В отличие от Юнаса, ни Аннику, ни Давида египетская статуя никогда особенно не интересовала. Теперь же, когда Юнас перестал думать о статуе, она стала занимать Аннику. Не потому, что статуя была потерянным сокровищем, экспонатом для музея, а потому, что она много значила для Эмилии Селандер, и даже в последние минуты своей жизни Эмилия беспокоилась о ней.

Какая судьба! Ведь Эмилия сомневалась в том, что Андреас мертв, и оказалась права. Она часто стояла около их заветного цветка, селандриана, и чувствовала присутствие Андреаса, его живые мысли. Она просила цветок дать ей знак: если Андреаса нет в живых, то пускай один лист завянет. В ответ цветок пускал новый побег именно в том месте, где загадала Эмилия. Это подтверждало ее предположение о том, что Андреас жив.

Но люди, окружавшие Эмилию, считали, что она лишилась рассудка. Они жалели ее и в конце концов уговорили выйти замуж за другого. Конечно, они руководствовались лучшими побуждениями, ведь от Андреаса не было никаких вестей. Но почему? Разве он не понимал, что натворил? Из его писем было видно, что он занят только собой. Неужели Эмилия никогда об этом не задумывалась?

Видимо, нет. Она была готова жить его жизнью. Подчиниться. Так же, как подчинялась отцу, пока он был жив. Жизнь ближнего была для нее важнее.

Бедная Эмилия… она никогда не жила собственной жизнью.

Когда отец признался, что убил Андреаса, Эмилии ничего не оставалось, как поверить ему. Надежда погасла. Интерес к жизни иссяк.

Тогда-то ее мысли и стали крутиться вокруг статуи. Эмилия поверила, что на статуе лежит проклятие, что именно она навлекла на них несчастье. Так она нашла объяснение тому, почему ее собственный отец убил Андреаса. Он не был виноват. Это — проклятие. Так Эмилия смогла простить отца.

Анника, наверное, сделала бы то же самое. Да и кто поступил бы иначе?

Анника перестала считать статую бессмысленной деревяшкой. Ей вдруг стало казаться, что статуя не погибла. Не могла ее постичь такая жалкая участь — ведь она перевернула столько жизней и многим не давала покоя! А сейчас вдруг о статуе просто забыли, решив, что она сгорела вместе с Пономарским двором.

Анника никому об этом не говорила, но она изменила свое мнение. Потому-то она и спросила Линдрота там, на Лобном месте, могут ли мертвые говорить с живыми.

Анника знала, что и Давид думает о том же.

Фантазия и чувства даны человеку прежде всего затем, чтобы понимать, что думают и чувствуют другие живые существа, — и, вероятно, это не связано с тем, в какое время тебе выпало жить.

Давид, как и Андреас Виик, считал, что способность сопереживать есть у всего живого, вне зависимости от формы существования. Чувства и воображение даны не только человеку… Все живые существа наделены похожими свойствами. И поэтому, наверное, можно общаться с животными, птицами, цветами. У нас есть что-то общее со всеми живыми существами и со всем, что когда-то было живым. Смерть — не конец жизни, а только новая форма существования.

Но Анника не заходила в своих размышлениях так далеко. Она больше думала о том, что фантазия и способность сопереживать даны только человеку, и поэтому на нем лежит огромная ответственность. Ответственность за природу и за все живое. То, что человек наделен фантазией, накладывает на него определенные обязательства.

Поставить себя на место Эмилии было несложно. Подумаешь, какие-то две сотни лет — это почти вчера, почти сегодня.

Отчетливее всего образ Эмилии вырисовывался в письмах Магдалены. Подруга тщательно обдумывала все ее мысли, точно цитировала ее письма и старательно отвечала на все ее вопросы. В письмах Магдалены больше говорилось об Эмилии, чем о самой Магдалене. Если Эмилия посвятила свою жизнь Андреасу, то Магдалена жила ради Эмилии и отчасти ради Андреаса. Во всяком случае, так казалось Аннике.

Значит, в то время люди жили не ради себя, а ради своих ближних?

А сейчас?

Занятая этими мыслями, Анника тайком взяла магнитофон Юнаса и еще раз прослушала все письма, а также первую кассету, которую Юнас записал в день своего рождения, когда они стояли в темноте перед Селандерским поместьем. Ту кассету, где Давиду и Юнасу послышался шепот: «В летней комнате… я… Эмилия…».

Раньше никакого шепота Анника не слышала. Она не принимала всерьез слова Давида и Юнаса, относилась к их догадкам скептически и считала, что все это глупые выдумки.

Зато теперь она отчетливо слышала голос на пленке.

Но это еще не все! Голос был еще на одной кассете, чего ни Давид, ни Юнас не заметили!

Запись была сделана за день до вскрытия склепа. В ожидании Линдрота дети бродили по церкви. На хорах отец Давида играл на органе. Юнас решил пока что подготовиться к завтрашнему репортажу и потренировать голос. Он хотел добиться нужного сдержанного тона, как у журналистов, которые делают репортажи с королевских похорон. Обстановка была подходящая, и Юнас увлеченно репетировал.

Он, как обычно, описывал все подряд — кафедру проповедника, алтарь, надгробные надписи и так далее. Давид был рядом с ним, Анника стояла чуть поодаль. Вдруг Давид сказал, что ему немного прохладно и что он хочет выйти на улицу. Аннике тоже показалось, что откуда-то дует.

— Тогда давай выйдем! — сказала она Давиду.

В ту же минуту орган замолчал, и на кассете зазвучал чей-то голос! Чужой голос! Тот же, что и раньше.

Анника услышала его сразу же, с самого первого раза. Она перематывала пленку и слушала снова и снова. Нет, ей не померещилось — голос звучал все отчетливее.

Был ли это голос Эмилии?.. Из глубины веков?

Как и тогда, сначала было сложно понять, что он говорит. Было ясно, что это какие-то слова, но какие, Анника разобрать не могла. Сообщение было совсем короткое, всего несколько слов, таких же обрывочных, как и раньше.

Наконец, Аннике показалось, что она слышит: «письма».

Точно так же, как в прошлый раз, когда голос произнес: «В летней комнате». А ведь тогда они действительно нашли эту комнату. Но письма? Какие письма? Ведь они уже нашли письма.

Но в любом случае это было потрясающее открытие! Анника позвонила Давиду и попросила его прийти послушать.

Давид тоже услышал голос, но он по-другому понял послание. Ему показалось, что голос говорит: «епископ». Это было еще непонятнее. Какой епископ? Современный или современник Эмилии?

Зато Давид сделал еще одно интересное наблюдение.

После пикника, возвращаясь с Лобного места, Линдрот заговорил о словах на музыку, которую написал отец Давида.

Линдрот рассказал, что когда он стоял у могилы Андреаса, его словно озарило. Прежде он все беспокоился, что никак не может придумать слова, но в ту минуту он об этом и думать забыл. И вдруг в его голове пронеслись слова песни. Он одновременно и видел, и слышал их. Потом все пропало.

Он чувствовал, что это правильные слова. Удивительно, но к этой музыке мог подойти только один текст. Нужно было найти его, найти эти слова, это содержание. А там, на Лобном месте, эти слова наконец-то мелькнули в его голове, а потом снова исчезли как сон.

Странно, но Давид тоже был уверен, что этот текст где-то уже существует. Ведь во сне он слышал каждое слово из песни, которую пела девочка, а когда проснулся, то все забыл.

Его отец, Сванте, конечно же, не сомневался, что сам сочинил мелодию, хотя Давид говорил ему, что слышал эту музыку во сне.

— Такого не может быть, — отвечал Сванте. — Конечно, если только вся музыка уже написана и хранится в каком-то тайном месте, а композиторы просто находят ее и записывают. Знаешь, это все равно, будто утверждать, что и книги тоже все написаны, а писатель просто извлекает их из невидимого метафизического архива. Но как-то мне в это не верится, — добавил отец, смеясь.

Вечером Давид поехал в Селандерское поместье проведать селандриан. На нем появились бутоны, и Давид хотел посмотреть, насколько они выросли. Бутоны были уже совсем большие, вот-вот распустятся. Давид пробыл там совсем недолго.

На обратном пути он заехал в церковь. Он знал, что Сванте там.

Войдя внутрь, кроме звуков органа Давид услышал громкий стук клавиш пишущей машинки. На скамье посреди церкви сидел Линдрот. Вероятно, на него нашло вдохновение — он изо всех сил бил по клавишам и не заметил Давида. Пастор шумно дышал и так сильно выдыхал, что его пышные брови подпрыгивали. Давид осторожно встал сзади и заглянул ему через плечо.

Линдрот поднял глаза и увидел его.

— Давид, у тебя, случайно, нет этих горьких конфеток, ну, как у Юнаса? — осторожно спросил он.

— Вы имеете в виду «салмиак»? К сожалению, нет.

— Жаль. Они такие бодрящие, эти его конфетки. — Линдрот снова опустил глаза, глядя на то, что напечатал. — А я тут сочиняю слова к музыке Сванте. Я слушаю его музыку, и ко мне приходят слова.

— Тогда не буду вам мешать, — сказал Давид.

— Ты не мешаешь. Я уже нашел их, — уверенно произнес Линдрот и радостно поглядел на Давида.

— Можно, я прочту? Линдрот кивнул, и Давид прочел:

Цветик, цветик, синий цветик! Ты скажи мне, ты ответь мне! Тихо в поле, тихо в небе, Тишина на белом свете…

Давид опустился на скамью рядом с Линдротом. Слова были ему знакомы. Он уже где-то слышал их и вдруг почувствовал, что знает их все, даже те, которые Линдротом еще не записаны.

Давид вдруг начал читать наизусть. Линдрот взглянул на него, но ничуть не удивился. Давид читал, а пастор печатал, и его брови подпрыгивали в такт участившемуся дыханию. Давид диктовал, и Линдрот записывал:

Цветик, цветик, ты же знаешь, Синий цветик, ты же помнишь, Расскажи мне, нашепчи мне, Дуновеньем укажи мне!

Давид замолчал, и Линдрот перестал печатать. Радостно улыбаясь, он перечитал написанное.

— Да, правильно, — сказал он. — А что, Давид, не такие уж мы с тобой простофили.

Давид улыбнулся, он тоже вдруг почувствовал необыкновенную радость, спокойствие и умиротворение.

Линдрот еще раз посмотрел на листок бумаги и внимательно перечитал. Потом нахмурил брови и произнес:

— Мы ничего не забыли? Или, может, стоит еще немного, так сказать, поднапрячься… Что скажешь, Давид?

Но ему никто не ответил. Он повернулся и поискал Давида глазами. Потом позвал его… Но Давид исчез.

— Куда он подевался? Надо же, как он вдруг заторопился! — Линдрот решил, что все-таки надо еще поработать. Начало пошло очень удачно. Интересно, может, ему удастся еще что-нибудь сочинить.

А Давид сел на велосипед и по привычке поехал к Селандерскому поместью. Оставив велосипед у калитки, он обошел сад. Сейчас цвели уже все розовые кусты, и в вечернем воздухе благоухали белые розы.

Из своей норки вылезла жаба и поскакала по тропинке. У жаб такие красивые глаза… Давид наклонился, жаба замерла, и они долго смотрели друг на друга. Давиду захотелось прочитать ее мысли. «Интересно, — улыбнувшись, подумал он, — а ей бы хотелось знать, о чем думаю я?»

Тут он услышал, как в доме зазвонил телефон. Он побежал в дом. Телефон все звонил. Давид снял трубку. Это была Юлия.

— Добрый вечер, Давид…

— Добрый вечер…

— Ты, кажется, немного запыхался?

— Да, я был в саду и услышал телефон… А кстати, который час? Мне казалось, уже поздно.

— Да? Я об этом не подумала. Я перестала следить за временем…

Юлия тихо засмеялась.

— Да нет, ничего страшного, — сказал Давид.

— Ну что, Давид, как дела? Селандриан еще не распустился?

— Нет, по крайней мере, когда я здесь был несколько часов назад, он еще не цвел, хотя на нем уже крупные бутоны.

— Обычно бутоны раскрываются очень быстро, а селандриан всегда расцветает ночью.

— Тогда проверю еще раз перед тем, как уходить.

— Проверь, Давид. И как следует ухаживай за ним!

— Обещаю.

— Да, вот еще, твой последний ход конем…

— Который подсказал мне навозный жук?

— Да-а, представляешь, это был решающий удар!

— Правда? Как же это?

— Мне пришлось своей королевой съесть твою королеву и еще раз объявить тебе шах! Что, испугался?

— Да нет, не особенно, но… По-моему, это был немного странный ход.

— Все зависит от того, зачем ты так пошел. Но следующий ход, Давид, очень важный. От него будет зависеть исход игры.

— Да?

— Да, так что хорошенечко подумай. Спокойной ночи, Давид!

— Спокойной ночи.

Давид повесил трубку и покачал головой. Какая странная эта Юлия. Он вдруг подумал, что они ни разу не договаривались о времени, когда она будет звонить, чтобы точно застать его на месте, но, тем не менее, она всегда заставала его в дверях. То ли она все время сидела у телефона, то ли у нее было какое-то шестое чувство. Когда он брал трубку, Юлия никогда не удивлялась. Да и он не удивлялся, слыша в трубке ее голос. Играть с ней в шахматы стало для Давида привычкой.

Юлия сказала, что следующий ход — очень важный. Что ж, придется ему как следует подумать.

Давид уже пошел к двери, но вдруг вспомнил, что Юлия сказала о селандриане. Надо еще раз проверить бутоны.

И уже с порога он увидел, что селандриан распустился!

Он цвел синими цветами. Пока Давид подходил к нему, эти большие синие цветы дрожали, мягко покачиваясь на своих ножках.

Когда он приблизился к селандриану, цветы перестали дрожать и замерли, словно, затаив дыхание, слушали, как Давид, наклонившись, стал нежно насвистывать мелодию из своего сна.