Услышав о двух одиноких детях из Замка Роз, Каролина так и загорелась. Она беспрестанно думала о них и осыпала меня и себя упреками.

Какой же дурой надо быть, чтобы доверить мне такой важный разговор! И какая с моей стороны была глупость упустить удачу, которая так и шла нам в руки! Нужно было соглашаться немедленно.

Она никак не хотела понять, что в замок приглашают девушку и молодого человека, а не двух девушек. Каролина не сомневалась, что, возьмись за дело она, все было бы уже улажено. Она бы непременно добилась своего, она бы просто заставила их изменить условия! Каролина говорила об этом совершенно серьезно и даже стукнула кулаком по стене:

– Нужно было бороться! Но, может быть, не все еще потеряно… Кажется, у меня есть идея.

Теперь она глядела на меня задумчиво, и мне пришлось еще раз напомнить, что в замок приглашают девушку и молодого человека. Но Каролина ничего не слышала. На губах у нее появилась загадочная улыбка, глаза опасно заблестели.

– Если бы туда приглашали двух молодых людей, было бы куда хуже…

О чем она говорит? Каролина принялась кружить по комнате, бормоча нечто странное: против судьбы не пойдешь, мы даже можем поплатиться за это, а Замок Роз – это судьба, и она это чувствует. И не позволит мне загубить все дело. Отныне Каролина берет его в свои руки.

– Место будет наше! Вот увидишь!

Я напомнила, что от компаньонов также требуется образование – даже если ей удастся убедить хозяев взять двух девочек, это вовсе не означает, что мы им подойдем. Но в ответ Каролина только рассмеялась. Образование – вот еще глупости!

– Дай-ка мне адрес замка! Они увидят, что значит образование!

Каролина азартно расхохоталась, но, услышав, что адреса я не записала, сразу стала серьезной.

– Так я сама его раздобуду! Неужели ты думаешь, что это меня остановит?

Я промолчала. В глубине души я была уверена, что, сколько бы она ни старалась, этого места нам не видать. Пусть Каролина пишет в замок, а я тем временем продолжу поиски. Бабушка наверняка мне поможет. У нее есть знакомые фермеры, а летом в хозяйстве всегда нужны рабочие руки. Спрошу-ка я у бабушки. Хорошая идея, мне стоило подумать об этом гораздо раньше: ведь если место для нас найдет она, то уговорить маму будет гораздо проще. Бабушка выступит нашим гарантом.

Так я и поступила. И с этой минуты все пошло совершенно не так, как я себе представляла. Перво-наперво бабушка, не дожидаясь, пока мы найдем место, рассказала обо всем маме и папе. Такого я никак не ожидала. Как бабушка повела дело, я не знаю, но уже на следующее утро наш план открыто обсуждался за завтраком.

Я так и отпрянула на стуле, когда мама заговорила о том, что, по мнению бабушки, я бы могла подыскать себе работу на лето. Это пойдет мне на пользу. Дома занять себя почти нечем, а бездельничать – нехорошо. Ведь я до сих пор даже понятия не имею, что значит работать по-настоящему. А пора бы мне уже с этим познакомиться.

– Что ты на это скажешь?

Мама говорила так, будто готовилась к сопротивлению, к тому, что ей придется меня уговаривать и объяснять выгоды этого предложения. Бабушка молчала, а папа, испугавшись, что я расстроюсь, заметил маме, что она слишком сгущает краски.

– Решение, безусловно, остается за тобой, – заключил он, обращаясь ко мне. – Мы тебя не неволим.

– Да-да, и Каролина непременно должна ехать с тобой вместе, – подхватила мама. – Мы подумали, что так вам будет веселее. Каролина уже привычна к работе и, кроме того, вы хорошо ладите, верно?

Я кивнула и украдкой взглянула на бабушку. Удивление мое было столь велико, что я не могла вымолвить ни слова. Серые бабушкины глаза смотрели на меня серьезно, но на самом дне ее взгляда я различила улыбку.

– Я подумала, что раз ты отказалась от конфирмации, то работа пришлась бы тебе весьма кстати, – сказала она.

– Вот-вот, – мамино лицо приобрело значительное выражение. – Но ты еще можешь передумать. Я навела справки, пастор готов тебя принять.

– Нет, я не передумаю.

Ко мне снова вернулся дар речи. Я понимала, что мама в последний раз пытается настоять на своем. В ожидании помощи она переводила взгляд с папы на бабушку и обратно, но бабушка продолжала сидеть неподвижно, а папа только потупился.

– Так значит, ты считаешь, что тебе лучше пойти работать, в чужой дом?

– Да.

– Даже если жизнь там не всегда будет сахарной?

– Да.

– Ну что ж… Будь по-твоему!

Мама провела одной рукой по тыльной стороне другой. Мол, пеняй на себя.

– Ты ведь даже пол подмести не умеешь! – вздохнула мама.

– Мы уже все решили, но не мешало бы поговорить и с Каролиной, – вмешалась бабушка. – Возможно, у нее совсем другие планы.

Все согласились с ней и пригласили Каролину в комнату.

На этот раз ее актерские способности заставили меня восхищаться по-настоящему. Сначала она только слушала – молча и вдумчиво; затем задала несколько разумных вопросов, показывая, что не хочет принимать опрометчивого решения. Казалось, Каролина хочет все тщательно взвесить; ее игра была настолько убедительна, что в какое-то мгновение я испугалась, что она откажется.

Каролина повела себя очень умно. Маме с папой пришлось ее уговаривать, и, когда Каролина наконец согласилась, они считали это своей заслугой.

– Я понимаю, какая ответственность ложится на мои плечи, но думаю, что справлюсь, – сказала Каролина.

При этих словах мамино лицо просияло. Позабыв все опасения, она чувствовала радость и облегчение, как будто одержала большую победу.

Каролина стояла, скромно потупившись, и ни одна ее черточка не выдавала того триумфа, который она испытывала.

Но и бабушка была актрисой не хуже. Неожиданно я поразилась их сходству.

– Дело в шляпе! – шепнула она чуть погодя.

Помимо прочего, мы решили, что бабушка, используя свои связи, займется поиском места. Она считала, что дело это будет не слишком трудное. Крестьяне почти никогда не приглашают работников, но от предложенной помощи не отказываются. То, что мы будем работать вместе, вовсе не означало, что делать нам придется одно и то же. Вполне возможно, что одна из нас будет работать во дворе, а другая – в доме. Во все время разговора Каролина ни словом не обмолвилась о замке, а я-то боялась, что она поспешит рассказать о нем, как только речь зайдет поисках места. Возможно, она начала понимать, что переубедить хозяев замка будет не так уж просто. К чему им уступать, если кругом полно желающих?

Но я ошиблась. Каролина вовсе не думала сдаваться. Ночью она тихонько пробралась ко мне в комнату – бледная, с потемневшими от волнения глазами.

Она помахала белым конвертом.

– Как его зовут, Аксель Торсон? Оказывается, Каролина приготовила письмо и даже раздобыла адрес замка, но сомневалась в имени управляющего.

– Торсон, правильно?

– Да. Правильно. Аксель Торсон.

– Можно я посмотрю, что ты написала?

Но Каролина отдернула руку и спрятала письмо за спину.

– Как же так? Неужели мне нельзя его прочитать?

– Не сейчас! Только когда мы получим ответ.

– Что за глупости? Как можно прочесть письмо, которое уже отослано?

– У меня остался черновик – его ты и прочитаешь.

– Но почему я не могу прочесть письмо сразу? – В конце концов меня оно касалось не меньше, чем Каролины.

– Я знаю, что делаю! Ты должна мне доверять!

Каролина мотнула головой и уставилась мне прямо в глаза. Тут я вспылила.

– Ты не отправишь этого письма, понятно? Если ты сейчас же не покажешь мне его, я сама напишу в замок и расскажу, что ты обратилась к ним против моей воли.

И я действительно бы так и поступила. Каролина поняла, что я не шучу, и, подойдя ближе, мягко положила руку мне на плечо.

– Успокойся и выслушай! Конечно, ты узнаешь, что там написано, ты имеешь на это полное право.

– Неужели?

Я впилась в нее взглядом, но она не обратила на это внимания.

– Я прочитаю то, что касается тебя, а про себя читать не буду. Если мы получим место, ты сразу узнаешь все, а если не получим, то это будет уже неважно. Ну как, согласна?

Я кивнула. Но я была сердита на Каролину. Судя по всему, письмо содержало нечто такое, что ей хотелось от меня скрыть. И это меня оскорбило.

Но тут я подумала о бабушке. Оскорбилась бы она на моем месте? Нет, она бы смогла понять Каролину. Что ж, мне действительно достаточно знать то, что она написала обо мне. Проглотив обиду, я дружески улыбнулась.

– Хорошо, будь по-твоему.

Каролина взглянула на меня с благодарностью.

– Ты, конечно, думаешь, что письмо нам следовало бы писать вместе, – что ж, я согласна. Но, поскольку ты вообще настроена против этой затеи, я решила, что лучше тебя не вмешивать. Да и родители могут быть против – ведь никогда нельзя предугадать… А так дело целиком и полностью в моих руках. Я решаю, что рассказать о тебе в письме. И я отвечаю за все. Понятно?

Ее доводы были разумны. Каролина действительно знала, что делала.

– Отлично! Значит, мир. А теперь я прочитаю то, что я про тебя написала.

И вот она принялась читать:

«Моя сестра Берта в настоящее время ходит в школу для девочек и думает продолжить занятия, став студенткой; она удивительно одаренный человек. Мы так близки друг другу, я и Берта! Сколько часов мы с ней провели в насыщенных беседах – не только о литературе и искусстве, но и о тайнах природы и жизни, и о многом другом, о чем беседуют образованные люди. Берта – мягкосердечная, глубокая натура, но у нее также есть практическая жилка: если обстоятельства требуют, она, не колеблясь, берется за дело и трудится, не жалея себя. Несмотря на сравнительно юный возраст, Берту отличают рассудительность и зрелость, и надо признать, иногда она ведет себя даже более зрело, чем я».

Слушать это без смеха было невозможно, и своим весельем я заразила Каролину – она так прыскала во время чтения, что я едва могла разобрать слова. Едва справляясь с приступами смеха, Каролина продолжала:

«К тому же Берта – одаренная музыкантша. Она играет на пианино, постоянно совершенствуя свое мастерство. Сейчас ее вниманием завладел Эдвард Григ, и в эту минуту, когда я пишу эти строки, в тишине растворяются последние звуки „Песни Сольвейг“.

– Ох, прекрати, ради бога!

Я так смеялась, что даже вскрикнула, Каролина не отставала; мы повалились на кровать и корчились в пароксизме смеха. Еще бы, как подумаешь об уроках музыки, которой я занималась по настоянию мамы… И как раз сегодня я мучила несчастного Грига, все верно. Выходит, в это самое время – под мамин стон – Каролина писала в замок. Я думала, что умру от смеха.

– Мы так весь дом перебудим.

Каролина взяла себя в руки и немилосердно возобновила чтение: «Мне кажется, у нас с сестрой есть склонность к философии, в особенности это относится к моей сестре, которая вообще отличается медитативным, глубоким душевным складом. Мы вместе внимательно изучили труды великих немецких философов: Шопенгауэра, Канта, Ницше и многих других. Мне бы хотелось особенно подчеркнуть это обстоятельство, потому что, прочитав в юном возрасте великих философов, легко можно прийти к убеждению, что на земле не осталось ни одной неизвестной мысли. Однако мой опыт подсказывает, что к одним и тем же мыслям можно возвращаться вновь и вновь, передавая их от одного поколения к другому, – для меня мысль не существует до тех пор, пока я не пропущу ее через себя. Только сделав ее своей, я вполне могу понять ее».

Тут Каролина остановилась.

– Последнее, кстати, правда, хотя звучит напыщенно, – сказала она.

Я перевела дух.

– Это все?

Я совершенно обессилела от смеха.

– Про тебя – все. Или ты думаешь, что этого недостаточно?

Да уж куда больше… Мне стоило больших усилий, чтобы не рассмеяться снова.

– Ты и вправду собираешься это отправить?

– Конечно. Ты же говорила, что мы должны быть образованными.

Мина у Каролины была самая комичная. Я заметила ей, что всем этим премудростям нам не научиться и за всю жизнь.

– А сами они, думаешь, научились?

Мы снова прыснули. Теперь я понимала, почему Каролина не хотела показывать мне той части письма, которая касалась ее. Если уж она так раззолотила мою незначительную персону, то как же она должна была украсить свою, и без того богатую красками!

О да, Каролина созналась, что читать это вслух было бы и впрямь неловко.

Итак, мы отправили письмо в замок.

Я надеялась, что его воспримут как шутку. Иначе бы им пришлось подумать, что Каролина страдает манией величия. Как бы там ни было, шансы у нас были невелики.

Мы с мамой продолжали изучать объявления о найме и ждать вестей от бабушки. Теперь, когда все было уже решено, мама старалась устроить нас как можно лучше.

Она заметно переменилась с тех пор, как от нас ушла Свея и Ловиса заняла ее место. Свея была необычайно властной женщиной, и мама слушалась ее, как маленькая. Связано это было с тем, что бабушка – мамина мать – умерла так рано, что мама едва ее помнила. Она носила в сердце неизбывную тоску по своей матери, и сама сознавала это. Именно поэтому перед сильной Свеей, которая к тому же была не прочь занять место бабушки, мама становилась безответным ребенком.

Но теперь она словно повзрослела. Ловиса была совсем не похожа на свою предшественницу. Пухлая, смешливая, она не имела ни малейшего желания повелевать и распоряжаться – все это она предоставила маме, в то время как Свея чувствовала себя хозяйкой в доме и оскорблялась, если какое-то решение принималось без ее участия.

Впрочем, нужно отдать ей должное. Свея была маминой надежной опорой: ее влияние было не только пагубным. С ней мама чувствовала себя более уверенно. Однако всему свой черед. Мама стала слишком зависеть от Свеи, и это мешало ей повзрослеть. В конце концов это увидела и сама Свея. Она знала, что слишком властолюбива, и на прощанье сказала маме:

– С Ловисой вам будет лучше!

Однако это было справедливо лишь отчасти. Каждая из них была хороша по-своему, и все же Свея правильно сделала, что ушла. Ловиса сменила ее как раз вовремя. К тому же именно Свея помогла найти новую прислугу, именно она привела к нам Ловису, и забывать об этом тоже нельзя.

Как уже говорилось, раньше мама предоставляла Свее управляться со всем домашним хозяйством, а сама предавалась мечтам, наигрывала печальные мелодии на пианино, вышивала по канве маленькими стежками и составляла изысканные композиции из цветов. В сущности, она жила в таком же замкнутом мире, как и наш папа.

Но теперь ей пришлось вернуться к реальности, у нее появилось много дел. Как ни странно, маме это пришлось по вкусу. Однако мы, привыкшие к ее податливости и сговорчивости, теперь обнаружили, что манипулировать мамой не так-то просто. Нрав у нее был по-прежнему мягок, но мы уже не решались перечить ей так, как делали это раньше. У мамы внезапно появилось понимание того, что она хочет.

Тогда же мама стала волноваться за Роланда, так как он как раз не имел понятия о том, что он хочет и кем станет в будущем. Мама считала, что ему уже пора задуматься об этом. Учеба его явно не занимала. Маме случалось заставать его за другими делами в то время, когда он должен был учить уроки. Она часто жаловалась на Роланда Ловисе, а та в ответ принималась расхваливать удивительного Гуннара.

Дело в том, что у Ловисы было одно большое пристрастие – дети ее брата, Гуннар и Стина. Стина была ровесницей Нади, а Гуннар – Роланда, так что у Ловисы всегда был повод поговорить о племянниках.

– Вот-вот, и с малышкой Стиной то же самое… И с Гуннаром – точь-в-точь… – подхватывала Ловиса, стоило маме сказать что-нибудь о нас.

Они обе надеялись, что Роланд станет врачом или адвокатом, но пока он не особо оправдывал надежды.

– Наверное, пойдет в военные, – говорила мама, а Ловиса тут же подхватывала с сочувствием:

– Вот беда. А Гуннар – совсем напротив. Его от книжек за уши не оттащишь. Вот вырастет – станет профессором, говорю я, бывало, своему брату.

– Да, Роланд, к сожалению, совсем другой, тут о профессорстве и думать нечего, – вздыхала мама. – Зато Берта – настоящий книгочей. Ей бы следовало родиться мальчиком.

Мама засмеялась. Но при этих словах я вздрогнула. Мне уже приходилось слышать нечто подобное.

В нашей семье я была «светлой головушкой».

Надя – красавицей.

А бедный Роланд – недотепой.

Говорилось это с нежностью и без задней мысли, но меня задевало всегда одинаково больно.

Выходит, у нас, у детей, были свои метки; каждый получил маленький ярлычок: умница – красавица – недотепа.

Светлая голова – что это значит? То же, что гений.

Единственными гениями, о которых мне приходилось слышать, были Стриндберг и Сведенборг. Папа перед ними преклонялся, но мама скорее недолюбливала: она часто повторяла, что к гениям относится с подозрением.

Так что же, она с подозрением относилась и ко мне?

И потом, что значит – «красавица»? Действительно, Надя была красивее меня, я и сама это знала. Но ведь она еще ребенок, а мне кажется, что красавицей может быть только взрослая женщина, никак не девочка.

Выходило, что раз я – не красавица, то никогда ею не стану.

Жаль. Мальчикам больше нравятся красавицы, чем умницы, и все это знают. Одаренные девушки на рынке невест ценятся низко. Лучше всего быть «хорошенькой и глупенькой».

Надя глупенькой не была. Когда она вырастет, ей, наверно, придется непросто. Если только она не окажется достаточно умна, чтобы притвориться дурой, – я слышала и о такой возможности. Но – только для хорошеньких. Дурнушки ни в коем случае не должны быть глупы: такие остаются незамужними.

Интересно. Мама всегда говорила «выйти замуж», «быть замужем».

А Каролина – «стать женой», «пожениться».

Бесспорно, тут была разница.

Хочу ли я «стать женой», я не знала.

Но «быть замужем» мне не хотелось точно.

Как мама могла сказать, что мне следовало родиться мальчиком?

Я догадывалась, почему она так сказала. У мальчика ум нашел бы лучшее применение. Талант был бы оценен по достоинству. А девочке он может оказаться просто не к лицу. Умная девочка – знак расточительности, злоупотребления дарами природы.

Мне доводилось слышать подобные рассуждения.

В каком-то смысле Роланду было проще всех. По крайней мере, с ним не связывали никаких ожиданий. Ему докучали разговорами, но зато самый маленький его успех встречали аплодисменты.

Со мной же все обстояло иначе: я могла только разочаровать. Ведь если все тебе достается даром, ты всегда будешь в неоплатном долгу.

Меня это очень расстраивало. К тому же про себя я знала, что никакая я не «светлая голова» и что меня такой только считают. Но не могла же я в этом сознаться! Тогда в их глазах я бы и вовсе перестала что-либо стоить.

Другой маминой заботой был интерес, который Роланд проявлял к девочкам. Подобные увлечения занимали слишком большую часть его времени, и мама надеялась, что конфирмация направит его мысли в иное русло. Только бы девочек туда приехало не слишком много. Я понимала, почему маме так хотелось, чтобы я была с ним: она рассчитывала, что я присмотрю за братом. Я видела маму насквозь.

Однако Ловиса ее успокоила. Исключительный Гуннар тоже увлекался девочками, все естественно. Да он и не виноват. Не только мальчишки бегали за девочками, но и наоборот, причем Гуннар пользовался их особой любовью. Девчонки его буквально преследовали.

– А когда Роланд станет офицером, да наденет красивую форму, и у него от девушек не будет отбою, – утешала Ловиса.

На Стургатан мне время от времени встречался один мужчина. На нем была синяя форма. Он появлялся в определенное время, и я тайком старалась подкараулить этот час.

Можно ли назвать это преследованием?

Мне это в голову не приходило.

Я едва смела взглянуть на него.

У него были такие странные, лучистые глаза.

Но я всегда смотрела вниз и лишь изредка отваживалась встретиться с ним взглядом: я чувствовала, что он на меня смотрит – а он смотрел на всех девочек, – и его взгляд жег мои веки, как огонь, и сердце у меня начинало биться быстрее.

Так значит, он был офицером. У мамы, однако, выходило, что военную карьеру выбирает только тот, кто больше ни на что не способен. Меня это озадачило. Подумать только…

Я ничего не знала об этом человеке – даже его имени.

И никому о нем не говорила. Ни одной душе. Мне и в голову не приходило кому-то о нем рассказывать. Но иногда я думала о нем, читая стихотворение или роман о любви.

Я представляла, что люблю его.

Вспоминала благородный профиль. Его лучистые глаза…

Он был блондин или брюнет? По-моему, брюнет…

Я так ясно видела, как он появляется вдалеке на Стургатан, слышала, как его каблуки стучат по мостовой. Он идет прямо на меня, я замедляю шаг, он приближается и, чуть посторонившись, проходит мимо. Тротуар так узок, что мы почти касаемся друг друга рукавами.

И все.

Стук каблуков замирает вдали, он уходит, а я жду следующей встречи.

Я никогда не оборачивалась.

Я так никогда и не узнала его имени.

Но ничто не могло доставить мне большей радости – внезапной и беспричинной, – чем эти короткие встречи. А потом, когда он уходил, я почти всегда ощущала тоску, как будто чего-то лишившись.

Как я сказала, мы так и не познакомились.

Иногда мне казалось, что я из тех, кто никогда не полюбит и не узнает, что такое утрата. И тогда я обычно плакала.