всегда рисовала в таких платьях. Ее рыжие волосы светились на фоне белой одежды и зеленой листвы.

Как я поняла, юноша на картине представлял собой Каролину, или Карлоса. Обе фигуры были схвачены очень точно, хотя мой «брат» выписан слишком тщательно. Казалось, у Розильды чересчур романтичный подход к этому человеку.

Я долго изучала рисунок. В нем было нечто, чего в действительности существовать не могло.

Между деревьями бродили белые тени-призраки. В реальной жизни тени серые, но на рисунке Розильды они стали белыми, как бы прозрачными; я присмотрелась к ним, и тени превратились в образы. Этому невозможно было найти какое-либо разумное объяснение. Как я ни пыталась, у меня не получалось представить их белыми. Для меня тени по-прежнему оставались серыми. Реальный пейзаж не менялся. Но рисунок Розильды по-своему был не менее реальным. Глядя на него, невозможно было думать иначе. В этом и заключалась загадка.

Надо спросить у Розильды. Я подошла к ней и, протянув рисунок, показала на белые образы. Она послушно взглянула, но никак не прореагировала, только посмотрела на меня слегка удивленно.

– Мне казалось, что тени должны быть темными, – сказала я. – Посмотри вокруг!

Я протянула руку в сторону лесной чащи; проследив взглядом за моим пальцем, она кивнула. Затем я показала на тени, изображенные на ее рисунке.

– Но ведь у тебя они белые!

Она рассеянно посмотрела на картину и снова кивнула. Затем принялась смешивать краски в палитре, целиком погрузившись в рисунок на холсте перед собой. Я решила, что больше не стоит ей мешать, поставила акварель на землю, прислонив ее к дереву, и взглянула на картину, которой была занята Розильда. На холсте был тот же лесной холм, изображенный с противоположной стороны, то есть выше того места, где Розильда сидела сейчас.

На этой картине тени были черными!

Себя Розильда изобразила сидящей внизу, там, где сейчас стояла я; она также была одета в черное, хотя черной одежды она никогда не носила. Юноши на картине не было, разве что его черная тень.

Она еще не закончила рисунок, но в нем уже чувствовалось что-то мрачное и зловещее, он был совсем не похож на предыдущую акварель. Я собралась уходить, но не могла оторвать глаз от этой незаконченной картины. Она отталкивала и притягивала одновременно. Я смотрела на нее зачарованно и вдруг увидела, как черные тени между деревьями постепенно превращаются в образы – это были женщины, одетые в траурные платья; смутные очертания фигур при внимательном взгляде становились совершенно явственными.

Что она хотела сказать этими картинами?

В акварельном рисунке чувствовалось что-то грустное, белые тени выглядели печально, и все-таки в потоке света, проходившем через всю картину, был покой, примирявший с печалью. В этой акварели светилась прозрачная ясность, которая, несмотря ни на что, приносила чувство освобождения.

От картины, написанной маслом, напротив, леденела кровь. В ней не было жалости и милосердия. Поражало, что сама Розильда выглядела совершенно равнодушной. Внешне она казалась гармоничной, она сидела, склонив красивую голову набок, целиком поглощенная своими пейзажами; она не понимала, какие ужасы выходят из-под ее кисти.

Как только я собралась уходить, Розильда поманила меня к себе и кивнула на фотоаппарат, который всегда носила с собой. Она хотела, чтобы я сфотографировала ее за мольбертом. Она показала, с какой точки надо снимать, чтобы на фотографии была та же композиция, что на акварели. Теперь кругом стало пасмурно; странно, что предметы вокруг вообще не отбрасывали теней. Драматичного напряжения не было; наверно, то, как Розильда изобразила действительность на картине, будет резким контрастом к этому снимку.

Я сфотографировала ее и вернула камеру.

– Не буду тебе больше мешать, – сказала я, уходя, но она снова остановила меня и, перевернув альбом для эскизов, написала кисточкой на обратной стороне: «Иди без меня. Подожди в кабинете. Я скоро приду!»

Она протянула мне коробочку с акварельными красками и несколько рисовальных принадлежностей, чтобы я захватила их с собой.

Вернувшись в замок, я поднялась к Розильде и стала рассматривать ее комнаты: я думала, что увижу другие ее рисунки. Но на стенах висели только старинные картины, ее работ я не нашла. У меня не было сомнений в том, что она прячет их.

Картин ее матери также нигде не было видно. У Розильды в гостиной висел каминный экран с изображением кувшинок на фоне черного дна, который нарисовала ее мать. Еще я видела изразцы, каменные плитки и, конечно же, фарфор, которые расписывала Лидия Стеншерна. Она также вылепила рамы к некоторым зеркалам во дворце. Выпуклые орнаменты состояли в основном из цветов, птиц и зверей; все рамы были очень изящными и красивыми. Но, как я уже сказала, ни одной картины я не увидела.

Я как раз рассматривала каминный экран, когда в комнату вошла Розильда. Поэтому заговорить о матери было совершенно естественно.

Розильда рассказала, что картины ее матери очень личные и своеобразные, поэтому после ее смерти их убрали. Стало просто невыносимо смотреть на них каждый день.

Их снял со стены отец, когда вернулся домой. Он не хотел, чтобы дети видели перед собой эти трагические произведения, как он выразился.

– Но он их не уничтожил? – спросила я. Она покачала головой.

– Где же они?

Розильда ответила не сразу. Она рассеянно полистала блокнот и задумчиво прикусила кончик золотой ручки, прежде чем написала: «Хочешь на них посмотреть?»

– Хочу, если можно.

Мгновение поколебавшись, она решительно взяла меня за руку и повела за собой. Сначала мы прошли по ее этажу, затем спустились вниз по лестнице до самого конца и вышли наружу. Я даже не догадывалась, куда она меня поведет. На щеках у Розильды заиграл лихорадочный румянец, она была очень возбуждена. Я стала сомневаться: а вдруг я подбила ее на какой-нибудь безумный поступок?

Я пыталась остановить ее, но ничего не вышло, она неслась вперед, и вскоре я поняла, что мы приближаемся к дому Акселя Торсона. Тогда я успокоилась. Если картины хранятся там, то никакой опасности нет. Он не станет их показывать, если этого по каким-то причинам делать не стоит.

Мы постучали, но ни Акселя, ни Веры дома не было. Вера в это время в замке, у нее полно работы, я об этом знала; в том, что нет Акселя, тоже ничего удивительного: он ведь должен следить за всем, что происходит в замке.

Я решила, что раз никого нет, мы пойдем обратно. Но дверь была не заперта, и Розильда увлекла меня за собой в контору, где на стене висел шкафчик с ключами. Там хранились ключи от всех помещений в замке. Вера показывала нам его, когда мы с Каролиной пришли сюда впервые. Ключей было видимо-невидимо – большие и маленькие вперемежку. Они рядами висели на своих крючках, к каждому прикреплялась маленькая этикетка, так чтобы было ясно, от какой двери тот или иной ключ.

Да, странно, что сюда можно так запросто попасть. Кто угодно может войти в дом и взять ключ. Хотя, наверно, сюда никто из посторонних не заходит, все друг другу доверяют. В деревнях так часто бывает, не то что в городах, это мне бабушка рассказывала.

И тут я с ужасом увидела, что Розильда сняла с крючка один из ключей. Я посмотрела на этикетку: «Апартаменты Лидии Фальк аф Стеншерна».

Я схватила Розильду за руку и сказала, что ключ стоит повесить на место. Но она всем своим видом говорила о том, что думает совсем иначе.

Вместо того чтобы вернуть ключ обратно, она спрятала его за пояс, и мы вышли из дома. Я поняла, куда мы направляемся, и попыталась отговорить ее; в конце концов Розильда села на скамью и написала у себя блокноте: «Картины находятся в апартаментах моей матери. Ты хотела посмотреть на них. Я тоже. Я давно этого хотела, но боялась пойти туда одна».

Она взглянула на меня вопросительно, я не знала куда деваться. Говорили, что в апартаментах Лидии после ее смерти никто не бывал. Двери туда заперли. А это уже о многом говорит.

Но с другой стороны, нам ведь никто не запрещал туда ходить. Единственная помеха – дверь туда всегда была заперта на ключ.

«Ты что, струсила?» – написала Розильда в блокноте.

– Да нет, просто не знаю, я же все-таки посторонний человек… А вдруг другие этого не одобрят?

Она написала: «Здесь никто ни за кого не решает. Каждый отвечает сам за себя. Ты хочешь пойти? Или трусишь?»

– Я не трушу, просто мне хотелось сначала спросить у Акселя.

Она терпеливо взялась за блокнот: «НЕТ! Не должны мы никого спрашивать. Там есть одна картина, на которую я должна посмотреть. Если отец ее не уничтожил. Когда мы были маленькими, мы боялись ее».

Она так трогательно на меня посмотрела, что я больше не смогла сопротивляться. Мы пошли вместе.

Когда мы подошли к апартаментам Лидии, которые, кстати, находились неподалеку от той башни, где Розильда хранила свои блокноты с записями бесед, она вдруг взяла меня за руку и не отпускала, пока мы не преодолели последние ступени лестницы.

Мы стояли перед дверями, украшенными роскошной резьбой. Мгновение поколебавшись, Розильда вставила ключ в замочную скважину. Она медленно повернула его, но тут же отпрянула, словно ключ был раскаленный; она взглянула на меня. Я решила, что в конце концов она решила отказаться от своей затеи.

– Если не хочешь, давай не пойдем. Возьмем ключ и вернем на место. Что в этом такого?

Розильда как будто не слышала моих слов, она кивнула на зеркала в красивых рамах, висевшие на дверях. Ее темные глаза заблестели.

Она снова посмотрела на ключ.

Я протянула руку, чтобы вытащить его из замка.

– Да ладно тебе, Розильда. В другой раз придем…

И тогда она обеими руками вцепилась в мою и повернула ключ. Раздался скрип, дверь отворилась.

Розильда быстро взяла меня за руку, и мы проскользнули в проем. Я чувствовала, как она дрожит, сердце у меня колотилось. Розильда потянула меня вовнутрь.

Все окна были зашторены, кругом стояла темнота, мы продвигались на ощупь, но постепенно глаза привыкали, и во мраке стали проступать очертания мебели и убранства.

У меня было такое ощущение, будто мы находимся в склепе.

Повсюду зияли какие-то черные провалы. Немного успокоившись, я поняла, что это камины.

На стенах мерцали зеркала, в которых что-то двигалось, но взглянуть туда я не решалась.

Часть мебели была покрыта чехлами. Посреди гостиной стояли какие-то предметы, так странно выглядевшие в белых покрывалах, что становилось жутко. Рядом был большой камин, над которым висело зеркало.

Я вздрогнула. Ей-богу, кто-то промелькнул у нас перед глазами и скрылся в зеркале! Но тут я увидела скульптуру, стоявшую на камине, – это была женская фигурка из алебастра, видимо, это она отразилась в зеркале.

Если не считать того, что мебель была в чехлах, казалось, что все предметы остались такими же, как много лет назад. Такое впечатление, будто все было на своих местах. Часы стояли там, где им положено, хотя стрелки неподвижно застыли на месте. Лампы, наверно, тоже не трогали. В них до сих пор был керосин. Может быть, в те времена их наполняла служанка, у которой была одна-единственная обязанность – следить за дворцовыми свечами и лампами, протирать стеклянные колпаки, наполнять лампы керосином, начищать подсвечники и содержать их в чистоте и порядке.

Мы пошли дальше, ступая как можно тише, чтобы не испугаться эха собственных шагов. Рука у Розильды была ледяная, сама она тяжело дышала. Мы вошли в комнату, которая принадлежала им с Арильдом, когда они были маленькими. Она делилась на два небольших помещения. В каждой стояло по детской кроватке с покрывалом. На постели Арильда лежал игрушечный медвежонок, а в комнатке Розильды на комоде – стопка книг, которые мне захотелось рассмотреть поближе.

Я спросила у Розильды, нельзя ли чуть-чуть приоткрыть портьеры или зажечь свечу, но она, казалось, не слышала. Она ходила по комнатам будто во сне, мысленно пребывая в каком-то другом мире.

Мы вошли в спальню, в спальню ее матери.

В замке говорили, что после ее смерти там все осталось так, как было. Амалия решила, что никто не должен прикасаться к вещам Лидии. Я невольно содрогнулась. С новой силой ко мне вернулось ощущение, что мы находимся в склепе.

У задней стены в темноте проступали очертания большой кровати под балдахином, с которого свисала портьера, окаймленная золотой бахромой.

Мы остановились в дверях. Розильда заколебалась. Она напряженно застыла. Может быть, она думала, что картины хранятся здесь? До сих пор мы не встретили ни одной из них. Только я хотела спросить ее об этом, как она отпустила мою руку и, заслонив лицо, отшатнулась прочь. И что ее так испугало?

Я переступила порог. Но мне передался ужас Розильды, я даже глаза поднять не осмелилась. Дышать стало тяжело, воздух был неподвижен, и мне почудилось, что в нем витают последние вздохи умирающей Лидии.

Волосы на голове встали дыбом, когда я увидела, что между раздвинутыми портьерами на кровати небрежно брошено легкое белое платье. Внизу на полу стояли белые шелковые туфли.

Я незаметно отвернулась.

В зеркале у туалетного столика что-то мерцало, я почувствовала, как по всему телу постепенно растекается липкий страх. Кажется, в зеркале кто-то есть. Там кто-то раскачивается из стороны в сторону. Чья-то тень ползет по стене. Медленно, медленно она качается…

И тут мой взгляд упал на вазу с белыми розами, которая отражалась в зеркале напротив меня. Ваза стояла на туалетном столике, я заворожено смотрела на цветы. Как будто их только что срезали. Но ведь этого не может быть, сюда же никто не заходит. А вдруг Амалия?..

Нет, она бы нам сказала. Наверно, розы искусственные. Я не решалась подойти ближе и посмотреть. Мне стало холодно, зубы стучали, я совершенно не представляла, как мы отсюда выберемся. Я едва дышала, не в силах сдвинуться с места.

Мне казалось, что нас окружают призраки. Внезапно в зеркале у туалетного столика что-то зашевелилось, чья-то обнаженная спина и гибкая шея со склоненной головой мелькнули и тут же исчезли.

Собрав последние силы, я повернулась, и мне померещилось, что кто-то резко метнулся и скрылся среди теней у меня за спиной. Внутри все похолодело от ужаса. В то же мгновение кто-то вскрикнул.

Наверно, кричала я сама, но не узнавала собственный голос. Я не могла пошевелиться от страха и, схватившись руками за горло, бросилась прочь.

Я думала, что никогда оттуда не выберусь, я металась по комнатам, ничего не понимая от страха. Снова очутившись в детской, я увидела медвежонка у Арильда на кровати, но книжки, лежавшие на комоде, исчезли; я побежала дальше, спотыкаясь о мебель и падая. Каким-то чудом я отыскала дверь – удивительно, что она все еще была открыта, – и выбралась наружу.

Я повернулась, чтобы закрыть дверь, и тут же увидела фигуру в белом; словно механическая кукла, она скользила сквозь темноту прямо на меня.

Крик застрял у меня в горле, я хотела хлопнуть дверью и повернуть ключ, но силы меня покинули. Я словно окаменела. Хорошо, что я не успела закрыть дверь: фигура в белом превратилась в Розильду.

Глаза у нее потемнели, а лицо было мертвенно бледным. В руках она держала картину. Розильда пошатнулась и протянула ее мне.

Оцепенение сразу прошло. Я переживала за нее. Она была совершенно разбита, волосы беспорядочно торчали, она шевелила губами, не произнося ни звука.

– Розильда, пойдем присядем.

Я поставила картину на пол и помогла ей выйти на лестницу, к маленькому диванчику, на который она покорно опустилась. Я закрыла дверь в апартаменты, взяла картину и поставила ее перед Розильдой.

Что с ней могло произойти? Она стала какой-то безразличной. Это пугало меня. Но стоило мне только взглянуть на холст, как я все поняла. Передо мной была та самая картина, о которой мне говорила Розильда, – «Смерть Офелии», она еще переживала, что отец мог ее уничтожить.

Амалия тоже о ней вспоминала, когда рассказывала о смерти Лидии. Все в замке считали, что это был знак. Этой картиной Лидия предрекла, что с ней случится, она изобразила на ней собственную смерть.

Наверняка Розильде было не по себе при взгляде на эту картину спустя столько лет. Она словно переживала все заново. Но она же сама настаивала на том, чтобы пойти сюда. Она упрямо хотела видеть эту картину.

Меня картина не пугала. Я встречала похожие мотивы в альбомах по искусству, которые были у нас дома.

Офелия лежала в воде почти у самого берега, большие мертвые глаза смотрели вверх, губы были слегка приоткрыты, словно она мгновенье назад сделала свой последний вздох.

Высокий белый лоб был прекрасен, рыжие пряди волос плавали вокруг головы, словно струящаяся кровь, красивые и пугающие. На ней было белое платье, усеянное полевыми цветами, словно она только что гуляла по летнему полю и цветы пристали к одежде.

Берег покрыт густой зеленью, тяжелой и роскошной, лишь кое-где виднеются одинокие лилии и белые розы. Вокруг утопленницы плавают белоснежные кувшинки, покоящиеся на ложе из зеленых водорослей, которые всплыли со дна.

Этот берег был мне знаком. Он и сегодня выглядел точно также. Лидия изобразила берег реки неподалеку от дома Акселя Торсона.

Но самое сильное впечатление на меня произвели руки Офелии. Предплечья утопали в воде, а беспомощные тонкие запястья и умоляюще воздетые кверху ладони и нижние части рук возвышались над водой и тянулись прямо к тебе. Слабые пальцы словно молили о пощаде.

На поверхность воды всплыл букет белых роз, который утопленница перед смертью держала в руке.

Неприятно поражало беглое сходство Розильды с мертвой Офелией – ничего удивительного в этом не было, ведь Лидия рисовала с себя, а Розильда, как уже говорилось, походила на мать. Во всяком случае, у обеих были рыжие волосы.

Рама вокруг картины была темной. На обратной стороне написано: «Офелия в своей водяной могиле, соединившаяся с кувшинками и затонувшими звездами. Нарисовано в июле 1893 года Лидией Фальк аф Стеншерна».

Мать Розильды утопилась. Думаю, когда они нашли ее, она выглядела примерно так же.

Розильда не шевелилась, она сидела, опустив голову мне на плечо, и не сводила глаз с картины; по-моему, она немного успокоилась.

Внезапно послышались решительные шаги, на лестнице появился Аксель Торсон. С каменным лицом он быстро прошел вперед, даже не взглянув на нас, взял картину и повелительно протянул ко мне руку. Я поняла, что он требует ключи, и дрожащей рукой отдала их ему.

Он молча повернулся к нам спиной, открыл дверь и исчез в темноте, а я взяла Розильду за руку и повела вниз по лестнице.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Я поняла, что очень провинилась, за сделанное придется расплачиваться. Разумеется, входить в апартаменты Лидии было запрещено, теперь я это осознала в полной мере и с беспокойством ждала, что за этим последует.

Аксель, конечно, поговорил с Верой и с Амалией, теперь они посовещаются и вынесут приговор.

В какой-то момент я решила сама пойти к Амалии и все рассказать – это был самый лучший выход, но малодушие пересилило, и я никуда не пошла. Мне было больно при мысли о том, что Амалия во мне разочаруется, я так радовалась, что она мне доверяет. Тогда это было для меня важно, ведь на Каролину я не могла положиться.

Если бы все получилось, как мы сначала задумали, я бы рассказала Каролине о том, что случилось. Но я же решила ее избегать, и мы с каждым днем все больше отдалялись друг от друга. Я и представить себе не могла, что так получится: мы не стали врагами, но почти не разговаривали друг с другом, каждая была занята только своими собственными делами. Нас ничто больше не связывало, и я места себе не находила, потому что мне было очень больно оттого, что приходилось все время друг друга не замечать.

Переживала ли Каролина наш разлад так же тяжело, как и я? Во всяком случае, она этого не показывала. Она стала ужасно деловитой, и деловитость эта носила какой-то лихорадочный характер – я догадывалась, что ей не так уж сладко. Не знаю, может, я просто это все придумала, потому что мне хотелось, чтобы так было на самом деле. Все у нее было замечательно.

Каролина стала заниматься верховой ездой. Ее учил Арильд, и теперь она каждый день каталась на лошади, иногда вдвоем с Арильдом, а иногда они брали с собой Розильду. Когда они уезжали втроем, мне становилось немного одиноко. Хотя я сама в этом виновата. Арильд мне тоже предлагал поучиться, но я никогда не сидела на лошади и боялась, что окажусь бездарной ученицей. А Каролина, напротив, ездила когда-то без седла и умела обращаться с лошадьми. Ей надо было только научиться ездить с седлом.

Несколько дней мне было ужасно плохо. Пока все ездили верхом, я сидела в свей комнате и пыталась читать или писать. Но большую часть времени я переживала из-за своей недавней выходки.

Самое удивительное, что никакого наказания за этим не последовало.

Аксель Торсон ни словом не обмолвился о случившемся. Он вел себя как и раньше. Такое впечатление, что он и Вере с Амалией ничего не сказал.

Амалия, которая прежде чувствовала, что я в ней нуждаюсь, теперь почему-то стала держаться от меня в стороне. Наверно, она решила, что ее поддержка на этот раз мне не потребуется. В каком-то смысле это меня успокаивало.

Что же до Веры, то вскоре я поняла, что она ничего не знает. Ну не могла она держать в себе такую сногсшибательную тайну и никак это не показывать! Она бы ходила с загадочным видом и всячески намекала, что ей кое-что известно.

Аксель человек умный. Было ясно, что он решил смотреть на случившееся сквозь пальцы. Он понимал, что такое больше не повторится. Иногда случается, что наказанием становится сам проступок. Тут уж ничего не попишешь. Что сделано, то сделано. Вряд ли что-либо могло измениться в лучшую сторону, если бы Аксель принялся рассказывать всем о том, что произошло.

Думаю, что Аксель Торсон, будучи человеком неглупым, полагался на разумный промысел судьбы, который все расставляет по своим местам, – и события движутся своим чередом, а вмешательство самого Акселя здесь совсем не обязательно. От него я многому научилась.

У меня гора с плеч свалилась, когда я, наконец, поняла, что больше не надо мучиться ожиданиями и бояться неминуемых последствий.

Розильда вскоре снова стала самой собой, но ей очень хотелось поговорить со мной о картине. Она все спрашивала, похожа ли она на Офелию.

Конечно похожа, но мне не хотелось ей об этом говорить. Я боялась, что тогда Розильда поверит, будто ее ждет та же печальная участь, что и мать. Поэтому я ответила уклончиво.

Тогда она удивилась и написала:

«Правда?»

– Ну да, никакого особого сходства нет.

«А все говорят, что мы очень похожи».

– Не знаю, может, и так. Ты поэтому так хотела увидеть картину?

Она не ответила, и я заговорила о другом, но Розильда не слушала; она написала:

«Есть и другие портреты моей матери».

– Да? Я не видела.

«Их нельзя вывешивать на стены. Папа хочет, чтобы мы ее забыли».

Покачав головой, она вопросительно посмотрела на меня. Розильда ждала, что я на это отвечу.

Она была взволнована и, потянувшись к блокноту, написала:

«Нельзя же забыть человека только потому, что его портреты куда-то спрятали!»

Конечно, нельзя. Все это как-то странно.

Она написала:

«Портреты отца висят повсюду. Только от этого я его лучше не запомню».

Розильда провела меня по всему замку, показывая портреты Максимилиама Стеншерна. Огромные картины висели везде, но лица на них были мне незнакомы, раньше я не знала, кто из этих людей отец Розильды. К некоторым рамам были прикреплены таблички с именами. Но обычно я не смотрела на эти портреты – как-то неуютно себя чувствуешь среди всех этих людей, чьи-то глаза непрестанно смотрят на тебя со стен.

Максимилиам Стеншерна был настоящим воином, как в старые времена, на большинстве картин он был изображен в парадной форме. Выглядел он молодо. Бодрое лицо с большими веселыми глазами. Дети почти на него не похожи. И Арильд, и Розильда в основном унаследовали материнские черты.

Розильда подолгу стояла возле каждого портрета.

«Я его не узнаю, – написала она. – В моих воспоминаниях он выглядит совсем по-другому».

– Ты любишь своего папу?

Розильда не знала, что ответить; помахав блокнотом и карандашом, она написала:

«Когда была маленькой – любила. Но я так давно его не видела. Теперь он никогда не бывает дома».

– Ты по нему скучаешь?

«Теперь уже не скучаю».

– Может, он скоро приедет, – сказала я. Розильда сделала вид, как будто ей совершенно все равно, приедет он или нет. Она вызывающе посмотрела на его портрет и взмахнула рукой, словно хотела стереть изображение.

«Спрашивай!» – написала она в блокноте.

Я была озадачена. В каком смысле? О чем спрашивать?

«Давай же. Я сама этого хочу. Я хочу, чтобы ты меня расспрашивала!»

Я к такому была совершенно не готова. Я не понимала, чего она хочет, – наверно, я выглядела ужасно глупо. Она нетерпеливо схватилась за карандаш и порывисто написала:

«Просто спроси!!! Спроси меня!»

Я немного приободрилась и поинтересовалась, о чем я должна спрашивать.

«О моей маме. О ней никто никогда не говорит».

– Ты очень любила маму, да?

«А что, я ДОЛЖНА была ее любить?»

– Да нет, конечно, не должна.

Розильда словно взбунтовалась, и я почувствовала, что больше не владею ситуацией. Не так уж это и просто, когда от тебя требуют задавать какие-то вопросы. Я не совсем понимала, чего она ждет.

– Значит, ты ее не любила? Расскажи, почему?

Взглянув на меня, она написала:

«Я не говорила, что НЕ люблю ее. Просто спросила, ДОЛЖНА ли я ее любить».

– Вопрос довольно странный. Что ты имеешь в виду?

Розильда пожала плечами, и я поняла, что об этом она рассказывать не собирается. Вместо ответа она написала:

«Наша мама была для нас СЛИШКОМ хорошей».

– В каком смысле? Она что, притворялась хорошей? Изображала из себя мученицу?

«Ничего она не изображала. Так и было на самом деле! Нет никого чище и добрее нее. Это мы были недостаточно хорошими. Мы грешили. Чтобы освободиться от нас, ей надо было умереть. Тогда ей не пришлось бы от нас уходить. Понимаешь?»

– То есть она считала, что не может оставить вас, чтобы зажить своей собственной жизнью?

Розильда кивнула. Глаза ее почернели, она уже не казалась отчаявшейся – скорее, расстроенной.

– Ей действительно это было нужно? – спросила я. – Она же не хотела от вас уехать?

«Я думаю, что хотела. Но она понимала, что это смертный грех. И поэтому должна была умереть. Она была СЛИШКОМ хорошей для этой жизни!»

– Я этого не понимаю. Ведь в конце концов вышло то же самое? Вы остались без нее.

Розильда бросилась к блокноту.

«Нет! Неправда. Она нас не покидала. Она нас ОБЕРЕГАЕТ. Мертвые оберегают живых. Ты что, не знаешь?»

Что мне было на это ответить?

Я не хотела лишать Розильду этой веры. Такая красивая мысль – наверно, она примиряла ее с тем, что произошло. Но выражение ее лица говорило совсем о другом. Оно было горьким и желчным. Розильда снова кинулась к блокноту и стала яростно писать:

«Это моя ошибка. Я была злым ребенком. Я НЕНАВИЖУ ее. Но она не виновата. Все дело во мне. Нельзя любить человека, которого ты привел к смерти».

Побледнев, Розильда уставилась в пустоту. Мне стало страшно, слова буквально вырвались из меня:

– Нет, Розильда, никого ты не приводила к смерти! Расскажи мне, что произошло, почему ты думаешь, что убила свою маму? Давай поговорим!..

Наверно, я сказала слишком много. Розильда изменилась в лице, пока я говорила, она стала что-то писать, прежде чем я закончила, и ни с того ни с сего с ненавистью в глазах швырнула мне блокнот.

«Моя дорогая Берта! Что Вы о себе возомнили? Вы думаете, что Вам позволено говорить все, что угодно? Я не стану больше отвечать на Ваши вопросы!»

Кровь прилила к лицу, мне стало жарко, но в то же время внутри у меня все похолодело. Раньше она никогда такого не делала. Это больше походило на Каролину.

Розильда ушла в другую комнату. Я побежала за ней. Никому не позволю так со мной обращаться. Она стояла у окна. Я взяла ее за руку.

– Знаешь, Розильда, я такого не заслужила, и ты это прекрасно понимаешь. Ты сама попросила, чтобы я тебя расспрашивала. А теперь ты обиделась и обходишься со мной так, как будто я полная дура. Ты что думаешь, я буду это терпеть? Ты говоришь, что не станешь больше отвечать! Да и не надо. Я больше не собираюсь ни о чем спрашивать!

В горле стоял комок. Тяжело было говорить. Мне стало жалко и ее и себя.

Она хотела, чтобы я ее расспрашивала, а вопросы причиняли ей боль, но это совсем не извиняет такого поведения.

И почему я все время попадаю в какие-то неловкие ситуации? Вечно мне везет! Может, дело во мне самой?

Больше я себя унижать не позволю. Надо уметь давать сдачи, как бы тебе ни нравился человек, который тебя обижает. Иначе не только обидчики, но и я сама начну себя презирать, причем еще беспощаднее. Тогда я совсем погрязну в самоуничижении. Нет, этого не произойдет.

Я попыталась было сказать об этом Розильде, но голос меня не слушался, я осеклась и повернулась, чтобы уйти, но она притянула меня к себе, и, положив руки мне на плечи, прижалась своим лбом к моему. Мы немного постояли так, и я почувствовала, что мы полностью понимаем друг друга.

Вечером я вошла к себе в комнату и увидела на письменном столе записку. Я узнала почерк Розильды, это опять была цитата из «Баллады Рэдингской тюрьмы» Уайльда:

Ведь каждый, кто на свете жил,

Любимых убивал,

Один – жестокостью, другой —

Отравою похвал,

Коварным поцелуем – трус,

А смелый – наповал.

Я перечитала строфу несколько раз. Я плохо соображала и была настолько сбита с толку всеми этими волнениями, что не понимала… ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал… Ведь только что Розильда сказала, что невозможно любить человека, которого ты привел к смерти.

А теперь она написала, что человек убивает тех, кого любит.

Может быть, таким образом она хотела взять свои слова обратно и сказать, что несмотря ни на что она любила свою маму? Как знать?

Мне стало очень грустно. У меня все сжалось в груди, и в первый раз с тех пор, как я очутилась в Замке Роз, я заскучала по дому.

На самом деле нельзя сказать, что я скучала именно по дому, потому что я совсем не думала о том, чтобы уехать отсюда.

Мне было больно. Такое чувство, будто я кого-то теряю.

И этот кто-то был не Розильдой.

Это была не Каролина.

И уже тем более не Арильд. Его я не могла потерять, потому что он никогда не был моим другом.

Это был кто-то другой.

И вдруг я поняла и заплакала: это был папа.

Мой папа.

Он так далеко от меня.

Он всегда был где-то далеко.

За все это время я ни разу о нем не вспомнила. Может быть, я и обо всех остальных тоже не вспоминала, но они общались со мной через письма. А папы в этих письмах не было. Он не поехал с ними в деревню.

Он остался в нашей городской квартире наедине со своим Сведенборгом.

Что за человек мой папа?

Я подумала об отце Розильды.

«В моих воспоминаниях он выглядит совсем по-другому», – написала она, когда мы стояли перед его портретом. Она не видела его много лет, но он остался в ее памяти.

А как выглядит мой папа в моих воспоминаниях?

Я попыталась представить его и, закрыв глаза, надавила пальцами на веки, чтобы мысленно увидеть его образ, – я пыталась вызвать в памяти его глаза, лоб и улыбку, но черты лица расползались, он все время ускользал от меня. Я не могла его себе представить.

Стоило только захотеть, и все остальные стояли у меня перед глазами: мама, Роланд, Надя. А папа никак не появлялся.

Папа для меня исчез.

А скучала я именно по нему.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Каждый раз по дороге в поселок я проходила мимо конюшни, где мы с Каролиной в первый день нашего приезда видели белую лошадь – как будто это случилось в прекрасном сне. Там еще было четверо вороных лошадей.

Оказалось, что это место – часть владений Замка Роз, а белая лошадь принадлежала Розильде. Одна из вороных была лошадью Арильда, на другой ездила Каролина, когда они катались вместе.

Когда я шла мимо, я всегда думала о Каролине, о том, как мы проходили здесь в первый раз, мы еще были так взволнованы. Все, что мы видели в тот день, прочно врезалось в память: деревья, камни, изгороди. Как раз рядом с этой раскрытой калиткой я услышала за спиной ее шаги. А возле этого куста шиповника я обернулась и услышала: «Ты что, хочешь от меня отделаться?»

Я вспоминала вопросы, которые мысленно задавала себе по дороге: как сложится жизнь, если мы с Каролиной расстанемся? Я не собиралась ехать с ней в замок и думала, что здесь наши пути разойдутся.

Но все сложилось иначе…

Тогда я думала, что хотя бы немного знаю себя. Боюсь, что теперь я себя теряю. Я больше сама себе не верю. Так ведь всегда бывает, когда по доброй воле позволяешь заманить себя в какой-то чужой мир, хотя понимаешь, что на самом деле эта роль тебе вовсе не подходит. Но теперь из игры уже не выйдешь. Придется участвовать в ней до конца.

А когда он наступит, этот конец?

Я вообще сомневалась, что эта история когда-нибудь придет к своему концу. То, что для одних является окончанием, другие воспринимают как начало. Кому решать? К тому же ты сам можешь поставить точку. Совсем не обязательно предоставлять это дело судьбе.

Тот первый раз, когда мы здесь проходили, мог бы быть и последним. Это тогда я так думала. Я ведь всерьез решила расстаться с Каролиной. Тогда бы и наступило что-то вроде конца.

Но все сложилось иначе…

Хотя я по-прежнему могла в любой момент остановиться. Все зависит только от меня.

По крайней мере, я пыталась себе внушить, что это так. Но в глубине души у меня было такое чувство, что, несмотря на это, не так уж и много теперь от меня зависит.

На следующий день после того, как мы с Розильдой поссорились, было пасмурно и шел дождь, но я все равно, как обычно, отправилась на почту.

Не успела я отойти от замка, как услышала за спиной звуки приближающегося экипажа. Когда изящная карета поравнялась со мной, кучер притормозил лошадей, и экипаж остановился.

В карете сидел Арильд: он направлялся в конюшню, хотел поездить верхом. Кроме него, в карете никого больше не было, и он спросил, не надо ли меня подвезти. Сам он скоро сойдет, но кучер довезет меня до поселка, так что мне не придется идти за почтой пешком.

– Приятно прогуляться под дождем? – спросил он.

От его заботы у меня стало тепло на душе, но я хотела пройтись и поэтому отказалась. Дождик мне нипочем.

– И мне тоже. Я сам собираюсь поездить верхом, так что я вас понимаю.

Он приветливо помахал мне, и карета покатила дальше.

Потом я пожалела, что отказалась, но было поздно. По правде говоря, не так уж и часто мне выдавалась возможность поговорить с Арильдом с глазу на глаз. Ведь он всегда был вместе с моим «братом». И зачем я так поспешила с ответом? Почему было не воспользоваться случаем? Было бы так приятно перекинуться парой слов. Но что сделано, то сделано.

Так что ничего больше не оставалось, кроме как плестись дальше под дождем в полном одиночестве.

Когда я проходила мимо большого сарая, стоявшего у дороги, – в первый раз мы еще слышали, как оттуда доносились звуки скрипки, – я, как обычно, посмотрела на маленькое оконце наверху. Тогда оно было раскрыто и то и дело хлопало на ветру; я видела, как изнутри кто-то протянул руку и закрыл его.

Но с тех пор оно всегда было закрыто.

Дождь и не думал прекращаться, и когда я подошла к конюшне, то сразу зашла проведать лошадей. У меня была слабая надежда, что Арильд, может быть, все еще там, потому что дождь полил как из ведра. Но его лошади не было, да и кареты поблизости я не увидела.

Я немного постояла возле лошадей, пережидая, пока ослабнет ливень, а потом пошла дальше в поселок.

Скоро у Роланда будет конфирмация, и я ждала письма от мамы. Разумеется, письмо пришло, я прочитала его прямо на почте.

Мама хотела, чтобы я вернулась домой уже в начале следующей недели: иначе мы не успеем подготовить костюмы и платья. Конфирмация намечалась на следующее воскресенье.

Но об этом не могло быть и речи. Сегодня пятница. Я вполне успеваю, если выеду через неделю. Я хотела потратить на это как можно меньше времени. Сколько дней я потеряю?

Я прикинула и поняла, что надо учитывать минимум три и максимум пять дней. Они, конечно, попытаются удержать меня дома, но с этим ничего не получится.

Когда я двинулась к дому, дождик стал слабеть.

Проходя мимо конюшни, я снова заглянула туда – посмотреть, не вернулся ли Арильд. Его лошадь стояла в стойле, но самого Арильда не было. Значит, кучер уже отвез его обратно.

Я поспешила дальше; пока я шла и размышляла о конфирмации Роланда и о том, сколько времени мне придется потерять, дождь опять усилился, а как только я подошла к большому сараю, начался настоящий ливень. Я побежала к старинному дубу, стоявшему наискосок от сарая по другую сторону дороги.

И тут я увидела, что окошко наверху приоткрыто.

Внутри играла скрипка – звуки лились наружу, в туман, смешиваясь с барабанным боем дождя о листву. Получалось очень красиво. Может, это играет арендатор? Сарай, как и конюшня, принадлежал Замку Роз, и я часто видела арендатора вместе с Акселем Торсоном. Они были большими друзьями.

Мелодия была печальная. В прошлый раз звучала другая. Может быть, это дождь так на меня подействовал, но мне стало грустно.

Я снова вспомнила о Каролине, как мы стояли здесь и слушали, – она была в своем мужском костюме, к которому я тогда еще не успела привыкнуть. Иногда Каролина может быть ребенком, она выглядит такой одинокой при всей своей самоуверенности.

Неужели и вправду арендатор играет на скрипке? Он ведь вовсе не похож на музыканта, хотя внешний вид обманчив.

А что если войти в сарай и сделать вид, будто я хочу спрятаться от дождя? Нет, так не пойдет, меня могут раскусить, тем более что ливень почти перестал. Я последний раз взглянула на окошко – скрипка не умолкала, но никто не показывался, и я пошла дальше.

Эх, вот бы Каролина могла поехать со мной на конфирмацию Роланда! Тогда бы мне было не так тягостно.

Но понятно, что из этого ничего не выйдет. Для домашних она всего лишь одна из наших бывших горничных. Мама деликатно попытается дать мне понять, что присутствие Каролины не вполне уместно.

Хотя Каролина и сама не захочет. Ей совершенно ни к чему уезжать отсюда, чтобы посмотреть на конфирмацию. Нет, с этой идеей придется расстаться.

За спиной раздалось цоканье копыт, и, обернувшись, я увидела приближающийся экипаж. Значит, Арильд еще не уехал домой.

Может, он остановится и еще раз предложит меня подвезти? Вряд ли. Дождь уже едва накрапывал, он, наверно, думал, что я хочу прогуляться.

Но экипаж остановился! Дверца раскрылась.

– Берта, вам не надоело гулять под дождем?

Я подошла, и Арильд помог мне забраться внутрь.

Я уселась на мягких подушках прямо напротив него. Осторожно провела рукой по светло-голубому шелку, и Арильд улыбнулся.

– Дождь почти перестал, – сказала я.

– Правда? – он посмотрел в окно.

– Я вообще-то могла дойти пешком, но подумала, что будет приятно прокатиться в карете. Она такая красивая.

– Вам нравится?

– Да. А она старинная?

Арильд кивнул и, наклонившись ко мне, с таинственным видом прошептал:

– Ее называют экипажем призраков.

– Почему? Здесь водятся привидения?

– Говорят, да. Я их здесь никогда не видел, но я ведь ни разу не рисковал.

– Как это – «не рисковал»?

У меня мурашки по спине поползли. А вдруг он пригласил меня сюда, потому что боялся ехать в одиночестве? Но почему тогда он не выбрал другой экипаж? В каретном сарае было полно других. Широко раскрыв свои огромные глаза, Арильд глухо произнес:

– Вы ведь знаете, что никто не садится в этот экипаж, пока не удостоверится, что приняты известные меры.

Я совсем испугалась. Какие – такие «известные меры»?

– Нет, я ничего не знаю, – выдохнула я. – Мне никто об этом не говорил. Я никаких мер не принимала!

– Вы можете быть совершенно спокойны. Кучер обо всем позаботился.

И я узнала, что кучер всегда кое-что делает перед тем, как пустить кого-либо в карету: он кладет Библию себе под сиденье, чтобы прогнать привидение. А если он забудет это сделать, то становится немного не по себе.

– И что тогда происходит?

– Чувствуешь, что стало очень холодно, замечаешь, что ты не один…

Он посмотрел на меня очень серьезно и многозначительно кивнул. А может, он меня просто разыгрывает?

Но тут я вспомнила, что сама видела, как кучер трусит через двор с толстой книгой в руках, а потом кладет ее себе под сиденье. Значит, это действительно так.

– А что это за привидение?

Но этого никто не знал.

– Говорят, это женщина – вот все, что известно…

Посмотрев в окно, Арильд заговорил о другом.

– Вы получили письма из дома?

Я рассказала о мамином письме, о том, что я должна на несколько дней уехать, потому что у моего брата будет конфирмация.

Он удивленно посмотрел на меня.

– У вас есть другие братья?

Еще чуть-чуть – и все кончено! Я проболталась и покраснела, но попыталась говорить как можно равнодушнее:

– Конечно, у меня есть брат, которого зовут Роланд, и еще сестра Надя.

– А Карл в семье самый старший?

Кивнув, я посмотрела в окно, чтобы не встречаться с Арильдом взглядом. Он задумался.

– Значит, Карл тоже поедет домой на конфирмацию?

– Да нет, думаю, он не поедет…

Я прикусила губу. Если я буду продолжать в том же духе, то наверняка сделаю непоправимое. Теперь надо обдумывать каждое слово.

– То есть… не можем же мы просить, чтобы вы отпустили нас обоих, так что хватит и кого-нибудь одного.

– Да нет, мы все понимаем! Если речь идет о конфирмации брата… Мы, конечно же, не будем возражать. Надо просто сказать Амалии, и все будет в порядке.

Уши у меня горели. А что если он поговорит с Каролиной! Этому надо помешать. Я сделала решительное выражение лица и сказала, что Карл будет решать это сам. Если он захочет поехать, то так мы и поступим.

– Во всяком случае, нам не стоит за него беспокоиться, – сказала я. – Это может его задеть.

Мне казалось, что мои слова прозвучали убедительно, но Арильд удивленно посмотрел на меня.

– Что случилось? Вы с Карлом в чем-то не поладили?

– А что?

Я словно окаменела, но Арильд смотрел на меня так дружелюбно, с таким сочувствием, что мне стало стыдно. И что теперь говорить? Совсем засмущавшись, я попыталась было тихонько рассмеяться, но сама поняла, как фальшиво это прозвучало.

Арильд ничего на это не ответил, он совершенно спокойно сказал, что ему очень жалко, если мы с Карлом рассорились.

– Я надеюсь, это никак не связано с замком – ни со мной, ни с Розильдой?

Я покачала головой, но не смогла посмотреть ему в глаза.

– Иначе мы никогда себе этого не простим, – сказал он.

Я чувствовала на себе его внимательный взгляд, но все это время не поднимала глаз.

– Брат и сестра должны беречь друг друга.

– Я знаю.

– Особенно, когда кому-то из них приходится нелегко.

– Да, знаю.

После этих слов воцарилась тишина. Мы оба сидели, глядя в окно, на лиственный лес, мелькавший перед глазами. Так обидно. Я была вместе с Арильдом, который раз в жизни захотел со мной поговорить и стал таким открытым, а у меня ничего не выходит. Из-за этой лжи я должна держать рот на замке.

Но тут он повернулся ко мне и, пытаясь утешить, сказал:

– Должно быть, для вас здесь все внове, все совсем не так, как дома. Ничего удивительного нет в том, что у вас возникла размолвка. Не так уж и просто сразу приспособиться к такому количеству разных людей, и, конечно же, это сказалось на ваших отношениях. Скоро все пойдет на лад, Берта, вы сами увидите.

Я не смогла сдержать тихий вздох. Он наклонился и слегка пожал мою руку, лежавшую на подушке.

– Мне кажется, вы переживаете это тяжелее, чем Карл. Ему тоже нелегко – если для Берты это послужит утешением. Но он сильнее. Точно так же как и Розильда сильнее, чем я.

– Правда?

– Правда. Она гораздо чувствительнее меня, но это совсем не говорит о ее слабости, ведь так?

– Так.

Я осмелилась посмотреть ему в глаза, поскольку теперь он говорил не обо мне и моем «брате», а о себе и Розильде.

– Она никогда не сможет говорить? – спросила я.

– Об этом никому наверняка не известно…

– А операция здесь не поможет?

Нет. Арильд загрустил и покачал головой. Это никак не связано с физическими повреждениями. Вдруг он улыбнулся мне и сказал, что с тех пор, как мы оказались в Замке Роз, жизнь стала гораздо проще и веселее.

– Вы с Карлом очень хорошо на нас повлияли. С вами так приятно поговорить, на душе становится светло. Сначала я думал, что все дело в Карле, но вы тоже очень своеобразная. Только совсем на иной лад. Вы почти не похожи друг на друга.

Я вздрогнула, мы встретились взглядами, и я почувствовала, как мои щеки покраснели. Я тут же отвела глаза.

– Вы с Розильдой тоже совсем разные. Я имею в виду, что для близнецов вы слишком непохожи, – сказала я.

На это он ничего не ответил. Не переставая улыбаться, он внимательно посмотрел на меня. А затем с загадочным видом прошептал:

– Нет никаких сомнений, что Розильда влюблена в Карла. Вы это заметили?

– Нет, я не замечала.

В голосе прозвучал испуг, и Арильд удивленно посмотрел на меня.

– Но вряд ли она из этого делает тайну. Я так рад за нее. Мне кажется, что это должно ей помочь.

Арильд задумался. Когда немного спустя он продолжил, я поняла, что он мне доверяет.

– Стоит признаться, что сначала я ревновал. Я хотел, чтобы Карл принадлежал только мне. Наконец-то у меня появился настоящий друг, и я не понимал, почему должен делить его с сестрой. Некоторое время я очень переживал, хотя старался этого не показывать. Может быть, вы чувствуете к Карлу то же, что и я?

– Нет.

– Правда? Но ведь Розильда все время хочет говорить только о Карле.

Я промолчала. Что он хотел услышать? Арильд продолжал:

– Я подумал, что вам это может быть неприятно, потому что вы сестра Карла.

– Да нет, все в порядке. Мы с Розильдой говорим и о многом другом.

Арильд долго смотрел на меня – не знаю, о чем он думал, но, понизив голос, он сказал:

– Иногда я не понимаю, отвечает ли Карл взаимностью на чувства Розильды?

Я молчала.

– Я на это надеюсь, – сказал он немного спустя. – Конечно, отвечает. И более достойного человека Розильда найти бы не смогла – наверно, вы со мной согласны.

Но я молчала. Наконец-то он отвел взгляд.

– Я очень привязался к Карлу, и теперь, когда я преодолел свою ревность, я понимаю, как было бы хорошо, если когда-нибудь в будущем моя сестра и ваш брат…

Я нервно вздрогнула, не в силах больше держать себя в руках, Арильд прервался на полуслове и с удивлением посмотрел на меня.

– Что-нибудь случилось? Отчего вы так взволновались?

– Нет, все хорошо.

– Не кажется ли вам, что было бы замечательно, если бы Карл и Розильда…

Я поняла, что не выдержу, если он доведет эту мысль до конца, сердце бешено колотилось в груди, мне стало дурно; надо положить конец этой беседе.

– Не слишком ли рано об этом говорить?

Он резко взглянул на меня.

– Да, конечно, вы правы. Это ведь их дело. Я не подумал.

Арильд слегка помрачнел: кажется, я его огорчила. А что мне было делать? Не стану же я обсуждать с ним будущий союз моего так называемого «брата» и Розильды. Это просто-напросто противно. Мне и в голову не приходила мысль о том, что Розильда серьезно влюблена. Я думала, она погружена в некие смутные мечтания, а такое может случиться с кем угодно, лишь только ты приедешь в Замок Роз. Розильда и не скрывала своей тяги к романтическим переживаниям. Это было едва ли не первое, что она мне сказала, когда мы познакомились. А при ее уединенном образе жизни в этом ничего удивительного нет. Но чтобы это переросло во что-то серьезное…

Интересно, а Каролина, это горе луковое, – она хоть понимает, до чего дошло? Она вообще понимает, что наделала? Хоть когда-нибудь она задумывается о последствиях своих поступков? Ну как можно так бездумно играть с человеческими чувствами!

Арильд сидел напротив, молчаливый и серьезный. Понятно, что он хотел обсудить со мной свои мысли по поводу Розильды и моего злосчастного «брата». Ему, разумеется, хотелось поговорить и о своей крепкой дружбе с тем же самым «братом». А вместо этого он получил от ворот поворот, да еще и в такой резкой форме. Наверно, он решил, что я совершенно бессердечная особа.

Но на самом деле мы все в одинаковом положении. Нас всех обманули: Арильда, меня и Розильду. Разница только в том, что я об этом знала, но никак этому не препятствовала. Я сама не понимаю, как так получилось. Почему я до сих пор не положила конец этому маскараду?

Я ведь должна была сказать правду, когда увидела, что происходит. В какой-то момент я почти была готова раскрыть все Арильду. Но так или иначе – я этого не сделала. Я боялась Каролину.

Я украдкой взглянула на Арильда.

А что случится, если он узнает, что мой брат на самом деле девушка? Может быть, дружба перерастет в любовь? Или ненависть?

Мой взгляд упал ему на руку.

Арильд положил ладонь на небольшую скрипку, лежавшую рядом на сиденье. До сих пор я ее не замечала, но теперь он легонько барабанил пальцами по деревянному корпусу инструмента. У Арильда были изящные длинные пальцы и тонкие кисти.

– Что случилось? Почему вы так странно смотрите?

– Вы играете на скрипке?

– Играю, но только для себя. И теперь не так уж и часто.

– Значит, это вы играли в сарае некоторое время назад?

Да, это был Арильд. Иногда он ездит туда, чтобы остаться наедине со скрипкой. Может показаться, что замок такой большой, и там с таким же успехом можно побыть одному.

– Но почему-то скрипка звучит совсем по-другому в этом насквозь продуваемом сарае.

Он улыбнулся мне, обрадовавшись, что беседа возобновилась.

Я улыбнулась в ответ, мне самой стало легче.

– Я долго стояла под дубом и слушала. Это было так прекрасно.

– Да, сегодня получилось неплохо…

– Даже дождь не помешал?

Он засмеялся.

– Да, даже несмотря на дождь… Удивительно, что дома я никогда не добиваюсь такого звучания. Я пробовал играть в замке, но повсюду звук становится какой-то пустотелый.

– Может быть, дело в акустике?

– Нет, это связано со мной…

Он на секунду замялся.

– Может быть, вам интересно, с чего это началось?

Я кивнула, и Арильд, глядя в окно, начал рассказывать. Говорил он медленно, в голосе его была какая-то мечтательность.

– Однажды, когда мы с Розильдой были детьми, мы отправились на веселую прогулку – придумал это отец. Мы представляли себе, будто сбежали из замка. Отец часто бывал зачинщиком таких небольших приключений, а в тот раз ему удалось уговорить маму присоединиться к нам. И целью нашего путешествия был как раз тот самый сарай. Мы забрались на чердак, где хранится сено, – как будто мы там прячемся. Мы зарылись в сено и прижались друг к другу. У мамы была с собой корзина с соком и пирожками. Потом она достала скрипку и стала играть и петь нам. Она пыталась и меня научить играть на скрипке…

Он замолчал, погрузившись в мечты, мысли его были где-то совсем далеко; улыбаясь самому себе, Арильд поглаживал скрипку и нежно смотрел на нее.

– Это та самая маленькая скрипка. Нам было так хорошо вместе… Мне кажется, что в тот раз мы все были счастливы, вся наша семья. И мама тоже… – Он опять помолчал, а затем мягко произнес: – Да, и мама тоже…

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Рано утром, за день до того, как я должна была ехать на конфирмацию Роланда, в моей комнате неожиданно появилась Каролина. Она была бледной и продрогшей, терла кончиками пальцев веки, как будто хотела прогнать неприятное видение.

– Ночью я опять видела этот сон. Ты понимаешь, о чем я? – прошептала она.

Вздрогнув, она медленно присела на край кровати. Я накинула одеяло ей на плечи и приготовилась слушать. Мне было так ее жалко.

Иногда Каролине снился совершенно непонятный сон. Впервые она увидела его на третью ночь в Замке Роз, и с тех пор сон стал ее преследовать. С одинаковыми промежутками времени он возвращался вновь и вновь. Я всегда видела по ней, что этот сон приснился ей опять. На следующее утро Каролина всегда выглядела совершенно разбитой, бледной и продрогшей. Но когда она начинала рассказывать, то постепенно приходила в себя. Каждый раз в ее рассказе появлялись все новые детали. А потом она обо всем забывала, пока сон не повторялся вновь.

И в каких бы отношениях мы с ней ни находились, даже если они были как никогда напряженными, после этих снов она всегда приходила ко мне. Больше она ни с кем об этом не говорила.

Попытаюсь передать, как звучал рассказ Каролины.

Ей снилось, что она подходит к потайной комнате в замке. Сон всегда начинался с того, что она внезапно оказывалась перед закрытой дверью. Ей немного боязно, но она стучится туда. Все это время ее не покидает неприятное чувство, будто за дверью ее ждет что-то, с чем она уже сталкивалась раньше, но теперь забыла или просто не хочет об этом вспоминать. Она одновременно знает и не знает о том, что должно произойти.

Она стучится в дверь, но никто не отвечает – она заранее знает, что так и будет. Дверь не заперта, надо просто войти внутрь – это ей тоже известно.

Как только она входит в комнату, она тотчас понимает, где очутилась, – во сне это место кажется ей хорошо знакомым, но это только во сне, наяву она никогда не бывала в этой комнате. Ей страшно, она в испуге оглядывается по сторонам.

Она стоит посреди небольшого кабинета, перед ней раскрытые створки дверей, ведущих в большую залу, которая также хорошо ей знакома, но она не любит здесь бывать. Она понимает, что ей приходилось ходить сюда прежде. Она единственная во всем замке знает о существовании этой комнаты.

Теперь об этой комнате все забыли. Кто здесь когда-то жил – ей неизвестно. Кроме Каролины сюда больше никто не ходит, да и она, как уже было сказано, делает это не по доброй воле. Но она должна сюда приходить. Она не понимает, кто или что принуждает ее это делать, но знает, что если не послушается внутреннего голоса, который с равными промежутками времени повелевает ей посещать комнату, то случится большое несчастье. Она должна сюда приходить. Ей просто-напросто от этого никуда не деться.

Комната красивая, светлая и просторная, ничто в ней не предвещает опасности. Несмотря на это, Каролина только после неимоверных усилий заставляет себя переступить порог. Кровь застывает в жилах, щеки бледнеют, а лоб покрывается холодным потом. Мускулы коченеют и превращаются в лед; она вытягивает руки вперед, как лунатик, и они становятся белыми и холодными, словно сделаны из мрамора.

На первый взгляд бояться совершенно нечего, вокруг все спокойно, но руки и ноги парализует ужас, и в конце концов она уже не чувствует своего тела. Ей кажется, что она мертва, глаза за закрытыми веками рассматривают комнату, а мозг лихорадочно работает, пытаясь понять, что происходит.

Когда-нибудь она должна распутать эту тайну, думает Каролина.

Комната полна зеленых растений. Значит, это оранжерея. Глиняные горшки стоят на разновысоких подставках, все вокруг утопает в роскошной зелени, повсюду стебли и листья, но ни единого цветка не видно.

Окон на стенах нет, свет проникает сквозь стеклянный купол наверху. Вьющиеся растения ниспадают на пол, образуя причудливый узор, тянущийся от пола до потолка. Словно они выписывают на стенах таинственное послание, язык которого Каролине непонятен. Среди извивающихся стеблей висят портреты, на которых изображены застывшие лица.

Каролина узнает этих людей, но от картин ей становится жутко, она старается на них не смотреть. Что-то подсказывает ей, что на самом деле на месте картин в стене проделаны черные дыры, из которых на нее смотрят люди, как и она сама, окаменевшие от ужаса. Каролина знает, что ни один из них, так же как и она, не понимал, отчего ему так страшно.

Две дыры оставались пустыми. Одна из них предназначена для нее. Пока она бродит среди растений, ее не покидает ощущение, что из дыр веет холодом. Но Каролина не смотрит в ту сторону. Она понимает, что тогда возврата не будет. Она откуда-то знает, что эти мнимые портреты, эти оболочки людей, которые смотрят на нее со стен, навсегда забыты. И если она останется в комнате, то и про нее все забудут, как только комнатные растения дадут молодые побеги, которые раскинутся по всей зале. Они пышной зеленью разрастаются во все стороны и тянутся вверх, хотя никто их не поливает.

Комната совершенно пуста, и только посередине стоит круглый стол, а на нем – высокая ваза с огромным букетом белых роз. Ваза сделана из хрусталя, она отбрасывает золотистые блики, заполонившие стол.

Как только взгляд Каролины падает на вазу, она тотчас разбивается. Каролина с ужасом понимает, что это произошло из-за ее неосторожности. Конечно, она и близко не подходила к столу, но кроме нее в комнате никого нет, так что никто другой этого сделать не мог.

Вода стекает на пол. Розы рассыпались по столу. Каролина смотрит на все это и принимается искать тряпку, чтобы вытереть пол, но не находит, а вода все течет и течет, вода все прибывает. Она плещется и брызжет во все стороны, льется ручьями и вот уже хлещет потоками. Заливает всю комнату.

Каролина понимает, что надо скорее бежать отсюда, иначе она просто утонет. Прочь отсюда, и как можно быстрее. Она пытается убежать, но окоченевшие ноги ее не слушаются. Она словно окаменела и, несмотря на невероятные усилия воли, не может сдвинуться с места.

В конце концов Каролине каким-то образом удается спастись – она сама не понимает, как это получается, – она покидает комнату, а в ушах по-прежнему раздается звук льющейся воды.

На этом сон кончается.

Каждый раз, когда она просыпается после этих снов, она еще долго не может избавиться от каменной тяжести во всем теле, ее не покидает мысль о том, что где-то в замке есть забытая комната, вода в ней поднимается все выше и выше и скоро затопит весь замок – все по ее вине.

Но стоит ей немного поговорить о своем сне со мной, как это чувство растворяется и исчезает, и Каролина снова становится самой собой.

На этот раз наш разговор занял необычайно много времени. Она совсем окоченела, я растирала ей руки и ноги.

– Знаешь, это какой-то могильный холод, – прошептала Каролина.

Чтобы она согрелась, я уложила ее к себе в кровать. Сама я выбралась оттуда и присела на край. Она попросила, чтобы я держала ее руки в своих, пока она будет рассказывать.

Постепенно ее щеки разрумянились, губы порозовели, а в глазах загорелась жизнь. Вскоре Каролина уже снова стала самой собой и выпрыгнула из кровати.

– Прости, что разбудила, – сказала она.

– Да ладно тебе.

– Что будешь делать? Опять заснешь?

– Нет, спать я не хочу.

Каролина собралась уходить. И тогда меня осенило, что я забыла рассказать ей о том, что скоро поеду на конфирмацию, – надо сообщить ей об этом. Она удивленно посмотрела на меня.

– Ты что, хочешь удрать отсюда?

– Нет, я вернусь, как только смогу.

– Спасибо.

Каролина порывисто обняла меня, глаза у нее заблестели, она быстро смахнула с ресниц слезинку.

– Мне без тебя плохо, – прошептала она.

– Мне тоже.

– Ты серьезно?

– А зачем, по-твоему, я вернусь обратно?

Покачав головой, Каролина улыбнулась во весь рот. Она предложила сбегать к речке искупаться.

Сейчас совсем рано, наверняка все еще спят, значит, мы сможем побыть на причале вдвоем.

Захватив полотенца, мы поспешили на улицу.

Светило солнце, все вокруг сверкало и переливалось. Взявшись за руки, мы побежали вниз по холму.

Но когда мы спустились к реке, то заметили, что кто-то нас опередил. Было только начало седьмого. Но в воде уже кто-то плескался.

Может быть, это Аксель Торсон? Или Вера? Я никогда не слышала о том, что они ходят купаться на речку. Ведь у них была своя собственная купальня с бассейном. Я даже не знала, умеют ли они плавать. Аксель еще, может, и плавает, но Вера-то уж точно нет.

И все-таки мы пошли дальше. Наверняка на берегу есть такое место, где никого нет. Мы шли тихо, переговариваясь шепотом.

Как только мы спустились ближе к реке, где камыши достигали человеческого роста, снова послышался плеск воды.

– Кто это? – прошептала Каролина.

– Не знаю.

– Может, Розильда?

Мы проползли под широкими листьями и осторожно выглянули наружу, но ничего не увидели. Может быть, это птица тихо плескалась в воде?

– Наверно, нам показалось, – сказала я немного спустя.

Но Каролина покачала головой.

– А я тебе говорю, там кто-то есть. Пошли!

Она пробралась туда, откуда было лучше видно.

Я последовала за ней. Нас по-прежнему скрывали заросли камышей. Каролина кивнула на дерево, и я увидела, что на ветке почти у самого берега под утренним ветерком развевается белое платье. Немного поодаль кто-то мыл голову в реке.

Это была Розильда. Она легла на спину, и длинные рыжие волосы разметались вокруг по воде.

Мы находились метрах в сорока от нее. Розильда никак не могла бы нас заметить. Мы бы и сами ее не нашли среди зарослей, если бы не услышали плеск.

– Что будем делать? Пойдем к ней? – прошептала я.

Каролина засмеялась.

– Ну ты и скажешь. Я же твой брат.

Я посмотрела на нее.

– Теперь-то ты видишь, как все это глупо и нелепо!

– Может, и так. Но есть и свои преимущества.

Улыбнувшись, она чуть сжала мою руку.

– Не смотри на меня с таким упреком. А то мне становится страшно.

– Что-то не верится, ты просто притворяешься.

Каролина промолчала, зорко осматривая берег. Розильда лежала в воде, волосы струились вокруг головы. Она была такой неподвижной, что на мгновенье я забеспокоилась. Мне вспомнилась «Смерть Офелии», картина Лидии Стеншерна. Не хотелось бы оставлять Розильду одну.

– Я пойду к ней, – шепнула я. Но Каролина не пускала меня.

– Нет, стой. Она хочет побыть одна.

– Слишком долго она там лежит.

– Ну и что? Вода теплая, солнце светит.

– Все равно пойду.

– Нет, не надо! Ты ей только помешаешь. Если бы она хотела, чтоб ты была рядом, она бы тебе сказала.

Я все равно решила подойти, но в последний момент Розильда встала и вышла из воды. Повернувшись к нам спиной, она взобралась на камень возле берега и стала сушить волосы на солнце.

– Ты права. Не буду ей мешать. Ну что, пойдем обратно?

Но Каролине хотелось искупаться, да и мне тоже. Мы тихонько прокрались сквозь листву, и вскоре наши поиски увенчались успехом: мы нашли место, где можно было спокойно понырять. Берег сплошь зарос кустарником, пробраться к воде было сложно. Надо знать наверняка, что Розильда нас не увидит. Мы шли в обход, и поэтому выступ скалы, с которого мы обычно прыгали, нашли не сразу.

Под водой скала, как и следовало ожидать, была скользкой, как мыло, – когда мы поплавали вокруг, залезть обратно было нелегко, зато потом мы долго нежились на солнышке, и я решила попытаться поговорить с Каролиной.

– Ты была когда-нибудь в апартаментах Лидии Стеншерна?

– Нет, а ты?

– Была, а Розильда тебе не рассказывала?

– Нет.

– И о картине ничего не говорила?

– Ничего.

– Я думала, она тебе все рассказала.

– Почему? С тобой она говорит об одном, со мной – совсем о другом. Разве ты между нами не делаешь разницы? Ты ведь не говоришь об одном и том же и с ней, и со мной?

– Наверно, да… но эта картина… она называется «Смерть Офелии».

И я рассказала Каролине о картине, которую показывала мне Розильда, о том, что Лидия словно предсказывала свою собственную смерть. Каролина выслушала, но, к моему удивлению, особого интереса не проявила. Она ни о чем не спрашивала и ничего на это не сказала. Ни словечка о том, что мы с Розильдой побывали в комнатах Лидии, хотя сама Каролина, разумеется, там не была. Может быть, это ее задело? Но вообще-то такие мелочи ее никогда не беспокоили, уж это я точно знала. Каролина совсем не завистливая. Она только и сказала:

– Нет, такие тайны она мне не доверяет. Знаешь, что мы обычно делаем?

Она шаловливо посмотрела на меня, и я покачала головой. Откуда мне знать?

– В полночь мы встречаемся в зеркальной зале и танцуем. Розильда обожает танцевать.

– Я не знала.

– Ну вот, видишь! А я не знала, что ты была в апартаментах Лидии. Розильда воспринимает нас по-разному, но мы обе ей одинаково дороги. Правда, здорово?

Конечно, здорово. Некоторое время мы сидели молча, подставив лица солнцу, потом я спросила:

– Ты никогда не думала о том, как рискуешь, когда притворяешься молодым человеком?

– Нет, а что?

– Она ведь может в тебя влюбиться. Ты этого не боишься?

Каролина прыснула от смеха: она была в восторге.

– Надо ж такое сказать! Ну ты и выдумаешь!

– Ничего смешного. Такое вполне может произойти, и ты это прекрасно понимаешь.

Я посмотрела на нее – Каролина щурилась на солнышко, на лице играла многозначительная улыбка. Я разозлилась.

– Я вижу, ты и сама все понимаешь! Неужели тебе не стыдно?!

– Ты о чем? Что я должна понимать? Мы просто играем. Танцуем, мечтаем вместе. Ты что, такой возможности нам не оставляешь?

– Но, Каролина, а вдруг для нее это серьезно?

– Да нет, ты что… Не может быть.

– Да почему ты так уверена?

– Она ведь такая же кривляка, как я.

– Прекрати говорить гадости про Розильду! Ты… Ты…

Я просто задыхалась от ярости. Она посмотрела на меня, прищурив глаз, и с загадочным видом прошептала:

– Знаешь что, скажи спасибо, что я выдаю себя за молодого человека, подумай, что было бы, если бы я не скрывала, что я девушка. Тогда бы Арильд мог в меня влюбиться, и все было бы гораздо серьезнее. Об этом ты не подумала.

Она была права, я промолчала, я действительно об этом не подумала. А ведь все из-за того, что мы попали именно в Замок Роз. Все было бы по-другому, если бы мы устроились работницами где-нибудь в деревне, как и было задумано с самого начала.

Озорливо посмотрев на меня, Каролина засмеялась, обняла меня за плечи и легонько потрясла.

– Ну что мне делать с этой маленькой дурочкой! Почему ты всегда воспринимаешь все так серьезно? Ведь все идет отлично!.. А ну-ка, выше нос! Положись на старшую сестру!

Дальше продолжать разговор не имело смысла. Каролина начала шутить, и я уже не могла удержаться от смеха. Вскоре мы собрали вещи и заторопились домой, чтобы не опоздать к завтраку.

Мы думали, что Розильда уже давно вернулась. Не тут-то было. Когда мы проходили мимо того места, где она купалась, то увидели, что она все еще там. Она шла по берегу в белом платье. Мы подкрались как можно ближе, но показываться не собирались. Что-то нам подсказывало, что лучше оставить ее одну. Не хотелось разрушать то особое настроение, которое окружало Розильду. Мы обе почувствовали, что сейчас мы здесь будем лишними.

Волосы ее уже высохли. Они волнами струились по плечам, словно красная мантия поверх белого платья, и спускались до самой земли. Раньше я не видела ее с распущенными волосами, я даже не догадывалась, что они такие длинные. Розильда была безумно красивой.

Окружающий пейзаж подчеркивал эту красоту. Белое платье и рыжие волосы оттеняла листва густого зеленого цвета. В довершение к этому все кругом заполонили белые бабочки. Они собирались в кучки, покрывая землю белыми бугорками. Тысячи крылышек трепетали вокруг Розильды. Все побережье было усеяно бабочками.

Время от времени они вспархивали, взмывали вверх и окружали ее густым белым облаком.

Мы с Каролиной никогда такого не видели. Но, судя по Розильде, она уже давно к ним привыкла. Она, как ни в чем не бывало, спокойно шагала в окружении бабочек.

Мы стояли как вкопанные. Все это время Каролина держала меня за руку. Лицо у нее было серьезное. Мы зачарованно смотрели на Розильду, словно не было больше ни времени, ни пространства. Но затем Каролина прошептала:

– Нам пора!

Я неохотно двинулась следом. Мы пришли в замок, как раз когда начинался завтрак.

Обычно Розильда с нами не завтракала, только иногда, поэтому никто о ней не вспомнил.

На следующий день я должна была уехать из замка.

Поэтому остаток дня настроение у меня было немного печальное. Меня не покидало ощущение, будто все происходит не наяву, – оно появилось после того, как я увидела Розильду, окруженную целым облаком бабочек. И хотя я знала, что вернусь, мне все равно было грустно. Мне казалось, что я покидаю прекрасную и захватывающую сказку на самом интересном месте. И никогда не узнаю, что произошло, пока меня не было. Даже если потом мне кто-нибудь об этом расскажет, все равно это будет совсем другое. Ведь это чужие впечатления. Подлинные слова этой сказки я никогда не услышу.

Целый день я бродила одна. Я хотела удержать в себе то настроение, которое охватило меня на берегу. Если что-нибудь случится и я – не дай бог – не смогу вернуться в Замок Роз, мне хотелось бы оставить в душе это чувство. Ведь сейчас мы так хорошо друг друга понимаем, между нами царит такое доверие!

Хотя я знала, что все это очень хрупко и в любой момент может измениться.

После обеда я пошла в розовый сад. Пели птицы, у фонтана раздавалось мелодичное журчание. Я не спеша подошла, думая, что я здесь одна.

Но возле фонтана увидела Арильда.

Он запрокинул голову назад, подставив лицо каплям, и протянул руки к воде. Его лицо было совсем мокрым, он стоял зажмурившись и улыбался. Знаю, что звучит это смешно, но в нем было что-то от ангела.

Он меня не замечал, но уходить мне не хотелось. Неподалеку стояла скамья, откуда я могла наблюдать за ним так, чтобы он меня не видел.

Я прокралась туда. Он ничего не заметил.

Никогда не задумывалась о том, что у Арильда необыкновенно благородные черты лица. Кого-то он мне напоминал, но вскоре я поняла, что напоминает он не какого-то конкретного человека. Я узнавала в нем ту одухотворенность, те одиночество и недосягаемость, которые так запомнились мне на старинных картинах со святыми. Перед глазами стоял Франциск Ассизский.

Я вспомнила вчерашние слова Каролины о том, как сложились бы обстоятельства, если бы Арильд восхищался ею и как девушкой. Нет, Арильд похож на ангела, а Каролина к ангелам никакого отношения не имеет. Но теперь я заметила, что в чертах его благородного лица была какая-то сила. Наверно, мы несправедливо опасались, что он слишком мягкий человек.

Через несколько минут я обнаружила, что рядом со мной кто-то сидит.

Кто-то положил свою руку поверх моей и крепко сжал ее.

Это была Амалия.

Она приложила палец к губам, мы улыбались и сидели в полной тишине, не говоря ни слова. Через некоторое время к нам присоединился Арильд. Он взял Амалию за руку – так мы и сидели втроем, с Амалией посередине.

Вечером я пришла в свою комнату и нашла у себя на столе несколько фотографий. Снимки, которые я сделала фотоаппаратом Розильды, проявили и напечатали.

На одном были Розильда и Каролина возле качелей, на другом – Розильда у мольберта. Снимки получились красивые и четкие. Я осталась довольна. Среди них я нашла и фотографию, сделанную Каролиной, – на ней были мы с Розильдой. Я выглядела немного застывшей, а в остальном снимок вышел хороший.

Но было в них что-то странное…

Тени, падавшие от Розильды и Каролины, были не темными, как на самом деле. Они были белыми. В точности как на акварели Розильды. Присмотревшись к ним внимательнее, я заметила, что, как и на картине, они постепенно обретают образ. Я увидела белые женские тени. Они были даже на той фотографии, где Розильда сидела у мольберта. Особенно в одной из теней с какой-то мистической отчетливостью вырисовывалась женщина. Остальные были не такими ясными, более расплывчатыми.

На фотографии со мной белых теней не было.

Среди снимков лежала записка, вырванная из блокнота Розильды. Несколько строк из «In Memoriam» Теннисона:

… храню мечту в душе моей, Но правдою считать хочу: Слова прощания шепчу И – не могу расстаться с ней. [7]

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Совершенно неожиданно Каролина предложила проводить меня к поезду.

– Будем вместе до последней минуты! – преданно сказала она.

Я очень обрадовалась.

Предполагалось, что я поеду сразу после завтрака. Обычно, когда я сталкиваюсь с чем-то неизбежным, то если уж действительно ничего нельзя изменить, я стараюсь покончить с этим как можно быстрее. Не люблю долгие проводы.

Вот и тогда я стала нервничать и захотела поскорее уехать. Но завтрак затянулся. Оказывается, мой предстоящий отъезд воспринимали гораздо серьезнее, чем я ожидала. Кажется, все почему-то привыкли, что я живу в замке, и это было приятно. Я все больше убеждалась в том, что должна вернуться сюда как можно скорее.

Был и Аксель Торсон, хотя обычно он на завтрак не приходил. Он хотел поехать со мной на станцию, чтобы убедиться, что я села в поезд и у меня все в порядке, но когда он услышал, что меня будет провожать мой «брат», он понял, что мы хотим побыть вдвоем.

И он, и Вера спрашивали, действительно ли Карл не хочет поехать на конфирмацию своего брата, но Каролине удалось отговориться со свойственной ей изворотливостью.

– Я человек неверующий, – тихо сказала она. – Для меня это было бы лицемерием.

Каролина опустила глаза; все это было сказано с таким видом, будто раньше она не сделала это признание в первую очередь из уважения к Амалии. На некоторое время за столом воцарилось молчание, такой ответ пояснений не требовал. Никто ни о чем не спросил. Все понимали и уважали ее взгляды.

Амалия тоже была на завтраке, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. На секунду она посмотрела на меня, словно думая о том, что, может быть, я и сама неверующая. Потом, когда мы стали прощаться, она, взяв меня за руки, долго смотрела мне в глаза:

– Дорогая Берта, мы будем ждать вас.

Я почувствовала, что она говорит искренне.

Вера готовила бутерброды мне в дорогу. Неожиданно пришел Арильд и принес толстую книгу, чтобы в поезде было что почитать. Он специально дожидался, пока все уйдут, чтобы никто не видел, как он передает ее мне. Книга называлась «Дневник одного мечтателя», автор был некто Амиель. Арильд открыл ее на первой странице и кивнул на вступление, которое начиналось словами: «Эта книга не для всех, наверно, даже не для многих».

Он быстро взглянул на меня и молниеносно исчез.

У Розильды тоже была для меня книга, чтобы я читала в поезде. «Дон Карлос» Шиллера – она давно обещала дать его почитать, но все это время книга была у Каролины.

Внутри лежала маленькая записка, где Розильда написала:

«Чтобы научиться говорить с Карлосом, я хочу почаще бывать с его сестрой. Ты ведь понимаешь, что долго без этой книги я не смогу. Поэтому пусть это будет залог, смысл которого таков: „Дорогая Берта, возвращайся скорее!“

Розильда простодушно протянула мне книгу, она хотела, чтобы я прочитала записку сразу же, и все это время смотрела на меня в ожидании ответа.

– Не беспокойся, – сказала я. – Я вернусь.

Как только мы с Каролиной спустились вниз, перед нами вырос Арильд и с загадочным видом произнес:

– Я приказал запрячь экипаж призраков. В честь Берты.

Я решила, он меня разыгрывает, но только мы вышли из ворот, как увидели – так я и думала, – что по мощенному булыжником двору прошествовал кучер с Библией в руках. Бросив на нас строгий серьезный взгляд, он положил ее себе под сиденье. Он проделывал это с таким торжественным выражением лица, что Каролина чуть не прыснула со смеху – мне пришлось предостерегающе посмотреть на нее.

По дороге я рассказала ей все, что знала об экипаже призраков.

– А я-то думала, что Библия – это как бы протест, я решила, что он все это делает, чтобы показать, как ему не понравились слова о том, что я неверующая. Я подумала, за этим стоит Амалия, – рассмеялась Каролина.

– Амалия бы так никогда не поступила, – сказала я.

– Знаю, знаю. Я просто пошутила.

Когда мы приехали на станцию, поезд уже прибыл. Мы наспех попрощались. Я взяла сумку и побежала к своему вагону. Следом бежала Каролина.

– Куда ты так спешишь. Поезд простоит еще долго! – кричала она.

Но мне не хотелось затягивать расставание. Поднявшись в вагон, я захлопнула за собой железную дверцу. Каролина осталась стоять на платформе. Она была очень серьезной и внезапно вскочила на подножку. Ну как так можно!

– Осторожно, Каролина! Поезд вот-вот тронется! – сказала я.

Она кивнула, но спускаться не думала.

– Берта!

– Что-о?

Но она только посмотрела на меня – о чем она думает, гадать бесполезно.

– Лучше тебе все-таки спуститься. Если поезд тронется, тебе несдобровать.

В тот же момент к нам подошла женщина в траурной одежде и сказала, чтобы Каролина слезала вниз, поэтому ей все-таки пришлось спрыгнуть. Но как только женщина удалилась, она снова вскочила на подножку. Я хотела помешать ей, но она схватила меня за руку. Каролина молча смотрела на меня, но прочитать что-либо по ее глазам было невозможно.

– Я же уезжаю совсем ненадолго, – сказала я.

– Знаю.

– Ты и не заметишь, как время пролетит.

– Да.

Паровоз засвистел и выпустил пар. С минуты на минуту поезд должен был тронуться. Я попыталась высвободить руку, но Каролина не отпускала.

– Каролина, тебе пора спускаться.

Она кивнула, и вдруг я увидела слезы у нее на глазах.

– Ну ладно, пока! Передай привет папе!

Кругом было шумно – может быть, я не расслышала?

– Что?

И тогда она словно застыла на месте.

– Я просто хотела, чтобы ты передала привет домашним.

– Спасибо. Конечно, передам.

Поезд медленно тронулся, и Каролина наконец отпустила мою руку и спрыгнула на перрон.

– Ты ведь можешь передать привет нашему папе, если тебе не сложно!

– Конечно, могу.

Поезд набирал скорость, Каролина бежала по перрону, но не поспевала за поездом, мой вагон был уже впереди.

– Берта, помни, что мы сестры! – прокричала она вдогонку.

Затем повернулась и пошла обратно к кучеру, который дожидался возле кареты. А я все стояла, провожая взглядом Каролину, скрывшуюся за дверцами экипажа. Войдя в купе, я уселась на свое место.

Дорога в Замок Роз протянулась вдоль железнодорожных путей, и, выглянув в окно, я увидела вдалеке экипаж призраков с двумя вороными лошадьми. А внутри сидела Каролина – я не видела ее, но мысленно провожала, вспоминая каждый шаг на пути в замок. Я не преувеличу, если скажу, что и следующие полчаса я, скорее всего, ехала обратно в замок, по крайней мере в своих мыслях.

Но вскоре я вернулась к действительности, раскрыла сумку и достала все, что было необходимо для удобного путешествия.

В купе никого не было, кроме одного пожилого мужчины. Я сидела у окна, а он – напротив меня в другом конце купе, у двери. Ничего общего у нас с ним не было. Почти всю дорогу он читал книгу, не отрываясь и не поднимая глаз.

Я достала дорожную подушечку, подложила ее под голову и, устроившись поудобнее, откинулась на сиденье. Первым делом я съела один из Вериных вкусных бутербродов. Затем достала книги, но прежде чем начать читать, посмотрела на фотографии, сделанные фотоаппаратом Розильды. Я хотела показать их Каролине, пока мы ехали на станцию, но за разговорами совсем об этом забыла.

Не знаю, может быть, я просто выдумала, что в поезде фотографии будут выглядеть по-другому, чем в замке. Но тени Розильды и Каролины по-прежнему оставались белыми, а на той фотографии, где была я, моя тень и тень Розильды были темными. Может быть, это из-за того, что фотографировали на другом расстоянии? Но вообще-то особой роли это не играет, ведь фон остается тем же. Хотя, разумеется, ничего сверхъестественного во всем этом нет; скорее это какой-то необычный, но вполне объяснимый световой эффект.

Я убрала фотографии в сумку и принялась за книги. Сначала я достала «Дневник одного мечтателя». Раскрыв его, я поняла, почему Арильд колебался, перед тем как дать мне эту книгу. Многие места были подчеркнуты. На каждой странице виднелись тонкие линии от простого карандаша, маленькие восклицательные и вопросительные знаки.

На секунду я подумала, что эти подчеркивания были сделаны специально для меня, что они содержат своего рода послание, которое Арильд не мог высказать вслух, и все же хотел, чтобы я об этом знала. Но вскоре поняла, что это не так. Он делал их для себя.

Первое предложение, которое он подчеркнул, было таким:

«Я познал себя, но не научился собой управлять».

Чуть ниже на той же странице:

«Индусы говорят: „Судьба – это не пустой звук, а последствия поступков, совершенных в прошлой жизни“.

«Не стоит оглядываться далеко назад. Жизнь каждого человека сама предопределяет судьбу».

На другой странице:

«Я не доверяю себе и своему счастью, ибо знаю себя».

Дальше, в том же абзаце:

«… все, что посягает на мои представления о совершенном человеке, глубоко ранит мое сердце, внутри у меня все сжимается, я начинаю мучиться, лишь только подумаю об этом».

Через десять страниц:

«Оберегать душу, ее чаяния, ее права, достоинство – это важнейший долг каждого… сохранять человеческое в человеке… в настоящем, истинном человеке… Бороться с тем, что унижает, умаляет, мешает, портит человека, защищать то, что придает ему сил, облагораживает, возвышает!»

Таким образом, страница за страницей я следовала за ходом мыслей Арильда.

Я читала только то, что было подчеркнуто, и мне казалось, что разные грани его характера на глазах выстраиваются в единую картину, постепенно заполняя пустующие фрагменты. Если бы он не хотел раскрываться передо мной, то не дал бы мне эту книгу. И даже в разговорах я едва ли смогла бы узнать его ближе. Шаг за шагом я проследила все его душевные противоречия. То, что эта книга попала ко мне в руки, было безграничным доверием со стороны Арильда.

Розильда тоже по-своему глубоко мне доверяла, ведь она дала мне почитать «Дона Карлоса». Никаких подчеркиваний в этой книге не было, но я же и так знала, кем для нее является Дон Карлос.

Арильд и Розильда подарили мне свое доверие. Оказывается, не только Каролина, но и я для них что-то значила. В последние дни они давали мне понять, что и для меня есть место в их сердцах. Просто они воспринимали нас совсем по-разному – ее и меня, – Каролина так и говорила. Зря я чувствовала себя лишней.

Книги были прекрасным доказательством их доверия.

Но я никак не могла сосредоточиться на чтении. Мысли разбегались в разные стороны.

И каково мне будет вернуться домой?

Мне становилось немного не по себе при мысли о встрече с близкими.

Я не была дома всего лишь месяц, а казалось, что прошел уже год.

Разумеется, все будут расспрашивать, что да как, но я ведь толком и рассказать ничего не смогу. Столько всяких впечатлений, а говорить об этом так сложно. А ведь до сих пор они довольствовались моими поверхностными письмами. Так что теперь, понятное дело, хотят узнать больше.

В письмах ты волен рассказывать только то, что угодно тебе самому, все сказанное можно основательно взвесить. Но когда остаешься с человеком наедине, этот номер не пройдет. Даже если ты будешь как никогда односложным, все равно взгляды и жесты раскроют больше, чем ты хочешь сказать.

А мне-то чего бояться?

Сижу тут и мучаюсь, как будто все смертные грехи на моей совести. Как будто я нахожусь под подозрением. Разве это так?

Такое ощущение, что да.

Почему?

Ну как же. Я ведь согласилась, чтобы в Замке Роз Каролина играла роль моего брата. Дома об этом лучше промолчать. Точно так же не стоит говорить о том, что она считает себя моей сестрой и папиной дочерью, о чем ему самому неизвестно. В общем, надо бы мне помалкивать, а то не ровен час можно и проговориться. Каждую минуту надо быть готовой ко вранью.

У меня было такое чувство, словно я жила в каком-то заколдованном мире, а теперь меня вдруг вынесло наружу, в обычную жизнь. В Замке Роз все казалось таким нереальным, как будто привычные законы там не действовали. И теперь, по мере того как я приближалась к дому, я с каждой минутой все больше чувствовала себя обманщицей – или соучастницей чужого обмана.

Но дело не только в этом. Я была неискренней и в другом. Они станут спрашивать меня, скучала ли я по дому. А ведь я ни капельки не скучала, но сказать об этом никогда не смогу. Придется притворяться, что мне их очень не хватало, что я так хотела их увидеть. Мне придется даже преувеличить, чтобы они не догадались, что я и вовсе о них не думала.

Я боялась, что стала совсем чужой для своих близких. Больше всего я переживала из-за предстоящей встречи с папой. Скорее всего, именно рядом с ним я почувствую себя чужой. Сам папа никогда не показывает своих чувств.

Теперь я поняла, почему я боялась уезжать из Замка Роз. Не только потому, что мне страшно было покидать Каролину, Арильда и Розильду. Происходило это в равной степени из-за того, что их мир поглотил меня целиком и полностью, а мой собственный дом и моя семья перестали для меня существовать. Вот поэтому-то я и чувствовала себя такой виноватой. Какая я все-таки обманщица, да еще и родных своих предала.

А теперь я должна к ним вернуться. Сейчас я находилась меж двух миров, сердце мое разрывалось между Замком Роз и родительским домом. И как я ни пыталась найти для них что-нибудь общее, у меня ничего не получалось.

Я просто-напросто боялась возвращаться.

Мужчина, сидевший все это время у двери, через несколько минут сошел, и я осталось одна. Но вот дверь открылась, и в купе вошла женщина, севшая у окна прямо напротив меня. Это была та самая дама в траурном платье, которую мы повстречали на перроне. Раньше она сидела в другом купе, но за время пути я видела ее несколько раз. Она была чем-то обеспокоена, ходила туда-сюда по коридору.

Лицо ее закрывала траурная вуаль, которую она ни на минуту не приподняла.

С тех пор как женщина вошла в купе, она сидела как на иголках, то и дело нервно смотрела по сторонам и теребила свои вещи. Наконец, успокоилась и замерла. Не сказать, что ей было очень удобно в такой позе. Вместо того чтобы откинуться на спинку скамьи, она сидела прямая, как свеча, на самом краешке сиденья; руки в перчатках плотно сжимали друг друга, лежа на краю стола, а голову она наклонила слегка вперед.

В общем, она все время маячила у меня перед глазами, но я всеми силами старалась на нее не смотреть. Было ужасно неприятно постоянно видеть перед собой эту неподвижную черную фигуру. Куда бы я ни смотрела, она все равно попадала в поле зрения.

За густой вуалью угадывалось бледное лицо, но черты его различить было невозможно. Я не могла понять, старая она или молодая, смотрит ли она на меня или погружена в молитву. Руки, сцепленные замком, могли быть доказательством последнего.

Хотя, возможно, она была так глубоко погружена в свое горе, что вообще меня не замечала.

Я попыталась снова вернуться к чтению, но из этого ничего не вышло. Тогда я откинулась назад в свой уголок и, укрывши лицо занавеской, попробовала заснуть, но из этого тоже ничего не получилось. Я отодвинула занавеску и стала наблюдать за женщиной из-под полуопущенных век. Она сидела неподвижно. Если бы меня не было, когда она вошла в купе, я приняла бы ее за манекен, сошедший с витрины.

Когда к нам заглядывал кондуктор, чтобы объявить очередную станцию, она по-прежнему сидела не шелохнувшись.

Я стала всерьез подумывать о том, не перейти ли мне в другое купе. А вдруг ей это будет неприятно? А может, она и вовсе этого не заметит?

Так или иначе, я встала и вышла в коридор, немного прошлась и постояла у окна. Когда через несколько минут я вернулась обратно, она все так же сидела, словно истукан. Я сделала вид, что мне понадобилось взять кое-что из сумки, и снова вышла в коридор. Спустя какое-то время я прокралась обратно и заглянула в купе – картина та же.

Тогда я пересела в соседнее пустое купе. Но женщина по-прежнему не шла у меня из головы. И вдруг она появилась в дверях.

Чего ей от меня надо? Она загородила свет, лившийся из окна в коридоре. Из-за этого ее фигура в траурном платье стала еще чернее. Плотная многослойная вуаль спускалась почти до самого пола. Женщина была такой же неподвижной, как прежде.

– Извините, я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила я.

И тогда из-под вуали раздался мелодичный голос:

– Мне пора выходить.

Поезд постепенно замедлял ход, и я подумала, что, наверно, она хочет, чтобы я помогла ей выгрузить саквояж. Но багажная полка была пуста. Я встала и спросила, где ее чемодан.

– Спасибо, но у меня с собой только эта маленькая сумочка.

А что же ей от меня надо? Я вопросительно посмотрела на нее.

– Фрекен садилась на поезд на той же станции, что и я? – спросила она.

– Кажется, да.

– Да, конечно, я еще тогда вас заметила. Вы, наверно, старые друзья?

– Мы брат и сестра.

– Вы ведь из Замка Роз?

– Да, а что?

– Вы уехали, а ваш брат остался?

– Да, но я скоро вернусь обратно.

Поезд все стоял. Ей пора было выходить.

– Счастливого пути! Она кивнула мне и ушла.

Я так и осталась стоять в дверях, глядя ей вслед.

Несмотря на густую вуаль, полностью окутывавшую незнакомку, можно было различить ее стройную элегантную фигуру. Она быстро и уверенно прошла по коридору, но во всем ее облике чувствовалось что-то хрупкое. Интересно, как она выглядит без вуали? Судя по голосу, она еще довольно молода.

В конце коридора она обернулась и помахала:

– Я решила поздороваться, когда поняла, что фрекен едет из Замка Роз, – сказала она.

Затем она сошла, а я поспешила к окну, чтобы посмотреть, кто ее встречает. Но женщина тотчас исчезла в здании вокзала – больше я ее не видела.

И почему она ни с того ни с сего мной заинтересовалась, ведь она так долго сидела прямо напротив меня, совершенно неподвижно, не говоря ни слова. Может, она только в последнюю минуту вспомнила, что видела меня раньше? Хотя где и когда она могла меня встречать, я не догадывалась: ведь я так и не увидела ее лица, а голос был мне не знаком.

И вдруг меня осенило: Вера Торсон несколько раз говорила о брате Максимилиама Стеншерна – его звали Вольфганг, он был на борту во время гибели «Титаника». А его вдова, София, жила на хуторе неподалеку от Замка Роз. Разумеется, она знала обо всем, что происходит в семье Стеншерна, и, конечно же, поняла, кто я такая. Ведь она считала себя настоящей хозяйкой замка. Я уверена, что эта женщина и была той самой Софией.

Как бы то ни было, все-таки хорошо, что она сошла. Теперь можно подумать о чем-то своем.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Когда я вышла из поезда, сердце бешено билось в груди. Кто будет меня встречать? Я так боялась, что не смогу вести себя как ни в чем не бывало, что обману ожидания родных.

Впереди большой семейный праздник – конфирмация Роланда, и, разумеется, они думали, что я жду этого с таким же нетерпением, как они. Мама обо всем написала в письме: о подарках, которые получит Роланд после конфирмации, о торжестве, которое намечено на воскресенье у нас дома, и обо всем остальном. Мама была полна ожиданий, но единственное, что я в своем эгоизме почерпнула из этого письма, – это то, что из-за торжества я не смогу вернуться в Замок Роз в воскресенье. Раньше понедельника я выехать не смогу, и это сильно меня огорчало.

Если бы все было как раньше, то, конечно же, конфирмация для меня тоже стала бы большим событием, но сейчас я была совершенно равнодушна. Я даже не подумала о том, что у меня нет никакого подарка для Роланда. Раньше для меня это было очень важно. Но мама уже что-то придумала, она подыскала подарок, который я должна буду вручить Роланду от себя.

Мне повезло: на станции меня встречали Надя и Эстер, новая горничная. Гораздо сложнее было бы, если б на их месте оказались мама и папа. С Эстер я была незнакома, а Надя болтала без умолку.

Приехала Ульсен, рассказывала она. Об этом мама мне уже писала. Ведь именно поэтому она хотела, чтобы я появилась дома пораньше. Так что мне пришлось выехать уже в четверг – на день раньше, чем я собиралась.

Марет Ульсен – это наша домашняя портниха. Она приезжала к нам на неделю каждую осень и весну, чтобы посмотреть, в каком состоянии наша зимняя и летняя одежда. Но на этот раз мама просила ее задержаться подольше из-за конфирмации Роланда. Ульсен уже сшила новое платье Наде и переделала мамин костюм, чтобы он выглядел как сейчас модно. А теперь она собиралась взяться за меня.

И приступить хотела немедленно. Едва я перешагнула порог, как на меня набросились мама и Ульсен. То есть сначала мама обняла меня, но длилось это объятие недолго: за спиной у нее стояла Ульсен, наготове, с булавками во рту. Все вокруг ходуном ходило.

Так что волновалась я зря. Времени для расспросов не оставалось, а если я и удостоилась нескольких пристальных взглядов, то только из-за одежды. Будет ли старое платье смотреться лучше, если к нему пришить новую отделку? Или стоит сшить другое? Это был главный вопрос дня.

Ульсен считала, что мне нужно что-нибудь новое, и если она поторопится, то управится в срок. Но маме эта идея казалась чересчур рискованной.

А если она не успеет? Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Я поддержала маму, а Надя была на стороне Ульсен. Наконец, все сошлись на том, что нужно новое платье, и тут же возник целый ворох вопросов: о материале, фасоне, пуговицах, отделке. Мама и Ульсен носились как угорелые, Ловиса готовила еду, а Эстер чистила серебро.

Времени изучать меня и размышлять о том, изменилась я или нет, ни у кого не было. Дом превратился в муравейник, все бегали по комнатам и суетились.

Когда я приехала, папы не было. И на этот раз он не изменил своим привычкам: уехал в деревню, когда все перебрались в город, и приехала Ульсен. Его ждали не раньше пятницы: он приедет вечером, когда вся предпраздничная суматоха будет позади.

Как только я услышала у двери его шаги, сердце заколотилось в груди, и я вспомнила, как однажды в замке мне стало казаться, что я не могу вспомнить его лица. Мне не хватало папы, я хотела видеть его своим мысленным взором. Но он исчез, и тогда у меня возникло такое чувство, будто его вовсе не существует.

Но теперь я вернулась домой, и все было по-другому. Лишь только я услышала его шаги, как тотчас вспомнила лицо папы, а через мгновение он уже стоял передо мной и улыбался. Он очень обрадовался, что я снова дома, и предложил выпить по чашечке чая у него в комнате: папа хотел, чтобы мы остались вдвоем, только он и я, потому что во всем доме невозможно было спокойно присесть хоть на минуту.

Я умчалась на кухню приготовить все для нашего чаепития.

Папа всегда был молчаливым, вот и сейчас мы почти не разговаривали, но его лицо и глаза были красноречивее самих слов – я поняла, что ему тоже меня немножко не хватало. Зато он не стал спрашивать меня о том, скучала ли я по дому, по родным, – все было не так, как я себе напридумывала. Впрочем, никто из близких меня об этом тоже не расспрашивал.

И почему я себе вообразила, что, как только переступлю порог, вся семья учинит мне какой-то допрос? А ведь в поезде я размышляла об этом на полном серьезе.

Папу больше всего интересовало то, что связано с устройством самого замка. Аксель Торсон подробно рассказывал нам о его истории, и я в меру своих знаний отвечала на папины вопросы. О людях, которые жили в замке, папа почти ничего не спрашивал. Не знаю, почему так получилось: может быть, все дело в папиной деликатности, а может, пейзажи и архитектура интересовали его больше, чем люди. А возможно, он ждал, что я сама начну о них рассказывать, но об этом я молчала.

Отношения между обителями замка были настолько необычными, что говорить об этом было сложно. Сколько ни рассказывай про Арильда и Розильду, все равно будет недостаточно, чтобы понять, что они за люди. А Амалия – ну как ее можно описать, ведь все сразу подумают, что она просто-напросто чудачка! Если о ком-то я и могла толком рассказать, так это о Вере и Акселе Торсон. О них можно говорить обычным языком, а вот чтобы описать всех остальных, у меня в запасе даже слов нет.

Не думаю, что папа заподозрил, будто я что-то от него утаила. Когда он спросил, как мне живется в замке, я заверила его, что у меня все хорошо, и больше мы к этому не возвращались.

Пока я не передала ему привет от Каролины, потому что речь о ней не заходила. Но вскоре папа спросил:

– А как поживает Каролина? Ей тоже там нравится?

– Да, у нее все в порядке. Кстати, она передавала тебе привет.

– Спасибо, передай ей от меня тоже.

Больше мы о Каролине не говорили. Прикуривая трубку, папа смотрел на неровный язычок пламени на кончике спички. Ушло несколько штук, прежде чем он раскурил трубку по-настоящему; теперь папа затягивался и выпускал дым, а говорил только в промежутках.

– Надо же, как хорошо, что вам так повезло с этим замком, и главное, что вы обе довольны.

После этих слов я поняла, что папа постепенно погружается в собственные мысли, и вскоре вслед за этим пришла мама, позвавшая меня мерить платье. Ульсен уже ждала.

На следующий день, то есть в субботу, мы сели на поезд и отправились в усадьбу священника. Ехать было недолго. Уже через час мы прибыли, на станции нас встречали бабушка и Свея, наша старая экономка. Я не знала, что приедет Свея, это стало приятной неожиданностью.

Свея была со своими маленькими приемными детьми – Эдит и Эйнаром, которых она воспитывала одна. Еще совсем недавно бедняжки были изголодавшимися и запуганными малышами, но теперь они здорово изменились. Дети стали круглолицыми и веселыми, сразу было видно, что они обожают Свею. Оба ходили за ней по пятам и не сводили с нее своих больших преданных глаз, словно до сих пор не решались поверить в свое счастье. Они боязливо следили за каждым ее движением – и только это выдавало, как нелегко им раньше жилось.

Роланд не приехал встречать нас на станцию. Он готовился к торжеству с приятелями. Я увидела его только в церкви вместе с другими конфирмантами.

Я вдруг поняла, какой он стал взрослый и серьезный, и к горлу подкатил комок. Не надо было нам так надолго расставаться, подумала я. Но ведь прошло чуть больше месяца. Нет, пожалуй, эта перемена в Роланде связана не со временем, месяцы и годы здесь ни при чем. Я тоже изменилась. Что-то поменялось у нас внутри. Может быть, мы с Роландом начинаем взрослеть?

После того как пастор проэкзаменовал конфирмантов, мы вместе с друзьями Роланда и их близкими отобедали в усадьбе священника. Я держалась поближе к Свее с ее малышами. Переночевали мы в пансионе неподалеку от церкви. На следующий день была воскресная месса с причастием, а после этого все пили кофе во дворе. Наконец пришло время ехать домой.

Как только мы сели в поезд, Роланд снова стал самим собой. Не будет преувеличением, если я скажу, что он в полной мере наверстал упущенное. Он заразил своим настроением и меня, так что то самое взросление, которого я опасалась, нам пока не грозило.

Бабушка и Свея поехали с нами – они тоже будут на торжественном приеме у нас дома. Эдит и Эйнар сидели, прижавшись к Свее. Сначала дети с интересом следили, как мы с Роландом веселились, но в конце концов они заснули.

Я заметила, что бабушка за мной наблюдает, но поговорить нам удалось только поздно вечером, когда гости разошлись, а Свея вместе с детьми легла спать в своей прежней комнате наверху. Все устали и хотели как можно скорее добраться до кровати. Но бабушка усталости не чувствовала.

– Да, нам с тобой пришлось подождать, – прошептала она. – Зато теперь мы можем немножко побыть вдвоем.

Когда папа пришел попрощаться со мной перед сном, бабушка спросила меня:

– Ты надолго домой?

– Нет, завтра уже уезжаю. Пап, ты ведь об этом знаешь? Я же говорила.

– Да нет, я думал, ты несколько дней побудешь дома. К чему такая спешка?

Я прекрасно помнила, как я говорила о том, что в понедельник поеду обратно в замок, громко и отчетливо я повторяла это несколько раз, но теперь поняла, что никто меня не слушал. Тут же примчалась мама и сказала, что мне некуда спешить. Я спокойно могу пробыть здесь по меньшей мере неделю. Она уже решила, что на несколько дней я съезжу с ними в деревню. Теперь, когда суматоха позади, мы должны всей семьей побыть вместе. Ведь мы так долго не виделись.

Именно этого я ожидала и изо всех сил хотела помешать маминым планам. Но никто не обращал на это внимания. Они и слушать не хотели о том, что мне надо ехать.

Но это же моя работа!

Даже это их не убедило. Мама предложила позвонить в Замок Роз и попросить, чтобы мне позволили побыть дома еще несколько дней, У меня внутри все похолодело. Хорошенькое дело. Представляю, если к телефону подойдет Вера Торсон, а мама спросит про Каролину! А Вера начнет говорить о Бертином брате Карле…

Чтобы предотвратить непоправимое, я обещала, что сама позвоню в замок. Я готова на все, лишь бы мама не говорила с Верой Торсон!

– Хорошо, я останусь, но не больше, чем на один день. Во вторник я поеду обратно, – легкомысленно ответила я.

– В таком случае я позвоню сама, – тотчас сказала мама. – Мне им неудобно будет отказывать. А я хочу, чтобы ты осталась дома еще на неделю, это решено!

Мама упрямо стояла на своем. К тому же под вечер она была очень уставшей и препираться с ней стало опасно. Она добьется своего любой ценой, сейчас это было видно по ее лицу.

Но тут на помощь пришла бабушка.

Она спокойно спросила, не будет ли немного странным, если мама позвонит в замок сейчас – почему она не сделала этого раньше?

– Понимаешь, они ведь могут подумать, что ты звонишь, просто чтобы познакомиться, а ты тут же примешься просить их отпустить Берту еще на несколько дней. Ты ведь звонишь туда в первый раз. По-моему, это не лучшая идея.

Бабушкины слова были решающими. Мама тут же оставила мысль о звонке в замок, но взяла с меня обещание, что я приложу все усилия к тому, чтобы пробыть дома как можно дольше.

В конце концов мы с бабушкой остались наедине.

– Спасибо тебе.

– Не за что, маленькая моя.

Мы вышли на веранду и уселись в плетеные кресла. Бабушка долго смотрела мне в глаза.

– Наконец-то мы с тобой вдвоем, – сказала она. – Ну, рассказывай, как тебе живется в твоем любимом замке.

В отличие от папы, бабушку интересовали только люди, до замков ей не было никакого дела. И вдруг мне почему-то стало легко и просто говорить обо всех своих переживаниях. Я рассказала ей об Арильде с Розильдой, и даже об Амалии, и все они вовсе не выглядели странными.

– А как поживает Каролина? – спросила бабушка.

Говорить про Каролину было сложнее всего. Я тут же стала немногословной. Заметив это, бабушка спросила, что между нами произошло.

– Понимаешь, на самом деле мы не ссорились. Но ты же знаешь, что Каролина живет своей, независимой жизнью. И оказалось, что у нас не так уж и много общего, как мы ожидали.

– Значит, она все время проводит с Арильдом и Розильдой?

– Ну да. Но я ведь тоже все время с ними общаюсь. Особенно с Розильдой. А иначе зачем мы там очутились?

Бабушка все поняла и про Каролину больше не спрашивала. Самым необыкновенным в бабушке было то, что она всегда знала, когда нужно спрашивать, а когда лучше промолчать. Она могла засыпать тебя вопросами. А могла и вовсе ни о чем не спрашивать. Для нее на первом месте всегда стоял собеседник. Всегда можно было говорить о чем тебе хочется, и на этот раз я хотела рассказать бабушке о Розильде.

Я рассказала о том, что Розильда не может говорить, о ее блокнотах, в которых записаны все ее разговоры. О розовом саде, о матери Арильда и Розильды и ее несчастливой судьбе.

– Да, все это очень печально. Она покончила с собой?

– Ну да, и теперь Розильда считает, что это ее вина. Она утверждает, что мама умерла именно из-за нее.

Вообще-то я не собиралась никому об этом говорить. Ведь Амалия особенно просила никому не рассказывать о том, что произошло в замке. Но у меня было такое чувство, будто с бабушкой я могу поговорить о Розильде. Ведь она так внимательно меня слушала, она всем сердцем хотела меня понять.

– Бабушка, а ты думаешь, эта беда с Розильдой – то, что она не может говорить, – это все связано со смертью ее мамы?

– Думаю, такое очень возможно.

– Значит, она может поправиться и снова заговорить?

– Может, но кто-то должен ей помочь.

– Они уже водили Розильду ко всяким врачам. Но Арильд говорит, что тут ничего не поделаешь.

– Ни в коем случае нельзя так говорить! Все должны быть уверены в том, что она поправится. Иначе вы ничего не добьетесь.

Взглянув на меня, бабушка сказала:

– Уж ты-то, я надеюсь, не из тех, кто ни во что не верит. Если это не так, то тебе рядом с Розильдой делать нечего. Ведь это правда очень важно. Если есть хоть какая-то возможность, надо обязательно верить – и уже от этого станет лучше. Можешь спросить у Каролины, она это знает по себе.

– Да, но для Каролины нет ничего невозможного. У нее всегда все получается, а если она и говорит, что что-то невозможно, то только чтобы отделаться. Пустые отговорки, как она сама это называет.

Бабушка рассмеялась. Она поняла, что я имею в виду. У Каролины была такая вера, которая горы способна своротить.

– А по-моему, это как раз то, что нужно Розильде! – прибавила она.

Мне и в голову это не приходило – разумеется, бабушка права. Если бы только Каролина была самой собой, а не переодетым юношей. Бабушка-то об этом не знала, а рассказать ей я не могла. Нет, это уже было бы слишком.

– Что-то ты призадумалась?

– Да так.

– Может, просто устала?

– Я-то нет, а вот ты, бабушка, кажется, устала.

– Я? Ничего подобного! От чего я могла устать? Это ведь ты теперь работаешь.

– Не такая уж утомительная у меня работа.

– Но ведь теперь пищи для размышлений у тебя хватает, правда?

– Да, наверно, так.

– Думаешь о Розильде?

– Да. А как по-твоему, они позвали нас на работу, потому что надеялись, что мы сможем ей как-то помочь, они думали, что она снова заговорит?

– И такое тоже может быть.

– Но что мы можем сделать? Бабушка задумчиво посмотрела на меня.

– Наверно, им виднее. Насколько я понимаю, самое главное, чтобы эта девочка сама начала бороться, сама захотела что-то сделать. А их мать, эта Лидия Стеншерна… ее ведь так звали?

– Да.

– Если я не ошибаюсь, она утопилась?

– Да, в реке, у самого замка.

– Об этом писали в газетах. Кажется, они нашли ее только много времени спустя?

– Нет, что ты! Они ее сразу обнаружили. Самое ужасное, что Лидия словно сама предсказала свою смерть. Она нарисовала картину, на которой она лежала в воде почти в той же самой позе, в какой ее потом нашли. И нашли ее, как только она умерла.

– Правда? А мне казалось, что в газетах писали, будто… ладно, не будем об этом, наверно, я ошиблась. Может быть, я просто с чем-то перепутала. Как бы то ни было, для детей такая трагедия наверняка не прошла бесследно.

Мы еще немного посидели и поговорили о том о сем, а потом, пожелав друг другу спокойной ночи, пошли спать.

На следующее утро я первым делом позвонила в Замок Роз. К телефону подошла Вера Торсон, и разговор был очень коротким. Конечно же, я могу задержаться на несколько дней, просто надо предупредить, когда я приеду, чтобы они знали, когда встречать меня на станции.