Нa самом деле, пока я сидела дома, мне казалось, что спешить некуда. Я думала, что вся семья втайне надеется, что я никуда не поеду. Нам так хорошо было вместе, что из-за своего предстоящего отъезда я почувствовала себя обманщицей, для которой семья ничего не значит. Мне так не хотелось их огорчать. Даже папа, который не любил показывать свои чувства, выглядел расстроенным.

Самое неприятное, что мне совсем не хотелось возвращаться, во всяком случае сейчас. Стоило мне только подумать о том, что придется уехать, как настроение тотчас портилось.

Я вспоминала, как боялась, что не смогу вернуться обратно в замок, и теперь мне казалось это по меньшей мере нелепостью. Может быть, я совсем перестала понимать, чего я хочу на самом деле? Сначала мне было страшно оттого, что придется покинуть замок. Теперь одна мысль о том, что придется туда вернуться, приводит меня в ужас.

Но выбора у меня нет. Несмотря на то, что все мое существо этому сопротивлялось и я чувствовала себя совершенно больной душой и телом, я должна была ехать.

Поэтому мне пришлось наступить себе на горло, позабыть о том, что испытывают мои родные, и взять курс на то, чтобы как можно скорее отправиться в путь, ледяным равнодушием отвечая на недоуменные взгляды близких. Я знала, что если дам хоть малейшую слабинку, то никогда никуда не уеду, а ведь сейчас у меня глаза постоянно были на мокром месте.

Из-за этого мне и не хотелось, чтобы кто-нибудь провожал меня до станции; я сказала, что поеду одна. Я была настроена так решительно, что они уступили, я все-таки настояла на своем, но все были очень огорчены. Первое, что я сделаю по приезде в Замок Роз, – напишу домой о том, как все есть на самом деле, о том, что мне было точно так же тяжело расставаться с ними, как и им самим. Если я и выглядела черствой, то только потому, что мне все время нужно держать себя в руках.

Дома я пробыла чуть больше недели, и вот я снова в поезде. По дороге домой я размышляла о том, почему не хочу возвращаться, точно так же теперь я сидела и думала, почему я не хочу обратно в замок. Но ничего путного мне в голову так и не пришло, я всей душой сопротивлялась предстоящей встрече, и чем ближе мы подъезжали, тем сильнее.

Когда я уезжала домой, Каролина меня провожала. Я надеялась, что на этот раз она приедет меня встречать. Я попросила Веру передать отдельный привет моему «брату» и сказать, с каким поездом я прибываю, – на случай, если он захочет приехать вместе с экипажем. Поэтому я очень рассчитывала, что она ждет меня на станции. Она ведь и сама, должно быть, понимает, как важно нам переговорить, прежде чем я увижу всех остальных. Многое могло случиться с тех пор, как я получила ее письмо. Может быть, Розильдины блокноты уже нашлись. Она могла бы мне об этом сказать.

Но кучер приехал один. Каролины с ним не было.

Неужели все уже разрешилось само собой? Неплохо было бы узнать об этом заранее. Розильда должна понять, что я ни в чем не виновата, что все это мне очень неприятно.

Да, редко я чувствовала себя настолько покинутой и одинокой, как в этот раз. День выдался солнечный, но небо было подернуто пеленой, из-за которой солнце резко светило в глаза. Сухой ветер подул мне прямо в лицо, как только я сошла на перрон. Больше на этой станции никто не выходил, и кучер не спеша направился мне навстречу. Мы шли по дороге, в тишине раздавался хруст сухого песка у нас под ногами. Кучер молчал, я тоже молчала.

Тут меня постигло еще одно разочарование: встречать меня приехал не экипаж призраков, а обычная карета. И вдруг мне показалось, что в замке меня никто не ждет, но я тут же поняла, что эти мысли – чистой воды ребячество.

Хуже было то, что почему-то я чувствовала себя такой беззащитной, словно была беглой преступницей, которая возвращается не на место преступления, а в тюрьму, где будет отбывать наказание; будто осудили меня по ложному обвинению, но я все равно была виновата, хотя в чем – не знала сама. Я почувствовала себя несчастной и беззащитной беглянкой, которую поймали и везут обратно в тюрьму.

Я посмотрела на кучера – моего конвоира – и попыталась улыбнуться, но вышло это как-то натянуто, и он не улыбнулся в ответ.

Вокруг было тихо и пустынно, гравий хрустел неестественно громко, неспокойно дул ветер. Ослепительно белый свет резал глаза, так что приходилось все время щуриться. В голове навязчивый голос твердил: «Пустите меня! Не хочу! Не хочу…»

Кучер раскрыл дверцу, и я села в карету.

Когда мы проезжали мимо конюшни, в дверном проеме я заметила белую лошадь, она стояла так же неподвижно, как когда я увидела ее в первый раз. От этого я немножко успокоилась. Когда мы подъехали к сараю, я успокоилась еще больше, и хотя окошечко наверху было закрыто, лицо Арильда встало у меня перед глазами, точно так же как я мысленно увидела Розильду, когда в дверном проеме показалась белая лошадь. Как только мы миновали жаворонковый бор и на горизонте появился замок, у меня внутри все задрожало, но в то же время мне не терпелось поскорее приехать, с каждой секундой нетерпение росло, а карета медленно катилась вверх по склону к воротам замка.

У ворот меня тоже никто не ждал. Двери за мной закрылись, я достала дорожную сумку и пошла в замок.

Все пути к отступлению отрезаны. Теперь я здесь, и никуда мне отсюда не деться.

Мой дом и семья тотчас оказались далеко позади, словно их вовсе и не было. Я поняла, что мне опять придется о них забыть. И то письмо с объяснениями никогда не будет написано.

Первым, кого я повстречала, была Амалия. Она ждала возле моей комнаты; увидев меня, она молча подошла. Поставив сумку на пол, я протянула Амалии руку.

– Добро пожаловать, милая Берта!

– Спасибо.

Так же как и перед отъездом, она взяла меня за руки и долго смотрела в глаза, взгляд ее излучал искреннее дружелюбие. У меня возникло чувство, что Амалия по-прежнему мне доверяет, и сейчас она хочет об этом сказать. Но она не нуждалась в словах. Если она вообще что-нибудь знала о пропаже Розильдиных блокнотов, значит, таким образом она выражала свое отношение к подозрениям в мой адрес.

Мы пожали друг другу руки. Я вошла к себе, быстро разобрала сумку, вымылась, переоделась и пошла искать Каролину.

Но вместо нее я натолкнулась на Арильда.

Я поняла, что, как и Амалия, он ждал меня. Он сидел на скамье в коридоре возле моей комнаты и читал. Увидев меня, Арильд улыбнулся. Он даже не пытался скрыть, что ждал меня.

– Я знал, что в конце концов вы обязательно вернетесь.

Я вспомнила про «Дневник одного мечтателя», который Арильд дал мне почитать в поезде. Я его так и не прочитала. И «Дона Карлоса» я тоже прочесть не успела. Дома мне не хотелось думать о замке, и поэтому я позабыла про книги, но, разумеется, привезла их обратно. Я хотела сказать ему об этом, но он встал, закрыл свою книгу и предложил прогуляться.

Наверно, он чего-то хотел от меня, но сначала мне нужно было поговорить с Каролиной. Хотя теперь уж ничего не поделаешь, и я согласилась.

– Мы пойдем в розовый сад или в парк?

– Как вам будет угодно.

– Тогда в парк, там можно погулять подольше.

Выйдя из замка, мы направились в парк.

– Приятно снова оказаться в Замке Роз?

– Да… спасибо.

Он робко посмотрел на меня.

– Это действительно так?

Я промолчала. Я покраснела, внезапно к горлу подкатился комок.

– Вы в этом сомневаетесь?

– Прошло столько времени, прежде чем вы вернулись обратно.

– Да, так получилось.

– Я думал, что вы уехали только на выходные.

– Я тоже так думала.

Я чувствовала, что Арильд все время смотрит на меня, но не решалась встретиться с ним взглядом.

– Берта, вы можете быть со мной совершенно откровенны.

Он говорил так дружелюбно, с таким пониманием, что в конце концов я осмелилась посмотреть на него и увидела, что его глаза излучают те же дружелюбие и понимание, что и голос. Я не могла ему соврать.

– Так странно, я сама себя не понимаю.

– Правда?

– Мне действительно не хотелось отсюда уезжать. Я словно боялась, что мне не захочется возвращаться обратно…

Я прикусила губу. Сказанное было чистой правдой. Я только сейчас поняла, как все обстоит на самом деле. Я вовсе не имела в виду, что у меня не получится вернуться обратно. Нет, дело в том, что я боялась, что сама не захочу возвращаться. И только сейчас я поняла это в полной мере.

Я осторожно посмотрела на Арильда, его глаза излучали все то же понимание.

– Я так жалею, что уехала.

– Не стоит об этом жалеть. Напротив, я думаю, что вы поступили правильно. Всегда полезно понять для себя, что движет твоими поступками. Тем более что вам пришлось бы уехать в любом случае. Кто-то из вас двоих должен был присутствовать на конфирмации брата. Мне кажется, что Карл тоже мог бы поехать. Ради семьи. Независимо от того, верующий он или нет.

– Человека нельзя принуждать, – ответила я. – Каждый должен поступать так, как считает нужным.

Мне не хотелось обсуждать Каролину, и я поняла, что мой ответ прозвучал весьма решительно. Арильд молчал, но спустя некоторое время он произнес с улыбкой в голосе:

– Так значит, вы боялись от нас уезжать?

Я только кивнула в ответ, и он продолжал:

– А когда приехали домой, вам не захотелось возвращаться обратно? Я понимаю. У нас тут нелегко.

Я не ответила. Арильд сказал правду: в Замке Роз мне действительно было нелегко.

Мы не спеша шли дальше, над головами шелестели кроны деревьев, и вдруг я почувствовала, что, несмотря ни на что, для меня совершенно немыслимо было бы находиться где-то в другом месте, нежели в замке. Если бы мне прямо сейчас предложили уехать домой, я бы не захотела. Я бы не согласилась. Надо сказать об этом Арильду, подумала я и остановилась. Он тоже остановился.

– Сейчас я даже не представляю, что могла бы быть где-то еще, – сказала я. – Теперь я вернулась и никуда уезжать не хочу.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Но все-таки вы пока не уверены в том, что вам здесь и вправду хорошо? Да?

– Я не знаю…

Нет, пожалуй, мне здесь не так уж и хорошо. Но я была околдована этим местом и людьми, которые меня окружали. Я была словно зачарована. Как будто я попала в волшебное царство. Но как раз от этого ощущения я и хотела избавиться. Я невольно вздохнула, и Арильд огорченно посмотрел на меня. Я попыталась рассмеяться.

– В любом случае, сейчас я здесь, и мне хорошо, – сказала я.

– Но мне бы хотелось, чтобы вы были рады.

– Ну нельзя же все время только радоваться.

– Конечно, нельзя.

Арильд слегка улыбнулся, у меня камень с души свалился. Но он тут же снова озабоченно посмотрел на меня и спросил:

– Наверно, мы тут скупы по части радости?

И что я могла на это сказать? На мгновенье задумавшись, я ответила:

– Но ведь радость бывает разная.

Он кивнул.

– Да, но я имею в виду радость от того, что ты просто существуешь на свете. Ваш брат знает, что это такое. Карл – по-настоящему жизнерадостный человек. Поэтому нам без него никуда. Если честно, мы очень благодарны, что Карл остался с нами, пока вас не было.

Я промолчала, и мне показалось, будто Арильд забеспокоился, что я почувствую себя не такой нужной и любимой, как Карл. Он тут же поспешил прибавить:

– Но все по вам скучали.

В парке царила такая чудная прохлада, мы шли под цветущими липами, я глубоко вздохнула и улыбнулась.

– Нам очень вас не хватало.

Это прозвучало так торжественно, что я не удержалась от смеха, но Арильд серьезно посмотрел на меня.

– Это действительно так.

– Спасибо, Арильд. Мне очень приятно.

Я остановилась и посмотрела вокруг.

– Как же здесь красиво!

– Вы правда так думаете?

В его голосе звучала такая заинтересованность, что нам обоим сразу стало легче. Я стала расспрашивать, как называются незнакомые кусты и деревья в парке, выпытывать, какие имена носит вся эта романтика. Арильд разговорился и подробно рассказывал обо всем.

Но вскоре он стал говорить о зиме в замке. О том, как одиноко живется им в этом каменном форте, когда за стенами свирепствует снежная вьюга, о том, как содрогаются деревья, похожие на черные скелеты, о холоде и темноте во всем замке. О тишине.

Он говорил приглушенным голосом.

– Все мерзнут. Мы почти не разговариваем друг с другом.

– Как страшно…

Я вспомнила о немой Розильде, об Амалии, которая и так-то была неразговорчива, о Вере, которая с удовольствием бы поговорила, но знала, что этого делать нельзя, о молчаливом Акселе, о безмолвствующих слугах. Выходит, что Арильду и поговорить не с кем. Он попытался пошутить:

– Когда мы сталкиваемся в коридорах, то трудно разобрать, люди мы или привидения.

В замке бывает так зябко, что они не могут сидеть неподвижно, и даже огонь в камине не спасает от холода, который преследует их в коридорах, где люди бродят зимы напролет, словно мятежные духи, и не ложатся в свои застеленные кровати, чтобы не смотреть кошмарные сны. Я содрогнулась от этих рассказов, и Арильд был явно доволен произведенным ими эффектом.

Но вскоре он снова стал серьезным и сказал мне доверительным тоном, что за всю их жизнь в замке самым лучшим событием был наш с Карлом приезд. Сначала он даже не понял, как это замечательно. Он был настолько непривычен к людям и так погряз в самом себе, что не нуждался ни в ком, разве что, может, в своей сестре. Таким его сделало одиночество.

– Но ваш брат Карл доказал мне, что есть другая жизнь и совсем другие люди. И эта жизнь легче. А люди эти – свободнее.

Он посмотрел на меня сияющими глазами.

– Я был узником в прямом и переносном смыслах, – сказал он. – Я был узником самого себя и замка. Но скоро я окажусь на воле. И за это я должен благодарить вашего брата. Это целиком и полностью заслуга Карла.

Затем он продолжил на разный лад превозносить моего «брата», а я молча шла рядом. Слова от меня и не требовались. Единственное, чего хотел Арильд, – рассказать о Карле.

Его слова, несомненно, вызвали во мне смешанные чувства. Конечно, я была рада, что Арильд стал таким открытым. Жалко только, что эта чудесная перемена в нем произошла благодаря чужой лжи. Подумать только, что будет, если он узнает правду о том, кто мой «брат» на самом деле!

Теперь я поняла, как важно, чтобы эта тайна никогда не раскрылась.

И вдруг меня охватила справедливая ярость: и как только у Каролины хватает совести так легкомысленно привязывать к себе людей! Ведь все это основано на лжи. И в этом вся Каролина. А может, она в этом не виновата? Где бы она ни оказалась, ее везде ценят и любят. Она никогда не была к людям равнодушна. Ревновать ее было не за что. Такова ее судьба, и никто не знает, какой ценой она за это платила.

Так я думала про себя, пока молча слушала Арильда. И вдруг он сказал:

– Мне очень хочется, чтобы вы радовались так же, как Карл. Ведь по нему заметно, что ему действительно хочется быть здесь, в Замке Роз, и ради нас, и просто так. Мне хотелось бы, чтобы вы чувствовали то же самое. А не воспринимали свое пребывание здесь просто как тяжкий долг.

– Тяжкий долг? Почему вы так решили?

– Вы выглядите очень мрачной.

– Правда?

Я попыталась рассмеяться и объяснить, что со мной всегда так: если я погружаюсь в свои мысли, все вокруг сразу думают, что мне грустно.

– Вот такая у меня удивительная особенность, которая ничего хорошего не приносит: людям кажется, что я злюсь или мне грустно, тогда как я всего лишь задумалась, – сказала я.

– А если я спрошу, о чем вы думаете?

Я засмеялась и покачала головой.

– Спросить можно. Только вряд ли вы получите ответ.

– Тогда я и спрашивать не буду.

Он тоже рассмеялся и перевел разговор на другую тему.

Так мы прогуляли по меньшей мере час, и теперь приближались к замку. Мы вошли внутрь.

Я хотела поскорее подняться наверх и заглянуть в комнату к Каролине, но Арильд и не думал так быстро отпускать меня. Он повел меня к окну и, кивая куда-то вдаль, сказал:

– Вы никогда не замечали, что в замке из разных окон открывается совершенно разный вид? Эти окна – почти как живая книга с картинками. Может быть, пройдемся, посмотрим?

И мы отправились в познавательное путешествие от окна к окну. Планировка замка со множеством башен и выступов не поддавалась какому-либо логическому объяснению, из каждого окна открывался новый вид. К тому же природа вокруг сама по себе была очень разнообразной.

Нам передалось настроение, царившее в парке, где я всегда чувствовала себя свободнее, чем в самом замке. Постепенно мы обошли весь замок и вдруг почувствовали, что со всех сторон нас окружают стены. Наши голоса зазвучали приглушенно.

Пейзажи в окне все больше начинали напоминать картины на выставке. Я с трудом могла себе представить, что каких-нибудь полчаса назад мы с Арильдом гуляли по парку, который сейчас был виден из окна.

Когда мы подошли к той части замка, где жила бабушка Максимилиама Стеншерна – Сигрид по прозвищу Вещая, – Арильд спросил:

– Вы, разумеется, никогда не встречали нашу прабабушку?

– Нет.

– Неудивительно. У нее редко находится время для общения.

– Но ведь у пожилых людей обычно времени хоть отбавляй.

– Только не у Сигрид. У нее столько всяких планов и дел, а она такая старая, что времени у нее осталось немного.

– Но она же слепая.

– Да, но она лепит скульптуры. Раньше она рисовала пейзажи. Жалко, что она не может посмотреть на пейзажи Розильды. Думаю, они бы ей понравились.

Иногда она звала Арильда и Розильду к себе, чтобы Розильда рассказала ей о своих картинах. Она пытливо выспрашивала о теме, композиции и цвете. Розильда должна была подробно написать обо всем, а затем Арильд читал это вслух. Старуха выслушивала все очень внимательно и давала добрые советы. Но ни о чем, кроме живописи, она с ними никогда не разговаривала.

– Даже о погоде, – рассмеялся Арильд. – А я ее и вовсе не интересую.

Но он по этому поводу нисколько не расстраивается, заверил меня Арильд. Он рассказал, что раньше Сигрид была глухой. Это было еще в те времена, когда она рисовала, и по ее пейзажам было видно, что они нарисованы глухим человеком. Она умела рисовать тишину, сказал Арильд. Что бы она ни рисовала – людей ли, или пейзажи, – они всегда утопали в безмолвии.

– Мне бы так хотелось посмотреть на ее картины, – сказала я.

По глазам Арильда я увидела, что он оценил мой интерес.

– Значит, нам надо попытаться это устроить. Раз в год – в свой день рождения – Сигрид устраивает прием. Это будет на днях. Может быть, Берте тоже разрешат пойти с нами.

– Спасибо, я с удовольствием.

– Когда Сигрид ослепла, к ней словно каким-то чудом вернулся слух, – продолжал рассказывать Арильд.

– Странно.

Но он только рассмеялся. Ничего странного в этом нет. Сигрид расходовала свои ресурсы небольшими порциями. Жизнь у нее внутри всегда била ключом, так что ей вполне было достаточно какого-то одного органа чувств. Ее глухота была защитной реакцией. Если бы она и слышала, и видела одновременно, это давно могло бы ее убить. И тогда бы она никогда не дожила до такого преклонного возраста. Она любила жизнь.

– Но ведь слепота создает большие трудности, разве не так? А как же люди? Ведь каждому хочется видеть перед собой того, с кем говоришь.

– Не знаю, не знаю. Слух у нее прекрасный. Сама она утверждает, что сейчас ей гораздо легче понять, что перед ней за человек.

Когда она еще не ослепла, ее легко вводили в заблуждение такие вещи, как внешний вид. А сейчас она полностью сосредоточивается на голосе, который, по ее мнению, говорит о человеке гораздо больше, чем улыбки и взгляды. Она прислушивается к тому, какие слова выбирает собеседник, когда он делает паузы, к его беспричинным смешкам, и самое главное – она слышит то, о чем человек умалчивает, о чем он избегает говорить. Таким образом она вникает в основное содержание беседы, ее не сбивают с толку мимика и жесты.

В тот момент мы как раз проходили мимо лестницы, ведущей наверх, в апартаменты Лидии Стеншерна, и я невольно остановилась. Арильд быстро повернулся и увлек меня вперед.

– Нет, туда мы не пойдем!

– Извините, я и не собиралась.

Я вздрогнула. Арильд изменился в лице, внезапно он стал резким и посмотрел на меня почти враждебно.

– Никому не позволено туда ходить! Я за себя не отвечаю, если кто-то там окажется.

Голос у него был недобрый, но на самом деле эта враждебность была направлена не на меня, слова вырвались нечаянно. Он тотчас улыбнулся.

– Вы еще не устали, мы можем двинуться дальше?

– Пойдемте.

Арильд снова принялся рассказывать о том, как им живется в замке зимой. Теперь он говорил о портретах. У большинства из них на раме написаны имя, а также годы жизни, но есть несколько картин с незнакомыми людьми, они-то и интересовали Арильда больше всего. Но он вовсе не пытался разузнать, кто они такие.

– Нет, мне это безразлично. Мне интересно общаться с ними.

Увидев мое изумленное лицо, он рассмеялся.

– Берта, конечно же, в это не верит. Но у нас это прекрасно получается. Мы обмениваемся мыслями.

А происходило это так: Арильд брал с собой книгу и зачитывал несколько строк кому-нибудь из незнакомцев, изображенных на картинах. Например, какое-нибудь непонятное место из книги. Возможно, это выглядело довольно странно, но он всегда получал разъяснение. Если один незнакомец не мог ответить на его вопрос, то отвечал другой. Хотя иногда Арильду приходилось обойти несколько портретов, прежде чем он получал ответ. Они помогали ему забыть свой собственный ход мыслей и посмотреть на непонятное место в новой перспективе, каждый вносил свою лепту. Теперь он так хорошо изучил эти безмолвные лица, что знал, к кому с каким вопросом лучше обращаться. Некоторое время спустя он стал понимать, что они за люди, но о своих судьбах они ему так и не поведали. И мысли свои они держали в тайне. Арильд посмотрел на меня.

– Теперь вы думаете, что я болтаю глупости?

– Нет, почему же? Мне кажется, все это очень интересно. Дома у меня есть несколько кукол, с которыми я часто обсуждаю что-нибудь, чего не понимаю сама.

Арильд посмотрел на меня с любопытством, и я сильно покраснела. Может быть, он имел в виду совсем другое?

– Карл тоже говорит, что есть свой смысл в том, чтобы разговаривать с портретами. У него уже есть среди них свои друзья.

– Вот как?

Меня это задело, но Арильд улыбнулся и заговорил о другом. Он спросил, заметила ли я, что замок построен таким образом, что в какое бы окно ты ни посмотрел, ты всегда увидишь помимо всего прочего часть самого здания, кусочек стены, лестницы, часть башни или что-нибудь еще. Таким образом, ты всегда помнишь о том, где ты находишься. Ты помнишь о том, что находишься взаперти. Отсюда тебе не выбраться. Поэтому ты никогда не чувствуешь себя по-настоящему свободным, глядя в окна, каким бы прекрасным ни был открывающийся оттуда пейзаж.

Арильд вздохнул.

– Я чувствую себя как тюрьме – сказал он.

На это мне ответить было нечего, поэтому беседа остановилась. Мы молча шли по коридору. Словно мы оба перестали доверять своим голосам. Внезапно в воздухе повисла какая-то тяжесть. Мы заговорили шепотом. Иногда перед нами откуда ни возьмись появлялись преданные слуги и точно также внезапно исчезали.

Я устала и задержалась у одного из окон.

– Наверно, я пойду к себе наверх, мне надо немного отдохнуть перед ужином.

– Конечно. Не стану задерживать.

– Мне было очень приятно…

И тут мой взгляд упал на опушку леса.

Я увидела Розильду и Каролину. Розильда сидела у мольберта и рисовала, а Каролина стояла, прислонившись к дереву, глядя на картину. Вид, как всегда, был прекрасный. Я раздумывала о том, как заманить к себе Каролину, чтобы поговорить с ней. И тут немного поодаль от них между деревьями я увидела белую фигуру. Розильда и Каролина были настолько поглощены друг другом, что, по всей вероятности, ее не замечали. Вспомнив о белых тенях на картинах Розильды, я невольно вздрогнула.

– Кто это? – спросила я Арильда.

– Вы разве не видите? Это же Розильда и Каролина.

– Да, но кто стоит немного поодаль? Там, позади, среди деревьев.

– Я никого не вижу.

Когда я снова посмотрела туда, фигура исчезла, среди деревьев никого не было.