– Мне бы следовало сойти на ближайшей станции и с первым же поездом вернуться домой, – сказала я ледяным голосом, делая ударение на каждом слове.

Каролина ничего не ответила. Она отвернулась к окну, очевидно, решив меня не удерживать.

Поезд начал сбавлять ход, приближаясь к станции; нужно было решаться. Я мельком взглянула на Каролину. Ее лицо оставалось неподвижным. Я встала. Она даже не пошевелилась, не сделала ни малейшей попытки мне помешать.

У меня закололо в груди, тело покрылось потом, мне почти сделалось дурно. Внезапно меня охватило сомнение. Меня! Которая была так уверена в своей правоте!

А что же Каролина?

Почему она ничего не говорит? Хотя… на что я, собственно, могла надеяться?

На то, что ради меня она все бросит, переоденется и снова станет Каролиной?

Она бы никогда этого не сделала.

А раз так, значит, мне ничего не оставалось, как выполнить свою угрозу. Прямо сейчас!

Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас оно разорвется.

Раздался паровозный гудок. Поезд подъезжал к станции.

Лицо Каролины оставалось неподвижным.

В голове у меня будто что-то оборвалось, я без сил опустилась на скамью и так и просидела все оставшееся путешествие, словно парализованная; а поезд тем временем проезжал станцию за станцией.

Никто из нас не произносил ни слова. Мы ни разу не обменялись взглядами, но подстерегали малейшее движение друг друга.

Вдруг Каролина вскочила, рванула оконный ремень, так что окно с грохотом съехало вниз, и высунулась наружу.

– Боже мой! Проехали! Мы должны были сойти на предыдущей станции!

Началась спешка. Нужно было успеть собрать разбросанные вещи и выскочить на перрон.

Нам это удалось, но Каролина забыла сумку, которую брала с собой, чтобы переодеться. Она оставила ее в другом купе и спохватилась только на перроне, когда поезд должен был вот-вот тронуться. Каролина пожала плечами.

– Она мне и не нужна. Пусть остается. Платье мне уже точно не понадобится.

Значит, она твердо решила остаться Карлом.

– Поступай как знаешь, – сказала я и отвернулась.

Тут Каролина вспомнила, что в сумке все же остались нужные вещи, и влетела в вагон как раз в ту минуту, когда кондуктор собирался проверить, хорошо ли закрыты двери.

Меня охватило беспокойство. Что если поезд тронется, а она останется внутри? Вот несчастье! Я подбежала к кондуктору, чтобы предупредить его, но в то же мгновение Каролина показалась в дверях, держа сумку в руках: она точно запомнила, куда ее положила.

– Напрасно ты волновалась.

Как это было на нее похоже! Каролина никогда не теряла чувства превосходства. Вот и теперь она утешала меня, притом что именно она забыла сумку и она рисковала остаться в поезде. Я даже не знала, смеяться мне или плакать.

Раздался гудок, паровоз запыхтел, зафыркал, накрыл перрон облаком пара и медленно пополз дальше.

Мы стояли, окруженные своими пожитками, оставшись наедине друг с другом.

Паровозный дым щипал глаза, но тут подул легкий ветер, и облако рассеялось. Я глядела на Каролину, она глядела на меня. Постояв, я забрала свои вещи и двинулась по перрону.

Каролина немного помедлила, но, подхватив саквояж, заспешила следом.

Я заметила, что она переменила тактику, взяла оживленный тон. Станция, на которой мы оказались, была даже не станцией, а полустанком, и Каролина старалась использовать в своей игре и то обстоятельство, что мы очутились в лесу. Она говорила не переставая. Утешая. Успокаивая.

Каролина убеждала меня не бояться, потому что в деревенской местности расстояние между станциями никогда не бывает большим, поезд останавливается у каждой молочной фермы; она говорила, что мы можем пойти пешком, а можем и найти кого-то, кто подвезет нас до нужной станции, а там уже ждет коляска, которая отвезет нас прямо в замок.

Но меня это не интересовало. Я уже приняла решение и направлялась к маленькой сторожке, которая, видимо, заменяла собой вокзал. Внутри оказались только скамейка, на которой пассажиры могли ждать своего поезда, и окошко кассы. Я постучала кассиру, старик поднял голову и открыл мне. Я спросила, когда идет первый поезд обратно.

Каролина стояла рядом, я думала, что она попытается меня остановить, но за все время она не проронила ни единого слова. Старик принялся листать свои таблицы; оказалось, что мой поезд идет только через три часа и что к тому же мне придется сделать две пересадки, а это значило, что домой я попаду не раньше полуночи.

Я замерла в нерешительности, держа открытый кошелек в руках.

– Ну, так как же? – спросил старик в окошке. Каролина молчала по-прежнему.

Мысли мешались в моей бедной голове.

Что скажут домашние? Вернуться с полдороги! Ночью! Одной, без Каролины! Как я все это объясню?

– Ну что, берете?

Старик таращил на меня глаза, я спрятала кошелек в сумку.

– Мне нужно подумать.

– Подумай, милая, подумай, времени-то у тебя три часа еще.

Тогда в окошко просунулась Каролина и спросила, можно ли здесь раздобыть дрожки. «Можно-то можно, вот только извозчичьей станции здесь нет, а все, у кого есть лошади, сейчас в поле, так что неизвестно, когда что-нибудь подвернется, ждать надо».

Тогда Каролина спросила, можно ли оставить на вокзале вещи, а потом их забрать. «Это конечно, пожалуйста».

Она принялась расспрашивать про дорогу в замок, далеко ли он отсюда находится, но этого я слушать уже не стала. Какое мне дело, я ведь не собиралась с ней никуда ехать.

Я вышла на улицу, оставив Каролину у кассы.

Со станции вела только одна узкая проселочная дорога, которая, петляя, уходила в лес. Я быстрым шагом двинулась по ней.

Мне хотелось побыть одной и подумать.

Выдавать себя за другого – разве это не преступление? Разве не это называют мошенничеством? Каролина обманом получила место, которое иначе не получила бы никогда. И хотела сделать меня своей сообщницей.

Я тоже оказалась обманутой: все это время Каролина водила меня за нос. И это она, которая всюду кричала о том, что нужно доверять друг другу! Выходит, я ей должна доверять, а она мне – нет.

Разве это не основание для того, чтобы порвать с ней сейчас? Пока не случилось ничего серьезного?

Еще неизвестно, что ждет меня в замке, если я поеду туда вместе с ней. Лучше ретироваться заранее, чем недостойно выглядеть на поле битвы. Я слишком слаба. Я никогда не смогу противостоять такой сильной натуре, как Каролина.

Я не имела над ней власти. Ее привязанность ко мне была совсем иного рода. Конечно, иногда могло показаться, что я для нее что-то значу, но ведь она актриса.

На время она могла приворожить кого угодно.

Но кто бы смог сохранить доверие к ней на более долгий срок?

И почему она так много для меня значила?

А ведь она значила для меня действительно много.

Каролина шла по дороге следом за мной, довольно далеко, так что шагов не было слышно, но я, не оборачиваясь, могла точно сказать, что она там. Я чувствовала это. И ускорила шаг.

Я не держала зла на Каролину.

Ведь Каролина – моя сестра…

Или все-таки нет?..

Тысяча доводов говорили за это. И почти столько же – против.

Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Я дала себе слово никогда в ней не сомневаться, а значит, я должна обращаться с ней как с сестрой.

Мы пропустили нужную станцию, и благодаря этому я еще сохраняла свободу и могла поступать так, как хочу. Ведь хозяева замка не знали, что в поезд мы сели вместе. Каролина объяснит им все наилучшим образом, за это я могла не волноваться. Не мне учить ее врать!

Если я откажусь, Каролине незачем будет притворяться мальчиком, она сможет остаться собой и просто скажет, что брат не приехал. А может, она будет играть свою роль дальше и скажет, что приехать не смогла сестра.

Лес между тем кончился. По обе стороны дороги простирались хлебные поля и пастбища. Дул свежий ветер. В лесу я его не замечала: все время светило солнце, и штиль нарушали только редкие порывы.

Какой чудесный день! И как здесь красиво!

Дорога петляла, то поднимаясь на холм, то спускаясь в низину. Пейзаж беспрестанно менялся: я шла мимо замшелых каменных стен и серых изгородей, мимо пастбищ, на которых паслись коровы, мимо склонов, на которых блеяли овцы, пробиралась сквозь лиственные заросли, шла по цветочным лугам. Время от времени между деревьями я замечала какой-то блеск: озеро.

Тут я почувствовала, что Каролина нагнала меня и почти что дышит мне в спину; я не подала виду, что заметила это, и ускорила шаг.

Нам уже не в первый раз приходилось идти друг за другом вот так, молча, погрузившись в горькие мысли.

Так к чему же так мучить друг друга?

Кругом становилось все красивее, весело резвился ветер, светило солнце – но мы ничему не могли радоваться.

Чтобы потом без труда вернуться на станцию, я с самого начала решила держаться одной дороги и не сворачивать ни вправо, ни влево. Но мысли так захватили меня, что теперь я уже ни в чем не была уверена. Что если я заблудилась! В беспокойстве я обернулась назад…

Лицом к лицу со мной стояла Каролина!

Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Я слышала ее дыхание, оно было частым, но Каролина не говорила ни слова. Ни одна из нас не хотела отвести взгляд первой. Я смотрела на нее и силилась не моргать, пока в глазах у меня не защипало.

В эту минуту ветром принесло зонтик одуванчика; сияя на солнце, он подлетел к щеке Каролины, и я невольно протянула руку, чтобы смахнуть его. Молниеносным движением она прижала ее к своей щеке.

– Ты хочешь меня бросить? – спросила она, продолжая держать мою руку в своей. Взгляд Каролины пронизывал меня насквозь. – Ты не сделаешь этого, слышишь? Я никогда тебе этого не прощу!

Я вырвала руку и зашагала дальше, Каролина последовала за мной. Я старалась идти как можно быстрее и слушать пение птиц и ветер, чтобы отвлечься от звука ее шагов, но тут Каролина заговорила:

– Помнишь, как я у вас появилась? Помнишь, как остановилась в саду, под окном?

Я прекрасно помнила это. Мы с Роландом стояли на застекленной веранде и глядели на нее через окно.

Я не ответила, и Каролина продолжала:

– Однажды – тогда я была совсем маленькой – мама отправилась со мной в путешествие. Мы долго ехали на поезде, и я уснула у нее на коленях. Когда мы сошли, уже стемнело. Мне было страшно, я плакала, и тогда мама взяла меня на руки и несла, крепко прижав к себе. Мы пришли к дому, во всех окнах горел свет, но мы не стали заходить внутрь; мы остались в темном саду, под деревом, чтобы никто нас не заметил. Мама подняла меня повыше, и через большое окно я заглянула в комнату: там было светло, двигались красивые люди…

Каролина сделала паузу, она была взволнована и говорила, задыхаясь.

– Мама прижала меня к себе и прошептала: «Там твой отец!» А потом мы снова сели в поезд и вернулись домой. Но отца я так и не увидела. Я смотрела на круглую люстру со свечами. И это было то самое окно, перед которым я остановилась, придя в ваш дом.

Каролина замолчала, слышались только ее шаги.

Почему она рассказала об этом сейчас?

Может, она хотела вызвать во мне жалость, смягчить меня? Я не поддалась, а Каролина не стала предпринимать новых попыток – и вот мы снова шли молча. Невольно я задумалась о ее матери. Она предстала передо мной в новом облике, непохожей на ту самостоятельную женщину, которую я знала раньше. Эта история говорила о ее хрупкости – значит, мать Каролины только стремилась казаться сильной. Мне вспомнились слова бабушки о «трагическом складе характера». Как странно, что Каролина рассказала это именно сейчас! Но я не собиралась долго размышлять об этом.

Тут мы подошли к конюшне.

В темном проеме ворот вырисовывался силуэт белой лошади, она стояла совершенно неподвижно и глядела на нас. Мне захотелось подойти ближе. Каролина последовала за мной.

В конюшне стояли еще четыре лошади, все они были черной масти и пятнами темнели на фоне белой стены. Они тоже застыли неподвижно, опустив головы, плавной дугой изогнув шеи. С потолка свисал большой ком паутины, покачиваясь от ветра, проникавшего сюда через открытую дверь. Больше ничто не двигалось. Казалось, мне все это снится.

Вдруг за спиной у меня раздался громкий вздох, и меня пронзило невероятное чувство утраты, сильная боль. Внезапно я поняла, что теряю Каролину!

У меня перехватило дыхание, я была готова расплакаться.

Белая лошадь смотрела на меня своими сказочными глазами, темными, как два лесных озера, полными бесконечной печали.

Какой станет моя жизнь, если мы с Каролиной расстанемся?

Если бы не она, увидела ли бы я чудо, которое вижу сейчас? Неужели без нее из моей жизни навсегда исчезнут красота и приключения? С какими тайными силами она связана? Не станет ли моя жизнь беднее, если она уйдет? Как я жила до того, как она появилась?

Я уже едва могла вспомнить это.

Но вместе с тем хочу ли я, чтобы меня обманывали? Не лучше ли вернуться к повседневной жизни?

Пустые вопросы. Таких я могла придумать еще тысячу.

Лошадь шевельнула ушами и отвернулась.

Я вышла наружу и двинулась дальше, Каролина снова пошла следом; в голове у меня продолжали тесниться мысли.

Каролина любила приключения.

Одно время я думала, что мы будем дополнять друг друга. Но различие оказалось слишком велико. Что стрекозе может дать какая-то мокрица? И наоборот? Мы принадлежали разным мирам, нас разделяли пропасти, и дороги наши должны были разойтись.

Но пока – еще совсем недолго – мы могли идти по одному пути, вместе.

Неожиданно, когда мы поравнялись с сеновалом, воздух наполнили странные звуки. Они доносились отовсюду, приносимые и уносимые порывами ветра. Это была удивительная скрипичная мелодия. Мы остановились и слушали, каждая сама по себе.

Что если попрощаться с ней сейчас и вернуться на станцию? Она останется здесь и будет слушать скрипку, а я пойду своей дорогой, и мы навсегда исчезнем из жизни друг друга. Тогда у нас останется общее воспоминание – прекраснейшее из всех. Ведь мы все равно должны расстаться, – подумала я и медленно обернулась.

И я увидела, что Каролина плачет. Ее глаза были широко раскрыты, слезы текли по щекам. Похоже, на этот раз это был не спектакль: она плакала по-настоящему. Каролина, которая не умела плакать…

Передо мной стоял молодой человек в элегантном костюме, и его лицо было мокро от слез.

Я протянула руку и дотронулась до нее.

– Каролина…

Но, заслушавшись, она не заметила моего прикосновения. Она плакала безмолвно и не пыталась скрыть своих слез: они так и капали, одна за другой. А мелодия прилетала и улетала вместе с ветром.

– Каролина, что с тобой?

– Тихо!.. Послушай!

– Да…

– Неужели ты не слышишь?

Ее взгляд говорил, что сейчас она где-то далеко. Вдруг она сделалась совсем маленькой, она всхлипнула и смахнула с подбородка слезу, вздрагивая, точно брошенный ребенок.

– Слышишь? Скрипка… – Она подняла руку и указала куда-то в воздух, точь-в-точь как это делают дети. – Скрипка…

– Да, я слышу.

Я достала носовой платок и протянула ей, но Каролина не заметила и этого; она обвела вокруг себя ясными детскими глазами, с удивлением и любопытством, как будто внезапно перенеслась в другой мир.

– Ты тоже слышишь, правда?

– Слышу.

– Но ты не узнаешь ее?

– Нет.

– А я узнаю.

У дороги рос старый дуб. У него была гигантская крона, и сначала я подумала, что музыкант мог спрятаться там. Но листва была еще такой редкой, что ветки проступали на фоне неба. Если бы там сидел человек, мы бы его непременно увидели.

– Я слышала эту песню, когда была маленькой. И с тех пор не слышала ее ни разу.

Каролина старалась взять себя в руки, но голос ее все равно дрожал.

Куда же подевалась Каролина, которой я боялась?

Мне захотелось обнять ее, но я не решилась: она была далеко, погруженная в свои мысли.

Скрипка умолкла. Ее сменил другой звук.

Под крышей сеновала было окошко с деревянной ставней, которую то открывало, то закрывало ветром. Звук хлопающей ставни казался очень сиротливым.

Каролина тоже повернулась в ту сторону.

Но в эту минуту далеко на дороге показалась коляска, которая неслась по направлению к нам. Кучер вовсю погонял лошадей, а подскакав к нам, крикнул «тпррррууу!», и лошади встали.

– Это вы направляетесь в Замок Роз?

Кучер, наверное, догадался, что мы сошли не на той станции. Такое было для него не в диковину, ему и раньше случалось скакать между станциями, разыскивая гостей; он даже успел забрать наши вещи: я заметила их в коляске.

Похоже, он был сердит на нас, так как мы не остались на станции.

– Что же вы ушли? Хотя бы подождали, когда за вами приедут.

Кучер пригласил нас садиться.

Каролина схватила меня за руку.

Моя участь была решена.

Или я еще могу отказаться?

Не выпуская моей руки, Каролина запрыгнула на подножку. Я влезла следом и села рядом с ней. Каролина по-прежнему держала меня за руку.

– Ну что, мир? – прошептала она.

Я молча кивнула.

Кучер щелкнул кнутом, и мы тронулись.

В ту же минуту мой взгляд упал на ставню, которая моталась на ветру, и я увидела, как из окошка высунулась рука и прикрыла ее.

В общем-то, в этом не было ничего необычного.

Будь это рука работника, я бы не придала этому никакого значения. Но я успела заметить, что рукав сделан из изысканной белой материи, которая развевалась на ветру. И сама рука была тонкая, с длинными пальцами, совсем не похожая на кулачище крестьянина.