Последний присяжный

Гришем Джон

Девять лет назад тихий южный городок был потрясен сенсационным процессом! Наследник одной из могущественнейших семей штата получил пожизненный срок за жестокое убийство молодой красивой вдовы... Все помнят, как он угрожал присяжным местью во время суда. И теперь, девять лет спустя, он досрочно освобожден — и вернулся, чтобы выполнить обещанное!

 

Часть первая

 

Глава 1

После нескольких десятилетий упорно-неудовлетворительного и ласково-нерадивого управления газета «Форд каунти таймс» обанкротилась. Это случилось в 1970-м. Ее владелице и издательнице мисс Эмме Коудл было девяносто три года, и она доживала свой век в доме для престарелых в Тьюпело, прикованная к постели. Редактору газеты, ее сыну Уилсону Коудлу, было за семьдесят, и в голове у него, в верхней части скошенного, непропорционально длинного лба, от Первой мировой войны осталась металлическая заплатка. Заплатку закрывал аккуратный кружок вживленной темной кожи, и всю свою взрослую жизнь Уилсону Коудлу приходилось терпеть кличку Пятно. Пятно, сделай то. Пятно, сделай это. Пятно, сюда. Пятно, туда.

В молодые годы он писал о городских собраниях, футбольных матчах, выборах, судебных заседаниях, церковных мероприятиях — словом, обо всех событиях общественной жизни округа Форд. Он был отличным репортером, всегда старался докопаться до сути и обладал хорошей интуицией. Судя по всему, черепно-мозговая травма не повлияла на журналистские способности, но в какой-то момент после Второй мировой «заплатка», очевидно, сместилась, и мистер Коудл перестал писать что бы то ни было, кроме некрологов. Зато некрологи он обожал. Сочинению каждого посвящал много часов. Его длинные панегирики являли собой образцы риторической прозы, в них он подробно описывал жизненный путь даже самых незначительных представителей округа Форд. А уж материалам на смерть богатого или знаменитого гражданина отводилась вся первая полоса — такие события мистер Коудл использовал сполна. Он не пропускал ни одних похорон, ни одних поминок и никогда не писал о покойных ничего дурного. Всякого покидающего земную юдоль он увенчивал славой. Поэтому округ Форд был лучшим местом для того, чтобы умереть. И Пятно пользовался большой популярностью, несмотря на свое безумие.

Единственный серьезный кризис в его журналистской карьере произошел в 1967 году, когда движение за гражданские права добралось наконец и до округа Форд. Газета никогда не давала ни малейшего повода заподозрить ее в расовой терпимости. Ни одно черное лицо не появилось на ее страницах, за исключением тех, которые принадлежали преступникам либо подозреваемым в совершении преступлений. Никаких объявлений о бракосочетаниях чернокожих. Никаких упоминаний о чернокожих учениках, окончивших школу с отличием, или успехах «их» бейсбольных команд. Но в 1967 году мистер Коудл сделал поразительное открытие. Проснувшись однажды утром, он вдруг осознал, что в округе Форд умирают также и чернокожие и что их уход в мир иной не получает должного отражения в прессе. Это был неизведанный океан, таивший в себе огромные возможности для автора некрологов, и мистер Коудл отважно пустился в плавание по его опасным просторам. В среду восьмого марта 1967 года «Таймс» стала первой принадлежащей белому хозяину еженедельной газетой в Миссисипи, поместившей сообщение о смерти чернокожего. На первый взгляд публикация прошла незамеченной.

На следующей неделе мистер Коудл поместил уже три «черных» некролога, и пошли разговоры. А к концу месяца над газетой нависла угроза всеобщего бойкота, читатели отказывались от подписки, рекламодатели и желающие поместить частные объявления придерживали свои деньги. Мистер Коудл прекрасно понимал, что происходит, но был слишком впечатлен своим новым статусом борца за расовое равенство, чтобы обращать внимание на такие банальные вещи, как доходы. Через полтора месяца после публикации первого исторического некролога он изложил на первой полосе крупным шрифтом свое новое издательское кредо, доходчиво объяснив публике, что намерен печатать все, что ему, черт побери, нравится, а если кому-то из белых это не по душе, пусть не рассчитывает на собственный некролог.

В Миссисипи достойный переход в мир иной — важная составляющая часть жизни как для белых, так и для черных, и мысль о том, чтобы быть упокоенным, лишившись привилегии посмертной славы, которую Пятно обеспечивал каждому своим хвалебным некрологом, для большинства белых граждан оказалась невыносимой. Притом что никто не усомнился: он достаточно безумен, чтобы привести угрозу в исполнение.

Следующий номер газеты изобиловал обоими типами некрологов, «белыми» и «черными», все они были расположены в строго алфавитном порядке, без какой бы то ни было дискриминации. Газета разошлась полностью, и начался короткий период процветания.

Банкротство было названо вынужденным — будто кто-то мог стремиться к нему добровольно. Крупнейшим кредитором стал хозяин типографии из Мемфиса, которому газета задолжала шестьдесят тысяч долларов. Были и другие, уже более полугода ожидавшие погашения долгов. Возвращения кредита требовал и старейший залоговый банк.

Я был в редакции новичком, но кое-какие слухи доходили и до меня. Когда низкорослый человек в остроносых туфлях с важным видом вошел через парадную дверь и заявил, что ему нужен Уилсон Коудл, я как раз сидел в приемной на столе и читал журнал.

— Он в Ритуальном доме, — сказал я.

Карлик оказался самоуверенным. Из-под полы мятого морского кителя у него явно выпирал пистолет, так носят оружие, когда хотят, чтобы его заметили. Вероятно, у него было разрешение, хотя в округе Форд оно в общем-то и не требовалось, по крайней мере в 1970 году.

— Мне необходимо передать ему бумаги, — заявил карлик, помахивая конвертом.

Я не собирался ему помогать, но и грубить карлику было неловко. Даже вооруженному.

— Мистер Коудл в Ритуальном доме, — повторил я.

— Тогда я оставляю это вам для передачи ему, — решил лилипут.

Хотя я прожил в здешних местах меньше двух месяцев, а до того учился в колледже на Севере, кое-что уже успел усвоить. Например, я понимал, что добрые вести с нарочным не присылают. Их отправляют по почте или передают из рук в руки, но с курьером — никогда. В этих бумагах таилась какая-то неприятность, и я не хотел иметь к ней никакого отношения.

— Я не возьму ваши бумаги, — сказал я и отвел глаза.

Согласно законам природы, карликам положено быть покладистыми и мирными, этот парень не составлял исключения. Пистолет он прихватил для храбрости. Курьер с самодовольной ухмылкой окинул взглядом приемную, понял, что ситуация безвыходная, поэтому с показной театральностью засунул конверт обратно в карман и спросил:

— И где находится этот Ритуальный дом?

Я, как мог, объяснил, и он ушел. Час спустя приковылял Пятно, размахивая теми самыми бумагами и истерически завывая.

— Все кончено! Все кончено! — повторял он, передавая мне ходатайство о вынужденном банкротстве. Секретарша Маргарет Райт и репортер Харди, выбежавшие из соседней комнаты, пытались успокоить хозяина. Но он сидел в кресле, упершись локтями в колени, обхватив голову руками, и жалобно всхлипывал. Я начал читать ходатайство вслух, чтобы довести до всеобщего сведения.

В нем говорилось, что мистеру Коудлу надлежит через неделю явиться в Оксфорд для встречи с кредиторами в присутствии судьи, который и примет решение: будет ли газета продолжать функционировать до тех пор, пока опекунский совет не разберется в деле по существу. Маргарет и Харди наверняка были больше озабочены потерей работы, чем нервным срывом мистера Коудла, однако оставались рядом и сочувственно поглаживали его по плечу.

Внезапно рыдания стихли, мистер Коудл встал, закусив губу, и объявил:

— Я должен сообщить маме.

Мы, трое, переглянулись. Слабое сердце Эммы Коудл продолжало биться, едва заметно — ровно настолько, насколько требовалось, чтобы отсрочить похороны. Она не соображала даже, какого цвета желе, коим ее потчевали, жизнь округа Форд и его газеты тем паче была для нее чем-то потусторонним. Она была слепа, глуха и весила менее восьмидесяти фунтов. И вот с таким-то человеком Пятно вознамерился обсудить вопрос вынужденного банкротства. В этот момент я понял, что и сам он уже не с нами.

Снова заплакав, мистер Коудл удалился. А спустя полгода мне пришлось писать некролог в связи с его кончиной.

Поскольку у меня за плечами как-никак был колледж и в последнее время я фактически вел газету, Харди и Маргарет с надеждой воззрились на меня, ожидая полезного совета. Я журналист, а не юрист, и тем не менее пообещал отнести бумаги семейному адвокату Коудлов, чьими рекомендациями нам и следовало руководствоваться. Кисло улыбнувшись, мои коллеги вернулись к работе.

В полдень, купив упаковку пива в магазине самообслуживания «Куинси» в Нижнем городе, районе Клэнтона, населенном чернокожими, я отправился на своем «спитфайре» прокатиться куда подальше. Стоял конец февраля, но было необычно тепло, поэтому я опустил верх машины и устремился к озеру, размышляя — не впервой — о том, что, собственно, я делаю здесь, в округе Форд, штат Миссисипи.

* * *

Я вырос в Мемфисе, потом пять лет изучал журналистику в Нью-Йорке, точнее, неподалеку, в Сиракьюсе, пока бабушке не надоело платить за мое затянувшееся образование. Выдающихся успехов в учебе я не достиг, но до окончания колледжа мне оставался всего год. Может быть, полтора. У бабушки, у Би-Би, была куча денег, однако она не любила их тратить и, кое-как вытерпев пять лет, решила, что я уже заложил основу знаний, способную обеспечить мои дальнейшие возможности. Когда бабушка перестала меня финансировать, я очень расстроился, но не жаловался — во всяком случае, ей. Я был ее единственным внуком, и перспектива унаследовать когда-нибудь ее имущество и состояние казалась счастьем.

От занятий журналистикой голова у меня болела, как с похмелья. На заре своей учебы в Сиракьюсе я честолюбиво мечтал со временем заняться журналистскими расследованиями в «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост», спасать мир от коррупции и загрязнения окружающей среды, расточительства правительства и несправедливости, от которой страдают слабые и угнетенные. Впереди мне мерещилось множество Пулитцеровских премий. После приблизительно года подобных мечтаний я увидел фильм про иностранного корреспондента, который гонялся по всему свету за войнами, соблазнял красавиц и каким-то чудом находил при этом время писать статьи, отмечаемые всевозможными наградами. Он говорил на восьми языках, носил бороду, военные ботинки и накрахмаленную форму цвета хаки, на которой ни при каких обстоятельствах не появлялось ни морщинки. Я решил стать таким журналистом. Отрастил бороду, купил ботинки и форму, попробовал учить немецкий и вести свой донжуанский список. Когда мои оценки неудержимо поползли вниз и я начал скатываться в придонную часть классного списка, меня вдруг увлекла идея работать в газете какого-нибудь маленького городка. Я не могу объяснить этого влечения, разве что дело в том, что как раз в те времена я познакомился и подружился с Ником Дайнером.

Он был родом из сельскохозяйственного района Индианы, и его семья уже несколько десятилетий владела весьма процветающей газетой окружного масштаба. Он ездил на восхитительной маленькой «альфа-ромео» и никогда не испытывал недостатка в деньгах. Мы тесно сошлись.

Ник был очень способным молодым человеком, мог бы стать врачом, юристом или инженером. Однако его единственным желанием было вернуться в Индиану и встать во главе семейного бизнеса. Это озадачивало меня до тех пор, пока однажды вечером мы не напились и он не рассказал мне, какую прибыль ежегодно получает его отец от их маленького еженедельника тиражом в шесть тысяч. Это золотая мина, утверждал он. Только местные новости, объявления о свадьбах, информация о жизни прихода, списки геройски павших на войне, спортивные новости, фотографии баскетбольной команды, немного кулинарных рецептов, немного некрологов и очень много рекламы. Ну, еще небольшая толика политики, но никакого участия в разборках. Вот и все — остается лишь подсчитывать барыши. Отец Ника был миллионером. По словам моего друга, в сфере подобной безмятежной, ненавязчивой журналистики деньги росли на деревьях.

Мне все это очень понравилось. Еще до окончания четвертого курса, которому суждено было оказаться последним, я прошел летнюю стажировку в скромном еженедельнике некоего арканзасского городка, затерявшегося в Озаркских горах. Платили мне какую-то мелочь, но на Би-Би произвело большое впечатление то, что у меня появилась официальная работа. Каждую неделю я посылал ей свежий выпуск, добрая половина которого была написана мной. Владелец, он же редактор, он же издатель, очаровательный старый джентльмен, не мог нарадоваться, что получил репортера, жаждавшего писать. Он был весьма богат.

После пяти лет учебы в Сиракьюсе оценки мои оказались безнадежными, и колодец иссяк. Я вернулся в Мемфис, навестил Би-Би, поблагодарил за щедрость и заверил, что люблю ее. Бабушка посоветовала мне найти работу.

В то время сестра Уилсона Коудла жила в Мемфисе, и на одном из традиционных светских чаепитий они познакомились с Би-Би. Последовал обмен телефонными звонками, после чего мне велели паковать вещи и отправляться в Клэнтон, штат Миссисипи, где меня с нетерпением поджидал Пятно. Поговорив со мной часок, чтобы как-то сориентировать, он отпустил меня в свободное плавание по округу Форд.

В очередном номере Коудл поместил симпатичный маленький рассказ обо мне, с фотографией, в котором представил меня как «молодого специалиста», работающего отныне в местной «Таймс». Этот материал занял большую часть первой полосы — в те времена новостей было немного.

В статье содержались две чудовищные ошибки, последствия которых я испытывал на себе много лет. Первая, и менее значительная, состояла в том, что Сиракьюсский колледж был отныне причислен к «Лиге плюща», во всяком случае, если верить Пятну. Он сообщил своим читателям, что я получил образование в Сиракьюсе, в университете, входящем в «Лигу плюща». Лишь месяц спустя нашелся человек, который обратил внимание на эту ошибку. Я уж начал было верить, что газету никто не читает или, что еще хуже, те, кто ее читает, — законченные идиоты.

Вторая ошибка изменила мою жизнь. При рождении я был наречен Джойнером Уильямом Трейнором и до двадцати лет упорно пытался выведать у родителей, как двум, казалось бы, интеллигентным людям пришло в голову назвать ребенка Джойнером. В конце концов кто-то проговорился, что один из моих родителей (при этом оба категорически отрицали свою ответственность) настоял на имени Джойнер в качестве оливковой ветви мира, адресованной какому-то родственнику, с коим семейство мое состояло в наследственной вражде, но у которого, по слухам, водились деньги. Я так никогда и не увидел человека, в честь которого был назван. Он умер, не выказав ни малейшего желания сблизиться со мной, а я на всю жизнь остался с дурацким именем. Поступая в колледж, я записался Джеем Уильямом, что звучало весьма претенциозно для восемнадцатилетнего парня. Годы, связанные с Вьетнамом, бунтами ветеранов, движениями протеста и социальными сдвигами, убедили меня, что «Джей Уильям» звучит слишком корпоративно, слишком «высокопоставленно», и я стал Уиллом.

Пятно звал меня по-разному: то Уиллом, то Уильямом, то Биллом, то даже Билли, а поскольку я откликался на все имена, никогда нельзя было угадать, что еще придет ему в голову. И точно, в газете под моей улыбающейся физиономией стояло новое имя: Уилли Трейнор. Я был в ужасе. Даже в дурном сне я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь назвал меня Уилли. Ни в школе в Мемфисе, ни в колледже в Нью-Йорке я не встретил ни одного человека, которого звали бы Уилли. Я не был примерным мальчиком. Я водил «спитфайр-триумф» и носил длинные волосы.

Что я скажу теперь своим товарищам по землячеству в Сиракьюсе? А что я скажу Би-Би?

Безвылазно проведя в своей комнате два дня, я набрался храбрости и решил попросить Пятно как-нибудь это исправить. Я не знал, как именно, но это была его ошибка, черт побери. Первым, с кем я столкнулся, придя в редакцию, оказался Дейви Басс по кличке Болтун, редактор спортивного раздела.

— А что, очень современно, — сказал он. Я поплелся за ним в его кабинет в поисках совета.

— Уилли — вовсе не мое имя, — сообщил я.

— Теперь — твое.

— Меня зовут Уилл.

— Брось, здесь это понравится. Шустрый парень с Севера, с длинными волосами, в маленькой иностранной спортивной машине. Да еще, черт возьми, с таким именем, как Уилли! Здешняя публика будет считать тебя суперсовременным. Вспомни Джо Уилли.

— Кто такой Джо Уилли?

— Джо Уилли Намас.

— Ах, этот...

— Ну да, он, как и ты, янки, из Пенсильвании или откуда-то там еще, но, очутившись в Алабаме, сменил имя Джозеф Уильям на Джо Уилли. Девушки табунами ходили за ним по пятам.

Мне немного полегчало. В 1970 году Джо Намас был, пожалуй, самым знаменитым в стране спортсменом. На обратном пути, в машине, я мысленно твердил: «Уилли, Уилли», и недели через две стал привыкать к новому имени. Все называли меня Уилли и не испытывали неловкости, ведь у меня было такое простецкое имя.

Би-Би я сказал, что это мой временный псевдоним.

* * *

Выпуски «Таймс» были тонюсенькие, и я сразу понял, что дела у газетенки, перегруженной некрологами и испытывающей недостаток в новостях и рекламе, плохи. Служащие были недовольны, но терпели и сохраняли лояльность: в 1970-м в округе Форд работа на дороге не валялась. Через неделю даже мне, новичку, стало ясно, что газета убыточна. Некрологи, в отличие от рекламы, не оплачиваются. Пятно проводил львиную долю времени в своем заваленном бумагами кабинете, где большей частью дремал, а просыпаясь, звонил в бюро ритуальных услуг. Иногда звонили ему. Иногда родственники только что испустившего последний вздох какого-нибудь дядюшки Уилбера заезжали, чтобы вручить мистеру Коудлу длинное, цветисто написанное от руки жизнеописание новопреставившегося, которое Пятно жадно выхватывал у них из рук и почтительно нес к себе на стол.

Потом, запершись, он писал, редактировал, уточнял и переписывал до тех пор, пока текст не достигал совершенства.

Он сказал, что весь округ в моем распоряжении. В газете был еще один репортер общего профиля, Бэгги Сагс, вечно пьяный старый козел, который часами слонялся по зданию суда, расположенному на другой стороне площади, вынюхивая, собирая сплетни и попивая бурбон в маленьком «клубе» вышедших в тираж адвокатов, слишком старых и пьющих, чтобы продолжать практиковать. А Бэгги, как я вскоре выяснил, был слишком ленив, чтобы проверять информацию, полученную из своих источников, и рыть землю в поисках чего-либо интересного, так что первую полосу то и дело «украшал» какой-нибудь его занудный отчет о пограничном споре землевладельцев или об избиении жены мужем.

Маргарет, секретарша, практически руководила редакцией, деликатно, как добропорядочная христианка, позволяя Пятну думать, что босс — он. Ей было немного за пятьдесят, и она уже двадцать лет добросовестно трудилась в газете. Для «Таймс» она была скалой, якорем, стержнем, вокруг которого все и крутилось. Говорила Маргарет тихо, вела себя чуть ли не робко и с первого дня трепетала передо мной, поскольку я был из Мемфиса и пять лет учился на Севере. Я очень отпирался, чтобы никто не подумал, будто я кичусь своей «принадлежностью» к «Лиге плюща», но в то же время не возражал, чтобы местная деревенщина понимала, сколь превосходное образование получил.

Мы с Маргарет подружились, частенько сплетничали, и уже через неделю она подтвердила то, о чем я и сам подозревал: мистер Коудл действительно сумасшедший, а финансовое положение газеты — бедственное. Но, заметила Маргарет, у Коудлов есть семейный капитал!

Мне потребовалось несколько лет, чтобы раскрыть эту тайну.

В Миссисипи семейный капитал никогда не путали с богатством. Он не имел ничего общего с деньгами и прочими доходами. Семейный капитал означал положение, которое имел человек белый, получивший образование чуть выше среднего, родившийся в большом доме с колоннами — желательно окруженном хлопковыми или соевыми полями, хотя не обязательно, — выпестованный любимой черной нянькой по имени Бесси или Перл при участии слепо обожающих его дедушек-бабушек, некогда владевших предками Бесси или Перл, и с рождения впитавший строго внушенное ему представление о себе как о представителе привилегированного общественного сословия. Земельные угодья и доверительная собственность имели кое-какое значение, но Миссисипи кишел несостоятельными аристократами, унаследовавшими лишь статус представителя рода, обладающего «семейным капиталом», который нельзя приобрести, которым владеют по праву рождения.

Адвокат Коудлов объяснил мне, в предельно сжатой форме, реальную стоимость их «семейного капитала».

— Они бедны как церковные мыши, — проговорил он, когда я, усевшись в потертое кожаное кресло, посмотрел на него поверх широченного старинного письменного стола красного дерева. Адвоката звали Уолтер Салливан из престижной фирмы «Салливан и О'Хара». Престижной для округа Форд, разумеется, — всего семь адвокатов. Изучив ходатайство о вынужденном банкротстве, юрист пустился в рассуждения о Коудлах, о деньгах, которые у них были прежде, и о том, как их неразумное управление некогда прибыльным изданием довело хозяина газеты до краха. Он произвел экскурс в семейную историю тридцатилетней давности, когда дело вела мисс Эмма: тогда у «Таймс» было пять тысяч подписчиков и все полосы газеты пестрели рекламой. Она держала в Залоговом банке депозит на полмиллиона долларов — просто так, на черный день.

Потом умер ее супруг, она вышла замуж за местного алкоголика, на двадцать лет моложе ее. Трезвый, несмотря на свою полуграмотность, он воображал себя непризнанным поэтом и эссеистом. Нежно любя, мисс Эмма сделала мужа соредактором, что позволяло ему писать длинные передовицы, изничтожая все, что двигалось, в округе Форд. Это стало началом конца. Пятно ненавидел своего отчима, чувство было взаимным, их отношения в конце концов разрешились одним из самых живописных кулачных боев в истории центральной части Клэнтона. Битва состоялась на главной площади, на тротуаре перед редакцией «Таймс», на глазах у огромной толпы изумленных зрителей. Горожане были уверены, что голова Пятна, и без того слабая, получила в тот день дополнительную травму. Вскоре после этого он и перестал писать что бы то ни было, кроме проклятых некрологов.

Молодой муж сбежал с деньгами мисс Эммы, сердце ее было разбито, и она превратилась в затворницу.

— Когда-то это была замечательная газета, — заключил мистер Салливан. — А теперь посмотрите: подписка — менее тысячи двухсот экземпляров, долги... Словом, банкротство.

— Что будет делать суд? — спросил я.

— Постарается найти покупателя.

— Покупателя?

— Да, кто-нибудь купит ее. Округу ведь нужна газета.

Мне на память тут же пришли два человека — Ник Дайнер и Би-Би. Семья Ника разбогатела благодаря еженедельной окружной газете. Би-Би изначально располагала средствами и имела всего одного внука. Сердце у меня заколотилось — я почуял свой шанс.

Мистер Салливан внимательно наблюдал за мной, совершенно очевидно понимая, о чем я думаю.

— Сейчас ее можно получить почти даром, — сказал он.

— Это за сколько? — поинтересовался я с доверчивостью неопытного двадцатитрехлетнего репортера, имеющего бабку, въедливую, как щелочное мыло.

— Вероятно, тысяч за пятьдесят. Двадцать пять — за саму газету и двадцать пять, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Большая часть долгов может быть списана за несостоятельностью должника, после чего с теми кредиторами, в которых вы заинтересованы, можно начать новые переговоры. — Юрист сделал паузу, наклонился вперед, упершись локтями в стол, и приподнял седеющие брови, демонстрируя напряженную мыслительную деятельность. — Знаете, это может оказаться настоящей золотой жилой.

* * *

Би-Би не имела обыкновения вкладывать деньги в «золотые жилы», но мое беспрерывное трехдневное «качание помпы» увенчалось успехом: я покидал Мемфис с чеком на 50 000 долларов, который передал мистеру Салливану и который тот, в свою очередь, поместил на счет доверительного фонда, одновременно подав в суд ходатайство о продаже газеты. Судья, реликт, наподобие мисс Эммы, добродушно кивнул и нацарапал подпись на ордере, сделавшем меня новым владельцем «Форд каунти таймс».

Чтобы быть принятым за своего в округе Форд, нужно иметь за плечами не менее трех поколений местных жителей. Невзирая ни на какие деньги, ни на какую родословную, нельзя просто так приехать сюда и рассчитывать на доверие. Темное облако подозрительности витало над каждым пришельцем, и я не составлял исключения. Местный обычай состоял в том, чтобы проявлять едва ли не избыточную теплоту, любезность и вежливость, порой это весьма утомительно. В центре города местные жители раскланиваются и вступают в беседу с каждым встречным, справляются о здоровье, обсуждают погоду, приглашают приходить к ним в церковь. Они просто горят желанием общаться с приезжим.

Но они никогда по-настоящему не будут тебе доверять, если не знали твоего дедушку.

Как только распространился слух, что я, желторотый чужак из Мемфиса, купил газету за пятьдесят, а может быть, за сто или даже за двести тысяч долларов, поднялась волна слухов. Маргарет постоянно держала меня в их курсе. Поскольку я не женат, вероятно, я гомосексуалист. Поскольку я учился в Сиракьюсе, где бы этот Сиракьюс ни находился, возможно, я коммунист. Или того хуже — либерал. Поскольку я родом из Мемфиса, не исключено, что у меня есть тайное намерение посеять смуту в округе Форд.

Однако, перешептывались они между собой, я теперь держу в руках все некрологи! Стало быть, я кое-что собой представляю!

Новая «Таймс» дебютировала 18 марта 1970 года, всего через три недели после того злосчастного дня, когда в редакцию прибыл карлик с бумагами. Газета достигала почти дюйма в толщину и изобиловала таким количеством фотографий, какое не снилось ни одному окружному еженедельнику. На снимках были представлены младшие отряды бойскаутов-волчат, девочки-скауты, школьные баскетбольные команды, члены клубов садоводов и клубов любителей книг, чайных клубов, групп по изучению Библии, взрослые софтбольные команды, совет добровольных помощников городского управления... Десятки фотографий. Я постарался охватить чуть ли не всех жителей округа. И покойные граждане не были забыты. Некрологи отличались чрезмерной пространностью. Не сомневаюсь, Пятно был горд, хотя ничему меня не учил.

Новости — только легкие и приятные. Никаких передовиц. Людям обычно нравится читать о преступлениях, поэтому в нижнем левом углу первой полосы я открыл рубрику «Криминальные заметки». На счастье, за неделю до того были украдены два пикапа. Эти угоны я преподнес так, словно ограбили Форт-Нокс.

В центре первой полосы красовался довольно крупный снимок нового состава редакции, так сказать, «новых властей»: Маргарет, Харди, Бэгги Сагс, я, наш фотограф Уайли Мик, Дейви Басс Болтун и Мелани Доган — ученица выпускного класса, подрабатывавшая у нас в свободное время. Я гордился своей командой. Десять дней кряду мы работали по двенадцать часов, и наш первый выпуск имел большой успех. Мы напечатали пять тысяч экземпляров и распродали все. Би-Би я послал целую кипу, на нее это произвело огромное впечатление.

В течение следующего месяца «Таймс» постепенно обретала новый облик, я изо всех сил старался показать, какой именно вижу газету в будущем. В сельских районах Миссисипи перемен не любят, поэтому я решил не торопиться. Старая газета за пять десятков лет почти не менялась и наконец обанкротилась. Я печатал больше новостей, продавал больше места под рекламу, насыщал страницы все большим и большим количеством всевозможных фотографий. И добросовестно трудился над некрологами.

Я никогда не был склонен работать по много часов в день, но с тех пор, как стал владельцем, словно забыл о времени. Я был слишком молод и слишком занят, чтобы бояться. В двадцать три года благодаря везению, удачному стечению обстоятельств и богатой бабушке я вдруг стал хозяином еженедельной газеты. Если бы я колебался, пытался изучать конъюнктуру и искал совета у банкиров и бухгалтеров, безусловно, кто-нибудь образумил бы меня. Но когда тебе всего двадцать три, ты бесстрашен. У тебя ничего нет, а стало быть, и терять нечего.

По моим подсчетам, доходной газета могла стать через год. Поначалу прибыль увеличивалась медленно. А потом была убита Рода Кассело. Такова природа газетного бизнеса: после жестокого преступления продажи возрастают — люди жаждут знать подробности. За неделю до смерти Роды мы продавали две тысячи четыреста экземпляров, через неделю после — почти четыре тысячи.

Это оказалось необычное убийство.

* * *

Округ Форд был мирным местом, населенным либо христианами, либо людьми, выдававшими себя за таковых. Рукопашные схватки происходили постоянно, но в основном между представителями низших слоев общества, теми, кто околачивался в пивных барах и других злачных местах. Приблизительно раз в месяц какой-нибудь неотесанный фермер, не целясь, палил в соседа или в собственную жену, и каждый выходной в черных кварталах случалась поножовщина.

Однако подобные эпизоды редко заканчивались чьей-нибудь смертью.

Я владел газетой десять лет, с 1970-го по 1980-й, и за это время нам лишь несколько раз доводилось сообщать об убийствах. Притом ни одно из них не было преднамеренным, а уж такого жестокого, как убийство Роды Кассело, в этих краях точно никогда не бывало.

 

Глава 2

Рода Кассело жила в общине Бич-Хилл, в двенадцати милях к северу от Клэнтона, в скромном кирпичном домике серого цвета, стоявшем вблизи узкой асфальтированной дороги. На тщательно ухоженных клумбах перед ее домом не было ни единого сорняка, широкая лужайка с густой травой, отделявшая цветник от дороги, всегда была аккуратно подстрижена, а подъездная аллея посыпана белой щебенкой. По обе стороны от аллеи в беспорядке валялись самокаты, мячи и велосипеды: двое детишек Роды проводили большую часть дня, играя на лужайке, и лишь иногда отвлекались, чтобы поглазеть на проезжавшую мимо машину. До дома ближайших соседей, мистера и миссис Диси, можно было при желании добросить мяч.

Молодой муж Роды, купивший в свое время дом, где она теперь жила с детьми, погиб в автомобильной катастрофе в Техасе, и в двадцать восемь лет Рода осталась вдовой. На полученную за мужа страховку удалось выкупить дом и машину. Остаток Рода положила в банк, чтобы иметь скромную ежемесячную ренту, которая позволяла не работать, а заниматься детьми. По многу часов в день она ухаживала за огородом, поливала цветы, пропалывала сорняки, окапывала клумбы.

Рода была домоседкой. Старушки из Бич-Хилл считали ее образцовой вдовой: всегда дома, всегда печальна, на людях показывалась лишь в церкви. Хотя в церковь можно было бы ходить и чаще, шепотом добавляли они.

Сразу после смерти мужа Рода хотела вернуться к родственникам в Миссури (ни она, ни он не были уроженцами округа Форд, работа привела их сюда), но кредит за дом был выплачен, детям здесь нравилось, соседи оказались милыми людьми, а ее родственники очень уж интересовались, сколько денег осталось от страховки. Поэтому Рода продолжала жить в округе Форд, не отказываясь от мысли уехать, но и не двигаясь с места.

Рода Кассело была красивой женщиной, когда хотела ею быть, что случалось не часто. Стройную, но отнюдь не плоскую фигуру обычно скрывало либо свободное платье из хлопка, либо широкая полотняная роба, которую она надевала, когда трудилась в саду. Женщина почти не пользовалась косметикой, длинные льняные волосы собирала в пучок и закалывала на макушке. Большую часть ее рациона составляли собственноручно выращенные, экологически чистые фрукты и овощи, поэтому цвет блестящей кожи был отменно здоровым. Обычно здесь, в округе, такая привлекательная молодая вдова являлась объектом повышенного внимания, но Рода вела затворническую жизнь.

Тем не менее после трех лет траура ее стало обуревать беспокойство. Годы шли, моложе она не становилась. Однако была слишком молода и слишком хороша собой, чтобы все субботы проводить дома, не имея иных развлечений, кроме чтения на сон грядущий. А ведь где-то там, за пределами дома, — не в Бич-Хилл, разумеется, — шла жизнь.

И вот однажды Рода наняла жившую неподалеку молоденькую негритянку присмотреть за детьми, а сама отправилась на север по федеральному шоссе, ведущему в Теннесси, туда, где, по слухам, имелись приличные бары и танцевальные клубы и где, скорее всего, ей не грозила встреча со знакомыми. Она с удовольствием танцевала и флиртовала, но никогда не пила лишнего и всегда возвращалась домой рано. Такие поездки два-три раза в месяц вошли у нее в привычку.

Постепенно джинсы становились все более облегающими, танцы — все более бурными, а время возвращения все более поздним. Ее заметили, и в барах вдоль федеральной дороги о ней заговорили.

Прежде чем убить, он дважды следовал за ней до самого дома. Стоял март, и теплый атмосферный фронт принес надежду на необычно раннюю весну. Ночь выдалась темной, безлунной. Мишка, дворовый пес Кассело, первым учуял, когда тот крался за деревьями к дому. Чтобы предупредить лай и рычание, он заставил собаку замолчать навсегда.

Сыну Роды Майклу было пять лет, дочке Терезе — три. В своих одинаковых, всегда наутюженных пижамках с изображением любимых диснеевских персонажей они, не отрываясь, наблюдали за блестящими глазами матери, читавшей им историю про Иону и кита. Когда, уложив детей и поцеловав их на ночь, Рода погасила свет в их спальне, он был уже в доме.

Еще через час она выключила телевизор и заперла входную дверь, удивляясь, куда запропастился Мишка. Впрочем, он и прежде, случалось, задерживался, гоняясь по лесу за кроликами и белками. Пес спал на заднем крыльце и на заре будил ее своим воем. В спальне Рода скинула легкое платье и открыла дверь гардеробной, чтобы повесить одежду. Он поджидал ее там в темноте.

Обхватив сзади, закрыл ей рот толстой потной ладонью и сказал:

— У меня нож. Я убью и тебя, и твоих щенков! — Он помахал у нее перед глазами блестящим лезвием, зажатым в другой руке. — Поняла? — прошипел он ей в ухо.

Рода дрожала, но ей удалось кивнуть. Она не видела его, потому что он швырнул ее на пол гардеробной лицом вниз и заломил руки за спину. Потом сорвал с вешалки коричневый шерстяной шарф, подаренный когда-то старой тетушкой, и замотал ей лицо.

— Ни звука, — рычал он, — или прирежу детей! — Покончив с шарфом, он схватил ее за волосы, рывком заставил встать и поволок к кровати. Там приставил острие ножа ей к горлу и приказал: — Не сопротивляйся. Нож — вот он. — После чего разрезал трусики и начал насиловать.

Он хотел видеть ее глаза, эти прекрасные глаза, которые поразили его там, в клубе, как и роскошные длинные волосы. Дважды он угощал ее и танцевал с ней, но когда попытался обнять, она решительно отстранила его. «Попробуй теперь меня оттолкнуть», — бормотал он тихо, но так, чтобы она слышала.

«Джек Дэниелс» обеспечивал кураж часа на три, теперь от виски у него начал заплетаться язык. Он двигался медленно, не спешил, наслаждался и самодовольно бубнил что-то насчет настоящего мужчины, который сам берет все, что пожелает.

От запаха виски и пота ее тошнило, но она была слишком напугана, чтобы попытаться скинуть негодяя. Это могло его разозлить и заставить схватиться за нож. Немного придя в себя после первых минут неописуемого ужаса, Рода начала думать. Не шуметь. Чтобы дети не проснулись. Пустит ли он в ход нож, когда все будет кончено?

Его движения становились быстрее, бормотание — громче.

— Тише, детка, — не переставая сипел он, — а то познакомишься с ножиком.

Железная кровать скрипела (с непривычки, отметил он про себя) слишком громко, но ему было все равно.

Скрежет разбудил Майкла, Майкл разбудил Терезу. Дети выскользнули из своей комнаты и, крадучись, пошли по темному коридору — посмотреть, что происходит. Майкл открыл дверь спальни, увидел странного мужчину, навалившегося на его мать, и позвал: «Мама!» Мужчина на секунду замер и резко повернул голову.

Звук детского голоса ужаснул Роду, она рванулась, выкинула вперед руки и стала царапать и молотить насильника наугад. Один удар маленького кулачка пришелся ему в левый глаз и оказался болезненным настолько, что мужчина упал навзничь. Воспользовавшись моментом, Рода сорвала повязку с глаз, одновременно отталкивая его обеими ногами. Он влепил ей пощечину и попытался опять пригвоздить к кровати.

— Дэнни Пэджит! — воскликнула она, впиваясь в него ногтями. Он снова ударил ее по лицу.

— Мама! — закричал Майкл.

— Бегите, дети! — сдавленным от боли голосом выдавила Рода.

— Заткнись! — завопил Пэджит.

— Бегите! — на сей раз громко крикнула Рода. Малыши начали пятиться, потом повернулись и стремглав бросились по коридору в кухню, а оттуда — на улицу, подальше от опасности.

В ту долю секунды, когда женщина выкрикнула его имя, Пэджит понял, что есть только один способ заставить ее молчать. Замахнувшись, он дважды всадил в нее нож, потом скатился с кровати и быстро подобрал одежду.

* * *

Засидевшиеся у телевизора мистер и миссис Диси смотрели какую-то передачу из Мемфиса, когда на улице раздались и стали стремительно приближаться крики Майкла. Мистер Диси выскочил на крыльцо и увидел мальчика. Пижамка была мокрой от пота и росы, а зубы стучали так, что тот не мог сказать ничего членораздельного, только повторял без конца:

— Он обижает мою мамочку! Он обижает мою мамочку!

В темноте, разделявшей их дома, мистер Диси различил и бегущую вслед за братом Терезу. Впрочем, «бежала» она почти на месте, словно хотела одновременно и оказаться в доме соседей, и не удаляться от своего. Когда миссис Диси наконец подобрала ее возле гаража, девочка сосала палец и была не в состоянии говорить.

Бросившись в гостиную, мистер Диси схватил два ружья — одно для себя, другое для жены. Дети сидели на кухне, парализованные страхом.

— Он обижает мою мамочку! — механически твердил Майкл. Миссис Диси, обняв, утешала его, заверяя, что все будет хорошо. Муж положил ружье на стол перед ней.

— Оставайся здесь! — И выскочил на улицу.

Далеко бежать ему не пришлось. Прежде чем рухнуть в мокрую траву, Рода почти доковыляла до их дома. Она была полностью обнажена и сплошь покрыта кровью от шеи и ниже. Мистер Диси поднял ее на руки, отнес к себе на террасу, после чего крикнул жене, чтобы она увела детей в глубину дома и заперла их в спальне, — нельзя было допустить, чтобы малыши увидели мать в таком состоянии.

Когда он укладывал ее на качалку, Рода прошептала:

— Дэнни Пэджит. Это был Дэнни Пэджит.

Мистер Диси укрыл ее пледом и вызвал «скорую».

* * *

Пэджит гнал свой пикап по середине дороги со скоростью девяносто миль в час. Он был все еще пьян и чертовски напуган, хотя не хотел себе в этом признаться. Через десять минут он будет дома, в безопасности своего родового маленького королевства, известного под названием «остров Пэджитов».

Паршивая мелкота! Все испортили. Ладно, нужно будет обдумать это завтра. Он сделал большой глоток «Джека Дэниелса» из очередной бутылки и почувствовал себя лучше.

Кто это был — то ли кролик, то ли маленькая собака, то ли какой-то грызун, — он так и не понял, но, когда животное выскочило из-за насыпи на обочине, не сумел правильно среагировать и слишком резко нажал педаль тормоза. Не потому, что пытался спасти жизнь зверюшки, отнюдь, он обожал подобные убийства на дороге, — просто сработал инстинкт. Задние колеса заклинило, машину повело. Дэнни не успел осознать всю опасность ситуации, крутанул руль не в ту сторону, пикап ткнулся в насыпь и завертелся, как ударившийся в ограждение гоночный карт на скоростной трассе, потом сорвался в кювет, два раза перевернулся и, наконец, врезался в сосну. Будь Дэнни трезвее, ему бы не выжить, но пьяным везет.

Он выбрался из машины через разбитое окно и долго стоял, припав грудью к капоту, — считал ушибы и царапины, прикидывал свои шансы. Одна нога, как оказалось, не двигалась, и, выкарабкавшись на дорогу, он понял, что далеко ему не уйти. Впрочем, и необходимости не было.

Прежде чем он успел что-то сообразить, его ослепила синяя мигалка полицейской машины, и вышедший из нее помощник шерифа стал осматривать место аварии, освещая его длинным черным фонарем. А по дороге уже приближались другие машины с проблесковыми маячками.

Помощник шерифа увидел кровь, уловил запах виски и потянулся за наручниками.

 

Глава 3

Большая Коричневая река берет свое начало где-то к югу от Теннесси и на протяжении тридцати миль течет через центральную часть округа Тайлер, штат Миссисипи, прямо, как искусственно вырытый канал. За две мили до границы с округом Форд она начинает петлять, а в том месте, где вступает на территорию округа, уже напоминает испуганную змею, отчаянно извивающуюся и неизвестно куда стремящуюся. Вода в реке густая и тяжелая от ила, течение медленное, и часто встречаются мели. Красотой Большая Коричневая не отличается. Песок и галька, покрывающие ее изрезанные берега, завалены всякими отбросами. Сотни болот и ручьев неиссякаемо питают неторопливо текущие воды реки.

Ее путешествие через округ Форд весьма кратко. В северо-восточной его части Большая Коричневая образует широкий круг, опоясывающий участок земли в две тысячи акров, и устремляется обратно, в сторону Теннесси. Круг почти замкнутый, так что земля внутри его, в сущности, представляет собой остров. Только в последний момент Большая Коричневая отклоняется, оставляя узкий перешеек, соединяющий остров с «материком».

Этот участок земли — низинной, заболоченной, поросшей соснами, эвкалиптами, вязами, дубами и покрытой мириадами ручейков, трясин и мелких озерцов, иные из которых связаны друг с другом, — и назывался «островом Пэджитов». Почва здесь плодородная, но никто никогда не потрудился осушить и расчистить сколько-нибудь значительную ее площадь. На острове ничего не выращивали, кроме строевого леса и — в изобилии — пшеницы: для нелегального производства виски. А еще марихуаны, но это более поздняя история.

По узкой полоске земли между встречными потоками Большой Коричневой пролегала асфальтовая дорога, которая постоянно находилась под наблюдением. Она была построена давным-давно на средства округа, но мало кто из налогоплательщиков рисковал ею пользоваться.

Остров целиком находился во власти Пэджитов еще со времен восстановления Юга, когда Рудольф Пэджит, торговец коврами, приехал сюда с Севера, однако немного запоздал: лучшие земли были уже разобраны. Он долго искал, не нашел ничего привлекательного, а потом каким-то образом наткнулся на кишащий змеями остров. На карте тот выглядел многообещающе. Рудольф сколотил шайку из недавно освобожденных рабов, которые, орудуя мачете, а если требовалось, и ружьями, проложили ему путь на остров. Никто другой на него не посягал.

Рудольф женился на местной шлюхе и занялся лесозаготовками. Поскольку спрос на строевой лес после Гражданской войны был велик, дела у него пошли превосходно. Шлюха оказалась весьма плодовита, и вскоре по острову носилась ватага маленьких Пэджитов. Один из пригретых Рудольфом бывших рабов оказался мастером самогоноварения, и Рудольф стал единственным, наверное, фермером, который не только не торговал зерном, но и не использовал его в собственном хозяйстве. Вместо этого он производил напиток, который вскоре приобрел известность как лучшее в этих краях виски.

Тридцать лет, вплоть до своей смерти в 1902 году от цирроза, Рудольф занимался изготовлением «паленого» виски. К тому времени клан Пэджитов, заселивший уже весь остров, процветал благодаря лесопилкам и незаконной торговле виски. По острову были разбросаны с полдюжины винокурен. Хорошо замаскированные и охраняемые, они работали на промышленном оборудовании.

Виски Пэджитов славилось повсюду, хотя, как нетрудно догадаться, к публичной известности его производители не стремились. Они были очень скрытны и преданы клану, тщательно охраняли тайну частной жизни и смертельно боялись, чтобы кто-то извне не проник, не дай Бог, в их маленькое королевство и не посягнул на их очень существенные доходы. Называли они себя лесорубами, и все прекрасно знали, что они действительно производят — весьма успешно — пиломатериалы. Здание «Деревообрабатывающей компании Пэджитов» высилось вблизи главного шоссе у реки. Семья старательно пестовала легенду о себе как о законопослушных налогоплательщиках, чьи дети посещают бесплатную школу.

В 1920 — 1930-е годы, когда действовал «сухой закон» и страна томилась жаждой, спрос на виски превосходил все возможности Пэджита. Самогон перевозили в дубовых бочках на пароходах по Большой Коричневой, а далее — грузовиками на Север, вплоть до Чикаго. Патриархом, президентом и директором по производству и маркетингу был старый забияка по имени Кловис Пэджит, старший сын Рудольфа и местной шлюхи. С юных лет Кловис усвоил непреложную истину: лучший доход — тот, из которого не изымаются налоги. Это был урок номер один. Второй урок состоял в том, что выгоднее всего иметь дело с наличными. Кловис был агрессивным приверженцем наличности и уклонения от налогов. Ходили слухи, что денег у Пэджитов больше, чем в казне штата Миссисипи.

В 1938 году три агента налоговой службы переправились через реку в арендованной плоскодонке, чтобы поискать источники доходов старика Пэджита. Их тайное проникновение на остров было заранее обречено на неудачу по нескольким причинам. Прежде всего, порочным был сам способ переправы. Но почему-то они решили совершить свою вылазку именно в полночь. Их трупы расчленили и очень глубоко закопали.

В 1943 году в округе Форд произошло странное событие — шерифом (или верховным шерифом, как его здесь называют) был избран честный человек. Звали его Кунс Лэнтрип, и был он отнюдь не так честен, как вещал об этом с трибуны, обещая покончить с коррупцией, очистить от мошенников окружное правительство, покончить с бутлегерством и незаконным производством спиртного, в том числе принадлежащим самим Пэджитам. Речи он произносил и впрямь прекрасные, и его выбрали с перевесом в восемь голосов.

Ждать сторонникам Лэнтрипа пришлось долго, однако через полгода после вступления в должность он все же собрал своих помощников и перешел с ними на остров по единственному мосту — допотопному деревянному сооружению, возведенному округом еще в 1915 году по настоянию Кловиса. Пэджиты пользовались им иногда по весне, когда уровень воды в реке сильно поднимался. Больше никому по мосту ходить не разрешалось.

Двоих помощников убили выстрелами в голову, а тело Лэнтрипа вообще не было найдено. Три пэджитовских негра тихонечко уложили его на краю трясины. Бафорд, старший сын Кловиса, руководил «погребением».

Слухи об этой расправе несколько недель были главной новостью в Миссисипи, губернатор грозился даже отрядить в Клэнтон солдат национальной гвардии. Но шла Вторая мировая война, и вскоре новость о высадке союзных войск в Нормандии отвлекла на себя всеобщее внимание. Бойцов национальной гвардии мало осталось в стране, а те, кто был в состоянии держать оружие, не выказывали особого желания атаковать остров Пэджитов. Нормандский берег привлекал их куда больше.

Наученные благородным экспериментом честного шерифа, добропорядочные граждане округа следующим выбрали представителя старой школы. Его звали Маккей Дон Коули, и его отец был верховным шерифом в двадцатые годы, когда остров Пэджитов возглавлял Кловис. Кловис и Коули-старший были весьма близки, и все знали, что шериф разбогател потому, что Старый Пэджит имел возможность свободно пересекать границу округа. Когда Маккей Дон объявил о своем намерении баллотироваться, Бафорд послал ему пятьдесят тысяч долларов наличными. Избрание Маккея Дона прошло как по маслу. Его оппонент в предвыборных речах делал упор на свою честность.

В Миссисипи было широко распространено, но открыто не декларировалось убеждение, что хороший шериф должен быть и ловкачом, чтобы обеспечивать законность и порядок. Самопальное виски, проституция и азартные игры — всего лишь факты жизни, и шериф обязан уметь относиться к подобным явлениям с умом, чтобы регулировать их и ограждать от них добрых христиан. Пороки эти неискоренимы, так что шерифу следует лишь координировать и синхронизировать неизбывное течение греха. А за свои усилия он должен получать кое-какую мзду от грешников. Именно этого и ожидал шериф. Ожидали и его избиратели. Ни один честный человек не в состоянии существовать на такое ничтожное жалованье, как жалованье шерифа. Ни один честный человек не способен пройти через подпольный теневой мир так, чтобы тот не оставил на нем своего следа.

Большую часть того столетия, что минуло после Гражданской войны, Пэджиты содержали шерифов округа Форд. Они почти в открытую покупали их с помощью мешков денег. Маккей Дон Коули получал ежегодно сто тысяч (по слухам), а в год выборов и вовсе имел все, что пожелает. Так же щедры Пэджиты были и по отношению к другим представителям администрации и политикам. Они им платили втихую и полностью контролировали. Взамен просили немного: Пэджиты хотели, чтобы их оставили в покое на их острове.

После Второй мировой войны спрос на подпольную алкогольную продукцию стал постепенно падать. А поскольку из поколения в поколение Пэджитов учили действовать только за рамками закона, Бафорд и его семейство стали искать другие сферы запрещенной коммерции. Торговать лишь пиломатериалами было скучно: эта деятельность слишком сильно зависела от множества рыночных факторов и — что важнее всего — не приносила пачек наличности, притока которой требовала семья. Пэджиты торговали оружием, угоняли машины, мошенничали, покупали и жгли дома, чтобы получить страховку. В течение двадцати лет они содержали высокодоходный бордель на границе округа, пока тот загадочным образом не сгорел в 1966 году.

Они были людьми творческими и предприимчивыми, постоянно что-то придумывали и изыскивали новые возможности, выслеживали кого-нибудь, кого можно ограбить. Ходили слухи, порой весьма убедительные, что Пэджиты входили в объединенную мафию Дикси — широко раскинувшую свою сеть воровскую банду, состоявшую из местного сброда, которая свирепствовала на Юге в шестидесятые годы. Никаких подтверждений этим слухам быть не могло, многие им и не верили, в первую очередь потому, что Пэджиты были слишком скрытны, чтобы допустить кого бы то ни было в свой бизнес. Тем не менее слухи продолжали циркулировать, и Пэджиты оставались объектами бесконечных пересудов, о них сплетничали в кафе и бакалейных лавках, расположенных вокруг главной площади Клэнтона. Героями их, разумеется, не почитали, но то, что они были местной легендой, — несомненно.

В 1967 году один из молодых Пэджитов смылся в Канаду, чтобы избежать призыва. Потом перебрался в Калифорнию, где попробовал марихуану и понял, что это — вещь.

Побыв несколько месяцев «противником войны во Вьетнаме», он затосковал по дому и тайком прокрался обратно на остров Пэджитов. С собой привез четыре фунта «дури», которой угостил своих кузенов. Тем она тоже понравилась. Парень поведал остальным, что вся страна, и в первую очередь Калифорния, курит травку как сумасшедшая. Миссисипи, как всегда, отставал от моды минимум лет на пять.

«Дурь» растет как трава, не требуя никаких затрат, ее можно собирать и отправлять в города, где на нее большой спрос. Отец парня, Джилл Пэджит, внук Кловиса, почуял безграничные возможности, и вскоре большая часть бывших пшеничных полей была засеяна коноплей. Участок земли длиной в две тысячи футов был расчищен под взлетную полосу, и Пэджиты приобрели частный самолет. Не прошло и года, как были налажены ежедневные рейсы в пригороды Мемфиса и Атланты, где Пэджиты также раскинули свою сеть. К их вящему удовольствию и с их деятельной помощью марихуана наконец вошла в моду и в южных штатах.

Производство виски почти свели на нет. С борделем было покончено. Пэджиты наладили связи с Майами и Мексикой, деньги потекли к ним рекой. В течение многих лет никто в округе Форд понятия не имел, что Пэджиты торгуют наркотиками. А когда узнали, их все равно не удалось схватить за руку. Ни один из Пэджитов никогда не представал перед судом по обвинению в каком бы то ни было преступлении, связанном с наркотиками.

Более того, ни один из Пэджитов вообще никогда не подвергался аресту. Подумать только: сто лет подпольно производить виски, воровать, заниматься контрабандой оружия, контролировать игорный бизнес, проституцию, изготавливать фальшивки, подкупать, даже убивать — и ни одного ареста. Они были ушлыми людьми, действовали исключительно осторожно, обдуманно и умели выжидать.

А потом Дэнни Пэджит, младший сын Джилла, был арестован за изнасилование и убийство Роды Кассело.

 

Глава 4

На следующий день мистер Диси рассказывал мне: удостоверившись в том, что Рода мертва, он оставил ее в качалке на террасе, а сам пошел в ванную, разделся и, встав под душ, наблюдал, как смываемая с него кровь соседки стекает в слив, после чего, переодевшись в рабочий комбинезон, стал ждать полицию и «скорую», держа под прицелом соседский дом и готовый стрелять, если заметит там хоть малейшее шевеление. Но никакого шевеления не было, ни единого шороха оттуда не доносилось. Потом он услышал приближающийся звук сирены.

Его жена уложила детей в дальней спальне и, укрыв одеялами, легла рядом, охраняя их покой. Майкл все время спрашивал о маме и о том, кто был тот мужчина. Тереза же была слишком перепугана, чтобы говорить. Она лишь дрожала, словно замерзла, сосала палец и время от времени издавала нечленораздельный звук — не то стон, не то мычание.

Очень скоро Беннинг-роуд ожила, повсюду замигали красные и синие проблесковые маячки. Прежде чем увезти, тело Роды сфотографировали под разными углами. Вокруг ее дома поставили оцепление. Действиями помощников руководил сам шериф Коули. Не выпуская из рук ружья, мистер Диси сделал заявление сначала следователю, потом шерифу.

Вскоре после двух часов ночи явился помощник шерифа и сообщил, что врач считает необходимым привезти детей на обследование. Они сели на заднее сиденье патрульной машины: Майкл, тесно прижавшись к мистеру Диси, Тереза — на коленях у миссис Диси. В больнице малышам дали легкое успокоительное и поместили в отдельную палату. Сестры принесли им молока с печеньем и не оставляли одних, пока дети не заснули. На следующий день приехала сестра Роды из Миссури и увезла племянников с собой.

* * *

Телефон зазвонил за несколько секунд до полуночи. Это был Уайли Мик, наш фотограф. Он узнал о происшествии по каналу полицейской связи и уже слонялся перед зданием тюрьмы, ожидая, когда привезут задержанного. В крайнем возбуждении он сообщил, что там полно полиции и мне необходимо срочно приехать. «Давай скорее сюда, — торопил он меня. — Это может стать настоящей бомбой!»

В то время я жил над старым гаражом, примыкавшим к разрушающемуся, но все еще величественному викторианскому зданию, известному как дом Хокутов. Его населяла орда престарелых Хокутов: три сестры и брат, которые по очереди выступали в роли моих хозяев. Их усадьба — пять акров земли — находилась всего в нескольких кварталах от центральной площади Клэнтона и вот уже сто лет представляла собой семейный капитал. Она заросла деревьями, запущенными цветочными клумбами, дебрями вымахавших сорняков, и во всех этих джунглях водилось столько зверья, что в пору было официально объявить ее охотничьими угодьями. Кролики, белки, скунсы, опоссумы, еноты, мириады птиц, зеленые и черные змеи всевозможных размеров — не ядовитые, как меня заверили, — и десятки кошек. Но — никаких собак. Хокуты собак ненавидели. Каждая кошка имела имя, и главным пунктом в моем устном договоре найма было требование уважать их.

Я уважал. Моя четырехкомнатная квартира на чердаке была просторной, чистой и обходилась в смешную сумму — пятьдесят долларов в месяц. Если хозяева желали, чтобы за такую щадящую арендную плату я уважал их котов, я был готов это делать.

Глава семьи, врач Майлс Хокут, несколько десятков лет практиковавший в Клэнтоне, был человеком эксцентричным. Мать умерла во время родов, и, согласно местной легенде, после ее смерти доктор Хокут стал болезненно трястись над детьми. Чтобы оградить их от внешнего мира, он состряпал самую невероятную ложь, когда-либо слыханную в округе Форд: объяснил детям, будто проклятие безумия родовое, коренится в глубине веков, поэтому они никогда не должны жениться и выходить замуж, чтобы не плодить идиотов. Дети боготворили отца, верили ему, и, вероятно, в какой-то мере он внушил им веру в собственную психическую неполноценность. Ни один из них не связал себя узами брака. Сыну, Максу Хокуту, когда он сдал мне квартиру, был восемьдесят один год. Близнецам Вилме и Джилме — по семьдесят семь, а Мелберте, «малышке», семьдесят три, и уж она-то была совершенно чокнутой.

Думаю, когда я в полночь спускался по деревянной лестнице, из кухонного окна подглядывала за мной Джилма. На нижней ступеньке, загораживая дорогу, спала кошка, и я почтительно переступил через нее, хотя мне хотелось наподдать так, чтобы та вылетела на улицу.

В гараже стояли две машины. Мой «спитфайр» с поднятым верхом — чтобы кошки не залезали внутрь — и длинный блестящий «мерседес» с красно-белыми мясницкими ножами, нарисованными на дверцах. Под ножами зеленой краской были выведены цифры. Кто-то когда-то сказал мистеру Максу Хокуту, что можно полностью окупить стоимость новой машины, если использовать ее для дела, изобразив на бортах какой-нибудь логотип. Мистер Хокут приобрел «мерседес» и стал точильщиком. Он утверждал, будто в багажнике у него инструменты.

Машине было более десяти лет, но прошла она за это время менее восьми тысяч миль. Еще одна бредовая идея, внушенная Хокутам отцом, состояла в том, что для женщины водить машину — грех, поэтому единственным шофером в семье был мистер Макс.

Я вывел свой «спитфайр» из гаража и помахал подглядывавшей из-за занавески Джилме. Та отдернула голову и скрылась. Тюрьма находилась в шести кварталах от дома. Поспать мне удалось всего полчаса.

Когда я прибыл, у Дэнни Пэджита снимали отпечатки пальцев. Контора шерифа располагалась в передней части тюремного здания и была набита его помощниками, резервистами, добровольцами-пожарными и прочим людом, имевшим хоть какое-то право носить служебную форму. Уайли поджидал меня перед входом.

— Это Дэнни Пэджит! — в большом возбуждении сообщил он.

Я задумался на мгновение.

— Кто?

— Дэнни Пэджит, с острова.

Прожив в округе Форд менее трех месяцев, я не встречал пока ни одного Пэджита. Они, как известно, жили замкнуто. Но мне уже к тому времени — а впоследствии и подавно — доводилось слышать разные версии «Легенды о Пэджитах». Рассказывать истории об этом семействе было излюбленной формой развлечения в округе.

Уайли продолжал фонтанировать:

— Я сделал несколько потрясающих снимков в тот момент, когда его выводили из машины. Он весь в крови. Обалденные будут фотографии! Девушка мертва!

— Какая девушка?

— Ну, та, которую он убил. А еще изнасиловал, по крайней мере так говорят.

— Дэнни Пэджит?! — До меня стал доходить наконец смысл сенсации. В мозгу вспыхнул заголовок — уж конечно, самый крупный и жирный за много лет существования местной «Таймс». Несчастный старина Пятно держался подальше от сенсационных историй. Вот он и разорился. У меня были другие планы.

Протиснувшись внутрь, мы стали искать шерифа Коули. За время своей недолгой работы в газете я дважды сталкивался с ним, и на меня произвели впечатление его доброжелательность и вежливость. Он называл меня «мистер», ко всем обращался не иначе как «сэр» или «мэм» — и всегда с улыбкой. Он был шерифом еще во время памятной бойни 1943 года, так что возраст наверняка приближался к семидесяти. Высокий, подтянутый, без обязательного для большинства южных шерифов толстого живота. Внешне он являл собой тип истинного джентльмена, и впоследствии, сталкиваясь с ним, я всегда задавался вопросом: как такой обходительный человек может быть таким коррумпированным?

Шериф вышел из комнаты в глубине помещения, за ним помощник, а я, исполненный понимания необходимости овладевать профессиональной хваткой, бросился к нему.

— Шериф, всего пара вопросов, — твердо сказал я. Других репортеров вокруг не наблюдалось. Его ребята — официальные, неофициальные помощники, желающие стать таковыми, плохо обученные констебли в кустарно сшитых мундирах — тут же смолкли и насмешливо-недоброжелательно уставились на меня. Они все еще воспринимали меня как богатого мальчика-чужака, которому каким-то образом удалось прибрать к рукам их газету. Я не имел права вмешиваться в их дела, да еще в такой момент.

Шериф Коули, как всегда, улыбнулся так, будто подобные полуночные встречи здесь были в порядке вещей.

— Да, сэр, мистер Трейнор. — У него был низкий, глубокий голос, который действовал успокаивающе. Такой господин просто не способен лгать.

— Что вы можете рассказать об убийстве?

Сложив руки на груди, он сухим полицейским языком изложил суть событий:

— Белая женщина, тридцати одного года, подверглась нападению в собственном доме на Беннинг-роуд. Изнасилована, получила ножевые ранения, скончалась. До разговора с ее родными я не могу оглашать ее имени.

— Вы произвели арест?

— Да, сэр, но пока — никаких подробностей. Дайте нам часа два. Мы ведем следствие. Это все, мистер Трейнор.

— По слухам, вы задержали Дэнни Пэджита?..

— Я не имею дела со слухами, мистер Трейнор. Это не моя профессия. И не ваша.

Мы с Уайли поехали в больницу, попытались там что-нибудь разнюхать, но не услышали ничего, что годилось бы для печати. Потом отправились на место преступления, на Беннинг-роуд. Полицейский кордон окружал дом, несколько соседей стояли у почтового ящика за желтой оградительной лентой. Мы подошли к ним поближе, но, несмотря на все старания, не услышали ничего интересного. Люди, казалось, онемели от потрясения, так что, поглазев немного на дом, мы удалились.

Племянник Уайли служил добровольным помощником шерифа. Мы отыскали его среди тех, кто охранял дом Диси, — там все еще продолжался осмотр террасы и качалки, в которой Рода испустила последний вздох, — отозвали его в сторонку, за окружавшую дом живую миртовую изгородь, и он-то нам все рассказал. Разумеется, не для печати — будто в округе Форд возможно было сохранить в тайне подобные кровавые подробности.

* * *

По периметру главной площади Клэнтона были расположены три маленьких кафе — два для белых и одно для черных. Уайли предложил сразу после открытия занять там столик и просто послушать.

Я обычно не завтракаю и в то время, когда подают завтрак, еще сплю. Ничего не имею против того, чтобы работать до полуночи, но вставать предпочитаю тогда, когда солнце уже в зените. Я быстро сообразил, что одним из преимуществ владельца маленького еженедельника является возможность работать допоздна, но и поздно вставать. Статьи можно писать в любое время, главное — вовремя сдать номер в печать. Пятно сам, как известно, появлялся в редакции незадолго до полудня, предварительно, разумеется, заглянув в бюро ритуальных услуг. Меня такой режим вполне устраивал.

На второй день после моего вселения в квартиру над гаражом Хокутов Джилма начала колотить в дверь в половине десятого утра. Она колотила до тех пор, пока я, в исподнем, не притащился в свою крохотную кухоньку и не увидел, что она пытается заглянуть внутрь сквозь жалюзи. По словам хозяйки, она уже готова была вызвать полицию. Остальные Хокуты бродили вокруг гаража, осматривали мою машину и были уверены, что совершено преступление.

Джилма спросила, что я делаю. Я ответил, что мирно спал до тех пор, пока кто-то не начал молотить в эту проклятую дверь. Она поинтересовалась, почему это я еще сплю в половине десятого в будний день. Я потер глаза, пытаясь придумать разумный ответ, и только тут сообразил, что стою перед семидесятитрехлетней девственницей почти голый. Она не сводила глаз с моих бедер.

Хокуты встают в пять, объяснила Джилма. В Клэнтоне никто не спит до половины десятого. Может, я перепил накануне? Они просто волновались, вот и все. Закрыв дверь, я, все еще сонный, заверил ее, что совершенно трезв, поблагодарил за беспокойство, но уведомил, что буду часто оставаться в постели после девяти утра.

В этом кафе мне уже доводилось бывать: несколько раз — не слишком рано — я пил там кофе и однажды обедал. Как владелец местной газеты, я считал себя обязанным вращаться в обществе — в разумное время, конечно, — и искренне намеревался в предстоящие годы писать об округе Форд, его людях, разных его уголках и событиях.

Уайли предупредил, что в кафе спозаранку будет куча народу.

— Как обычно после футбольных матчей и автомобильных аварий, — сказал он.

— А после убийств? — спросил я.

— Их здесь давно не бывало.

Он оказался прав: когда мы вошли, зал был забит до отказа, хотя только что пробило шесть. Уайли кое с кем обменялся приветствиями, кое с кем — рукопожатиями, кое с кем переругнулся. Он здесь был своим и знал всех. Я кивал, улыбался и ловил на себе случайные взгляды. В округе Форд требуются годы, чтобы тебя признали. Местные жители доброжелательны к посторонним, но относятся к ним настороженно.

Мы нашли два свободных места за стойкой, и я заказал себе кофе. Больше ничего. Официантка явно не одобрила меня, однако смягчилась благодаря Уайли, который попросил принести омлет, ветчину по-сельски, крекеры, овсянку и блины — во всем этом холестерола было достаточно, чтобы угробить даже мула.

Все разговоры вертелись только вокруг изнасилования и убийства, да и понятно: если даже погода способна была вызывать здесь оживленные споры, представьте себе, какую бурю подняло настоящее убийство. Сто лет Пэджиты держали округ в кулаке, пора всех их отправить в тюрьму. И для этого, если потребуется, окружить остров национальной гвардией. Маккей Дон должен уйти, слишком долго он был марионеткой в их руках, позволял этой банде мошенников гулять на свободе и думать, что закон писан не для них. Теперь вот еще и это.

О Роде говорили мало, поскольку никто о ней почти ничего не знал. Кто-то слышал, что она бывала в барах, расположенных вдоль границы округа, кто-то — будто бы она спала с каким-то здешним юристом. С кем именно — неизвестно. Просто слухи.

Слухами гудело и кафе. Парочка наиболее горластых посетителей поочередно держали трибуну, и меня поразило, как безответственно выдавали они свои версии случившегося. Жаль, что я не мог опубликовать все те диковинные сплетни, которых мы наслушались.

 

Глава 5

Тем не менее напечатали мы немало. Заголовок вверху первой полосы гласил, что Рода Кассело изнасилована и убита, а Дэнни Пэджит задержан по подозрению в совершении этого преступления. Заголовок можно было прочесть с расстояния двадцати ярдов, стоя на любом углу площади перед зданием суда.

Под заголовком были помещены два снимка: Рода в бытность старшеклассницей и Пэджит в момент, когда его вели в тюрьму в наручниках. Уайли отлично ухватил момент. Снимок получился классный: Пэджит презрительно ухмылялся, глядя прямо в объектив. Кровь была у него и на лбу — след аварии, и на рубашке — след убийства. Тип выглядел мерзким, злобным, высокомерным, пьяным и безоговорочно виновным, я не сомневался, что фотография станет сенсацией. Уайли считал, что лучше бы нам этого избежать, но мне было двадцать три года — возраст, не располагающий к осторожности. Я жаждал донести до своих читателей всю правду, какой бы отвратительной она ни была. Я хотел, чтобы газета продавалась.

Фотографию Роды удалось получить через ее сестру, она жила в Миссури. Когда я первый раз разговаривал с ней по телефону, та, почти ничего не сообщив, быстро повесила трубку. Во второй раз чуточку оттаяла, сообщила, что дети находятся под наблюдением врача, что похороны состоятся во вторник, в полдень, в маленьком городке неподалеку от Спрингфилда, и что их семья горячо желает всему штату Миссисипи гореть в аду.

Я заверил, что прекрасно понимаю их чувства, и сказал, что сам я из Сиракьюса и никакого отношения к этим гадам не имею, после чего она согласилась наконец прислать фотографию.

Ссылаясь на источники, пожелавшие остаться неназванными, я подробно описал то, что произошло в предыдущую субботу на Беннинг-роуд. Сведения, в которых был уверен, я излагал прямо, без обиняков, те, которые не подтверждались фактами, обкусывал по краям и, обставив всеми необходимыми оговорками, приводил в сослагательном наклонении: как, по моим соображениям, это могло было быть. Бэгги Сагс героически хранил трезвость в течение необычно долгого времени, чтобы внимательно прочесть и отредактировать материалы и тем самым уберечь нас от судебного преследования, а то и от пули.

На второй полосе мы поместили план места преступления и большую фотографию дома Роды, сделанную наутро после убийства: дом и часть сада, окруженные желтой оградительной лентой и полицейскими машинами. На снимке были видны велосипеды и игрушки Майкла и Терезы, разбросанные по лужайке. В некотором смысле этот снимок производил даже более зловещее впечатление, чем если бы на нем был изображен труп, — такой фотографии у меня не было, хотя я и пытался ее раздобыть. Помещенный же нами снимок наглядно свидетельствовал о том, что в доме мирно жили дети, ставшие свидетелями преступления, столь чудовищного, что большинство жителей округа до сих пор не могут поверить в то, что оно действительно имело место.

Что именно успели увидеть дети? Это был самый жгучий вопрос.

Я не мог дать точного ответа, но подбирался к нему предельно близко. Описав интерьер дома и его окружение, я, опираясь на те же анонимные источники, размышлял: детская находится примерно в тридцати ярдах от спальни их матери. Дети выскочили из дома до того, как удалось выбраться самой Роде; подбегая к соседскому дому, они были в шоке, такими их увидел мистер Диси. Майклу и Терезе потребовалась врачебная помощь, и теперь там, в Миссури, они проходят курс терапии. Следовательно, увидели они немало.

Будут ли брат и сестра выступать в качестве свидетелей на суде? Бэгги считал, что это исключено: они просто слишком малы. Но вопрос носился в воздухе, и я не обошел его стороной, чтобы подбросить читателям еще один повод для обсуждений и споров. Потоптавшись вокруг возможности появления детей в зале суда, я делал вывод, что, по мнению «экспертов», такой сценарий маловероятен. Бэгги звание эксперта чрезвычайно польстило.

Некролог на смерть Роды был длинным настолько, насколько это вообще возможно. Впрочем, учитывая традиции «Таймс», неожиданностью это ни для кого не явилось.

Во вторник мы отправили газету в печать около десяти часов вечера, на стендах вокруг главной площади она появилась в среду к семи утра. В период банкротства наш тираж не дотягивал до тысячи двухсот экземпляров, за первый месяц моего бесстрашного руководства он подскочил до двух с половиной тысяч, и цифра пять тысяч не казалась нам утопией.

Номер, освещающий убийство Роды Кассело, мы напечатали тиражом восемь тысяч и развесили повсюду — возле входов в кафе, в помещениях суда, газета легла на стол каждого окружного служащего, каждый посетитель банка имел возможность ознакомиться с ней в ожидании завершения своей банковской операции. Три тысячи экземпляров мы разослали потенциальным подписчикам в качестве одноразовой рекламной акции.

По словам Уайли, это убийство стало в округе первым за последние восемь лет. И оказалось связанным с одним из Пэджитов... Совершенно исключительное происшествие! Я счел это дело своим звездным часом и, разумеется, не упустил возможности разгуляться по поводу шока, который происшествие произвело на общественность, и его кровавых подробностей, подав их в сенсационном ключе. Разумеется, получился типичный образчик скандальной дешевой статейки, но меня это не смущало.

Я и представить себе не мог, что ответ последует так быстро и окажется столь неприятным.

* * *

В девять часов утра, в четверг, главный зал на втором этаже здания окружного суда оказался переполненным. Это была епархия достопочтенного Рида Лупаса, престарелого судьи выездного суда округа Тайлер, который посещал Клэнтон восемь раз в году, чтобы вершить здесь правосудие. Если верить Бэгги — а наш репортер большую часть своей трудовой жизни околачивался в помещении суда и его окрестностях, где собирал сплетни или плодил их, — Лупас был легендарной личностью: закаленный воин, правивший железной рукой, неподкупно честный судья, которому каким-то чудом удалось уберечься от пэджитовских щупальцев. Может быть, потому, что сам был из другого округа, судья Лупас непоколебимо верил: преступники должны получать долгие сроки заключения и, предпочтительно, отбывать его на каторге, хотя не имел возможности приговаривать к такой мере наказания.

В понедельник, прямо с утра, адвокаты Пэджитов ринулись вызволять Дэнни из тюрьмы. Судья Лупас был занят на процессе, проходившем в другом округе, — в сферу его ответственности входило шесть округов, — и наотрез отказался от поспешного проведения процессуального заседания, назначив его на четверг и таким образом дав возможность городу несколько дней посудачить и поразмыслить.

Будучи представителем прессы, более того, владельцем местной газеты, я счел себя обязанным явиться пораньше и занять хорошее место. Да, чувство, которое я испытывал, можно было назвать самодовольством: обыватели пришли сюда из любопытства, я же выполнял важную работу. Мы с Бэгги уже сидели во втором ряду, когда зал начал заполняться.

Основным защитником Дэнни Пэджита был некий тип по имени Люсьен Уилбенкс, человек, которого я вскоре горячо возненавидел. Он представлял собой то, что осталось от некогда знаменитого клана юристов, банкиров и прочая, прочая. Род Уилбенксов плодотворно трудился на благо Клэнтона многие годы, после чего пришел Люсьен и запятнал доброе имя семьи, разрушив почти все, что ею было создано. Он строил из себя юриста-радикала, что в семидесятые годы для данного уголка мира было большой редкостью: носил бороду, ругался как извозчик, много пил и предпочитал защищать насильников, убийц и растлителей малолетних. Одного того, что он был единственным в округе членом Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, было достаточно, чтобы получить пулю в лоб. Но Люсьена это не волновало.

Люсьен Уилбенкс был резким, бесстрашным и крайне злобным. Дождавшись, пока все усядутся — как раз перед появлением судьи Лупаса, — он медленно приблизился ко мне с последним номером «Таймс» в руке и, размахивая им перед моим носом, проорал так, что зал мгновенно затих:

— Вы — сукин сын! Кем вы, черт подери, себя возомнили?

Я был настолько обескуражен, что даже не попытался ответить, и почувствовал, как Бэгги осторожно отодвинулся от меня. В зале не осталось ни одной пары глаз, которая не была бы устремлена в мою сторону; я понимал, что обязан что-нибудь сказать.

— Я всего лишь рассказываю людям правду, — выдавил я, постаравшись, насколько смог, изобразить убежденность.

— Это «желтая пресса»! — надрывался он, размахивая газетой в нескольких дюймах от моего носа. — Бульварная брехня, выдаваемая за сенсацию!

— Премного благодарен. — Как подобает поистине мудрому человеку в подобной ситуации, я не стал лезть на рожон. В зале находилось по меньшей мере пять помощников шерифа, но ни один из них не выказал ни малейшего интереса к происходящему.

— Мы завтра же подадим на вас в суд! — сверкая глазами, сообщил Уилбенкс. — И потребуем миллион долларов в возмещение морального ущерба!

— У меня тоже есть адвокаты, — ответил я, моментально испугавшись, что вслед за Коудлами окажусь банкротом. Люсьен швырнул газету мне на колени, развернулся и пошел к своему столу. Я смог наконец вздохнуть; сердце едва не выпрыгивало из груди. Щеки пылали от смущения и страха.

Но мне удавалось сохранять на лице глупую ухмылку — нельзя же было показать здешним старожилам, что меня, редактора-издателя их газеты, можно запугать. Миллион долларов за моральный ущерб! Перед моим мысленным взором тут же предстала бабушка. Это будет трудный разговор...

За судейской скамьей послышалось какое-то шевеление, судебный пристав открыл дверь и провозгласил:

— Встать, суд идет!

Судья Лупас, в волочившейся по полу выцветшей черной мантии, протиснулся в дверь и прошаркал к своему креслу. Усевшись, он осмотрел аудиторию и сказал:

— Доброе утро. На редкость большой для процессуального заседания сбор.

Подобное мероприятие обычно не привлекало внимания публики, на нем присутствовали лишь обвиняемый, его адвокат, ну, иногда мать обвиняемого. На сей раз в зал набилось не менее трехсот человек.

Но это ведь было не просто процессуальное заседание. Оно касалось дела об изнасиловании и убийстве, и мало кто в Клэнтоне мог позволить себе пропустить такое. Однако я прекрасно отдавал себе отчет в том, что большинству горожан не удастся попасть в зал суда, они будут полагаться на «Таймс», и был полон решимости предоставить им наиболее полную информацию.

Каждый раз, когда мой взгляд падал на Люсьена Уилбенкса, я вспоминал об иске в миллион долларов. Нет, это несерьезно, он не будет преследовать в судебном порядке мою газету. Или будет? Но за что? В моих материалах не содержалось ни клеветы, ни диффамации.

Судья Лупас сделал знак другому судебному приставу, и тот открыл боковую дверь. В зал ввели Дэнни Пэджита в наручниках, сковывавших его руки за спиной. На нем были тщательно выглаженная белая рубашка, брюки цвета хаки и мокасины. На чисто выбритом лице — никаких видимых ссадин. Ему было двадцать четыре, на год больше, чем мне, но выглядел он намного моложе: аккуратно подстриженный, привлекательный — такой юноша должен был бы учиться в колледже, невольно подумал я. Держался обвиняемый надменно и, когда с него снимали наручники, презрительно ухмыльнулся, а оглядев зал, похоже, обрадовался повышенному вниманию к своей персоне. У него был вид человека, уверенного в том, что неограниченные возможности семейного кошелька будут использованы, чтобы вытащить его из этой маленькой неприятности.

В первом ряду, прямо за его спиной, сидели его родители и разные прочие Пэджиты. Его отец Джилл, внук печально знаменитого Кловиса Пэджита, имел высшее образование и, по слухам, являлся главным «отмывателем» денег в банде. Мать Дэнни оказалась со вкусом одетой и весьма привлекательной дамой, что было странно: чтобы выйти замуж за Пэджита, войти в клан и провести остаток жизни запертой на острове, нужно быть не в своем уме.

— Я ее никогда прежде не видел, — шепнул мне Бэгги.

— А сколько раз ты видел Джилла? — спросил я.

— Пару раз за последние двадцать лет.

Обвинение от имени штата поддерживал окружной прокурор, тоже выездной, по имени Роки Чайлдерс. Судья Лупас обратился к нему:

— Мистер Чайлдерс, полагаю, штат возражает против освобождения подозреваемого под залог?

Чайлдерс встал и подтвердил:

— Да, сэр.

— На каком основании?

— На основании тяжкого характера совершенных им преступлений, ваша честь. Жестокое изнасилование жертвы в ее собственной постели на виду у ее малолетних детей и убийство, явившееся следствием по меньшей мере двух ножевых ран. А также попытка бегства обвиняемого, мистера Пэджита, с места преступления. — Чеканные формулировки Чайлдерса, как шпаги, рассекали воздух в притихшем зале. — Существует высокая вероятность того, что, выпустив мистера Пэджита из тюрьмы, мы никогда его больше не увидим.

Люсьен Уилбенкс не смог дождаться своей очереди, тут же вскочил и вступил в пререкания:

— Возражение, ваша честь! У моего подзащитного нет никакого криминального прошлого, он никогда в своей жизни не подвергался аресту.

Судья Лупас спокойно посмотрел на адвоката поверх очков и сказал:

— Мистер Уилбенкс, надеюсь, это первый и последний раз, когда вы прерываете ход заседания. Предлагаю вам сесть. Когда суд сочтет необходимым вас выслушать, вас об этом уведомят. — Судья говорил ледяным тоном, почти зло, и я подумал: интересно, сколько раз этим двоим уже приходилось схлестываться в этом самом зале?

Но Люсьена Уилбенкса невозможно было пронять ничем, шкура заступника клана была толстой, как у носорога.

Чайлдерс сделал краткий экскурс в историю. Одиннадцать лет тому назад, в 1959 году, некто Джералд Пэджит был обвинен в угоне автомобилей в Тьюпело. Потребовался год, чтобы найти двух помощников шерифа, согласившихся наконец вступить на остров Пэджитов, чтобы предъявить ордер на арест, и, хоть они остались живы, миссию свою им выполнить не удалось. Джералд Пэджит то ли улизнул из страны, то ли спрятался где-то на острове.

— Как бы то ни было, — подвел итог Чайлдерс, — его так и не нашли, тем более не арестовали.

— Ты слышал про этого Джералда Пэджита? — шепотом спросил я у Бэгги.

— Не-а...

— Если обвиняемый будет отпущен под залог, ваша честь, мы его никогда больше не увидим, — повторил Чайлдерс. — Это ясно как день, — заключил он и сел.

— Мистер Уилбенкс? — сказал судья.

Медленно поднявшись, Люсьен махнул рукой в сторону Чайлдерса.

— Обвинитель, как обычно, пытается запутать суд, — любезнейшим голосом начал он. — Не Джералда Пэджита здесь судят. Я не представляю его интересов, и мне наплевать на то, что с ним случилось.

— Следите за своими выражениями, — одернул его Лупас.

— Повторяю, здесь судят не Джералда, а Дэнни Пэджита, молодого человека, не имеющего никакого криминального прошлого.

— Ваш клиент владеет недвижимостью в этом округе? — спросил Лупас.

— Нет, не владеет. Ему всего двадцать четыре года.

— Тогда прямо к делу, мистер Уилбенкс. Я знаю, что семья вашего подзащитного имеет здесь весьма обширные владения, и соглашусь отпустить его под залог только в том случае, если все эти владения будут предоставлены в качестве обеспечения явки вашего подзащитного в суд.

— Неслыханно! — взревел Люсьен.

— Это вполне соответствует тяжести предъявленных обвинений.

Люсьен швырнул на стол свой блокнот.

— Дайте мне минуту, я должен посоветоваться с семьей моего подзащитного.

Среди Пэджитов требование судьи подняло бурю волнений. Все сгрудились вокруг стола Уилбенкса, и мнения их разделились с первого мгновения. Было почти забавно наблюдать, как эти чрезвычайно богатые мошенники трясут головами и набрасываются друг на друга. Семейные разборки бывают быстрыми и жестокими, особенно когда на кону большие деньги. Казалось, у каждого из присутствующих Пэджитов свое особое мнение относительно того, какое решение принять. Можно себе представить, каково бывает, когда они делят добычу.

Люсьен понял, что согласие маловероятно, поэтому, отвернувшись от стола, обратился к судье:

— Это невозможно, ваша честь. Земля Пэджитов принадлежит по крайней мере сорока членам семьи, большинство из которых здесь не присутствуют. Требование суда представляется необоснованным и явно чрезмерным.

— Даю вам несколько дней, чтобы обсудить его, — ответствовал Лупас, явно наслаждаясь произведенным им смятением.

— Нет, сэр. Это несправедливо. Мой клиент имеет право рассчитывать на разумный залог, так же как любой другой обвиняемый.

— В таком случае решение об освобождении под залог откладывается до предварительных слушаний.

— Мы отказываемся от предварительных слушаний.

— Ваше право, — кивнул Лупас, делая пометку в бумагах.

— И требуем, чтобы дело было рассмотрено Большим жюри как можно скорее.

— В положенный срок, мистер Уилбенкс, так же как в случае с любым другим обвиняемым, — съязвил судья.

— Потому что мы непременно будем требовать переноса рассмотрения дела в другой округ, — с вызовом произнес Уилбенкс, словно делал важнейшее заявление.

— Немного преждевременно, вам не кажется? — парировал Лупас.

— В этом округе мой клиент не может рассчитывать на справедливый суд. — Уилбенкс шарил взглядом по залу, почти игнорируя судью, на лице которого проступило любопытство. — Все идет к тому, чтобы априори обвинить моего клиента и создать неблагоприятное общественное мнение, не дав ему возможности защитить себя. Суду следовало бы немедленно вмешаться и вынести приказ о лишении слова.

По моим представлениям, Люсьен Уилбенкс был здесь единственным, кого следовало лишить слова.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Уилбенкс? — поинтересовался Лупас.

— Вы видели местную газету, ваша честь?

— Не в последнее время.

Все взоры обратились ко мне, и сердце мое замерло.

Продолжая свою гневную филиппику, Уилбенкс сверлил меня взглядом:

— Подробнейшая информация на первой полосе, кровавые снимки, анонимные источники, полуправда и недоговоренность — этого достаточно, чтобы обвинить любого невиновного!

Бэгги снова чуть отодвинулся от меня, я почувствовал, что остался в полной изоляции.

Картинно прошагав через зал, Люсьен швырнул экземпляр газеты на судейский стол.

— Только полюбуйтесь на это! — протрубил он.

Лупас поправил очки, поднес «Таймс» к глазам и, откинувшись на спинку кресла, принялся читать, судя по всему, ничуть не торопясь.

Читал он внимательно. В какой-то момент сердце у меня ожило и заколотилось в ритме отбойного молотка. Я почувствовал, как воротник рубашки взмок. Ознакомившись с первой полосой, Лупас развернул газету. В зале стояла мертвая тишина. А что, если он прямо сейчас велит отвести меня в тюрьму? Кивнет приставу — тот защелкнет наручники у меня на запястьях и потащит прочь. Я не был юристом и, пока судья изучал мой весьма пылкий репортаж, а весь зал, затаив дыхание, ждал его решения, испытывал невыразимый страх перед миллионным иском, коим грозил мне человек, несомненно, предъявивший не один такой на своем веку.

Ощущая на себе немало тяжелых взглядов, я предпочел сделать вид, что пишу что-то в блокноте, хотя и сам не смог бы разобрать, что я там нацарапал. Немалых усилий стоило мне сохранить невозмутимое выражение лица. Чего мне действительно хотелось, так это стремглав выскочить из зала и прямиком отправиться в Мемфис.

Наконец зашелестели страницы складываемой газеты — его честь завершил чтение. Он слегка наклонился вперед, к микрофону, и произнес слова, которым я, в сущности, обязан своей карьерой.

— Очень хорошо написано, — заключил он. — Краски, быть может, чуточку сгущены, но, безусловно, ничего противозаконного нет.

Я продолжал корябать в блокноте, будто бы ничего не слышал. Из внезапного, непредвиденного и весьма мучительного для меня столкновения с Пэджитами и Люсьеном Уилбенксом я вдруг вышел победителем.

— Поздравляю, — прошептал Бэгги.

Лупас отложил газету и позволил Уилбенксу еще несколько минут повитийствовать и побесноваться по поводу утечки информации из полиции, из офиса окружного прокурора, а в предстоящем будущем наверняка и из Большого жюри. Все эти утечки, по его мнению, каким-то образом координировались и составляли часть заговора неких не названных им людей, одержимых решимостью несправедливо осудить его клиента. Весь этот спектакль на самом деле предназначался для Пэджитов. Уилбенксу не удалось добиться освобождения под залог, оставалось лишь произвести впечатление своим рвением.

Лупас на такое не покупался.

И вообще, как вскоре стало ясно, устроенное Люсьеном представление было не чем иным, как дымовой завесой. Он отнюдь не намеревался всерьез ходатайствовать о переводе слушаний в другой округ.

 

Глава 6

Покупка газеты включала и приобретение ее доисторического здания редакции. Стоимость его была ничтожна. Оно находилось на южной стороне главной площади Клэнтона и представляло собой одно из четырех разрушающихся строений, некогда в спешке прилепленных вплотную друг к другу, — длинное и узкое, трехэтажное. От цокольного этажа все мои сотрудники опасливо старались держаться подальше. В передней части дома находилось несколько кабинетов, все — с облупившимися стенами, полами, покрытыми грязными плешивыми коврами, и с вековым запахом табачного дыма, навечно въевшимся в потолки.

В самой глубине, как можно дальше от редакции, располагалось помещение типографии. Каждую ночь со вторника на среду Харди, наш наборщик, верстальщик и печатник, каким-то чудом реанимировал допотопный станок и умудрялся печатать очередной тираж. В помещении, где он работал, стояла тяжелая вонь от типографской краски.

Стены обширного зала на втором этаже были застроены стеллажами, прогнувшимися под тяжестью пыльных томов, которые никто не открывал уже несколько десятилетий: это были книги по истории, сочинения Шекспира, собрание ирландской поэзии и огромное количество давно устаревших британских энциклопедий. Пятно полагал, что библиотека редакции произведет впечатление на любого, кто рискнет сюда заглянуть.

Стоя у окна и глядя сквозь грязное стекло, на котором кто-то давным-давно вывел краской слово «ТАЙМС», можно было видеть здание окружного суда и фигуру бронзового воина-конфедерата, его охранявшего. На табличке, укрепленной на пьедестале под ногами воина, были перечислены имена шестидесяти одного юноши: все они были уроженцами округа Форд, павшими в Великой войне, в основном при Шило.

Воин был виден и из окна моего кабинета, находившегося на третьем этаже. Здесь стены тоже были сплошь заставлены книжными стеллажами, где покоилась личная библиотека Пятна — весьма эклектичная. К ней, судя по всему, не прикасались так же давно, как и к библиотеке на втором этаже. Лишь спустя несколько лет я решился выкинуть кое-какие из этих книг.

В просторном кабинете царил бедлам: он был загроможден мебелью, завален не представлявшими никакой ценности артефактами, никому не нужными папками и украшен развешанными по стенам копиями портретов генералов Конфедерации. Я обожал эту комнату. Уходя, Пятно не взял с собой ничего; прошли месяцы, но ничто из его пожитков так и не было востребовано, поэтому все оставалось на своих местах, бесполезное, как и прежде. Я долго ничего не трогал, и весь этот хлам с течением времени естественным образом превратился в мою собственность. Потом я собрал личные вещи Коудла — письма, банковские декларации, записки, открытки — и сложил их в одной из пустовавших комнат в конце коридора, где они продолжали собирать пыль и медленно превращаться в труху.

В моем кабинете были две французские двери, выходившие на обширный балкон, окруженный коваными фигурными решетками. Там свободно размещались четыре плетеных кресла; устроившись в любом, можно было наблюдать за происходящим на площади. Не то чтобы там было особо за чем наблюдать, но посидеть на балконе без всякого дела, тем более с бокалом в руке, — приятно.

Выпить Бэгги был готов всегда. После ужина он принес бутылку бурбона, и мы заняли свои позиции на балконе. Город все еще полнился слухами о процессуальном заседании. Все сходились во мнении, что Дэнни Пэджита отпустят сразу же, как только Люсьен Уилбенкс и Маккей Дон Коули все уладят. Будут даны необходимые гарантии, деньги перейдут из рук в руки, шериф лично возьмет на себя ответственность за доставку парня в суд. Но у судьи Лупаса были другие планы. Жена Бэгги работала ночной медсестрой в отделении неотложной помощи местной больницы. Она бы работала в дневную смену, если бы весьма необременительные служебные скитания мужа по городу можно было считать работой. Супруги редко виделись, что, совершенно очевидно, устраивало обоих, поскольку ругались они постоянно. Их взрослые дети разъехались, предоставив родителям продолжать свою маленькую войну один на один. После пары стаканчиков Бэгги обычно начинал отпускать язвительные замечания в адрес жены. Ему было пятьдесят два года, но выглядел он на все семьдесят. Подозреваю, что именно пьянство было главной причиной того, что он так рано состарился и не мог обойтись без домашних распрей.

— Хорошо мы наподдали им под зад коленкой, — с гордостью заметил он. — Никогда еще о газетных материалах не говорилось так ясно и определенно — прямо в зале суда.

— А что значит «приказ о лишении слова»? — поинтересовался я, будучи неопытным новобранцем, — впрочем, это ни для кого не составляло секрета, так что не было нужды притворяться, будто я знаю то, чего на самом деле не знал.

— Никогда не видел ни одного, хотя слышал, что судьи прибегают к этому средству, чтобы заткнуть пасть адвокатам и прочим участникам тяжбы.

— Значит, к газетам он не применим?

— Нет. Уилбенкс блефовал, вот и все. Этот парень, единственный во всем округе Форд, является членом Американского союза борьбы за гражданские права, так что он знает, что такое Первая поправка. Суд не имеет права запретить газете печатать что бы то ни было. Просто у Люсьена выдался тяжелый день, он понимал, что его подопечного не выпустят из тюрьмы, поэтому играл на публику. Типичный для адвоката маневр. Их этому учат в институтах.

— Не думаешь, что он нам вчинит иск?

— С какого перепугу? Послушай, во-первых, нет никаких оснований для иска. Мы никого не оклеветали, не допустили диффамации. Конечно, мы позволили себе несколько вольную интерпретацию отдельных фактов, но это ерунда, к тому же, весьма вероятно, мы были правы. Во-вторых, даже если бы Уилбенкс и подал на нас в суд, дело слушалось бы здесь, в округе, и судьей был бы тот самый достопочтенный Рид Лупас, который сегодня утром прочел все наши материалы и одобрил их. Иск был бы обречен еще до того, как Уилбенкс написал бы первую букву. Все в порядке.

Я тем не менее не чувствовал себя как человек, у которого все в порядке. Призрак миллиона долларов за моральный ущерб все еще маячил перед глазами, и я размышлял, где в случае необходимости можно было бы достать такую сумму. Однако бурбон в конце концов сделал свое дело, я расслабился. Как обычно по будним вечерам, народу на улицах Клэнтона почти не было. Магазины и учреждения вокруг площади давно закрылись.

Бэгги, как всегда, начал «расслабляться» задолго до окончания рабочего дня. Маргарет однажды сообщила мне на ушко, что он порой даже завтракает бурбоном. Они с одноногим адвокатом, которого все называли Майором, любили «принять» за чашкой утреннего кофе. Усаживались обычно на балконе майорской конторы — она располагалась тут же, на площади, напротив нашей редакции, — курили, попивали и беседовали о юриспруденции и политике, пока здание суда не оживало. Ногу Майор потерял при Гвадалканале, если верить его версии участия во Второй мировой войне. Его практика имела весьма узкую специализацию: единственное, чем он занимался, — это составлял завещания для престарелых клиентов. Причем печатал их собственноручно — секретарь ему не требовался. Работал Майор так же усердно, как Бэгги, поэтому хмельную парочку можно было часто видеть в суде, рассеянно наблюдающей за очередным занудным процессом.

— Думаю, Маккей Дон поместил парня в люкс, — сказал Бэгги. Язык у него начинал немного заплетаться.

— В люкс? — удивился я.

— Ага. Ты бывал в этой тюрьме?

— Нет.

— В такой даже скотину держать стыдно. Ни отопления, ни вентиляции, канализация и водопровод, если работают через день, — хорошо. Жуть! Пища гнилая... И это еще в той части, которая предназначена для белых. Отделение для черных на другом конце — просто одна-единственная камера, длинная-предлинная. А вместо туалета там дырка в полу.

— Думаю, я должен туда заглянуть.

— Это позор для округа, но, как ни печально, и в соседних округах не лучше. Тем не менее есть у нас небольшая камера с кондиционером, ковром на полу, чистой постелью, цветным телевизором и отличной едой. Ее называют люксом, и Маккей Дон сажает туда только избранных.

Я мысленно делал заметки. Для Бэгги это было просто фактом здешней жизни. Для меня — недавнего студента и человека, осваивающего профессию, — сюжетом для журналистского расследования.

— Думаешь, Пэджит сидит в люксе?

— Скорее всего. Его ведь привели в суд в своей одежде.

— А обычно?..

— Обычно подсудимых приводят в оранжевых тюремных робах. Никогда не видел?

Видел. Однажды, около месяца назад, мне довелось побывать в суде, и теперь я вспомнил, что двое или трое подсудимых, дожидавшихся выхода судьи, были в разного оттенка выцветших оранжевых робах, на которых спереди и сзади были надписи: «Тюрьма округа Форд».

Бэгги сделал очередной глоток и продолжил просвещать меня:

— Видишь ли, на предварительные слушания и тому подобные мероприятия подсудимых, если их содержат в тюрьме, всегда приводят одетыми как заключенных. В былые времена Маккей Дон требовал, чтобы они и на суде сидели в тюремной одежде. Люсьен Уилбенкс однажды успешно оспорил вердикт о виновности своего подзащитного на том основании, что из-за оранжевой тюремной робы его клиент заранее выглядел виновным. И он был прав. Мудрено убедить присяжных в невиновности подсудимого, если тот одет как заключенный, а на ногах резиновые банные тапочки.

Я еще раз подивился отсталости штата Миссисипи. Нетрудно представить себе, как чувствует себя подсудимый, особенно черный, в тюремном облачении, предназначенном для того, чтобы бросаться в глаза за полмили. «Мы все еще сражаемся на Войне» — этот лозунг мне не раз доводилось слышать в округе Форд. Стойкость сопротивления любым переменам, тем более тем, которые касались преступлений и наказаний, приводила в отчаяние.

* * *

На следующий день, около полудня я отправился в тюрьму к шерифу Коули. Под тем предлогом, что мне необходимо задать ему несколько вопросов по делу Роды Кассело, я намеревался, насколько удастся, осмотреть заведение изнутри. Секретарь шерифа проинформировал меня — весьма грубо, — что у его босса совещание. Ожидание меня вполне устроило.

Двое заключенных драили кабинеты. Во дворе еще двое дергали сорняки на клумбе. Я прошел вдоль стены и, заглянув за угол, увидел небольшую площадку с баскетбольной корзиной. Шестеро заключенных топтались в тени небольшого дуба. В окне на восточной стене торчали еще три фигуры, глазевшие на меня из-за решетки.

Итак, в общей сложности тринадцать. Тринадцать оранжевых роб.

Насчет условий содержания заключенных я предварительно проконсультировался у племянника Уайли. Поначалу тот не хотел говорить, но слишком уж он ненавидел шерифа Коули, к тому же считал, что мне можно доверять. Он подтвердил то, что подозревал Бэгги: Дэнни Пэджит действительно наслаждался жизнью в кондиционированной камере и ел все, что пожелает. Одевался как хотел, играл в шахматы с самим шерифом и целыми днями звонил по телефону.

* * *

Следующий номер «Таймс» укрепил мою репутацию дотошного и бесстрашного двадцатитрехлетнего баловня судьбы. На первой полосе красовалась большая фотография Дэнни Пэджита, сделанная в момент, когда его вели в здание суда на процессуальное заседание. Он был в наручниках, но в цивильной одежде и смотрел в камеру одним из тех своих патентованных взглядов, который явно говорил: «А пошли вы все!..» Над снимком красовалась жирная строка: «СУД ОТКАЗАЛСЯ ОТПУСТИТЬ ДЭННИ ПЭДЖИТА ПОД ЗАЛОГ». Статья под фотографией была весьма подробной.

Рядом я напечатал еще одну статью, почти такую же длинную и куда более скандальную. Цитируя неназванные источники, я в деталях описывал условия содержания мистера Пэджита в тюрьме. Перечислял все привилегии, коими он пользуется, включая возможность разделять досуг с самим шерифом за шахматной доской. Упомянул изысканное меню, цветной телевизор и неограниченный доступ к телефону — словом, все, что удалось проверить. Потом я сравнивал условия содержания мистера Пэджита с условиями содержания остальных заключенных числом двадцать один человек.

На второй полосе я поместил старую черно-белую фотографию из архива, на которой были запечатлены четверо подсудимых, препровождаемые в здание суда. Разумеется, все были в тюремных робах, в наручниках и со всклокоченными волосами. Лица этих людей я заретушировал, чтобы не нанести им, кто бы они ни были, морального ущерба, ведь их дела давным-давно закрыты.

Рядом с архивным снимком я поместил еще одну фотографию Дэнни Пэджита на пути в зал суда. Если бы не наручники, можно было бы решить, что парень отправляется на вечеринку. Контраст оказался убийственным. Было очевидно, что шериф Коули, который до сих пор отказывался говорить со мной на эту тему, совершая большую ошибку, всячески ублажал парня.

Я подробно описал предпринятые мной попытки встретиться с шерифом. Мои звонки оставались без ответа. Дважды я лично ездил в тюрьму, но не был принят. Я оставил шерифу список вопросов, которые тот проигнорировал. Словом, я нарисовал портрет энергичного молодого репортера, который отчаянно ищет правду, но которому чиновник, занимающий выборную, заметьте, должность, строит всяческие препоны.

Поскольку Люсьен Уилбенкс являлся едва ли не самым непопулярным в округе персонажем, я приплел и его. Узнав номер, который, как вскоре стало ясно, использовался для отсеивания нежелательных абонентов, я четырежды пытался связаться с адвокатом, прежде чем он соизволил мне перезвонить. Поначалу Уилбенкс отказывался комментировать что бы то ни было, связанное с его клиентом и выдвинутыми против него обвинениями, но после моих настойчивых вопросов относительно условий содержания Дэнни Пэджита в тюрьме сорвался. «Не я управляю этой чертовой тюрьмой, сынок!» — прорычал он, и я прямо-таки увидел его налитые кровью глаза, вперившиеся в меня. Я воспроизвел наш разговор в статье.

" — Вы встречались со своим клиентом в тюрьме? — спросил я.

— Разумеется.

— Во что он был одет?

— Вам что, больше писать не о чем?

— Считайте, что так, сэр. Так во что он был одет?

— Во всяком случае, голым он не был".

Это была очень показательная реплика, я не мог отказать себе в удовольствии выделить ее крупным шрифтом и поместить в рамке отдельно.

Я знал, что не могу проиграть, мужественно противостоя насильнику-убийце, коррумпированному шерифу и адвокату-радикалу. Отклик на публикацию был оглушительным. Бэгги и Уайли докладывали, что все кафе гудят, восторгаясь бесстрашием молодого журналиста. Пэджитов и Люсьена уже давно ненавидели. Теперь настала пора избавиться от Коули.

Маргарет сообщала, что телефоны в редакции раскалились: без конца звонили читатели, возмущенные тем, какие поблажки оказывают в камере Дэнни Пэджиту. Племянник Уайли доносил, что в тюрьме царит полный хаос, помощники Маккея Дона ополчились против него. Ну как же: он нянчился с убийцей, а 1971-й — год выборов. Общественность негодовала, и все они могли лишиться работы.

* * *

Эти две недели оказались жизненно важными для «Таймс». Читатели жаждали подробностей, и я давал им то, чего они требовали, — благодаря удачному стечению обстоятельств, слепому случаю и некоторому своему мужеству. Газета неожиданно ожила, она стала силой. Силой, которой доверяли. Люди хотели, чтобы им обо всем детально — и без боязни — рассказывали.

Бэгги и Маргарет сказали мне, что Пятно никогда не решился бы поместить кровавые снимки и бросить вызов шерифу. Но они все еще заметно робели. Не могу похвастаться тем, что мое безрассудство заражало сотрудников «Таймс». Газета была и оставалась делом одного человека, который особой поддержки населения своего штата не ощущал.

Но меня это мало тревожило. Я трубил правду и — к чертям любые последствия! Я стал местной знаменитостью. Подписка подскочила почти до трех тысяч. Поступления от рекламы удвоились. Таким образом, я не только освещал новым светом темные углы округа, я еще и делал деньги.

 

Глава 7

Бомба была устроена так, что в случае взрыва нашу типографскую комнату тут же охватило бы пламя. Получив подпитку в виде различных химикатов и минимум ста десяти галлонов типографской краски, хранящихся в помещении, огонь распространился бы в мгновение ока. Буквально несколько минут — и кто знает, что осталось бы от верхних этажей дома, не оборудованного ни автоматической системой тушения, ни противопожарной сигнализацией. Возможно, ничего. Вполне вероятно, что при точном выборе времени — если бы бомба сдетонировала рано утром в четверг — сгорели бы и три соседних здания.

Бомбу, зловеще торчавшую рядом со стопкой старых газет, обнаружил наш городской сумасшедший. Точнее, один из наших городских сумасшедших. В Клэнтоне их больше чем достаточно.

Звали его Пистон, и он достался нам по наследству вместе с самим зданием, древним печатным станком и обеими невостребованными библиотеками. Официально Пистон не служил в редакции, но каждую пятницу неизменно появлялся, чтобы получить свои пятьдесят долларов наличными. Чеков он не признавал. За этот гонорар он иногда подметал полы, время от времени перекладывал с места на место хлам, скопившийся на подоконниках, а также выносил мусор, если кто-нибудь не выдерживал и начинал жаловаться на беспорядок. Постоянных рабочих часов у него не было, он приходил и уходил, когда заблагорассудится, даже не думал стучать в дверь, за которой в этот момент могло происходить совещание. Еще он беззастенчиво пользовался нашими телефонами, пил наш кофе и выглядел весьма устрашающе — глаза за толстыми стеклами очков широко расставлены, огромная шоферская кепка низко надвинута на лоб, жидкая всклокоченная бородка, выдающиеся вперед чудовищно крупные зубы, — хотя на самом деле был абсолютно безобиден. Пистон оказывал санитарные услуги нескольким учреждениям, расположенным по периметру площади, и на это кое-как существовал. Никто не знал, откуда он взялся, где живет, с кем. Но чем меньше знаешь о таких людях, тем спокойнее.

Пистон явился в редакцию рано утром в четверг — у него был свой ключ — и, по его словам, сразу услышал тиканье. Потом заметил три пятигаллоновые емкости, связанные вместе и прикрепленные к деревянному ящику, стоявшему на полу. Тиканье исходило от ящика.

У большинства людей в подобной ситуации любопытство моментально сменяется страхом, но Пистону для этого потребовалось время. Осмотрев емкости, чтобы убедиться, что в них действительно бензин и что опасно выглядевшие многочисленные провода скрепляют сооружение воедино, он пошел в кабинет Маргарет и позвонил Харди, которому в течение многих лет время от времени помогал в ночь со среды на четверг печатать газету. Как он утверждал, тиканье становилось все громче.

Харди вызвал полицию. Около девяти утра и я был разбужен тревожным звонком.

Когда я прибыл в редакцию, большинство людей было эвакуировано из центра города. Пистон сидел на капоте машины, уже полностью обезумевший от дошедшей до него наконец мысли, что он только что избежал смертельной опасности. Вокруг него хлопотали какие-то приятели и водитель «скорой помощи». Такое внимание ему явно льстило.

Прежде чем полиция благополучно вынесла из помещения емкости с бензином и сложила их на дорожке позади дома, Уайли Мик успел сфотографировать бомбу.

— Разнесла бы в клочья полцентра! — Такова была его некомпетентная оценка мощности заряда. Фотограф нервно метался по месту происшествия, запечатлевая впрок царившую вокруг суматоху.

Шеф полиции объяснил мне, что внутрь входить нельзя, потому что деревянный ящик еще не вскрыт и, что бы там ни было внутри, оно продолжает тикать.

— Может произойти взрыв, — мрачно сообщил он, словно был единственным среди присутствующих, кому достало ума оценить грозящую опасность. Его опыт по части обезвреживания бомб вызывал у меня серьезные сомнения, тем не менее я отошел. Из криминалистической лаборатории штата был вызван эксперт, который уже находился в пути. Было решено, что, пока он не приедет и не закончит свою работу, из домов, находившихся в одном ряду с нашим, необходимо всех эвакуировать.

Бомба в центре Клэнтона! Эта новость распространилась по городу быстрее, чем распространился бы огонь в случае взрыва. Всякая работа была приостановлена, все административные учреждения, банки, магазины и кафе опустели, и вскоре большая толпа народу собралась на безопасном расстоянии, у южной стены здания суда под развесистыми дубами. Все глазели на наш маленький домик с тревогой и страхом, однако не без надежды на необычное зрелище. Жители Клэнтона никогда еще не видели, как взрывается бомба.

К клэнтонской полиции присоединилась служба шерифа, прибыли вообще все местные люди в форме, и все суетились, бессмысленно бегая взад-вперед. Шериф Коули и шеф полиции сходились, что-то тихо обсуждали, поглядывая в сторону толпы на противоположной стороне площади, лающими голосами отдавали какие-то приказы направо и налево, но, если хоть один из них и выполнялся, заметно это не было. Зато было совершенно очевидно, что ни у города, ни у штата нет квалифицированных сил для обезвреживания бомб.

Бэгги требовалось выпить. Для меня было слишком рано, тем не менее я проследовал за ним в глубь здания суда. Мы поднялись по узкой лесенке, которой я прежде не замечал, прошли по захламленному коридору, преодолели еще ступенек двадцать и оказались в грязной каморке с низким потолком.

— Когда-то это была комната присяжных, — объяснил Бэгги. — Потом здесь хранилась юридическая библиотека.

— А теперь? — поинтересовался я, почти страшась услышать ответ.

— Теперь — «барристерская». Смекаешь? Бар-ристер-ская: бар для барристеров.

— Понял. — В комнате имелся карточный стол со складными ножками, по его потертому виду можно было догадаться, что им активно пользовались много лет. Вокруг стола стояла дюжина разнокалиберных стульев, судя по всему, немало поскитавшихся на своем веку по разным конторам, потом окончательно списанных и наконец нашедших последний приют в этой грязной дыре.

В углу притулился холодильник с навесным замком, от которого у Бэгги, конечно же, имелся ключ. Он тут же вытащил из холодильника бутылку бурбона, щедро плеснул себе в картонный стаканчик и сказал:

— Тащи себе стул. — Мы подвинули два стула к окну, под которым расстилалась сцена, только что нами покинутая. — Неплохой обзор, а? — с гордостью произнес Бэгги.

— Как часто ты сюда приходишь?

— Пару раз в неделю, иногда чаще. По вторникам и четвергам мы здесь играем в покер.

— И кто же входит в ваш клуб?

— Это тайное общество. — Он сделал глоток и жадно облизнул губы, как человек, месяц скитавшийся в пустыне. Вдоль окна свисала густая паутина, по которой полз паук. На подоконнике лежал слой пыли толщиной не меньше дюйма.

— Похоже, они теряют самообладание, — сказал Бэгги, с любопытством наблюдая за происходящим внизу.

— Они? — почти с ужасом спросил я.

— Ну да, Пэджиты. — Он пояснил это с некоторым самодовольством и сделал паузу, наслаждаясь моей реакцией.

— Ты уверен, что это их рук дело?

Бэгги считал, что знает все, и в половине случаев был прав. Он ухмыльнулся, фыркнул, отхлебнул еще, потом ответил:

— Пэджиты испокон века жгли дома. Это их конек — мошенничество со страховкой. Они выколотили из страховых компаний чертову прорву денег. — Глоток. — Странно, однако, что они использовали бензин. Более ловкие поджигатели его не жалуют, слишком легко распознать по запаху. Ты это знал?

— Нет.

— Это так. Опытный пожарник учует бензин через минуту после того, как рассеется дым. Бензин — значит, поджог. Поджог — значит, никакого страхового возмещения. — Глоток. — Правда, в данном случае, возможно, они сознательно хотели дать тебе понять, что это поджог. В этом есть смысл, не так ли?

Только не в данный момент. Я был слишком потрясен, чтобы говорить.

Бэгги это было на руку — он любил просвещать собеседника в монологической форме.

— Если хорошенько подумать, может, потому-то бомбу и не взорвали. Им нужно было ее просто продемонстрировать. А если бы произошел взрыв, округ лишился бы газеты, многих это бы огорчило. Некоторых, впрочем, и обрадовало бы.

— Ну, спасибо!..

— В любом случае такое объяснение представляется разумным. Это был небольшой акт устрашения.

— Небольшой?

— Конечно — по сравнению с тем, что могло быть. Поверь, эти ребята знают, как жечь дома. Тебе повезло.

Я отметил, как быстро Бэгги отмежевался от газеты. Повезло «мне», а не «нам».

Бурбон подбирался все ближе к его мозгам и развязывал язык.

— Года три, может, четыре назад на одной из их лесопилок, возле острова, на шоссе номер 401, был пожар. На самом острове они никогда ничего не жгли, потому что не хотели, чтобы официальные лица совали туда свой нос. Так или иначе, страховая компания учуяла запашок, отказалась платить, и Люсьен Уилбенкс вчинил ей крупный иск. Дело дошло до суда. Председательствовал достопочтенный Рид Лупас.

Я слышал каждое слово. — Он с чувством удовлетворения медленно заглотил враз полстакана.

— Кто выиграл?

Бэгги проигнорировал мой вопрос, потому что сюжет, с его точки зрения, не получил еще должного развития.

— Пожар был сильнейший. Все пожарные расчеты Клэнтона, добровольцы из Карауэя, вообще все машины с сиренами помчались к острову. Ничто не заставляет проснуться здешних парней так, как хороший пожар. Ну, еще, наверное, бомба, только я не припомню, когда ее здесь находили в последний раз.

— И?..

— Шоссе номер 401 тянется по низине вблизи острова, это настоящее болото. Через Мэсси-Крик переброшен мост. Но когда пожарные машины примчались к нему, оказалось, что поперек моста лежит перевернутый на бок пикап. Путь был перекрыт, а объезда там нет — кругом болото. — Он почмокал губами и стал снова наливать себе из бутылки. Тут бы мне и вставить что-нибудь, но, что бы я ни сказал, Бэгги не обратил бы на это никакого внимания. Подгонять его было бесполезно.

— И чей же это был пикап? — все же поинтересовался я. Но не успел я закончить фразу, как Бэгги замотал головой, давая понять, что вопросы неуместны.

— Полыхало там как в аду. Из-за того, что какой-то клоун бросил свой пикап на дороге, пожарные машины вынуждены были повернуть обратно. Ни шофера, ни владельца так и не нашли, потому что машина не была зарегистрирована. Нигде никаких отметок о выписанных штрафах. Номер на двигателе спилен. И никто не заявлял об угоне. Ранее пикап в аварии не попадал. Все это было обнародовано во время суда. Все знали, что Пэджиты сами устроили пожар, сами положили пикап на дороге, чтобы блокировать проезд, но страховой компании не удалось это доказать.

Внизу под окном шериф Коули, вооружившись мегафоном, просил всех отойти подальше от тротуара перед нашей редакцией. Его пронзительный голос делал обстановку еще более взвинченной.

— Так страховая компания все-таки выиграла? — Мне не терпелось узнать финал истории.

— Черта с два! Это был тот еще суд. Он продолжался три дня. Уилбенкс всегда может договориться с одним-двумя членами жюри. Делал это много лет и ни разу не был пойман за руку. Кроме того, он всех в округе знает. А представители страховщиков приехали из Джексона, и у них не было здесь никаких рычагов. Просовещавшись два часа, жюри вынесло вердикт в пользу истца. Сто штук, а для ровного счета — еще миллион долларов штрафных убытков.

— Миллион сто тысяч?!

— Хорошо считаешь. Это был первый миллионный вердикт в округе Форд. Он висел над компанией целый год, пока Верховный суд не взял в руки топор и не урезал штраф.

Мысль о том, что Люсьен Уилбенкс имеет такое влияние на присяжных, не утешала. Забыв на миг о своем бурбоне, Бэгги разглядывал что-то там, внизу.

— Плохой знак, сынок, — сказал он наконец. — Действительно плохой.

Я был его начальником, и мне не нравилось обращение «сынок», но я пропустил его мимо ушей: в настоящий момент были заботы поважнее.

— Значит, устрашение? — спросил я.

— Ага!.. Пэджиты редко покидают остров. Тот факт, что они перенесли свой маленький спектакль на нашу площадку, означает готовность к войне. Если они решились запугивать газету, значит, постараются проделать то же самое и с присяжными. А шериф уже у них в руках.

— Но Уилбенкс заявил, что будет требовать переноса слушаний в другое место.

Бэгги ухмыльнулся и вспомнил о своем бурбоне.

— Не верь ему, сынок.

— Пожалуйста, называй меня Уилли. — Забавно, но я привык-таки к своему новому имени.

— Не верь ему, Уилли. Парень виновен, и единственный шанс для него — присяжные, которых можно купить или запугать. Десять против одного, что суд состоится здесь, в этом самом здании.

* * *

Прождав два часа момента, когда содрогнется земля, публика проголодалась. Толпа рассеялась, люди начали расходиться. Прибыл наконец эксперт из криминалистической лаборатории штата и проследовал в нашу типографию. Мне в здание войти не позволили, чему я только обрадовался.

Маргарет, Уилли и я ели сандвичи, сидя в бельведере на лужайке перед зданием суда. Мы жевали медленно, лишь изредка перекидывались короткими репликами и не сводили глаз со своей редакции. Время от времени кто-нибудь, заметив нас, останавливался и неуклюже пытался заговорить. Но что скажешь жертвам бомбежки, когда она еще не закончена? У жителей города — слава Богу — не было опыта в подобных делах. Мы получили несколько выражений сочувствия и еще меньше предложений помощи.

Шериф Коули просеменил через площадь и отчитался. Часы внутри ящика представляли собой механический заводной будильник, какие продаются в любом магазине. После беглого осмотра эксперт пришел к выводу, что у злоумышленников была проблема с проводкой. Он назвал ее любительской.

— Как вы собираетесь вести расследование? — с раздражением спросил я.

— Снимем отпечатки пальцев, поищем свидетелей. Как обычно.

— Вы будете опрашивать Пэджитов? — с еще большим раздражением поинтересовался я. На меня ведь смотрели мои подчиненные. И, хоть был напуган до смерти, я хотел произвести на них впечатление своим бесстрашием.

— Вам известно что-либо, чего не знаю я? — парировал шериф.

— Но они ведь подозреваемые, не так ли?

— Может быть, теперь вы у нас шериф?

— Они самые опытные поджигатели в округе, они безнаказанно в течение многих лет жгли здесь дома. Их адвокат угрожал мне на прошлой неделе непосредственно в зале суда. Мы дважды печатали материалы о Дэнни Пэджите на первой полосе. Если после всего этого не они являются подозреваемыми, кто же тогда?

— Ну что ж, вперед, напечатайте все, что вы сейчас сказали, сынок. И назовите их по фамилии. Кажется, вы нарываетесь на судебный иск.

— О газете я как-нибудь позабочусь, — огрызнулся я. — Ваше дело — ловить преступников.

Коули поклонился Маргарет, коснувшись пальцем шляпы, и удалился.

— Следующий год — год выборов, — заметил Уайли, наблюдая, как шериф, остановившись у питьевого фонтанчика, болтает с двумя дамами. — Надеюсь, у него найдется конкурент.

* * *

Акции устрашения продолжились, на сей раз жертвой стал Уайли. Он жил в миле от города, где его жена, устроив на пяти акрах земли любительскую ферму, разводила уток и выращивала дыни. В тот вечер, припарковавшись на подъездной аллее, Уайли выходил из машины, когда из кустов выскочили и напали на него два головореза. Тот, что покрупнее, сбил его с ног и ударил ногой в лицо, другой между тем залез на заднее сиденье и вытащил оттуда две фотокамеры. Пятидесятивосьмилетний Уайли в прошлом был морским пехотинцем, и в какой-то момент ему удалось лягнуть молотившего его бандита так, что тот упал. Завязалась потасовка в партере, но, когда Уайли стал одерживать верх, второй подонок шарахнул его по голове его же камерой. После этого Уайли уже не мог сопротивляться.

Его жена услышала наконец шум, выскочила и нашла мужа на земле, в полубессознательном состоянии. Вокруг валялись обломки фотоаппаратов. Кое-как притащив его в дом, она приложила лед к ссадинам на лице и проверила, целы ли кости. Бывший морской пехотинец ехать в больницу наотрез отказался.

Прибыл помощник шерифа, составил протокол. Уайли лишь мельком видел своих обидчиков, но был уверен, что никогда прежде с ними не встречался.

— Они уже давно вернулись к себе на остров, — сказал он. — Вам их никогда не найти.

Жене все же удалось уговорить его, и час спустя они позвонили мне из больницы. Я увидел своего фоторепортера после рентгена. Его лицо представляло собой сплошное месиво, но он держался и даже делал попытки улыбнуться. Схватив за руку и притянув меня к себе, разбитыми и распухшими губами он произнес:

— На следующей неделе — на первой полосе.

Покинув больницу, я отправился на машине в дальнюю прогулку по окрестностям города. По пути то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, ожидая, что наемники Пэджитов будут преследовать меня, сверкая стволами.

Нельзя сказать, что округ Форд являл собой царство беспредела, где организованная преступность держала в страхе законопослушных граждан. Напротив, преступления здесь случались редко. И коррупцию все осуждали. В сложившейся ситуации правда была на моей стороне, и я решил: будь я проклят, если позволю себе уступить бандитам. Куплю пистолет. Черт возьми, в этом округе у каждого есть два, а то и три ствола. А понадобится, так найму себе что-то вроде охраны. И газета моя по мере приближения судебного процесса будет становиться все смелее.

 

Глава 8

Еще до банкротства Коудла и моего неправдоподобно стремительного восхождения к вершинам славы в масштабе округа Форд я услышал увлекательнейший рассказ об одной местной семье. Пятно никогда не ухватился бы за него, потому что для этого требовалась некоторая исследовательская работа, для чего, в свою очередь, необходимо было пересечь железнодорожное полотно.

Теперь, когда газета принадлежала мне, я решил, что было бы глупо пройти мимо такого материала.

В районе, населенном цветными — Нижнем городе, — жила необычная пара, Калия и Исав Раффин. Они были женаты уже более сорока лет и воспитали восьмерых детей, семеро из которых получили докторские степени и преподавали в колледжах. Сведения о восьмом сыне были смутными, хотя Маргарет знала, что звали его Сэмом и он где-то скрывался от правосудия.

Я позвонил Раффинам, трубку сняла хозяйка дома. Представившись, я объяснил цель звонка, но мне показалось, что миссис Раффин и так все обо мне уже известно. Она сказала, что читает «Таймс» последние пятьдесят лет от корки до корки — все, включая некрологи и частные объявления, — и высказала мнение, что теперь газета находится в лучших руках. Статьи стали более обстоятельными. Больше новостей. Меньше ошибок. Она говорила медленно, четко, с произношением, какого я не слышал с тех пор, как покинул Сиракьюс.

Когда у меня появилась возможность вставить слово, я поблагодарил собеседницу и повторил, что хотел бы встретиться и поговорить о ее выдающемся семействе. Миссис Раффин была польщена и пригласила меня на обед.

Так началась необычная дружба, которая открыла мне глаза на многое — не в последнюю очередь на то, что представляет собой истинная южная кухня.

Моя мать умерла, когда мне было тринадцать лет. Она страдала отсутствием аппетита, весила меньше ста фунтов — на похоронах ее гроб без труда несли всего четыре человека — и выглядела как призрак. Отсутствие аппетита было лишь одной из множества ее проблем.

Поскольку сама ничего не ела, она и не готовила. Не припомню, чтобы хоть раз меня накормили дома чем-нибудь горячим. На завтрак я обычно получал миску хлопьев «Доброе утро», на обед — холодный сандвич, на ужин — какую-нибудь замороженную гадость, которую съедал в одиночестве, сидя перед телевизором. Я был единственным ребенком в семье, отца почти никогда не бывало дома, что не могло не радовать, поскольку его присутствие всегда выливалось в скандалы. Отец любил поесть, мать — нет. Они вообще спорили по любому поводу.

Голодным я не оставался, в кладовой всегда в изобилии имелись арахисовое масло, всякие хлопья и тому подобная дребедень. Но иногда мне случалось обедать у моего друга, и я восхищался тем, как готовят в настоящих семьях и как приятно там проводят время за общим столом. В нашем же доме еда просто не входила в круг важных вещей.

Подростком, как уже сказал, я питался замороженными ужинами. В Сиракьюсе — пивом с пиццей. Первые двадцать три года своей жизни я вообще ел только тогда, когда был голоден, и, лишь поселившись в Клэнтоне, узнал, что это неправильно. На Юге застолье прямого отношения к голоду не имело.

* * *

Дом Раффинов находился в самой лучшей части Нижнего города и стоял в ряду таких же аккуратно выкрашенных и содержащихся в идеальном порядке особняков. На почтовых ящиках были написаны адреса, так что дом я нашел легко и, остановив машину, поймал себя на том, что улыбаюсь, глядя на беленький забор из штакетника и высаженные вдоль тротуара цветы — пионы и ирисы. Было начало апреля, я уже ездил с опущенным верхом и, выключив мотор, мгновенно учуял потрясающе вкусный запах — запах свиных отбивных!

Калия Раффин встретила меня у низенькой двустворчатой калитки, ведущей на безукоризненно ухоженную лужайку. Хозяйка дома оказалась плотной дамой с полными плечами и торсом, ее рукопожатие было по-мужски крепким. Весь облик этой седовласой женщины свидетельствовал о том, что она родила и вырастила много детей, но, когда она улыбалась, а улыбалась она постоянно, все вокруг озарялось сиянием безупречно ровных и ослепительно белых зубов. Таких зубов я в жизни не видел.

— Я так рада, что вы приехали, — сказала Калия, ведя меня к дому по выложенной кирпичами дорожке. Я тоже был очень рад: время приближалось к полудню, а у меня — что характерно — еще маковой росинки во рту не было, и от ароматов, доносившихся с террасы, начала кружиться голова.

— У вас чудесный дом, — заметил я, оглядывая фасад. Дом был обшит вагонкой, покрашен сверкающей белой краской, и повсюду царила такая чистота, что казалось: кто-то постоянно ходит вокруг с ведром и щеткой. Весь фасад опоясывала крытая черепицей зеленая веранда.

— Спасибо. Мы купили его тридцать лет назад, с тех пор так тут и живем.

Я знал, что большинство халуп в Нижнем городе принадлежат белым хозяевам, обитающим по ту сторону железной дороги. То, что Раффины сами владели домом, причем приличным, тогда, в 1970-е годы, было редкостью.

— Кто ухаживает за вашим садом? — поинтересовался я, вдыхая аромат чайной розы. Цветы здесь были повсюду — они росли вдоль дорожки, обрамляли веранду, обозначали границы земельного участка.

— Я сама, — ответила миссис Раффин и, рассмеявшись, сверкнула на солнце своими восхитительными зубами.

Три ступеньки, и вот мы на веранде, а там — пиршество! Столик, вплотную придвинутый к перилам, был накрыт на две персоны. Белая хлопчатобумажная скатерть, белые хлопчатобумажные салфетки, цветы в маленькой вазе, большой кувшин чая со льдом и минимум четыре закрытых крышками блюда.

— Вы кого-то ждете? — спросил я.

— О нет, это для нас с вами. Исав, может быть, придет, но позже.

— Но здесь еды на целую компанию. — Я глубоко вдохнул, и мой желудок сладко свело от предвкушения.

— Давайте сразу и приступим, — предложила хозяйка, — пока все не остыло.

Стараясь сдерживаться, я небрежно подошел к столу и отодвинул стул для дамы. Мои манеры ее восхитили. Сев напротив, я приготовился предаваться чревоугодию, но Калия взяла меня за обе руки, опустила голову и стала молиться.

Молитва оказалась длинной. Она благодарила Бога за все хорошее, в том числе за то, что Он послал ей меня, «нового друга». Молила за тех, кто болен и кому грозит болезнь. Молила о ниспослании дождя, солнца, здоровья, смирения и терпения. И хоть я беспокоился о том, что еда простынет, ее голос меня заворожил. Ритм ее речи был размеренным, а каждое слово исполнено смысла. У нее была идеальная дикция, она не проглатывала ни единого гласного, уважительно интонировала каждую точку и каждую запятую. Мне пришлось чуть приоткрыть глаза, чтобы убедиться, что это не сон. Я никогда не слышал, чтобы так разговаривал хоть один чернокожий с Юга, впрочем, и белый тоже.

Я исподтишка взглянул на хозяйку дома. Она разговаривала со своим Богом, и ее лицо выражало полный покой. На несколько секунд я даже забыл о голоде. Стиснув мои ладони, она просила милости у Всемогущего с красноречием, дающимся только годами практики. Она цитировала Священное Писание — по Библии короля Якова, несомненно, — и было немного странно слышать из ее уст такие слова, как «злоречие языка», «премудрость и крепость», «камо грядеши». Но она прекрасно понимала, что говорит. Я никогда не чувствовал себя так близко к Богу, как в тот момент, когда эта благочестивая женщина держала меня за руки.

Трудно было представить, чтобы восемь детей так же долго и благочестиво молились над столом, уставленным вкусной едой. Что-то, однако, подсказывало мне: когда молитву читала Калия Раффин, никто не смел пошевелиться.

Закончила она цветистым длинным периодом, в котором просила отпустить ей грехи, коих, по моим соображениям, было не много и кои были отнюдь не тяжкими, а также мне — мои, коих было... о, если бы она только знала!

Отпустив мои руки, она принялась снимать крышки. На первом блюде лежала груда свиных отбивных, политых соусом, который в числе множества других ингредиентов явно включал лук и перец. Густой аромат ударил мне в ноздри, я готов был схватить мясо прямо руками. На втором блюде высилась гора дымящейся желтой кукурузы, сдобренной пряностями. На третьем — бамия, которую, как объяснила хозяйка, раскладывая еду по тарелкам, она предпочитала варить, а не жарить, поскольку избегала избытка жиров в своем рационе. Ее с детства учили жарить все — от свежих помидоров до маринованных овощей — на большом количестве масла, но с годами она пришла к выводу, что это вредит здоровью. На столе стояли также бобы, без жира, как и все остальное, но приготовленные с окороком и беконом, и глубокая тарелка маленьких красных помидоров, политых оливковым маслом и посыпанных перцем. Миссис Раффин сказала, что она одна из немногих в городе кулинарок, использующих оливковое масло. Пока она наполняла мою тарелку, я жадно ловил каждое ее слово.

Сын, живущий в Милуоки, присылает ей оливковое масло, поскольку в Клэнтоне о нем слыхом не слыхивали.

Она извинилась за то, что помидоры из магазина: собственные, пояснила хозяйка, дозреют только летом. Кукурузу, бамию и бобы она сама законсервировала в прошлом году, в августе. В сущности, свежая только зелень, выращенная уже в этом году, «весенняя трава», как она выразилась.

В центре стола стояла глубокая черная сковорода. Когда миссис Раффин сняла салфетку, я увидел горячий хлеб из кукурузной муки, его там было не менее четырех фунтов. Отломив огромный ломоть, она положила его на середину моей тарелки и сказала:

— Ну вот. Это для начала.

Передо мной никогда в жизни еще не лежало столько еды. Пир начался.

Я пытался есть медленно, но вскоре понял, что это невозможно. Приехав сюда на пустой желудок, под воздействием конкурирующих друг с другом ароматов, красоты сервировки, долгой молитвы и подробного описания каждого блюда, я почувствовал себя почти умирающим от голода, поэтому немедленно накинулся на еду, между тем как моя хозяйка, казалось, с удовольствием, продолжала говорить.

Большую часть их потребностей удовлетворяет огород. Они с Исавом выращивают четыре сорта помидоров, бобы, фасоль, коровий горох, зеленый горошек, огурцы, баклажаны, капусту кольраби, тыкву, горчицу, репу, синий лук, желтый лук, зеленый лук, белокочанную капусту, бамию, новый сорт красной картошки, белую картошку, морковь, свеклу, кукурузу, сладкий перец, мускусную дыню, два сорта сладкой дыни и что-то там еще, чего она сейчас не припомнит. Свинину поставляет ее брат, который по-прежнему живет в их старом родительском доме в деревне. Он забивает для них каждую зиму двух свиней, мясо хранят в морозилке. Они, Раффины, в свою очередь, снабжают его свежими овощами.

— Мы не пользуемся химикатами, — сказала она, наблюдая, как я набиваю себе желудок. — Здесь все натуральное.

Вкус еды, безусловно, подтверждал ее сообщение.

— Но это, знаете ли, зимние заготовки. Летом, когда все срываешь с грядки и съедаешь уже через час-другой, получается куда вкуснее. Вы ведь не откажетесь навестить нас еще, мистер Трейнор?

Я кивнул с набитым ртом и что-то промычал, давая понять, что явлюсь по первому ее зову.

— Хотите посмотреть мой огород? — спросила она.

Я снова кивнул, рот у меня по-прежнему был набит до отказа.

— Отлично. Он там, позади дома. Я нарву вам латука и травы. Они поспели в самый раз.

— Прекрасно, — с трудом выдавил я.

— Полагаю, одинокому мужчине вроде вас никакая помощь не помешает.

— Откуда вы знаете, что я одинокий? — Я с удовольствием запил еду холодным чаем. Он вполне мог сойти за десерт, столько в нем было сахара.

— О вас говорят. Слухи распространяются быстро. В Клэнтоне — по обе стороны железной дороги — секреты долго не хранятся.

— А что еще вы обо мне слышали?

— Дайте припомнить... Вы снимаете квартиру у Хокутов. Приехали с Севера.

— Из Мемфиса.

— Так издалека?

— Это же всего в часе езды отсюда.

— Я пошутила. Одна из моих дочерей училась там в колледже.

Я припас массу вопросов о ее детях, но пока не был готов делать записи: руки были заняты вилкой и ножом. В какой-то момент я назвал ее не «мисс Раффин», а «мисс Калия».

— Калли, — подсказала она. — Называйте меня «мисс Калли».

Первое, чему я научился в Клэнтоне, — это обращаться к женщинам — независимо от возраста и семейного положения, ставя перед фамилией или именем слово «мисс». Если новая знакомая была в годах, ее следовало называть «мисс Браун» или «мисс Уэбстер», если помоложе — «мисс Марта» или «мисс Сара». Это считалось признаком хорошего воспитания и куртуазности, а поскольку ни тем ни другим я похвастать не мог, было очень важно перенять как можно больше местных обычаев.

— Что это за имя — Калия? — спросил я.

— Итальянское, — ответила она так, словно это объясняло все. Она съела лишь горстку бобов, я обглодал отбивную до косточки.

— Итальянское?

— Это был мой первый язык. Долгая история — одна из многих. А что, редакцию действительно пытались сжечь?

— Да, пытались, — подтвердил я, не веря собственным ушам: чернокожая женщина из сельского района Миссисипи и вдруг «первый язык — итальянский».

— И напали на мистера Мика?

— Совершенно верно.

— И кто же они?

— Пока неизвестно. Шериф Коули ведет расследование. — Мне очень хотелось узнать ее мнение о шерифе, поэтому я сделал паузу, не преминув отломить при этом еще хлеба. Вскоре по моему подбородку потекло масло.

— Он уже давно служит шерифом, не так ли? — сказала она.

Я не сомневался, что мисс Калли точно знает дату, когда Маккей Дон Коули первый раз купил себе должность шерифа.

— Что вы о нем думаете?

Она отпила немного чая и поразмыслила. Мисс Калли не была склонна к скоропалительным ответам, особенно когда речь шла о других людях.

— По эту сторону дороги хорошим считается тот шериф, который умеет оградить нас от игроков, бутлегеров и сутенеров. С этой точки зрения мистер Коули работу свою выполняет исправно.

— Можно мне кое о чем вас спросить?

— Разумеется. Вы ведь журналист.

— У вас необычно правильная и четкая речь. Какое образование вы получили? — Щекотливый вопрос в обществе, где в течение многих десятилетий образованию особого значения не придавали. Шел 1970 год, в Миссисипи еще не было ни общедоступных детских садов, ни закона об обязательном среднем образовании.

Она рассмеялась, позволяя мне еще раз полюбоваться своими фантастически красивыми зубами.

— Я окончила девять классов, мистер Трейнор.

— Девять классов?

— Да, но мой случай необычный. У меня был чудесный учитель. Впрочем, это еще одна длинная история.

Я начинал понимать, что понадобятся месяцы, а то и годы, чтобы мисс Калли рассказала мне все свои удивительные истории. Не исключено, что происходить это будет здесь, на террасе, во время еженедельных банкетов.

— Давайте отложим ее на потом, — мягко добавила она. — Как поживает мистер Коудл?

— Неважно. Думаю, он больше не выйдет из дома.

— Прекрасный человек. Он навсегда останется в сердцах нашей черной общины. Он ведь проявил такое мужество.

Мне пришло в голову, что «мужество» Пятна было продиктовано скорее желанием расширить ареал, из которого он черпал свои некрологи, нежели приверженностью к равенству и справедливости. Но я уже усвоил, с каким почтением чернокожие относятся к смерти — к ритуалу бдения у гроба, который длится порой целую неделю, к марафону заупокойной службы, сопровождаемой плачем над открытым гробом, к похоронным процессиям, растягивающимся иногда на милю, и, наконец, к прощанию с покойным у разверстой могилы, преисполненному безудержных эмоций. Столь радикально открыв доступ черным в свой раздел некрологов, Коудл стал в Нижнем городе героем.

— Да, прекрасный человек, — согласился я, перекладывая на свою тарелку третью отбивную. У меня начинал немного побаливать живот, но на столе оставалось еще столько еды!

— Вы своими некрологами достойно продолжаете его дело, — с теплой улыбкой похвалила она.

— Благодарю вас. Я пока только учусь.

— И храбрости вам тоже не занимать, мистер Трейнор.

— Не могли бы вы называть меня Уилли? Мне ведь всего двадцать три года.

— Я предпочитаю — «мистер Трейнор». — Тема была решительно закрыта. Потребовалось четыре года, чтобы она превозмогла себя и стала называть меня по имени. — Вы не побоялись самих Пэджитов! — с пафосом произнесла мисс Калли.

Это оказалось для меня неожиданностью.

— Я просто делаю свою работу, — скромно возразил я.

— Как вы думаете, они продолжат запугивание?

— Вполне вероятно. Они ведь привыкли получать все, чего ни пожелают. Они жестоки, безжалостны, но свободная пресса должна стоять до конца. — Кого я пытался одурачить? Еще одна бомба или еще одно нападение — и я окажусь в Мемфисе, не успеет взойти солнце.

Она положила вилку и, устремив взгляд на улицу, где ничего особенного не происходило, погрузилась в размышления. Я, конечно же, продолжал поглощать угощение. Наконец она произнесла:

— Бедные малютки. Увидеть свою мать в такой ситуации!

Картина преступления, всплывшая в памяти, заставила-таки меня отложить вилку. Я вытер губы салфеткой и сделал глубокий вдох, чтобы пища немного улеглась. Ужас совершенного преступления потряс воображение всех жителей Клэнтона, еще очень долго в городе только о нем и говорили. Как обычно бывает, в пересудах все преувеличивали, рождались разные версии, которые, передаваясь из уст в уста, обрастали новыми красочными подробностями, выдуманные на ходу сочинителями. Мне было интересно узнать, какие слухи циркулировали в Нижнем городе.

— Вы сказали по телефону, что читаете «Таймс» уже лет пятьдесят, — напомнил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не рыгнуть.

— Это так.

— Вы можете припомнить более жестокое преступление?

Она помолчала несколько секунд, мысленно проводя ревизию минувшего полувека, потом медленно покачала головой:

— Нет, не могу.

— Видели ли вы когда-нибудь хоть одного Пэджита?

— Нет. Они предпочитают не покидать остров, так было всегда. Даже их негры оттуда не выходят: гонят виски, исполняют свои вудуистские обряды и занимаются разными другими глупостями.

— Вудуистские?

— Да, по нашу сторону дороги это знают все. И никто не имеет дела с пэджитовскими неграми. Никогда не имел.

— Люди, живущие по эту сторону железной дороги, верят, что Дэнни Пэджит изнасиловал и убил женщину?

— Те, кто читает вашу газету, безусловно, верят.

Это поразило меня больше, чем она могла представить.

— Мы лишь излагаем факты, — чопорно заметил я. — Парень арестован. Ему предъявлено обвинение. Он ждет суда в тюрьме.

— А как же быть с презумпцией невиновности?

Я поежился:

— Ну да, конечно.

— Вы считаете, что было справедливо помещать фотографию, где он в наручниках и окровавленной рубахе? — Ее чувство справедливости потрясло меня. Какое, казалось бы, дело ей или любому другому чернокожему жителю Нижнего города до того, чтобы с Дэнни Пэджитом обращались по справедливости? Мало кто когда бы то ни было волновался из-за несправедливого отношения полиции или прессы к черным обвиняемым.

— Но ведь рубашка уже была в крови, когда его привезли в тюрьму. Не мы ее испачкали. — Этот маленький спор никому из нас не доставлял удовольствия. Я с трудом сделал глоток чая: в желудке просто не оставалось места.

Мисс Калли одарила меня одной из своих фирменных улыбок и взяла на себя инициативу сменить тему:

— Как насчет десерта? Я испекла банановый пудинг.

Отказаться я не смог, но и съесть что-нибудь еще — тоже, поэтому прибег к компромиссу:

— Давайте немного передохнем, пусть пища уляжется.

— Тогда выпейте еще чаю, — предложила она и, не дожидаясь ответа, наполнила мой стакан. Мне было трудно дышать, поэтому я откинулся на спинку стула и решил вспомнить о своих журналистских обязанностях. Мисс Калли, съевшая несравненно меньше меня, принесла и поставила на стол печеную тыкву.

По словам Бэгги, Сэм Раффин был первым чернокожим учеником, принятым в одну из «белых» школ Клэнтона. Это случилось в 1964 году, когда он, двенадцатилетний, учился в седьмом классе. Опыт оказался тяжелым для всех. Особенно для Сэма. Бэгги предупредил, что мисс Калли, вероятно, не захочет говорить о младшем сыне. Ордер на его арест оставался в силе, в здешних краях он считался беглецом.

Поначалу она действительно не хотела затрагивать эту тему, но постепенно разговорилась. В 1963 году вышло постановление суда, запрещавшее чинить препятствия черным ученикам при поступлении в «белые» школы. Принудительная интеграция была еще впереди. Сэм был их младшим ребенком, и они с Исавом первыми решили отдать его в белую школу в надежде, что их примеру последуют и другие цветные семьи. Но этого не произошло, и в течение двух лет Сэм являлся единственным черным учеником предпоследней ступени на все клэнтонские средние школы. Над ним издевались, его били, но он быстро и сам научился орудовать кулаками, так что со временем парня оставили в покое. Он умолял родителей перевести его обратно в школу для черных, но те твердо стояли на своем, даже когда он перешел на последнюю ступень. Надо потерпеть, скоро станет легче, твердили Раффины себе. Борьба за десегрегацию семимильными шагами шествовала по Югу, и чернокожим постоянно обещали, что судебное решение по делу Браун против министерства образования вот-вот будет вынесено.

— Трудно поверить, что уже семидесятый год, а здешние школы по-прежнему разделены по расовому признаку, — сказала мисс Калли.

Судебные процессы на федеральном уровне и апелляционные решения здесь, на Юге, встречали ожесточенное сопротивление, причем, что характерно, штат Миссисипи сражался упорнее всех. Большинство белых жителей Клэнтона, с которыми я был знаком, не сомневались, что их школы никогда не станут смешанными. А я, «северянин» из Мемфиса, понимал, что это очевидно.

— Вы сожалеете, что отправили Сэма в белую школу?

— И да, и нет. Должен же был кто-то проявить мужество. Больно было осознавать, что ему там плохо, но это было дело принципа. Отступать мы не собирались.

— А как он теперь?

— Сэм — это еще одна история, мистер Трейнор, и ее я, вероятно, смогу вам рассказать только много позже. А может, и вообще не смогу. Так вы хотите посмотреть мой огород?

Это прозвучало не как приглашение, скорее как команда. Я последовал за хозяйкой через весь дом по узкому коридору, на стенах которого висели десятки фотографий в рамках — дети и внуки. Внутри дом был таким же идеально чистым и прибранным, как и снаружи. Дверь в глубине кухни вела на заднее крыльцо, от которого начинался Эдемский сад, простиравшийся до дальнего забора. Ни единый квадратный фут земли здесь не пустовал.

Словно яркая цветная открытка: ровные ряды грядок и вьющихся по решеткам помидорных плетей, а между ними — узкие дорожки, чтобы Калли и Исав могли обихаживать свое впечатляющее изобилие.

— Что вы делаете со всем этим богатством? — в изумлении спросил я.

— Кое-что съедаем, немного продаем, а большую часть раздаем. Голодным отсюда никто не уходит. — При этих словах живот у меня заболел пуще прежнего. Голод был понятием, мне в данный момент недоступным. Мисс Калли повела меня в огород. Я медленно шел за ней между грядками, а она показывала мне травы, дыни и прочие вкусные плоды, которые они с Исавом так заботливо выращивали, рассказывала о каждом растении, включая случайно встречавшиеся сорняки, — их она тут же почти сердито выдергивала и отшвыривала прочь. Просто идти через огород, не обращая внимания на непорядок, было выше ее сил. Она высматривала насекомых, давила настырных зеленых червей, норовивших обглодать помидорные листья, и мысленно делала заметки о поручениях, которые нужно дать Исаву. Неторопливая прогулка произвела чудодейственный эффект на мое пищеварение.

Так вот откуда берется еда, невежественно думал я. А чего было от меня ожидать? Городское дитя, ни разу в жизни не видевшее прежде настоящего огорода. У меня в голове роилась куча вопросов, но все они были столь банальны, что я предпочел держать язык за зубами.

Мисс Калли осмотрела кукурузные ростки и осталась чем-то недовольна. Потом сорвала бобовый стручок, разломала его, внимательно, как ученый, исследовала и сдержанно заметила: им не хватает солнца. Увидев пучок сорняков, сообщила, что, как только Исав явится домой, она пошлет его вырвать их. Я Исаву не позавидовал.

* * *

Через три часа, с желудком, снова набитым до отказа, на сей раз банановым пудингом, я покинул дом Раффинов, унося с собой полную сумку «весенней травы», с которой не знал, что делать, и бесценные заметки для будущей статьи. Получил я и приглашение прийти в будущий четверг на очередной обед. Еще мне был вручен собственноручно составленный мисс Калли список ошибок, замеченных в последнем номере «Таймс». Почти все они были либо типографскими, либо корректорскими — общим числом двенадцать. Во времена Пятна количество ошибок в среднем равнялось двадцати. Теперь снизилось почти вдвое. Такова была ее многолетняя привычка.

— Некоторые люди любят разгадывать кроссворды, — пояснила она, — а я — выискивать ошибки.

Трудно было не принять это замечание на свой адрес, хотя у нее, разумеется, и в мыслях не было кого бы то ни было критиковать. Я дал себе зарок впредь вычитывать корректуру более тщательно.

И еще кое-что уносил я с собой: ощущение, что в качестве награды обрел дружбу.

 

Глава 9

Очередной номер «Таймс» снова вышел с огромным снимком на первой полосе. Это была фотография бомбы, сделанная Уайли до того, как полиция ее демонтировала. Крупная подпись внизу сообщала: «БОМБА, ЗАЛОЖЕННАЯ В РЕДАКЦИИ „ТАЙМС“».

Моя статья начиналась с рассказа о Пистоне и его невероятном открытии. В ней были изложены все подробности, которые мне удалось проверить, и кое-какие из тех, что проверить не удалось. Никаких комментариев со стороны шефа полиции, несколько весьма бессмысленных замечаний шерифа Коули. В заключение приводились выводы, сделанные криминалистом: при детонации взрыв произвел бы «массированное» разрушение зданий, находящихся на южной стороне площади.

Уайли не позволил мне обнародовать свою изуродованную физиономию, как я его ни умолял. В нижней части первой полосы был напечатан крупный заголовок: «ФОТОГРАФ „ТАЙМС“ ПОДВЕРГСЯ НАПАДЕНИЮ ВОЗЛЕ СОБСТВЕННОГО ДОМА». В заметке я, не вдаваясь в подробности, описал все, что считал нужным, хотя Уайли требовал, чтобы я позволил ему самому ее отредактировать.

В обоих материалах, ничуть не стараясь что-либо завуалировать, я связывал между собой эти два преступления и весьма жестко утверждал, что власти, особенно шериф Коули, не предпринимают должных усилий для того, чтобы предотвратить в дальнейшем акты устрашения. Фамилия Пэджитов не упоминалась, да в этом и необходимости не было: каждый человек в округе понимал, что именно они запугивают меня и мою газету.

Пятно ленился писать редакционные статьи. За все то время, что я при нем проработал в газете, он написал всего одну. Некий конгрессмен из Орегона внес какой-то безумный законопроект, который мог плачевно сказаться на судьбе калифорнийских секвой — то ли увеличить, то ли уменьшить их вырубку, понять было трудно. Это возмутило Коудла. В течение двух недель он корпел над редакционной статьей и в конце концов разродился тирадой в две тысячи слов. Любому окончившему среднюю школу было очевидно, что писал он ее, держа в одной руке перо, а в другой — толковый словарь Уэбстера. В первом же абзаце содержалось больше многосложных слов, чем кто бы то ни было слышал в своей жизни, поэтому понять что бы то ни было возможным не представлялось. Пятно был потрясен тем, что статья не вызвала отклика. Он ожидал лавины писем в поддержку своей позиции. Однако мало кто из читателей сумел вынырнуть из той лавины терминов, которая обрушилась со страниц Уэбстера.

Наконец, через три недели, кто-то все же подсунул под дверь нацарапанную от руки записку, в которой говорилось:

«Уважаемый редактор, разделяю Вашу озабоченность судьбой калифорнийских секвой, которые, как известно, не растут у нас в Миссисипи. Если в конгрессе будет затеваться что-нибудь против деревьев хвойных пород, не откажите в любезности дать нам знать».

Записка была анонимной, но Пятно ее все-таки опубликовал, радуясь, что хоть кто-то обратил внимание на его статью. Позднее Бэгги сообщил мне по секрету, что записку сочинил один из его друзей-собутыльников.

Моя редакционная статья начиналась так: «Свободная и независимая пресса — жизненно важный фактор деятельности здорового демократического правительства». Без излишнего многословия и назидательности в последующих четырех абзацах я высказывался о важности деятельной и пытливой прессы не только для страны в целом, но и для каждой маленькой общины и торжественно обещал, что «Таймс» никому не удастся запугать и она никогда не перестанет честно информировать своих читателей о преступлениях, совершающихся в их краях, будь то изнасилования, убийства или коррупция в среде представителей власти.

Статья вышла смелая, дерзкая и, безусловно, блестящая. Горожане были на моей стороне. Получилось нечто вроде «„Таймс“ против Пэджитов и их шерифа». Мы заявляли свою непоколебимую позицию: противостоять всем плохим людям. Я ясно давал понять: какими бы опасными они ни были, я их не боюсь. Мысленно я без конца повторял себе, что обязан быть смелым. Впрочем, у меня и выхода другого не было. Разве могла моя газета обойти молчанием убийство Роды Кассело? И безнаказанно спустить все Дэнни Пэджиту?

У моих сотрудников редакционная статья вызвала восхищение. Маргарет заявила, что гордится своей принадлежностью к «Таймс». Уайли, все еще не оправившийся от ран, носил при себе оружие и надеялся, что ему дадут веский повод пустить его в ход.

— Давай, покажи им чертей, новобранец! — подзадоривал он меня.

Только Бэгги выражал скептицизм.

— Тебе это с рук не сойдет, — предупредил он.

А мисс Калли снова назвала меня мужественным. В следующий четверг обед продолжался всего два часа и проходил в присутствии Исава. Я начал наконец делать записи, касавшиеся их семьи, а в газете — что гораздо важнее — на сей раз обнаружилось всего три ошибки.

* * *

Вскоре после полудня в пятницу я сидел у себя в кабинете один, когда кто-то шумно вломился в редакцию и с грохотом стал подниматься по лестнице. Дверь кабинета распахнулась.

— Привет! — На пороге возникла фигура с засунутыми в карманы руками, которая показалась смутно знакомой, — должно быть, мы встречались где-то здесь, в районе площади. — Есть ли у вас что-нибудь в этом роде, парень? — прогудел мужчина, вынимая из кармана правую руку и, словно связку ключей, швыряя мне через стол блестящий пистолет. Я похолодел. Пистолет, какую-то долю секунды тяжело проскользив по столу, остановился прямо напротив меня — слава Богу, дулом к окну.

Мужчина перегнулся через столешницу, протянул мощную руку и представился:

— Гарри Рекс Уоннер, рад познакомиться.

В первый момент я был слишком потрясен, чтобы двинуться или что-то сказать, но сумел взять себя в руки и позорно слабо ответил на рукопожатие. Мой взгляд не отрывался от пистолета.

— Это «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра, шестизарядный. Чертовски хорошее оружие. У вас есть револьвер?

Я отрицательно покачал головой. От одного названия по спине побежали мурашки.

Гарри Рекс держал в левом углу рта отвратительную черную сигару. Казалось, она висела там с утра, медленно распадаясь, как щепоть жевательного табака. Никакого дыма — сигара не была зажжена. Он уронил свое тяжелое тело в кожаное кресло, словно собирался провести здесь часа два, не меньше.

— Вы — чокнутый сукин сын, вы это знаете? — Он не столько говорил, сколько рычал. Я наконец сообразил: ко мне явился местный адвокат, тот, о котором Бэгги сказал, что он самый зловредный в округе специалист по бракоразводным делам. У Гарри Рекса было мясистое лицо, обрамленное торчащими во все стороны, как солома на ветру, коротко остриженными волосами. Допотопный помятый и засаленный пиджак цвета хаки был, вероятно, призван оповещать весь свет о том, что его хозяину на все плевать.

— И что я должен с ним делать? — поинтересовался я, взглядом указывая на пистолет.

— Прежде всего зарядить, патронов я вам дам, потом сунуть в карман и носить с собой повсюду. А когда кто-нибудь из Пэджитов выскочит на вас из кустов, стрелять прямо между глаз! — Для наглядности он ткнул себя указательным пальцем в переносицу.

— Так он не заряжен?

— Черт, конечно, не заряжен. Вы вообще что-нибудь смыслите в оружии?

— Боюсь, нет.

— Тогда советую подучиться, парень, вы слишком далеко зашли.

— Неужели дела обстоят так серьезно?

— Однажды, лет, наверное, десять назад, я вел бракоразводный процесс. Молодая жена моего клиента повадилась шастать в бордель, чтобы срубить немного деньжат. Парень, моряк, большую часть времени проводил в плавании и понятия не имел, чем она занимается. Но в конце концов все-таки узнал. Бордель принадлежал Пэджитам, один из них положил глаз на юную леди. — Сигара загадочным образом даже во время разговора оставалась на месте, только подпрыгивала в такт движению губ. — Мой клиент, убитый горем, возжаждал крови. И получил ее. Они поймали его как-то ночью и избили до полусмерти.

— Они?

— Не сомневаюсь, что это были Пэджиты или кто-то из их подручных.

— Подручных?

— Ага, на них работает уйма всяких головорезов: погромщиков, поджигателей, угонщиков автомобилей, ликвидаторов...

Он сделал паузу, чтобы слово «ликвидаторов» повисело в воздухе, и с удовольствием наблюдал за тем, как я ежился. Гарри Рекс производил впечатление человека, который может бесконечно рассказывать подобные истории, не слишком заботясь об их достоверности. У него была глумливая улыбка, в глазах плясали черти. Я очень подозревал, что в этом рассказе была большая доля преувеличения.

— И их, разумеется, не поймали, — подсказал я.

— Пэджиты неуловимы.

— А что случилось с вашим клиентом?

— Провел несколько месяцев в больнице. У него оказалась тяжелая мозговая травма. Потом не вылезал из психушек. Семья распалась. В конце концов он переехал на побережье залива, где его выбрали в сенат штата.

Я кивал и улыбался в надежде, что все это враки, но уверенности не было. Не прикасаясь пальцами к сигаре, он каким-то немыслимым способом, цокнув языком и наклонив голову, переместил ее в правый угол рта.

— Вы когда-нибудь ели козлятину? — без перерыва спросил он.

— Что вы сказали?

— Козлятину ели?

— Нет. Я вообще не знал, что она съедобна.

— Сегодня мы жарим козлятину. В первую пятницу каждого месяца я устраиваю «козлиный пикник» у себя на даче, в лесу. Музычка, холодное пиво, всякие забавы, игры... Собирается человек пятьдесят, я сам тщательно отбираю участников — только сливки общества. Никаких докторов, банкиров и всех этих задниц из загородных клубов. Классная компания. Почему бы вам не присоединиться? У меня на берегу пруда есть небольшое стрельбище. Возьмем револьвер, и вы поучитесь обращаться с этой штуковиной.

* * *

Десятиминутная, по словам Гарри Рекса, поездка до его дачи заняла добрых полчаса — это только по асфальтированной дороге. Переехав «третий ручей после бензозаправки Хека», я свернул на щебенку. Некоторое время дорога была вполне приличной, вдоль нее, как свидетельства цивилизации, даже стояли почтовые ящики, но мили через три почтовый тракт кончился, а вместе с ним и щебенка. Увидев «проржавевший насквозь трактор Мэсси Фергюсона без гусениц», я свернул на проселок. Согласно словесной топографической карте Гарри Рекса, это должна была быть «свиная тропа», но, поскольку прежде мне свиных троп видеть не доводилось, уверенности в том, что я еду правильно, не было. Вскоре «свиная тропа» затерялась в густом лесу, и я стал серьезно подумывать о том, чтобы повернуть назад. Мой «спитфайр» не был приспособлен для езды по пересеченной местности. К тому времени когда показалась крыша дачи, прошло сорок пять минут с начала якобы десятиминутного путешествия.

Владения окружал забор из колючей проволоки, в котором имелись металлические ворота. Ворота были открыты, однако мне пришлось остановиться перед ними, поскольку этого потребовал охранявший их молодой человек с ружьем. Интересно, зачем нужна вооруженная охрана на «козлином пикнике»? Парень смотрел на мой «спитфайр», как деревенский житель, никогда не видевший иностранной машины.

— Ваше имя? — спросил он.

— Уилли Трейнор.

Полагаю, «Уилли» примирило его со мной, потому что он кивком разрешил мне проехать и даже бросил вслед:

— Хорошая машина.

Количество полугрузовиков превышало количество легковых автомобилей. Все машины стояли как попало на лужайке перед домом. Мерл Хаггард надрывался из двух динамиков, выставленных в открытые окна. Группа гостей столпилась над ямой, из которой поднимался дымок, — там жарилась козлятина. Другая группа позади дома играла в «подковки». Три хорошо одетые дамы сидели на террасе, попивая нечто — явно не пиво. Появившийся Гарри Рекс горячо приветствовал меня.

— Кто этот парень там, с ружьем? — спросил я.

— Ах, тот... Даффи, племянник моей первой жены.

— А зачем он там торчит? — Если «козлиный пикник» подразумевал нечто противозаконное, я хотел по крайней мере это знать.

— Не волнуйтесь. Даффи никто не велел там стоять, и ружье у него не заряжено. Парень уже несколько лет охраняет неизвестно что.

Я улыбнулся, как если бы в том, что сказал радушный хозяин, был какой-то смысл. Гарри Рекс повел меня к яме, в которой я увидел первого в своей жизни козла. До сих пор ни жареного, ни живого мне видеть не приходилось. Если не считать головы и шкуры, козел был целехонек. Меня представили многочисленным шеф-поварам. К каждому имени присовокуплялась профессия: адвокат, залоговый поручитель, торговец автомобилями, фермер... Немного понаблюдав за тем, как туша медленно вращается на вертеле, я узнал, что существует множество теорий правильного приготовления козла. Гарри Рекс вручил мне пиво, и мы направились к дому, то и дело останавливаясь, чтобы переброситься парой слов с каждым встречным. Секретарша, «мошенник — агент по недвижимости», нынешняя жена Гарри Рекса — все, казалось, были рады познакомиться с новым владельцем «Таймс».

Коттедж стоял на берегу грязного пруда, который наверняка должен был привлекать полчища змей. Деревянный настил простирался над водой, где собралось много людей. Гарри Рекс с явным удовольствием представлял меня своим друзьям.

— Он отличный парень, не чета этим задницам из «Лиги плюща», — не раз повторил он. Мне не нравилось, что меня называют «парнем», но я начинал уже к этому привыкать.

Я присоединился к небольшой группе, включавшей в себя двух дам, выглядевших так, будто они провели много лет в притонах: избыток макияжа, пышные начесы, обтягивающие платья. Дамы немедленно заинтересовались мной. Разговор начался с бомбы и нападения на Уайли Мика и плавно перетек на тему страха, облаком которого Пэджиты накрыли весь округ. Я вел себя так, словно все происходящее было лишь очередным эпизодом в моей долгой и многотрудной журналистской карьере. Меня сверлили вопросами, и невольно приходилось говорить больше, чем хотелось.

Гарри Рекс снова присоединился к нам и вручил мне подозрительного вида банку с прозрачной жидкостью.

— Пейте осторожно, — предупредил он совсем по-отечески.

— Что это? — спросил я, заметив, как остальные с любопытством посматривают на нас.

— Персиковый бренди.

— А почему в банке?

— В таких банках его делают.

— Это самогон, — с видом знатока пояснила одна из раскрашенных дам.

Не часто доводится сельским жителям видеть, как «член „Лиги плюща“» впервые пробует самогон. Гости подтянулись поближе. Я не сомневался, что за пять лет, проведенных в Сиракьюсе, выпил больше алкоголя, чем любой из присутствующих за всю свою жизнь, поэтому, отбросив осторожность, провозгласил «Ваше здоровье!», сделал небольшой глоток, почмокал губами и сказал: «Недурно». Все пытались улыбаться, словно посвящали новообращенного в члены студенческого землячества.

Жжение началось на губах, в том месте, где они пришли в соприкосновение с жидкостью, потом быстро распространилось по языку, и к тому времени, когда достигло гортани, мне уже казалось, что меня жгут на костре. Все наблюдали за мной с любопытством. Гарри Рекс тоже отпил из своей банки.

— Где вы это берете? — спросил я как можно небрежнее. Мне казалось, что пламя вырывается у меня сквозь зубы.

— Да здесь, неподалеку, — ответил кто-то.

Онемев от ожога гортани, я сделал еще глоток, мечтая лишь об одном: чтобы на меня перестали обращать внимание. Как ни странно, после третьего глотка я почувствовал легкий привкус персика: видимо, мои вкусовые рецепторы оправились от шока и снова заработали. Когда стало очевидно, что я не собираюсь изрыгать пламя или орать и что меня не вытошнит, разговор возобновился. Гарри Рекс, как всегда, жаждущий расширить мой кругозор, протянул мне тарелку с чем-то жареным.

— Попробуйте, — предложил он.

— А что это? — подозрительно поинтересовался я.

Обе раскрашенные дамы сморщили носы и отвернулись, как будто от запаха угощения их мутило.

— Рубцы, — сказала одна из них.

Гарри Рекс, чтобы продемонстрировать, что угощение не какая-нибудь отрава, закинул в рот кусочек и снова подсунул мне тарелку.

— Давайте, не бойтесь, — настаивал он, причмокивая от удовольствия.

Все снова вперили в меня взгляды, поэтому пришлось выбрать самый маленький кусочек и положить его в рот. Рубец оказался жестким, как резина, кислым на вкус и вонючим — он пах хлевом. Я прожевал как мог, с трудом проглотил и запил глотком самогона. Секунду-другую мне казалось, что я сейчас упаду в обморок.

— Это свиной потрох, парень, — пояснил Гарри Рекс, похлопывая меня по спине. Он закинул еще кусок в свой огромный рот и снова протянул тарелку мне.

— А где же козлятина? — еле выговорил я. Все, что угодно, было сейчас для меня предпочтительнее этой гадости.

Чем плохи пиво и пицца? Зачем всем этим людям есть и пить такую мерзость?

Гарри Рекс пошел инспектировать готовность козла, слава Богу, захватив с собой отвратительные рубцы вместе с запахом. Я поставил банку на перила, надеясь, что она соскользнет с них и исчезнет, и в изумлении наблюдал, как остальные передают банку с самогоном по кругу — одной банки хватало на целую компанию. Никаких микробов, видимо, никто не боялся. Впрочем, ни один микроб на расстоянии трех футов от этого мерзкого варева не имел никаких шансов выжить.

Я извинился, сказал, что мне необходимо освежить лицо, и покинул компанию, сидевшую на пирсе. Из задней двери коттеджа возник Гарри Рекс с двумя пистолетами и коробкой боеприпасов.

— Пока не стемнело, давайте-ка сделаем несколько выстрелов, — предложил он. — Идите за мной. — У ямы, в которой жарился козел, мы подхватили ковбоя по имени Рейф. — Рейф — мой агент, — объяснил Гарри Рекс по дороге к лесу.

— В каком смысле — агент? — не понял я.

— Ищет клиентов.

— Я адвокат, предлагающий услуги по делам о несчастных случаях, — пришел мне на помощь Рейф. — Хотя несчастные случаи обычно преследуют меня самого.

Сколько же всего я еще не знал! Впрочем, прогресс был налицо. Одних свиных рубцов и самогона для одного дня вполне достаточно. Мы прошли ярдов сто по тропинке, бежавшей через заброшенное поле, а потом через лес, и оказались на поляне. Между двумя великолепными дубами Гарри Рекс устроил из тюков прессованного сена полукруглую стену высотой футов в двадцать. Посредине была натянута белая простыня с нарисованным в центре контуром мужской фигуры — воображаемым бандитом. Врагом. Словом — мишень.

Я не удивился, увидев, что Рейф вытащил из кармана собственный пистолет. Гарри Рекс взял в руку мой и приступил к уроку:

— Это самовзводный револьвер с шестью патронами. Нажимаете здесь — барабан освобождается. — Рейф протянул руку и ловко вставил в барабан шесть патронов. — Ставите барабан на место, вот так, и можно стрелять.

Мы стояли футах в пятидесяти от мишени. Со стороны дома доносилась музыка. Что подумают гости, услышав выстрелы? Да ничего. Здесь это случается постоянно.

Рейф взял мой револьвер и повернулся лицом к мишени.

— Для начала поставьте ноги на ширину плеч, чуть согните их в коленях, потом поднимите оружие двумя руками, вот так, и нажмите на курок указательным пальцем правой руки. — Объяснения сопровождались наглядными действиями, и все, разумеется, выглядело очень просто. Я стоял на расстоянии менее пяти футов от Рейфа, когда прогремел выстрел, — словно что-то внезапно ударило по моим нервам. Зачем нужен такой громкий звук?

Я никогда еще не слышал настоящей стрельбы.

Вторая пуля поразила мишень прямо в грудь, следующие четыре — где-то в районе живота. Рейф повернулся ко мне, выщелкнул барабан и сказал:

— Теперь вы.

Я дрожащими руками взял револьвер. Он был горячим, в воздухе повис запах пороха. Я кое-как вставил патроны в пустые ячейки и поставил барабан на место, радуясь, что удалось никого не поранить. Потом, повернувшись к мишени, обеими руками поднял револьвер, принял стойку, как в дурном кино, закрыл глаза и спустил курок. Ощущение и звук были такими, будто рядом разорвалась небольшая бомба.

— Черт возьми, глаза надо бы держать открытыми! — прорычал Гарри Рекс.

— Куда я попал?

— Вон в ту гору позади дубов.

— Попробуйте еще раз, — предложил Рейф.

Я старался смотреть через щелку прицела, но она ходила ходуном, так что это было совершенно бесполезно. На сей раз, нажимая на спусковой крючок, я держал глаза открытыми, хотел увидеть, куда попадет пуля. Однако новых отверстий в мишени после выстрела не обнаружилось.

— Даже в простыню не попал, — пробормотал у меня за спиной Рейф.

— Стреляйте еще, — подбодрил меня Гарри Рекс.

Я выстрелил и снова не понял, куда угодила пуля. Рейф деликатно взял меня под руку и подвел футов на десять ближе к мишени.

— Не волнуйтесь, вы все делаете правильно, — сказал он. — А патронов у нас полно.

Когда моя четвертая пуля пролетела мимо сенной стены, Гарри Рекс заметил:

— Полагаю, Пэджиты могут спать спокойно.

— Это все из-за самогона, — неловко попытался оправдаться я.

— Просто нужна практика, — успокоил меня Рейф, подводя еще ближе. Ладони у меня вспотели, сердце выпрыгивало наружу, в ушах звенело.

Пятым выстрелом я поразил-таки простыню — правый верхний угол, минимум в шести футах от мишени. Шестую снова выпустил мимо, услышал только, как треснула ветка на каком-то дубе.

— Отличный выстрел, — съязвил Гарри Рекс. — Вы чуть не убили белку.

— Заткнитесь! — рявкнул я.

— Расслабьтесь, — посоветовал Рейф. — Вы слишком напрягаетесь. — Он помог мне перезарядить револьвер и на этот раз сам прижал мои ладони к рукоятке. — Дышите глубоко, — руководил он через мое плечо. — Выдохните прямо перед тем, как нажать спусковой крючок. — Пока я прицеливался, он взял мои руки в свои, и вылетевшая из револьвера пуля прострелила мишени пах.

— Вот это уже дело, — похвалил Гарри Рекс.

Рейф отпустил меня, и я, как заправский стрелок, выпустил подряд оставшиеся пять пуль. Все они попали в простыню, одна, будь мишень живой, оторвала бы ей ухо. Рейф одобрил мои успехи, и мы снова перезарядили револьвер.

Гарри Рекс из своей обширной коллекции прихватил девятимиллиметровый автоматический «глок», и, пока солнце медленно садилось за горизонт, мы продолжали стрелять по очереди. Адвокат был хорошим стрелком и без труда с пятидесяти футов укладывал десять пуль подряд в верхнюю часть торса. После четырех попыток я немного расслабился, мне даже начал нравиться этот спорт. Рейф оказался превосходным учителем, давая время от времени ценные советы, он с удовольствием наблюдал за моими успехами и без устали повторял:

— Все дело в практике.

Когда стрельбища закончились, Гарри Рекс заключил:

— Этот револьвер — подарок. И вы можете приезжать сюда в любое время, чтобы потренироваться.

— Спасибо, — поблагодарил я и небрежно сунул оружие в карман, как настоящий местный житель. Я радовался: ритуал был завершен, а я научился кое-чему, что каждый местный житель умеет уже годам к двенадцати. Но ощущения безопасности мне это не прибавило. У любого Пэджита, который выскочит на меня из кустов, будет преимущество внезапности и долголетней практики. Я почти видел, как в темноте выхватываю пистолет и выпускаю пулю, которая, вероятнее всего, поразит меня самого, а не нападающего.

Когда мы шли обратно через лесок, Гарри Рекс проговорил у меня за спиной:

— Та крашеная блондинка, с которой вы познакомились, Карлин...

— Да? — Я вдруг занервничал.

— Вы ей понравились.

Карлин прожила на свете минимум сорок нелегких лет. Я не знал, что сказать.

— Она всегда готова лечь в постель.

Я не сомневался, что в округе Форд мало найдется постелей, которые Карлин пропустила.

— Благодарю, — отверг я предложение. — У меня подруга в Мемфисе.

— Ну и что?

— Отличный козырь, — пробормотал себе под нос Рейф.

— Подружка тут, подружка там — подумаешь, какая разница?

— Давайте договоримся, Гарри Рекс, — сказал я. — Если мне понадобится ваша помощь в поиске партнерши, я дам вам знать.

— Ночь любви — всего и делов-то, — пробурчал он.

У меня не было в Мемфисе постоянной девушки, но со многими я был знаком. В случае необходимости я предпочел бы смотаться в Мемфис, а не опускаться до прелестей Карлин.

У козла был весьма специфический вкус: не то чтобы приятный, но на фоне свиных рубцов он показался не таким отвратительным, как я ожидал. Мясо было жестким и подавалось с густым шашлычным соусом, который, полагаю, был призван заглушать собственный вкус козлятины. Я ковырял один и тот же кусок, обильно запивая его пивом. Мы снова сидели на деревянном настиле, на сей раз компанию нам составляла Лоретта Лин. После самогона некоторые гости отправились прогуляться, другие танцевали на берегу пруда. Карлин еще раньше исчезла с кем-то другим, так что мне ничто не угрожало. Гарри Рекс, сидя неподалеку, веселил всех баснями о том, каким удачливым охотником на белок и кроликов я обещаю стать. Он обладал незаурядным талантом рассказчика.

Здесь я был чужого поля ягодой, но все любезно старались вовлечь меня в свою среду. Возвращаясь по неосвещенной дороге домой, я мысленно повторял вопрос, который задавал себе каждый день: что я делаю здесь, в округе Форд, штат Миссисипи?

 

Глава 10

Револьвер был слишком велик для моего кармана. Несколько часов я ходил с ним, стараясь привыкнуть, но очень боялся, что он непроизвольно выстрелит в непосредственной близости от моего мужского достоинства, и в конце концов решил переложить его в потрепанный кожаный портфель, который когда-то подарил мне отец. Три дня портфель неотлучно находился при мне, даже во время обеда, потом мне и это надоело. Через неделю я сунул револьвер под водительское сиденье в машине, а через три напрочь забыл о нем. Стрельбища я больше не посещал, хотя еще на нескольких «козлиных пикниках» присутствовал, умудряясь, однако, благополучно уклоняться от свиных рубцов, самогона и становившейся все более активной Карлин.

В ожидании невиданного судебного процесса в округе наступило временное затишье. Ничего нового о деле «Таймс» не сообщала, поскольку ничего и не происходило. Пэджиты по-прежнему отказывались предоставить свои земли в залог за освобождение Дэнни, так что он оставался гостем спецкамеры шерифа Коули, где смотрел телевизор, играл в карты или шахматы, спал сколько влезет и ел то, что и не снилось обычным заключенным.

На первой майской неделе судья Лупас снова приехал в город, и я вспомнил о своем надежном «смит-и-вессоне». Люсьен Уилбенкс внес ходатайство о переносе места рассмотрения дела, судья назначил слушания на понедельник, на девять утра. Казалось, в зал набилось пол-округа, прежде всего, разумеется, большинство завсегдатаев заведений, расположенных вокруг главной площади. Мы с Бэгги снова пришли загодя и заняли хорошие места.

Присутствие обвиняемого не требовалось, но, видимо, шериф Коули хотел устроить шоу. Дэнни ввели в наручниках и новенькой оранжевой робе. Все повернули головы в мою сторону: власть прессы принесла кое-какие плоды.

— Это ловушка для нас, — шепнул мне Бэгги.

— Что?

— Они провоцируют нас, чтобы мы напечатали фотографию Дэнни в этой аккуратненькой тюремной одежде. Тогда Уилбенкс сможет обратиться с жалобой, что мы оказали давление на жюри. Не покупайся на это.

Я еще раз подивился собственной наивности, поскольку заранее послал Уайли занять позицию на выходе из тюрьмы, чтобы сфотографировать Пэджита, когда того повезут в суд. Мне уже мысленно представлялась первая полоса с огромной фотографией Дэнни в оранжевой робе.

Люсьен Уилбенкс вошел в зал через дверь за судейской скамьей. Выглядел он сердитым и озабоченным, как будто только что потерпел неудачу в споре с судьей. Пройдя к своему столу, бросил на него блокнот и пристально оглядел аудиторию. Его взгляд упал на меня: прищуренные глаза, стиснутые зубы. Мне показалось, он сейчас перепрыгнет через барьер и набросится на меня. Его клиент, повернув голову, тоже шарил глазами по залу и, найдя меня, вперился так, будто я мог стать его следующей жертвой. У меня сперло дыхание, но я старался выглядеть невозмутимым. Бэгги, как водится, тут же отодвинулся.

В первых рядах, сразу за адвокатской командой, сидели несколько Пэджитов — все старше Дэнни. Они тоже глазели на меня, и под всеми этими взглядами я чувствовал себя уязвимым, как никогда. Это были жестокие мужчины, привыкшие к насилию и не умевшие ничего другого, кроме как запугивать, ломать руки и ноги, убивать, а я сидел с ними в одном помещении, догадываясь, что они прикидывают, как бы перерезать мне горло.

Секретарь объявил: «Суд идет», и все встали, чтобы почтительно приветствовать появление его чести.

— Прошу садиться, — произнес Лупас и принялся просматривать бумаги. Все ждали в полном молчании. Потом он поправил очки и продолжил: — Я получил ходатайство об изменении места рассмотрения дела, поданное защитой. Мистер Уилбенкс, сколько у вас свидетелей?

— Полдюжины уж точно наберется. Посмотрим, как пойдут дела.

— А у обвинения?

Толстенький, совершенно лысый коротышка в черном костюме вскочил на ноги и доложил:

— Примерно столько же.

Коротышку звали Эрни Гэддис, он в качестве окружного прокурора много лет представлял обвинение во время выездных сессий в округе Форд.

— Я не хочу торчать здесь целый день, — пробурчал Лупас, будто на вторую половину дня у него была намечена партия в гольф. — Вызывайте своего первого свидетеля, мистер Уилбенкс.

— Мистер Уолтер Пикард.

Мне это имя было неизвестно, что неожиданностью не являлось, но даже Бэгги его никогда не слышал. Из предварительных вопросов выяснилось, что этот человек жил в Карауэе более двадцати лет, каждое воскресенье посещал церковь и каждый вторник — «Ротари-клуб». На жизнь зарабатывал как владелец небольшой мебельной фабрики.

— Наверное, покупает у Пэджитов древесину, — шепнул Бэгги.

Жена мистера Пикарда была школьной учительницей. Он тренировал бейсбольную команду младшей лиги и работал с бойскаутами. Люсьен мастерски подвел опрос к тому, что мистер Пикард очень хорошо знает свою общину.

Карауэй — маленький городишко, расположенный в восемнадцати милях к западу от Клэнтона. Пятно всегда игнорировал его, поэтому там мы имели мало подписчиков. И еще меньше платных объявлений оттуда. Со своим юношеским нетерпением я уже мечтал о расширении своей империи, полагая, что в Карауэе можно продавать до тысячи экземпляров.

— Когда вы впервые услышали о том, что мисс Кассело убита? — спросил Уилбенкс.

— Дня через два после того, как это случилось, — ответил мистер Пикард. — До Карауэя новости доходят медленно.

— Кто вам об этом сообщил?

— Одна из моих служащих. У нее брат живет неподалеку от Бич-Хилл, где это произошло.

— Вы слышали, что кто-то был арестован по подозрению в убийстве? — продолжал Уилбенкс, расхаживая по залу, как усталый кот, ни на что не обращающий внимания. Однако это была лишь видимость: ничто не ускользало от его взгляда.

— Да, ходили слухи, что арестовали кого-то из Пэджитов.

— Подтвердились ли впоследствии эти слухи?

— Да.

— Каким образом?

— Я увидел статью в «Форд каунти таймс». Там было большое фото Дэнни Пэджита на первой странице, рядом с фотографией Роды Кассело.

— Вы прочли материалы, содержавшиеся в «Таймс»?

— Прочел.

— И какое у вас создалось впечатление: виновен или не виновен мистер Пэджит?

— По мне так он выглядел виновным. У него вся рубашка была в крови. И его фотография стояла рядом с фотографией жертвы, прямо встык. Заголовок был очень крупным, и в нем говорилось что-то вроде: «Дэнни Пэджит арестован за убийство».

— Значит, это убедило вас в его виновности?

— А как же иначе?

— Какова была реакция жителей Карауэя на убийство?

— Шок и гнев. У нас мирный округ. Серьезные преступления случаются редко.

— Как по-вашему, верят ли в основном ваши земляки в то, что Дэнни Пэджит изнасиловал и убил Роду Кассело?

— Да, особенно после того, как они прочли газету.

Я ощущал на себе взгляды со всех сторон, но продолжал мысленно твердить: мы не сделали ничего недозволенного. Люди подозревают Дэнни Пэджита потому, что этот гнусный сукин сын действительно совершил преступление.

— По вашему мнению, может ли мистер Пэджит рассчитывать на справедливый суд в округе Форд?

— Нет.

— На чем основывается ваше мнение?

— Газета его уже осудила.

— Как вы полагаете, разделяют ли ваше мнение большинство ваших друзей и соседей в Карауэе?

— Думаю, разделяют.

— Благодарю вас.

Мистер Эрни Гэддис встал, держа перед собой блокнот, как грозное оружие.

— Вы сказали, что занимаетесь мебельным бизнесом, мистер Пикард?

— Да, правильно.

— Вы закупаете материалы здесь, на месте?

— Да.

— У кого?

Пикард поерзал и немного подумал.

— У «Братьев Гейтс», у Хендерсона, Тиффи, «Войлса и сыновей», еще у двух-трех фирм.

— «Войлс» принадлежит Пэджитам, — шепнул Бэгги.

— Закупали ли вы древесину у Пэджитов? — спросил Гэддис.

— Нет, сэр.

— Ни теперь, ни когда-либо в прошлом?

— Нет, сэр.

— Ни на одной из лесопилен, принадлежащих Пэджитам?

— Насколько мне известно, нет.

Соль была в том, что никто не знал, чем на самом деле владеют Пэджиты. За десятки лет они запустили свои щупальца в кучу разных бизнесов, как легальных, так и нелегальных. Мистер Пикард не был личностью, известной в Клэнтоне, но в настоящий момент подозревался в явных или скрытых связях с кланом. Иначе зачем бы ему добровольно свидетельствовать в пользу Дэнни?

Гэддис перевел стрелку:

— Вы заявили, что кровавая фотография в газете произвела на вас сильное впечатление и подтолкнула к выводу о виновности подсудимого. Так?

— На ней он выглядел очень подозрительно.

— Вы прочли всю статью?

— Насколько я помню, да.

— Вы прочли о том, что мистер Пэджит попал в автомобильную аварию и был ранен и что его обвиняют в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии?

— Кажется, прочел, да.

— Хотите, чтобы я вам еще раз показал статью?

— Нет, я ее помню.

— Хорошо, тогда почему вы так скоропалительно решили, что на рубашке мистера Пэджита кровь жертвы, а не его собственная?

Пикард поерзал на стуле, он явно растерялся.

— Просто я подумал, что эти фотографии, помещенные рядом, наводят на мысль о его виновности.

— Вы когда-нибудь были членом жюри присяжных, мистер Пикард?

— Нет, сэр.

— Вы понимаете, что значит презумпция невиновности?

— Да.

— Вы понимаете, что штат Миссисипи должен, не оставляя никаких сомнений, доказать виновность мистера Пэджита?

— Да.

— Вы верите в то, что в нашей стране любой человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет право на справедливый суд?

— Да, конечно.

— Отлично. Давайте представим себе, что вы получили повестку для участия в отборе присяжных, которым предстоит рассматривать это дело. Вы прочли всю газетную информацию, наслушались сплетен и всего такого прочего. И вот вы приходите в этот самый зал на слушание дела. Вы уже признались, что верите в виновность мистера Пэджита. Представим, что вас отобрали в жюри. Представим себе, что мистер Уилбенкс, весьма опытный и умелый адвокат, выдвигает серьезные доводы, вызывающие сомнения в доказательствах обвинения. Представим, что у вас самого, мистер Пикард, возникают обоснованные сомнения. Могли бы вы в этой ситуации проголосовать за невиновность обвиняемого?

Кивавший все это время свидетель ответил:

— При таких условиях — да.

— Стало быть, независимо от того, каковы ваши нынешние соображения по поводу виновности или невиновности мистера Пэджита, вы внимательно выслушаете и честно взвесите все доказательства обеих сторон, прежде чем примете решение?

Ответ был настолько очевиден, что у мистера Пикарда не оставалось иного выбора, кроме как ответить:

— Да.

— Я так и думал, — сказал Гэддис. — А как насчет вашей жены? Вы о ней упоминали. Она, кажется, учительница, не так ли? Смогла бы она быть столь же непредвзятой, как и вы?

— Полагаю, что так. Да.

— А члены «Ротари-клуба» из Карауэя? Они так же честны, как вы?

— Думаю, что да.

— А ваши служащие, мистер Пикард? Вы ведь, разумеется, нанимаете только честных и справедливых людей. Способны ли они, независимо от того, что читали или слышали, решить судьбу обвиняемого по справедливости?

— Наверное.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Мистер Пикард, соскользнув со свидетельского места, поспешно покинул зал. Люсьен Уилбенкс встал и громко провозгласил:

— Ваша честь, защита вызывает мистера Уилли Трейнора.

Кирпич, свалившийся на голову, не мог бы ушибить «мистера Уилли Трейнора» сильнее. Я, словно рыба, выброшенная на берег, ловил ртом воздух, когда Бэгги, тоже весьма громко, произнес:

— О черт!

Гарри Рекс все это время сидел в ложе жюри вместе с другими юристами и забавлялся происходящим. Поднимаясь на подкашивающихся ногах, я кинул отчаянный взгляд в его сторону, взывая о помощи. Он тоже встал:

— Ваша честь, я адвокат мистера Трейнора и заявляю протест: мистер Трейнор не был приглашен в качестве свидетеля.

Ну давай, давай, Гарри Рекс! Сделай же что-нибудь!

Судья пожал плечами:

— Ну и что? Он ведь здесь. Какая разница, был он заявлен или нет? — В голосе старика не слышалось ни намека на сочувствие, и я понял, что пропал.

— Ну, разница хотя бы в том, что он не имел возможности подготовиться. Свидетель имеет право быть заранее уведомленным.

— Он ведь, кажется, редактор газеты, журналист, не так ли?

— Да.

Люсьен Уилбенкс уже направлялся к ложе жюри с таким видом, словно собирался отправить Гарри Рекса в нокаут.

— Ваша честь, — сказал он, — мистер Трейнор не является участником процесса и не будет свидетельствовать в суде. Но он написал эти статьи. Давайте просто его послушаем.

— Это ловушка, господин судья, — сделал еще одну попытку Гарри Рекс.

— Сядьте, мистер Уоннер, — приказал судья, и я, заняв свидетельское место, стрельнул в Гарри Рекса укоризненным взглядом: «Хороша работа, нечего сказать, адвокат».

Секретарь, подойдя ко мне, спросил:

— Вы вооружены?

— Что? — не понял я. Я разнервничался и плохо соображал.

— Оружие. Есть ли у вас оружие?

— Есть.

— Отдайте мне его, пожалуйста.

— А оно... оно у меня в машине.

Многим из присутствующих это показалось смешным. Видимо, в Миссисипи человек не может выступать в качестве свидетеля, если он вооружен. Еще одно дурацкое правило. Впрочем, вскоре я убедился, что оно не такое уж и дурацкое: если бы у меня действительно был при себе пистолет, в определенный момент я вполне мог бы начать палить в Люсьена Уилбенкса.

Секретарь велел мне поклясться говорить только правду, и Уилбенкс тут же принялся расхаживать по залу. Мне показалось, что народу в зале прибавилось. Начал он весьма ласково с предварительных вопросов обо мне и обстоятельствах приобретения мной газеты. Мне удавалось отвечать честно и толково, хотя в каждом вопросе чудился подвох. Куда-то Уилбенкс клонил, но куда?

Аудитории спектакль явно нравился. Мое неожиданное вступление во владение газетой продолжало оставаться предметом повышенного интереса и всяческих сплетен, а тут я вдруг оказался вынужден выкладывать всю правду на глазах у всех, под присягой и под протокол.

После нескольких минут подобных любезностей мистер Гэддис, который, по моему представлению, был на моей стороне, поскольку Люсьен представлял противную, встал и заявил:

— Ваша честь, все это весьма познавательно, но я хотел бы знать, зачем все это нужно.

— Хороший вопрос. Мистер Уилбенкс?

— Немного терпения, господин судья.

Люсьен взял со стола три экземпляра «Таймс» и раздал их мне, Гэддису и Лупасу, потом снова вперился в меня и спросил:

— Для общего сведения, мистер Трейнор: сколько сейчас подписчиков у вашей газеты?

— Около четырех с половиной тысяч, — ответил я не без гордости. К моменту банкротства у Пятна их оставалось не более тысячи двухсот.

— А сколько экземпляров вы продаете в розницу?

— В среднем тысячу.

Еще год назад я жил на четвертом этаже в общежитии студенческого землячества в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк, отнюдь не регулярно посещая лекции, добросовестно трудясь на благо сексуальной революции, потребляя немереное количество алкоголя, покуривая травку, до полудня валяясь в постели, если мне так хотелось, и для тренировки время от времени участвуя в антивоенных манифестациях, завершавшихся стычками с полицией. У меня не было никаких проблем. Как же меня угораздило оказаться на свидетельском месте в зале суда округа Форд?

Как бы то ни было, в этот критический момент моей карьеры на меня смотрели сотни подписчиков и просто жителей города, и я не имел права проявить слабость.

— Какая часть вашего тиража распространяется в округе Форд, мистер Трейнор? — Свой очередной вопрос Люсьен Уилбенкс задал тоном, каким говорят о пустяках за чашкой кофе.

— Практически весь тираж. Точных цифр у меня нет.

— Вы продаете свою газету в киосках за пределами округа?

— Нет.

Мистер Гэддис предпринял еще одну вялую попытку:

— Ваша честь, ради Бога, к чему все это?

Но Уилбенкс неожиданно возвысил голос, указывая пальцем куда-то в потолок:

— Я утверждаю, ваша честь, что потенциальные присяжные в этом округе уже отравлены предвзятыми и сенсационно поданными газетой «Форд каунти таймс» материалами. К счастью, газету не читают в других регионах штата. Так что перенос судебного процесса представляется не только справедливой, но и необходимой мерой.

Слово «отравлены» радикально изменило тональность происходящего. Оно вонзилось в меня и напугало, я еще раз спросил себя: не совершил ли я и впрямь чего-то недозволенного? В поисках поддержки я поискал глазами Бэгги, но тот прятался за спину сидевшей перед ним дамы.

— Здесь я решаю, какие меры справедливы и необходимы, а какие — нет, мистер Уилбенкс, — строго сказал судья Лупас.

Уилбенкс схватил со стола еще одну газету, развернул и указал на первую полосу:

— Я возвращаюсь к фотографии моего клиента. Кто сделал этот снимок?

— Мистер Уайли Мик, наш фотограф.

— А кто принял решение напечатать ее на первой полосе?

— Я.

— А размер? Кто определил размер снимка?

— Я.

— А вам не приходило в голову, что уже в силу этого материал будет восприниматься как сенсация?

Конечно, черт возьми, приходило, я и хотел сенсации.

— Нет, — ответил я холодно. — Просто это была единственная фотография Дэнни Пэджита, которой мы располагали в тот момент, и он был единственным задержанным по подозрению в совершении этого преступления. Вот мы ее и опубликовали. Повторись эта ситуация еще раз, я бы напечатал фотографию снова.

Меня самого удивила подобная выспренность. Я украдкой взглянул на Гарри Рекса. Он кивал и весьма развязно ухмылялся: давай, мол, парень, врежь им.

— Значит, с вашей точки зрения, поместить это фото было справедливо?

— Не думаю, что это было несправедливо.

— Отвечайте прямо. По вашему мнению, это было справедливо?

— Да, справедливо и корректно.

Уилбенкс сделал вид, что записал мой ответ, и отложил пометки в сторону для дальнейшего использования.

— В вашем репортаже содержится весьма подробное описание интерьера дома Роды Кассело. Когда вы осматривали дом?

— Я его не осматривал.

— Когда вы входили в дом?

— Я туда не входил.

— И вы никогда не видели его изнутри?

— Совершенно верно.

Он снова развернул газету, что-то изучил, потом продолжил:

— Вы сообщаете, что спальня малолетних детей мисс Каселло находится в конце короткого коридора, что расстояние от двери детской до двери спальни самой мисс Кассело равняется приблизительно пятнадцати футам и что, по вашим подсчетам, детские кроватки расположены в тридцати футах от кровати матери. Откуда вам это известно?

— У меня есть источник информации.

— Ах источник. Ваш источник бывал в доме?

— Да.

— Это офицер полиции или помощник шерифа?

— Он пожелал остаться неизвестным.

— Сколько конфиденциальных источников вы использовали при написании репортажа?

— Несколько.

Из моих журналистских штудий я смутно помнил о деле репортера, который в подобной ситуации тоже опирался на частные источники и отказался назвать их в суде. Это почему-то разозлило судью, и он приказал репортеру рассекретить их. Когда же тот снова отказался это сделать, его обвинили в неуважении к суду, и полицейские потащили его в тюрьму, где он провел не одну неделю, мужественно храня анонимность своих источников. Как именно разрешилась коллизия, я не помнил, но в итоге репортера освободили, а свободная пресса восторжествовала.

В моем мозгу вспыхнула картинка: шериф Коули защелкивает на моих запястьях наручники и волочет меня из зала, а я взываю о помощи к Гарри Рексу. Потом меня бросают в камеру, раздевают и напяливают на меня оранжевую робу.

Для «Таймс» это, безусловно, оказалось бы большой удачей. Господи, какие статьи я мог бы писать из застенка!

— Вы сообщаете, что дети были в шоке, — продолжал тем временем Уилбенкс. — Откуда вам это известно?

— Я беседовал с мистером Диси, соседом семьи Кассело.

— Он употребил слово «шок»?

— Да.

— Вы пишете, что врач осматривал детей в день убийства здесь, в Клэнтоне. Как вы это узнали?

— От своего источника, позднее информацию подтвердил сам врач.

— Вы также сообщаете, что сейчас дети проходят курс лечения у родственников в Миссури. Кто вам это сказал?

— Я разговаривал с их теткой.

Швырнув газету на стол, Уилбенкс сделал несколько шагов в моем направлении, не сводя с меня налитых кровью прищуренных глаз. Вот когда пригодился бы пистолет!

— Правда состоит в том, мистер Трейнор, что вы намеренно нарисовали картину, из которой следует, будто двое маленьких невинных детей действительно видели, как их мать насилуют и убивают в ее собственной постели, не так ли?

Я сделал глубокий вдох и мысленно взвесил ответ. Аудитория ждала, затаив дыхание.

— Я изложил факты с максимальной точностью, — отчеканил я, глядя на Бэгги. Тот, высовываясь из-за спины сидящей впереди дамы, одобрительно кивал, — и на том спасибо.

— Ради того, чтобы газета продавалась, вы, основываясь на сомнительных источниках, полуправде, слухах и домыслах, сочинили историю так, чтобы она выглядела как можно сенсационнее.

— Я изложил факты с максимальной точностью, — повторил я, стараясь сохранять хладнокровие.

— Да неужели? — хмыкнул он и, снова схватив газету, сказал: — Я цитирую: «Будут ли дети свидетельствовать в суде?» Вы это писали, мистер Трейнор?

Отрицать было глупо. Я мысленно дал себе подзатыльник за то, что это написал. Из-за этого последнего абзаца мы тогда поцапались с Бэгги. Нужно было проявить больше щепетильности и довериться интуиции.

— Да, — ответил я.

— На каких именно фактах вы основывали этот вопрос?

— Я неоднократно слышал, как разные люди задавали его после того, как произошло преступление, — ответил я.

Защитник обвиняемого швырнул газету на стол с таким выражением лица, словно это была какая-то зараза, и в притворном недоумении покачал головой.

— Детей двое, так, мистер Трейнор?

— Да. Мальчик и девочка.

— Сколько лет мальчику?

— Пять.

— А девочке?

— Три.

— А вам сколько, мистер Трейнор?

— Двадцать три.

— Сколько судебных процессов вам довелось освещать в свои двадцать три года?

— Ни одного.

— А на скольких процессах вы присутствовали?

— Ни на одном.

— Раз вы столь несведущи в процессуальных процедурах, откуда вы черпали основы юридических знаний для написания этих статей?

В этот момент я, пожалуй, мог бы обратить оружие против себя самого, окажись оно при мне.

— Юридических знаний? — переспросил я, словно он говорил на незнакомом языке.

— Именно, мистер Трейнор. Много ли вам удалось обнаружить дел, в которых пятилетним детям было позволено свидетельствовать в суде?

Я метнул взгляд в сторону Бэгги, но тот, видимо, вообще заполз под лавку.

— Ни одного, — ответил я.

— Отличный ответ, мистер Трейнор. Ни одного. За всю историю этого штата ни один ребенок моложе одиннадцати лет никогда не свидетельствовал в уголовном суде. Пожалуйста, запишите это себе где-нибудь и запомните на будущее, когда снова попытаетесь будоражить читателей подобными бульварными приемами.

— Довольно, мистер Уилбенкс, — прервал его судья Лупас, с моей точки зрения, недостаточно сурово. Не сомневаюсь, что и он, и другие юристы, в том числе, вероятно, и Гарри Рекс, испытывали удовольствие, наблюдая за расправой над невеждой, имевшим неосторожность сунуться в юридические дебри и заблудившимся в них. Даже мистер Гэддис, похоже, злорадствовал, глядя, как я истекаю кровью.

Люсьен был достаточно умен, чтобы вовремя прекратить кровопускание. Промычав что-то вроде: «Я с ним закончил», он сел. Мистер Гэддис вопросов ко мне не имел. Секретарь сделал знак, что я свободен. Возвращаясь на свое место, туда, где Бэгги забился под лавку, как бездомный пес, спасающийся от града, я старался держаться прямо и до окончания слушаний делал вид, что делаю заметки в блокноте, но важно-серьезный вид мне явно не давался. Я ощущал на себе взгляды со всех сторон. Я был унижен и хотел только одного: на несколько дней спрятаться у себя в кабинете.

Уилбенкс закончил свою речь страстным призывом во имя справедливости перенести процесс куда-нибудь подальше, быть может, даже на побережье залива, туда, где кто-то, вероятно, и слышал о преступлении, но никто не был «отравлен» — опять это ужасное слово! — тем, как оно подавалось в «Таймс». Он так увлекся бранью в мой адрес и в адрес газеты, что немного перешел границу. В своей итоговой реплике мистер Гэддис напомнил судье старое изречение о том, что излишняя горячность выдает слабость позиции.

Я записал его, после чего стремительно вышел из зала, будто спешил по неотложному делу.

 

Глава 11

На следующее утро Бэгги ворвался в мой кабинет со свежей новостью: Люсьен Уилбенкс только что отозвал ходатайство о переносе места слушаний. Как обычно, Бэгги фонтанировал аналитическими соображениями.

Первое состояло в том, что на самом деле Пэджиты и не хотели переноса дела в другой округ. Они якобы прекрасно знают, что Дэнни на сто процентов виновен и почти наверняка будет осужден в любом округе при условии правильно отобранного жюри. Единственный шанс для них — получить присяжных, которых они могут либо подкупить, либо запугать. Поскольку обвинительный приговор должен быть единогласным, достаточно одного-единственного голоса в пользу Дэнни — и жюри окажется расколотым; судье в соответствии с законом придется объявить суд несостоявшимся. Разумеется, будет назначено новое разбирательство, но результат окажется таким же. После трех или четырех попыток штат сдастся.

Несомненно, Бэгти провел в суде все утро, обсуждая вчерашнее заседание со своими одноклубниками, и излагал теперь объединенную компетентную точку зрения юристов. Он объяснил, что вчерашние слушания были срежиссированы Люсьеном Уилбенксом как подготовка к суду. Тому имелось два подтверждения. Во-первых, Люсьен провоцировал газету напечатать снимок Дэнни в тюремном облачении. Во-вторых, вытащил меня на свидетельское место, чтобы публично снять с меня стружку.

— И это удалось, будь он проклят, — признал мой сотрудник.

— Большое тебе спасибо, Бэгги, — съязвил я.

Далее Бэгги разъяснил, что, готовя почву для будущего процесса, который, как ему все это время было отлично известно, состоится здесь, в Клэнтоне, Уилбенкс хотел, чтобы «Таймс» придержала свою прыть в его освещении.

В-третьих или в-четвертых, Люсьен Уилбенкс никогда не упускал возможности покрасоваться перед публикой. Бэгги видел это много раз и рассказал мне несколько историй на эту тему.

Не уверен, что я до конца разделял его далеко идущие выводы, но все остальное в данный момент казалось бессмысленным: зачем бы еще Уилбенксу тратить время и силы на двухчасовое представление, зная, что это всего лишь спектакль? Я не сомневался, что в судах может происходить кое-что и похлеще.

* * *

В третий раз на обед было жаркое. Мы опять трапезничали на веранде. Шел затяжной дождь.

Я в очередной раз признался, что никогда не едал такого блюда, и мисс Калли подробно рассказала мне рецепт приготовления. Подняв крышку с большого сотейника, красовавшегося в центре стола, она закрыла глаза и втянула носом поднявшийся изнутри густой аромат. Прошел уже час с момента моего пробуждения, так что от голода я был готов проглотить даже скатерть.

Она объяснила, что это — самое простое ее блюдо. Нужно обжарить куски говяжьего окорока с жирком, переложить их в сотейник, сверху покрыть слоями нарезанной молодой картошки, лука, репы, моркови и свеклы; посолить, поперчить, налить немного воды, поставить в духовку на медленный огонь и тушить пять часов. Она наложила мне полную тарелку мяса с овощами и обильно полила все это соусом.

— Красноватый оттенок придает блюду свекла, — объяснила она.

Потом спросила, не хочу ли я прочитать молитву. Я отказался. Мне давненько не доводилось молиться, и в любом случае у нее это получалось куда лучше. Она взяла мои руки в свои, мы закрыли глаза. Мисс Калли обращалась к небесам под аккомпанемент дождя, отбивавшего дробь по черепице у нас над головами.

— А где Исав? — спросил я после того, как проглотил первые три куска.

— На работе. Иногда ему удается вырваться на обед, но чаще — нет. — Она явно была чем-то озабочена и наконец решилась: — Могу я задать вам личный вопрос?

— Ну конечно!

— Вы христианин?

— Разумеется. Мама водила меня в церковь на Пасху.

Это ее не удовлетворило. Не такого ответа она от меня ждала.

— А в какую церковь?

— В епископальную. В мемфисскую церковь Святого Луки.

— Боюсь, у нас в Клэнтоне такой нет.

— Да, я не видел. — Нельзя сказать, что я усердно искал, где бы помолиться. — А какую церковь посещаете вы?

— Церковь Господа во Христе, — с готовностью ответила она, и на лице ее появилось выражение безмятежной радости. — Мой пастор, преподобный Терстон Смолл, — прекрасный, благочестивый человек. И очень хороший проповедник. Вам непременно нужно прийти послушать его.

Я слышал рассказы о том, как молятся чернокожие, как по субботам они проводят в церкви весь день напролет, знал, что их службы заканчиваются поздно вечером, когда прихожане чувствуют, что все душевные силы до конца отданы Богу. И живо помнил те страдания, которые в детстве мне приходилось претерпевать во время пасхальной службы в епископальной церкви, куда меня таскали насильно, — больше часа я не выдерживал.

— Вашу церковь посещают белые прихожане? — спросил я.

— Только в год выборов. Тогда некоторые политики приходят вынюхивать, как собаки. И обрушивают на наши головы кучу обещаний.

— Они высиживают всю службу?

— Нет, что вы! Для этого они слишком заняты.

— Значит, у вас можно приходить и уходить в любое время?

— Вам, мистер Трейнор, — да. Мы сделаем исключение. — И она пустилась в долгий рассказ о своей церкви, в которую можно было пройти пешком от ее дома и которая несколько лет тому назад была сметена пожаром. Пожарная команда, находившаяся, разумеется, на «белой» половине, обычно не спешила на вызовы, поступавшие из Нижнего города. Так они лишились своей церкви, но это неожиданно оказалось благословением! Преподобный Смолл сплотил вокруг себя приход. Почти три года они собирались на складе, который сдал ему добрый христианин мистер Вирджил Марби. Склад находился всего в квартале от Мейн-стрит, и многие белые выражали недовольство тем, что черные молятся на их половине города. Но мистер Марби проявил твердость. Преподобный Смолл собрал деньги, и через три года после пожара они уже разрезали ленточку на открытии своего нового храма, который был в два раза больше старого. Теперь по воскресеньям храм бывает полон.

Мне нравилось слушать, как говорит мисс Калли. Прежде всего я получал законное право есть без остановки. Но главное — меня завораживали четкая дикция, ее интонации и богатый лексикон, коему мог бы позавидовать и студент колледжа.

Закончив повествование о новом храме, мисс Калли осведомилась:

— Вы часто читаете Библию?

— Нет. — Я покачал головой, не переставая жевать.

— Вообще никогда?

Мне и в голову не пришло соврать.

— Никогда.

Это ее снова огорчило.

— А как часто вы молитесь?

Я запнулся на секунду и ответил:

— Раз в неделю, здесь, у вас.

Она медленно отложила вилку и нож и нахмурилась, словно собиралась сказать мне нечто очень важное и существенное.

— Мистер Трейнор, если вы не ходите в церковь, не читаете Библию и не молитесь, я не уверена, что вы истинный христианин.

Я тоже в этом сильно сомневался. Но рот у меня был набит, и это избавляло от необходимости оправдываться.

— Иисус говорит: «Не судите, да не судимы будете», — процитировала она. — Не мне судить чью бы то ни было душу, но я должна признаться, что беспокоюсь за вас.

Я тоже за себя беспокоился, но не настолько, чтобы прерывать обед.

— Знаете ли вы, что бывает с теми, кто живет не по воле Божией?

Ничего хорошего — вот единственное, что я знал, но был слишком голоден и напуган, чтобы отвечать. Она, напротив, забыв о еде, снова начала молиться. Я испытал неловкость.

— Павел пишет в «Послании к римлянам»: «...дабы, как грех царствовал к смерти, так и благодать воцарилась через праведность к жизни вечной Иисусом Христом, Господом нашим». Знаете, что это значит, мистер Трейнор?

Я догадывался, однако, ограничившись кивком, положил в рот очередной кусок мяса. Неужели она помнит Священное Писание наизусть? И не собирается ли она прочесть мне его целиком?

— Смерть — лишь физический акт, а вот смерть духовная означает вечность в отлучении от Господа нашего Иисуса. Это вечность в аду, мистер Трейнор. Вы это понимаете?

Она объясняла очень доходчиво.

— Не могли бы мы сменить тему, мисс Калли? — смущенно попросил я.

Она тут же улыбнулась и ответила:

— Конечно! Вы — мой гость, и моя обязанность сделать так, чтобы вы чувствовали себя гостем желанным.

Она снова взяла вилку, и довольно долго мы ели, слушая лишь дробь дождя по крыше.

— В нынешнем году очень влажная весна, — сообщила наконец мисс Калли. — Для бобов хорошо, но моим помидорам и дыням нужно солнце.

Я успокоился, уверившись, что наши встречи не прекратятся. Моя история о мисс Калли, Исаве и их выдающихся детях была почти закончена. Я намеренно затягивал свои интервью, чтобы провести еще один-другой четверг за обедом на веранде мисс Калли. Поначалу мне было неловко, что для меня одного столько готовится: мы могли съесть лишь малую часть этого изобилия. Но хозяйка заверила меня, что ничего не пропадает даром. Они с Исавом зачастую в компании друзей заботятся о том, чтобы остатки пошли в дело.

— Я теперь готовлю только три раза в неделю, — призналась она со смущением.

На десерт были поданы персиковый пирог и ванильное мороженое. Мы решили передохнуть часок, чтобы пища улеглась. Мисс Калли принесла две чашки крепкого черного кофе, и мы пересели в кресла-качалки, в которых обычно работали. Я достал свой блокнот, ручку и начал задавать вопросы. Мисс Калли обожала, когда я записывал то, что она мне рассказывала.

Первые семь ее детей носили итальянские имена — Альберто (Эл), Леонардо (Леон), Массимо (Макс), Роберто (Бобби), Глория, Карлотта и Марио. Только Сэм, младший, тот, который, по слухам, находился в бегах, получил американское имя. Во время моего второго визита мисс Калли объяснила, что воспитывалась в итальянской семье, жившей здесь, в округе Форд, но это была еще одна из тех «долгих историй», которые она откладывала на потом. Все семеро старших были лучшими в своих классах выпускниками школы для цветных, что на Берли-стрит. Все получили докторские степени и преподавали теперь в колледжах. Биографическими сведениями было исписано множество страниц в моем блокноте, потому что о своих детях мисс Калли могла говорить без преувеличения часами.

И говорила. Я, медленно раскачиваясь в своей качалке, записывал под стук дождя и в конце концов засыпал.

 

Глава 12

У Бэгги по поводу публикации очерка о семье Раффин были сомнения.

— Ну, это же не новость, — сказал он, закончив читать то, что я написал. Не сомневаюсь, Харди предупредил его, что я собираюсь публиковать сагу о негритянской семье в качестве главного материала номера. — Обычно подобные статьи дают на пятой странице. — В отсутствие убийств представление Бэгги о материалах, достойных первой полосы, ограничивалось горячими имущественными спорами, разрешавшимися в суде без присяжных — в присутствии лишь кучки полусонных адвокатов и девяностолетнего судьи, которого вытащили из могилы, чтобы сделать арбитром.

В 1967 году мистеру Коудлу хватило смелости начать публиковать некрологи чернокожих усопших, но ко всему прочему, что происходило по ту сторону железной дороги, в течение трех последующих лет «Таймс» не проявляла практически никакого интереса. Уайли Мик крайне неохотно пересек «демаркационную линию», чтобы сфотографировать мисс Калли и Исава перед их домом. Я постарался назначить съемку на полдень четверга. Жареный сом, кукурузные оладьи, салат из сырой капусты, моркови и лука... Уайли наелся до того, что едва мог дышать.

Маргарет тоже с осторожностью отнеслась к моему материалу, но, как обычно, положилась на мнение босса. По правде сказать, все сотрудники восприняли идею с прохладцей. Но я не обращал на это внимания — я делал то, что считал правильным. К тому же не за горами был большой судебный процесс.

Таким образом, в среду, двадцатого мая, на той неделе, когда по делу Кассело было абсолютно нечего печатать, «Таймс» посвятила более половины первой полосы семье Раффин. Крупный заголовок гласил: «СЕМЬЯ РАФФИН МОЖЕТ ПОХВАСТАТЬСЯ СЕМЬЮ ДОКТОРАМИ НАУК». Под заголовком помещалась большая фотография Калли и Исава, сидящих на ступеньках своего крыльца и гордо улыбающихся, глядя в объектив. Ниже — более мелкие портреты всех восьмерых детей: от Эла до Сэма. Мой очерк начинался так:

"Когда Калия Хэррис была вынуждена покинуть школу после десятого класса, она поклялась, что все ее дети получат не только среднее, но и высшее образование. Шел 1926 год, и пятнадцатилетняя Калия, или Калли, как она предпочитает, чтобы ее называли, была старшей из четырех детей в семье. Образование стало для нее недоступной роскошью после того, как ее отец умер от туберкулеза. Калли работала у де Жарнеттов до 1929 года, пока не вышла замуж за Исава Раффина, плотника и по совместительству проповедника. Сняв маленькую квартирку в двухквартирном доме, они начали экономить каждое пенни. И им пригодилось все, что удалось отложить.

В 1931 году родился Альберто".

К 1970 году Альберто Раффин был профессором социологии в университете Айовы, Леонардо Раффин — профессором биологии в Пердью, Массимо Раффин — профессором истории в Маркетте. Доктор Глория Раффин-Сэндфорд преподавала итальянский язык в Университете Дьюка. Доктор Карлотта Раффин читала урбанистику в Лос-Анджелесском университете. Марио Раффин только что защитил докторскую диссертацию по средневековой литературе и работал в Гриннелл-колледже в Айове. Сэма я тоже упомянул, но распространяться о нем не стал.

Я поговорил по телефону со всеми семью профессорами и вольно цитировал фрагменты их размышлений на обычные темы: любовь, жертвенность, дисциплина, трудолюбие, поддержка, вера в Бога, вера в семью, амбиции, настойчивость, нетерпимость к лени и упорство в доведении всякого дела до конца. Каждый из семерых имел свою историю успеха, которая могла бы заполнить «Таймс» от первой до последней страницы. Каждый, учась в колледже и университете, имел по меньшей мере одно, а большинство и два места работы, чтобы обеспечивать себя. Старшие помогали младшим. Марио рассказал, что каждый месяц получал пять-шесть чеков — пусть не на крупные суммы — от родителей, братьев и сестер.

Пятеро старших относились к учебе с такой серьезностью, что даже женились и вышли замуж лишь годам к тридцати. Карлотта и Марио пока не связали себя узами брака. Рождение детей тоже тщательно планировалось. Старшего внука подарил родителям Леон, мальчику уже исполнилось пять лет. А всего внуков у мисс Калли и Исава было пять. Макс и его жена ждали второго ребенка.

Я набрал столько материала о семье Раффин, что на той неделе напечатал лишь первую часть очерка. Когда на следующий день я приехал в Нижний город, мисс Калли встретила меня со слезами на глазах. Исав тоже оказался дома и приветствовал меня крепким рукопожатием. Потом не удержался и горячо, по-мужски обнял. Угощаясь тушеным барашком, мы обменивались впечатлениями о том, как был воспринят мой очерк. Излишне говорить, что в Нижнем городе он стал главным предметом обсуждения. Всю вторую половину среды и все утро четверга соседи заглядывали к Раффинам, чтобы выразить свое восхищение. Каждому из профессоров я послал по полудюжине экземпляров.

Когда мы приступили к кофе и пирожкам с яблоками, преподобный Терстон Смолл припарковал машину на улице неподалеку и направился к веранде мисс Калли. Меня представили, священник был явно рад знакомству. Он, не чинясь, принял приглашение разделить с нами десерт и повел длинную речь о том, какое важное значение имеет для всей черной общины Клэнтона история семьи Раффин. Некрологи — это хорошо, потому что во многих городах американского Юга черные граждане до сих пор лишены подобной привилегии. Спасибо мистеру Коудлу за прорыв, который он предпринял на этом фронте. Но публикация такого большого и достойного очерка о выдающейся семье чернокожих жителей города на первой полосе местной газеты — это гигантский шаг на пути продвижения к расовой терпимости. Мне такое, честно признаться, в голову не приходило. Для меня это была просто интересная с человеческой точки зрения история о мисс Калли Раффин и ее незаурядном семействе.

Угощение очень понравилось преподобному, он, как и я, оказался любителем хорошо поесть. После второго пирожка его похвалы в адрес очерка стали повторяться. А поскольку он, судя по всему, уходить не собирался, я в конце концов извинился и отбыл.

* * *

Помимо того, что оказывал санитарные услуги нескольким учреждениям, располагавшимся на площади, Пистон имел еще одно занятие. Он служил неофициальным курьером. Едва ли не каждый час он возникал на пороге контор своих клиентов — прежде всего юридических, но в сферу его ответственности входили также три банка, несколько риелторских и страховых агентств и, разумеется, редакция «Таймс» — и стоял там несколько минут в ожидании корреспонденции на отправку. Достаточно было секретарше молча покачать головой — и он отправлялся к следующему пункту своего маршрута. Если же учреждению требовалось отправить письмо или пакет, ждали Пистона. Он хватал почтовое отправление, каким бы оно ни было, и бежал трусцой в пункт назначения. Если бандероль весила более десяти фунтов, об услугах Пистона можно было забыть. Поскольку он разносил корреспонденцию пешком, зона его услуг выходила за пределы главной площади не более чем на два квартала. В любое время в течение рабочего дня Пистона можно было видеть в центре города либо медленно идущим, если руки у него были пусты, либо бегущим трусцой, если он что-то нес.

Основную массу доставляемой им корреспонденции составляли письма, которыми обменивались юридические конторы. Такой способ доставки оказывался куда более быстрым, нежели почта, и гораздо более дешевым. За эти услуги он ничего не брал, считая их своим долгом перед обществом, хотя всегда был рад гостинцу в виде куска ветчины или пирога на Рождество.

В пятницу утром он влетел в редакцию с рукописным посланием от Люсьена Уилбенкса. Я почти боялся открывать конверт. А что, если внутри — тот самый миллионный иск, которым грозил адвокат? Но в конверте оказалось лишь письмо следующего содержания:

"Уважаемый мистер Трейнор!

Мне очень понравился Ваш очерк о семье Раффин — весьма выдающемся семействе. Я был наслышан об их достижениях, но Ваш очерк позволил мне узнать много нового. Восхищаюсь Вашей смелостью.

Надеюсь, Вы будете продолжать в том же чрезвычайно положительном духе.

Искренне Ваш

Люсьен Уилбенкс".

Человек этот был мне неприятен, но кому не польстила бы подобная похвала? Он явно хотел подтвердить свою репутацию широко мыслящего радикала либерального толка, не боящегося поддерживать непопулярные начинания, и в этом смысле его поддержка не многого стоила. К тому же я понимал, что она носила временный характер.

Других писем не было. Но не было ни анонимных звонков, ни угроз. Школьников уже распустили на каникулы, на улице становилась все жарче. Зловещие, пугающие многих веяния десегрегации набирали силу, так что у добропорядочных жителей округа Форд имелись более важные причины для тревоги.

После десятилетия упорной борьбы за и против гражданских прав чернокожих многие белые граждане штата Миссисипи со страхом предчувствовали ее близкое окончание. Если федеральные суды вынесут-таки решение об интеграции школ, не настанет ли следом очередь церквей и частных жилищ?

На следующий день Бэгги побывал на собрании, состоявшемся в одной из церквей. Его организаторы хотели прощупать почву: поддержат ли горожане идею создания в Клэнтоне частной школы для белых? Народу пришло много, все были напуганы, сердиты и решительно настроены оградить своих детей от нежелательных контактов. Сделав краткий обзор решений, вынесенных в последнее время федеральными судебными инстанциями, выступивший на собрании адвокат пришел к неутешительному выводу, что окончательного приказа следует ждать уже нынешним летом. Он считал, что чернокожие ученики десятого — двенадцатого классов будут переведены в клэнтонскую государственную школу, а белые учащиеся седьмого — девятого классов — в школу на Берли-стрит, в Нижний город. При этих словах мужчины стали скорбно качать головами, а женщины — плакать. Мысль о том, что белым ребятишкам придется пересечь железную дорогу, была для них абсолютно неприемлема.

Потому-то и возник вопрос об организации новой школы. Нас попросили не предавать эту информацию огласке, по крайней мере до поры до времени. Прежде чем выходить с этим решением на публику, организаторы хотели заручиться кое-какими финансовыми гарантиями. Мы пошли им навстречу. Я всячески старался избегать любой конфронтации.

Мемфисский федеральный судья издал приказ разработать план массовых школьных автобусных перевозок, которому предстояло изорвать в клочья привычную карту города. Черных детей повезут в белые пригороды, а навстречу им поедут автобусы с белыми детьми. Напряжение нарастало, и я поймал себя на том, что стараюсь реже появляться в городе.

Впереди было долгое жаркое лето. Казалось, все ждали взрыва.

* * *

Неделю спустя я опубликовал вторую часть очерка о семействе мисс Калли. В подвале первой полосы мы поместили в ряд нынешние фотографии семи Раффинов-профессоров. В очерке рассказывалось о том, где они теперь живут и чем занимаются. Все мои герои без исключения клялись в любви к Клэнтону и Миссисипи, хотя ни один из них не собирался возвращаться на родину. Они отказывались осуждать город, обрекший их на учебу в сегрегированных школах, отсекавший их железной дорогой от своей белой части, лишавший их права голоса, права посещать большинство городских ресторанов и даже пить из фонтанчиков на лужайке перед зданием суда. Они вообще не хотели говорить ни о чем негативном. Вместо этого они благодарили Бога за его щедроты, за то, что он послал им здоровье, замечательную семью, прекрасных родителей, и за те возможности, которые им посчастливилось реализовать.

Их скромность и доброта глубоко трогали меня. Все семеро пообещали, что мы непременно встретимся во время рождественских каникул на веранде у мисс Калли за тыквенным пирогом и уж тогда наговоримся всласть.

В заключение очерка я приводил удивительную деталь. Каждому своему ребенку, покидающему отчий дом, Исав наказывал писать матери минимум одно письмо в неделю. И дети исполняли наказ, так что поток писем не иссякал никогда. Когда дом покинул Массимо, Исав решил, что Калли должна каждый день получать по письму. Семеро детей — семь дней в неделе. Альберто должен писать и отправлять свое письмо в воскресенье, Леонардо — в понедельник. И так далее. Случались дни, когда Калли получала сразу два или три письма, случались и такие, когда не получала ни одного. Но короткий поход к почтовому ящику всегда был для нее волнующим событием.

И она хранила все письма. Как-то она показала мне каталожные ящики, стоявшие в спальне в шкафу, набитые сотнями писем от детей.

— Когда-нибудь я дам вам их прочесть, — сказала она, но я ей почему-то не поверил. Да мне и не хотелось читать эти письма. Они наверняка были слишком личными.

 

Глава 13

Окружной прокурор Эрни Гэддис подал ходатайство об увеличении резервного пула кандидатов в присяжные. По словам Бэгги, который день ото дня становился все более квалифицированным экспертом, для отбора присяжных по обычным уголовным делам судебный секретариат рассылает приблизительно сорок повесток. Являются на заседание человек тридцать пять, по меньшей мере пятеро из них оказываются либо слишком старыми, либо слишком больными, чтобы принимать участие в работе жюри. Гэддис обосновывал свое ходатайство тем, что убийство Роды Кассело получает все более широкую огласку и обрастает слухами, а это затрудняет отбор присяжных. Он просил суд разослать минимум сто повесток.

Чего не содержалось в его письменном ходатайстве, но что всем и так было ясно, так это то, что сто человек Пэджитам будет труднее запугать, чем сорок. Люсьен Уилбенкс энергично возражал и требовал отдельных слушаний для решения данного вопроса. Судья Лупас не счел это необходимым и утвердил расширенный пул. Он вынес еще одно необычное решение: засекретить список кандидатов. Бэгги, его собутыльников и вообще всех, кто следил за подготовкой к процессу, решение поразило. Это было нечто неслыханное. Прежде адвокаты и прочие участники процесса получали список кандидатов в присяжные за две недели до начала суда.

Большинство оценило решение судьи как серьезное осложнение для Пэджитов: если они не будут знать, кто входит в кандидатский резерв, как они смогут кого-нибудь подкупить или запугать?

Кроме того, Гэддис попросил, чтобы повестки были разосланы по почте, а не доставлены лично службой шерифа. Лупасу понравилась и эта идея. Ему, судя по всему, был прекрасно известен характер отношений между Пэджитами и нашим шерифом. Неудивительно, что Люсьен Уилбенкс устроил по этому поводу грандиозный скандал. В своей весьма истеричной апелляции он утверждал, что судья Лупас относится к его клиенту предвзято и несправедливо. Читая жалобу, я удивлялся тому, как ему удается разводить демагогию на стольких страницах.

Становилось очевидно, что судья Лупас решительно настроен сделать процесс беспристрастным и оградить его участников от давления. В пятидесятые годы, прежде чем воссесть на судейской скамье, он был окружным прокурором и славился склонностью к обвинительным приговорам. Пэджиты с их наследственной коррумпированностью явно симпатий у него не вызывали. А исходя из собранных доказательств (и публикаций в моей газете, разумеется) виновность Дэнни Пэджита представлялась неопровержимой.

В понедельник пятнадцатого июня в обстановке строгой секретности, секретарь окружного суда разослал по почте повестки сотне зарегистрированных избирателей округа Форд. Одна из них упала в весьма плотно набитый почтовый ящик мисс Калли Раффин. Когда я явился в четверг на традиционный обед, она показала мне ее.

* * *

В 1970 году двадцать шесть процентов населения округа Форд составляли черные, семьдесят четыре процента — белые, всяким «прочим» или тем, кто не мог себя точно идентифицировать, здесь вообще не было места. Даже через шесть лет после бурного лета 1964 года с его массовым движением за предоставление чернокожим гражданам права голоса и через пять лет после официального Акта 1965 года об избирательном праве все еще немногие из них позаботились о том, чтобы внести свое имя в списки избирателей. В выборах, состоявшихся в штате в 1967 году, участвовало почти семьдесят процентов белых граждан, имеющих право голоса, и только двенадцать процентов черных. К кампании регистрации граждан в качестве избирателей в Нижнем городе отнеслись большей частью равнодушно. Одна из причин, видимо, состояла в том, что штат был настолько белым, что ни один черный не имел никаких шансов быть избранным на какую бы то ни было должность. А коли так, к чему суетиться?

Вторая причина была связана с исторически сложившимся унижением чернокожих граждан, коим сопровождалось составление каких бы то ни было списков. Сто лет белые использовали всевозможные уловки, чтобы не допускать черных к любой законной регистрации. Подушный налог, экзамен на грамотность — перечень препятствий был оскорбительным и бесконечным.

Кроме того, черные испытывали недоверие ко всякого рода регистрациям, проводимым среди них белыми. Регистрация могла означать введение новых налогов, усиление контроля, новые формы надзора и вторжения в их частную жизнь. Следствием регистрации мог также стать призыв в ряды присяжных.

По словам Гарри Рекса, который был чуть более надежным источником юридических знаний, чем Бэгги, в округе Форд никогда еще не было черного присяжного. Поскольку имена кандидатов в присяжные черпались из списка избирателей и ниоткуда кроме, даже среди кандидатов черное лицо было редкостью. Но уж если кто и попадал в кандидатский резерв и чудом проходил первый круг отбора, на последующих он неизменно отсеивался. В уголовных процессах обвинение традиционно отводило черных кандидатов, опасаясь, что они будут настроены в пользу обвиняемого. В гражданских — защита отводила их, так как боялась, что они не устоят перед подкупом.

Так или иначе, ни та ни другая теория ни разу не получила в округе Форд шанса быть проверенной.

* * *

Калли и Исав Раффин зарегистрировались в качестве избирателей в 1951 году. Взявшись за руки, супруги проследовали в офис окружного прокурора и попросили, чтобы их внесли в списки избирателей. Секретарша, имевшая на этот счет соответствующие инструкции, вручила им ламинированную карту, в верхней части которой значилось: «Декларация независимости». Текст был написан по-немецки.

Полагая, что мистер и миссис Раффин так же неграмотны, как и большинство черных в округе Форд, секретарша сказала:

— Вы можете это прочесть?

— Это не английский язык, — ответила Калли. — Это немецкий.

— Вы можете это прочесть? — раздраженно повторила секретарша, начиная подозревать, что с этой парой хлопот не оберешься.

— Я могу прочесть это настолько же, насколько и вы, — вежливо заметила Калли.

Секретарша забрала у нее эту карту и вручила другую.

— А это вы можете прочесть?

— Могу, — сказала Калли. — Это «Билль о правах».

— Что говорится в пункте восемь?

Капли не торопясь прочла указанный пункт и ответила:

— Восьмая поправка запрещает налагать чрезмерные штрафы и применять чрезмерно суровые наказания.

Кажется, именно в этот момент — здесь мнения рассказчиков обычно расходились — Исав склонился над столом, спокойно сообщил:

— Мы являемся владельцами недвижимости, — и выложил перед секретаршей купчую на дом. Та внимательно изучила ее. Владельцы собственности при внесении в списки освобождались от каких-либо предварительных условий. Для секретарши это было чересчур. Не зная, что еще предпринять, она рявкнула:

— Так бы и говорили! Налог на регистрацию — два доллара с каждого.

Исав передал ей деньги, и чету Раффин внесли в избирательные списки. Но у Калли было столько хлопот с восемью детьми, что она почти не пользовалась своим правом. В округе Форд, как и почти во всем штате, расовые волнения не утихали, поэтому белые отнюдь не стремились к тому, чтобы вовлекать черных в избирательные кампании.

* * *

Поначалу я не понял, встревожена мисс Калли или приятно взволнована. Думаю, она и сама этого не могла решить. Черная женщина, первой в округе получившая право голоса, могла теперь стать и первой черной присяжной. Она не имела привычки уклоняться от ответственности, но у нее были серьезные сомнения относительно права одного человека судить другого.

— «Не судите, да не судимы будете», — в который уж раз повторила она.

— Но если бы все следовали этой евангельской заповеди, все наше правосудие потерпело бы крах, разве не так? — спросил я.

— Не знаю, — неуверенно произнесла она, глядя в сторону. Мне еще не доводилось видеть мисс Калли такой озабоченной.

Мы ели жареных цыплят с картофельным пюре и подливой. Исаву вырваться на обед, как обычно, не удалось.

— Как я могу справедливо судить человека, если заранее убеждена, что он виновен?

— Просто прежде всего нужно будет внимательно выслушать все показания, — посоветовал я. — Вы человек широко мыслящий, вам это будет нетрудно.

— Но вы же знаете, что он ее убил. Вы почти открыто написали об этом в своей газете. — Ее суровая честность каждый раз приводила меня в смятение.

— Мы лишь сообщили факты, мисс Калли. А если факты свидетельствуют о его виновности, что ж поделаешь?

В тот день беседа часто прерывалась долгими паузами. Мисс Калли была задумчива и почти ничего не ела.

— А как насчет высшей меры? — спросила она. — Они могут потребовать отправить парня в газовую камеру?

— Да, мэм. Такое убийство карается смертной казнью.

— Кто решает, заслуживает ли обвиняемый смерти?

— Жюри присяжных.

— О Боже!

После этого у нее и вовсе пропал аппетит. Мисс Калли поведала мне, что после получения повестки у нее поднялось давление. Пришлось даже обратиться к врачу. Я помог ей перейти в гостиную, уложил на диван и принес стакан воды со льдом. Она настаивала, чтобы я завершил свой обед, что я охотно и проделал в молчании. После того как ей стало получше, мы перешли на веранду и уселись в кресла-качалки, болтая о чем угодно, только не о Дэнни Пэджите и суде над ним.

Я поинтересовался ее итальянским прошлым, и это оказалось неожиданной удачей. Как известно, еще во время нашей первой встречи она упомянула, что, прежде чем выучить английский язык, говорила по-итальянски и что семеро из восьмерых ее детей носят итальянские имена.

Теперь мисс Калли захотелось рассказать одну из своих длинных историй, а я никуда не торопился.

* * *

В 1890 году в связи с возросшим во всем мире спросом на хлопок цены на него резко подскочили. Климатически наилучшим образом приспособленные для этой культуры районы Юга были заинтересованы в расширении производства. Крупнейшие землевладельцы Дельты, всеми силами стараясь расширить свои хлопковые плантации, столкнулись, однако, с острой нехваткой рабочих рук. Много трудоспособных черных жителей южных штатов покинули землю, где их предки томились в рабстве, и отправились на Север в поисках более достойной работы и, разумеется, жизни. Те, что остались, понятное дело, не горели желанием возделывать и собирать хлопок за мизерную плату.

И тогда плантаторы решили привезти для этой тяжелой работы трудолюбивых и готовых на все бедных иммигрантов из Европы. Через итальянских агентов по трудоустройству в Нью-Йорке и Новом Орлеане были налажены связи. Плантаторы не скупились на откровенно лживые обещания, и в 1895 году первый корабль, набитый под завязку бедными итальянскими семьями, поднявшись вверх по Миссисипи, прибыл в Дельту. Это были жители Северной Италии, преимущественно из области Эмилия-Романия, из-под Вероны, большей частью малообразованные и почти не говорившие по-английски. Однако и без знания языка они вскоре поняли, что их жестоко обманули. Предоставив убогие жилища в здешнем субтропическом климате, где приходилось пить гнилую воду и бороться с малярией, полчищами москитов и змей, их заставляли выполнять такой объем тяжелой работы, какой никто выдержать не мог. Они были вынуждены занимать деньги у собственных хозяев под немыслимые проценты и покупать продукты и прочие необходимые товары в строго определенных магазинах по бешеным ценам.

Поскольку итальянцы работали добросовестно, спрос на них среди землевладельцев постоянно рос. Хозяева привлекали все больше итальянских агентов, расточали все больше лживых посулов, и поток иммигрантов не иссякал. Кабальная система была отлажена идеально, с итальянцами обращались хуже, чем с большинством черных батраков.

Со временем начали предпринимать кое-какие усилия для того, чтобы изменить положение, — бедные семьи наделялись крохотными участками земли, за что были обязаны отдавать хозяину определенную долю дохода, — но колебания на хлопковом рынке были столь бурными, что подобные меры не могли изменить положения дел. После двадцати лет угнетения и унижения итальянцы рассеялись по стране, эксперимент стал достоянием истории.

Те же итальянцы, которые остались в Дельте, еще несколько десятилетий считались гражданами второго сорта. Их исключали из школ и, поскольку они были католиками, не привечали в церквях. О загородных клубах и говорить не приходилось. Они были «дагос», место коим на самой нижней ступени общественной лестницы. Но, поскольку многие из этих людей трудились в поте лица и откладывали сколько могли, некоторые постепенно накопили денег, чтобы купить землю.

Семья Россети осела неподалеку от Лиленда, штат Миссисипи, в 1902 году. До того они жили в деревне близ Болоньи и имели несчастье попасться на удочку нечистому на руку агенту по трудоустройству, промышлявшему в этом городе. Мистер и миссис Россети привезли с собой четырех дочерей, старшей из которых, Николь, было двенадцать лет. Хоть в первый год семья нередко голодала, голодной смерти им удалось избежать. Приехав без денег, по истечении трех лет кабалы семья оказалась должна хозяину около шести тысяч долларов без надежды когда-нибудь их отдать. И вот, вконец отчаявшись, однажды под покровом ночи, в вагоне для скота, они бежали из Дельты в Мемфис, где их приютила дальняя родственница.

К пятнадцати годам Николь стала удивительной красавицей. Длинные черные волосы, карие глаза — классическая итальянская красота. Она выглядела старше своих лет, поэтому ей удалось, выдав себя за восемнадцатилетнюю, найти работу в магазине одежды. Через три дня хозяин магазина сделал ей предложение: он был готов бросить жену, с которой прожил двадцать лет, и навсегда распрощаться с детьми, если бы Николь согласилась бежать с ним. Девушка ответила отказом. Тогда он предложил мистеру Россети пять тысяч долларов «выкупа». Мистер Россети ответил отказом.

В те времена семьи зажиточных фермеров северного Миссисипи делали покупки и общались в Мемфисе, обычно в районе отеля «Пибоди». Именно там мистер Захария де Жарнетт из Клэнтона случайно встретил Николь Россети. Через две недели они поженились.

Зак де Жарнетт был бездетным вдовцом тридцати одного года от роду и в тот период активно занимался поисками новой жены. А еще он был крупнейшим землевладельцем в округе Форд, где земля, хоть и не столь плодородная, как в Дельте, приносила существенный доход, если ее было достаточно много. Мистер де Жарнетт унаследовал от родителей более четырех тысяч акров. Дед Калии Харрис Раффин когда-то был рабом его деда.

Брак представлял собой своего рода сделку. Николь, разумная не по годам, отчаянно хотела помочь родителям и сестрам, на долю которых выпало столько страданий. Получив шанс, она извлекла из него максимальную выгоду. Прежде чем получить ее согласие на брак, мистер де Жарнетт пообещал не только взять на работу ее отца в качестве управляющего, но и предоставить семье Россети благоустроенное жилье. А также оплатить учебу трех младших сестер Николь. А также выплатить долги, накопившиеся у семьи в Дельте. Мистер де Жарнетт был так влюблен, что согласился бы и на большее.

Итак, первые итальянцы прибыли в округ Форд не в вагоне для скота, а в вагоне первого класса Иллинойской центральной железной дороги. Встречавшие вынесли из поезда их новенькие фирменные чемоданы и погрузили их в два шикарных «Форда-Т» 1904 года выпуска. Всех Россети, сопровождавших мистера де Жарнетта с одного приема на другой, в Клэнтоне встречали с королевскими почестями. А что касается несравненной красоты его юной жены, то о ней в городе только и говорили. Ожидалась торжественная церемония венчания, призванная подкрепить краткую службу, ранее состоявшуюся в Мемфисе, но, поскольку в Клэнтоне не было католической церкви, идея угасала. Молодым предстояло решить проблему религиозного выбора. В тот момент, если бы Николь попросила де Жарнетта принять индуизм, он бы немедленно согласился.

Наконец они обосновались в главной усадьбе на окраине города. Когда Россети впервые объехали владения своего нового родственника и увидели величественное здание довоенной постройки, возведенное еще первым де Жарнеттом, то не смогли удержаться от слез.

Было решено, что семья поселится в нем, пока дом управляющего не отремонтируют и соответствующим образом не оборудуют. Николь вступила в обязанности хозяйки поместья и изо всех сил старалась забеременеть. Ее младшим сестрам наняли частных учителей, и уже через несколько недель девочки бойко лопотали по-английски. Мистер Россети дни напролет проводил с зятем, бывшим всего на несколько лет его моложе, осваиваясь в роли управляющего.

А миссис Россети воцарилась на кухне, где и познакомилась с матерью Калли, Индией.

— И моя бабушка, и моя мать были кухарками у де Жарнеттов, — рассказывала мисс Калли. — Я думала, что такое же будущее ожидает и меня, но случилось по-иному.

— Так у Зака и Николь все же были дети? — спросил я, потягивая не то третий, не то четвертый стакан чая. Чай был горячим, и лед в нем растаял. Рассказ мисс Калли продолжался часа два, и на это время она, к счастью, забыла о повестке и суде над убийцей.

— Нет. И это приводило обоих в отчаяние, потому что они мечтали о детях. Когда я родилась в 1911 году, Николь забрала меня у матери. Она настояла, чтобы мне дали итальянское имя, и поселила у себя в большом доме. Мама не возражала — у нее, помимо меня, была куча детей, к тому же она и сама все дни проводила в доме.

— А ваш отец?

— Он трудился на ферме. Это было хорошее место и для работы, и для жизни. Нам повезло, что о нас заботились де Жарнетты. Они были великодушными и справедливыми людьми. Всегда. Большинству негров так не посчастливилось. В те времена их жизнь полностью зависела от белого хозяина, и, если тот был злым и жестоким, она превращалась в сплошной кошмар. А де Жарнетты были чудесными людьми. И мой отец, и дед, и прадед работали на их земле, и с ними никогда не обращались плохо.

— А Николь?

Мисс Калли просияла улыбкой — впервые за последний час.

— Ее сам Бог мне послал как вторую мать. Она одевала меня в платья, которые покупала в Мемфисе; когда я была малышкой, учила говорить по-итальянски, а в три года научила читать.

— Вы и сейчас можете говорить по-итальянски?

— Нет. Прошло слишком много времени. Она обожала рассказывать мне истории из своего детства, проведенного в Италии, и обещала когда-нибудь повезти туда, показать каналы Венеции, Ватикан, Пизанскую башню. А еще она очень любила петь и пристрастила меня к опере.

— Она была образованной?

— Ее мать получила кое-какое образование в отличие от мистера Россети и позаботилась о том, чтобы ее дочери умели читать и писать. Николь обещала, что я поступлю в колледж где-нибудь на Севере или даже в Европе, где люди гораздо терпимее, чем здесь. В двадцатые годы мысль о негритянке, посещающей колледж, казалась полным безумием.

Повествование разветвлялось в разные стороны. Мне хотелось кое-что записать, но я не прихватил с собой блокнота. История о чернокожей девушке, живущей в довоенном барском доме, разговаривающей по-итальянски и слушающей оперу, для Миссисипи полувековой давности была уникальна.

— Вы работали по дому? — спросил я.

— О да, когда стала постарше. Я была кем-то вроде экономки, но мне не приходилось трудиться так тяжко, как другим. Николь хотела, чтобы я всегда была рядом с ней. Не меньше часа в день мы занимались разговорной практикой на веранде. С одной стороны, она сама хотела избавиться от итальянского акцента, с другой — научить меня правильной дикции. У нас была учительница, прежде она преподавала в городской школе, но уже ушла на пенсию, мисс Такер, старая дева — никогда ее не забуду. Николь каждое утро посылала за ней машину. За чаем мы читали заданные накануне тексты, и мисс Такер исправляла малейшие неточности в нашем произношении. Занимались мы и грамматикой. Она расширяла наш словарь. Николь изводила себя учебой до тех пор, пока не заговорила по-английски безупречно.

— А почему не состоялся колледж?

Мисс Калли внезапно сникла, время рассказа подошло к концу.

— Ах, мистер Трейнор, это очень грустно. Мистер де Жарнетт потерял все в 1920-е годы. Он сделал крупные вложения в железные дороги, пароходство, ценные бумаги, и, лишившись всего едва ли не за одну ночь, застрелился. Но это уже другая история.

— А Николь?

— Она оставалась хозяйкой дома вплоть до Второй мировой войны, а потом вернулась в Мемфис вместе с родителями. В течение многих лет мы каждую неделю обменивались письмами, они до сих пор у меня хранятся. Николь умерла четыре года назад в возрасте семидесяти шести лет. Я плакала целый месяц. Я и сейчас плачу, когда вспоминаю ее. Как я любила эту женщину! — Ее голос становился все тише, и я по опыту знал, что скоро мисс Калли погрузится в дремоту.

Поздним вечером я углубился в архив «Таймс» и нашел в номере от 12 сентября 1930 года статью на первой полосе, посвященную самоубийству Захарии де Жарнетта. Подавленный собственным разорением, он написал новое завещание и прощальную записку своей жене Николь, после чего, чтобы избавить всех от забот, сам отправился в клэнтонское похоронное бюро. Вошел через черный ход с двустволкой в руках, нашел комнату для бальзамирования, сел, снял туфлю, обхватил губами ствол и спустил курок большим пальцем ноги.

 

Глава 14

В понедельник двадцать второго июня девяносто два из сотни кандидатов в присяжные прибыли для участия в суде над Дэнни Пэджитом. Как вскоре выяснилось, четверо из восьми отсутствующих скончались, другие четверо — просто исчезли. Почти все явившиеся выглядели готовыми к бою. Бэгги сообщил мне, что обычно кандидаты в присяжные понятия не имеют, какое дело им предстоит рассматривать, в случае если их отберут в жюри. На сей раз было иначе. Каждая живая душа в округе Форд знала, что грядет великий день.

Мало что в провинциальном городке способно привлечь внимания больше, чем процесс над убийцей, поэтому задолго до девяти утра зал суда был переполнен. Те, кому предстояло участвовать в отборе присяжных, занимали одну его половину, зрители — другую. Старый балкон, нависавший над нами, тоже едва ли не прогибался под тяжестью зрителей. Люди плотно стояли вдоль стен. В целях демонстрации силы шериф Коули созвал всех, кто имел право носить хоть какую-то официальную форму, и все эти люди с чрезвычайно важным видом, но безо всякой пользы вертелись в здании суда и вокруг него. Прекрасный момент для ограбления банка, подумалось мне.

Мы с Бэгги сидели в переднем ряду. Ему удалось убедить секретаря окружного суда, что аккредитованные на процессе журналисты должны занимать специальные места. Рядом со мной оказался газетчик из Тьюпело — симпатичный господин, от которого пахло дешевым трубочным табаком. Я сообщил ему все подробности убийства — не для печати. Моя осведомленность произвела на него большое впечатление.

Пэджиты присутствовали в полном составе. Члены клана сидели на стульях, придвинутых вплотную к столу защиты, заговорщицки сомкнув головы вокруг Дэнни и Люсьена Уилбенкса, как воровская банда, каковую они, в сущности, собой и представляли. Это были наглые, темные личности, я ненавидел их и ничего не мог с собой поделать. Как и большинство присутствующих, я не знал их по именам, но невольно прикидывал, кто из них мог быть тем неумелым взрывником, который пронес в нашу типографию галлоны бензина. В моем портфеле лежал пистолет. Не сомневаюсь, что и у них оружие было под рукой. Одно неосторожное движение — и, как в былые времена, могла подняться пальба. А учитывая присутствие шерифа Коули и его плохо обученных людей, дело могло кончиться тем, что погибло бы полгорода.

Я поймал на себе взгляды нескольких Пэджитов, но сейчас предполагаемые присяжные волновали их больше, чем я. Пока те рассаживались по местам и получали инструкции от помощника секретаря, Пэджиты и их адвокаты не сводили с них глаз, сверяя свои заметки в раздобытых где-то списках.

Дэнни был просто, но мило одет в белую рубашку с длинными рукавами и наглаженные брюки цвета хаки. Наученный Уилбенксом, он то и дело улыбался, изображая кроткое дитя, чья невиновность вот-вот станет очевидной.

Сидевшие по другую сторону прохода Эрни Гэддис и его менее многочисленная команда тоже разглядывали пул присяжных. Гэддису помогали два ассистента-юриста, один секретарь и второй обвинитель по имени Хенк Хатен. Секретарь носил портфели и папки. Хатен, судя по всему, просто присутствовал, чтобы Эрни было с кем посоветоваться в случае необходимости.

Бэгги склонился ко мне, как делал всегда, когда хотел сообщить что-нибудь конфиденциально, и зашептал:

— Вон тот парень в коричневом костюме, — он кивком указал на Хатена, — спал с Родой Кассело.

Я был шокирован, что отчетливо отразилось на моем лице, и, отстранившись, недоверчиво посмотрел на Бэгги. Мой сотрудник самодовольно кивнул и сказал то, что говорил всегда, когда раскапывал нечто эдакое:

— Это я тебе говорю.

Фраза означала, что у него нет никаких сомнений. Бэгги часто ошибался, но не сомневался никогда.

Несмотря на раннюю седину, Хатену, весьма привлекательному и хорошо одетому господину, было на вид лет сорок.

— Откуда он? — так же шепотом спросил я. В ожидании выхода судьи Лупаса зал гудел голосами.

— Здешний. Время от времени ведет кое-какие дела, касающиеся недвижимости, ничего важного. Настоящий мерзавец. Дважды разведен и всегда в поиске.

— А Гэддис знает, что его помощник встречался с жертвой?

— Черта с два, конечно же, нет. Иначе он его тут же заменил бы.

— Ты думаешь, что Уилбенкс знает?

— Никто не знает, — еще более самодовольно сообщил Бэгги, словно он-то лично застукал любовников в постели, но держал это в тайне до настоящего момента. Я не мог решить, верить ли ему...

Мисс Калли появилась за несколько минут до девяти. Исав проводил жену в зал, но сам был вынужден выйти, поскольку ему места не нашлось. Она зарегистрировалась у делопроизводителя, и тот, снабдив бланком анкеты, которую следовало заполнить, указал ей кресло в третьем ряду. Она поискала меня взглядом, но нас разделяло слишком много народу. Кроме нее, я насчитал среди кандидатов еще четыре черных лица.

Секретарь суда провозгласил: «Встать, суд идет», и это прозвучало как сигнал тревоги. Когда все садились с разрешения судьи Лупаса, показалось, что пол содрогнулся. Лупас перешел прямо к делу, настроение у него, судя по всему, было отменное: зал ломился от избирателей, а через два года предстояли перевыборы. Впрочем, конкурентов у него никогда не было. Шесть кандидатов были освобождены сразу, поскольку оказались старше шестидесяти пяти лет. Еще пятеро — по медицинским показаниям. Работа входила в рутинное русло. Я не мог оторвать взгляда от Хенка Хатена. Этот тип, безусловно, был похож на дамского угодника.

Когда тур предварительных вопросов завершился, число кандидатов сократилось до семидесяти девяти. Теперь мисс Калли оказалась во втором ряду — не слишком добрый знак, если она хотела избежать участия в жюри. Судья Лупас уступил слово Эрни Гэддису, который, представившись кандидатам, стал пространно объяснять, что представляет интересы штата Миссисипи, налогоплательщиков, граждан, выбравших его, чтобы преследовать преступников в судебном порядке. Таким образом, он является представителем народа.

В настоящий момент он поддерживает обвинение против Дэнни Пэджита, дело которого передано в суд на основании обвинительного акта Большого жюри, состоящего, подчеркнул он, из достойных граждан и предъявившего Дэнни Пэджиту обвинение в изнасиловании и убийстве Роды Кассело. Затем Гэддис спросил, есть ли среди кандидатов в присяжные кто-нибудь, кто ничего не слышал об этом убийстве. Не поднялась ни одна рука.

Эрни имел тридцатилетний опыт выступлений в судах. Его речь текла гладко, дружелюбно, умело создавая у будущих присяжных впечатление, будто с ним можно обсуждать все, что угодно, в том числе в открытом судебном заседании. Теперь обвинитель постепенно приступал к теме устрашения. Не пытался ли кто-нибудь посторонний вступить в контакт с вами по поводу предстоящего дела? Какой-нибудь незнакомец? Может быть, кто-то из друзей делал попытки повлиять на ваше мнение? Свою повестку вы получили по почте, список предполагаемых присяжных был засекречен. Предполагается, что никто не должен знать о вашем участии в резерве присяжных. Не говорил ли с вами кто-нибудь об этом? Не угрожали ли вам? Не делали ли каких-нибудь предложений? Пока Эрни задавал все эти вопросы, в зале стояла мертвая тишина.

Никто, как и ожидалось, не поднял руки. Однако Эрни успешно удалось внушить присутствующим мысль, что эти ужасные люди, Пэджиты, рыщут по темным углам округа Форд. Он повесил над кланом еще более зловещее облако, дав понять, что он-то, окружной прокурор и народный заступник, знает всю правду.

В заключение Гэддис задал вопрос, который хлестко, словно ружейный выстрел, рассек тишину:

— Все ли отдают себе отчет в том, что попытка оказать давление на жюри является преступлением? — Похоже, все отдавали себе в этом отчет. — И что я как прокурор буду обязан возбудить судебное преследование, предъявить обвинение, довести дело до суда и сделать все от меня зависящее, чтобы осудить любого, кто попытается влиять на присяжных? Это всем понятно?!

Когда Эрни закончил, все чувствовали себя неуютно. Над каждым, кто с кем-либо обсуждал предстоящее дело, — а обсуждали его в округе все без исключения, — казалось, нависла угроза быть обвиненным и затравленным до смерти прокурором Гэддисом.

— Он свое дело знает, — шепнул мне репортер из Тьюпело.

Люсьен Уилбенкс начал с длинной и страшно занудной лекции о презумпции невиновности, которая является краеугольным камнем американской юриспруденции. Независимо от того, что будущие присяжные читали в местной газете (здесь он изобразил презрительную гримасу, взглянув в мою сторону), они должны воспринимать его присутствующего здесь клиента как человека невиновного. А если кто-то не в состоянии этого сделать, он или она обязаны поднять руку и открыто об этом заявить.

Ни одной поднятой руки не обнаружилось.

— Отлично, — продолжил Уилбенкс. — Своим молчанием вы, следовательно, заявляете суду, что все вы, глядя сейчас на Дэнни Пэджита, считаете его невиновным. Так ли это? — Подобными вопросами он еще долго донимал аудиторию, после чего перешел к следующей лекции на тему непреложной обязанности штата представить безоговорочные, не допускающие никаких сомнений доказательства виновности его клиента.

Эти два основополагающие принципа — презумпция невиновности и обязанность обвинения представить безоговорочные доказательства — дарованы нам всем, каждому гражданину, включая присяжных, мудрейшими людьми, написавшими нашу Конституцию и «Билль о правах», неоднократно напомнил он.

Время близилось к полудню, все с нетерпением ждали перерыва. Уилбенкс, казалось, не понимал этого, продолжая трещать без умолку. Когда в четверть первого он наконец сел, судья Лупас объявил, что умирает с голоду, и распустил всех до двух часов.

Мы с Бэгги ели сандвичи в барристерской с тремя его собутыльниками, пожилыми отставными юристами, за много предшествующих лет не пропустившими ни одного процесса. Бэгги отчаянно хотелось опрокинуть стаканчик, но по некоей загадочной причине он считал, что находится при исполнении. В отличие от его приятелей. Перед выходом из зала делопроизводитель вручил нам список кандидатов в присяжные, составленный в том порядке, в каком они теперь сидели. Мисс Калли значилась под номером двадцать два и была первой в списке чернокожей и третьей женщиной.

Большинство присутствующих склонялись к мнению, что защита не даст ей отвода, поскольку она черная, а черные, согласно распространенной в здешних местах теории, обычно сочувствовали преступникам. Мне было трудно понять, как и почему чернокожий может сочувствовать белому мерзавцу вроде Дэнни Пэджита, но юристы оставались непоколебимы во мнении, что Люсьен Уилбенкс охотно оставит ее в жюри.

Согласно той же теории, высказывалось мнение, что обвинение использует свое право на отвод без объяснения причин, чтобы исключить мисс Калли из состава присяжных. Не согласен с этим был лишь Чик Эллиот, самый старый и самый пьяный в компании.

— Будь я обвинителем, я бы ее оставил, — заявил он, сделав очередной солидный глоток бурбона.

— Это почему же? — поинтересовался Бэгги.

— Потому что благодаря «Таймс» мы знаем, что она очень разумная, богобоязненная, живущая по евангельским заповедям патриотка, железной рукой взрастившая кучу детей. Такая не остановится перед тем, чтобы наказать виновного, если он того заслуживает.

— Согласен, — присоединился к нему Такет, самый молодой из троицы. Впрочем, Такет имел обыкновение соглашаться с любым предыдущим оратором, что бы тот ни утверждал. — Для обвинения она идеальная присяжная. Плюс к тому она женщина, а речь идет об изнасиловании. Я бы вообще включил в состав присяжных всех женщин из пула.

Дискуссия продолжалась около часа. Мне впервые довелось присутствовать на такой сессии, и я наконец понял, откуда Бэгги черпает такое множество разнообразных мнений и сведений. Стараясь этого не показывать, я был озабочен тем, что мой длинный хвалебный очерк о семействе мисс Калли может ей теперь выйти боком.

* * *

После перерыва судья Лупас приступил к наиболее серьезному этапу опроса, касающемуся смертного приговора. Он объяснил, какие преступления предполагают смертный приговор и какая процедура за ним следует, после чего снова предоставил слово Эрни Гэддису.

Кандидат в присяжные номер одиннадцать принадлежал к некой непонятной конфессии и ясно дал понять, что ни при каких условиях не проголосует за то, чтобы отправить человека в газовую камеру. Присяжный номер тридцать четыре оказался ветераном двух войн и был твердо убежден, что смертная казнь применяется недостаточно часто. Это, разумеется, восхитило Эрни. Выбрав из пула несколько человек, он стал вежливо задавать им вопросы о том, чувствуют ли они себя вправе судить другого человека и приговорить его к смертной казни. Наконец очередь дошла и до мисс Калли.

— Итак, мисс Раффин, исходя из того, что я узнал, прочитав очерк о вас в газете, вы — женщина глубоко религиозная. Я прав?

— Да, сэр. Я люблю Господа Бога нашего, — ответила она, как всегда четко.

— Будете ли вы испытывать сомнения, оказавшись перед необходимостью судить человека?

— Да, сэр, буду.

— Вы хотите, чтобы вас освободили от участия в жюри?

— Нет, сэр. Меня, так же как и всех этих людей, привел сюда мой гражданский долг.

— Если вас выберут в жюри и жюри придет к выводу о виновности мистера Пэджита, сможете ли вы проголосовать за смертную казнь?

— Мне бы, разумеется, очень этого не хотелось.

— Но вопрос мой состоит в том, сможете ли вы это сделать.

— Я, так же как и остальные здесь присутствующие, в состоянии исполнить требование закона. Если закон гласит, что мы обязаны прибегнуть к смертной казни, я подчинюсь закону.

* * *

Четыре часа спустя Калия X. Раффин стала членом жюри присяжных. И это был первый в истории округа Форд случай, когда в жюри предстояло заседать чернокожей женщине. Пьяницы из барристерской оказались правы. Защите она понадобилась, потому что она черная. Обвинению — потому что его представители хорошо ее теперь знали. К тому же Эрни Гэддису приходилось экономить свою квоту отводов для менее подходящих персонажей.

В тот вечер, допоздна засидевшись у себя в кабинете за сочинением отчета о первом дне заседаний и отборе присяжных, я услышал внизу знакомый шум. Гарри Рекс имел обыкновение вламываться в редакцию и громко топать по деревянным полам, чтобы каждый сотрудник «Таймс» в любое время суток безошибочно догадывался, кто удостоил их посещением.

— Уилли, приятель! — проорал он снизу.

— Я здесь, наверху, — откликнулся я.

Он прогромыхал вверх по лестнице и рухнул в свое любимое кресло.

— Ну, что вы думаете о жюри? — Удивительно, но он казался совершенно трезвым.

— Я знаю в нем только одного человека, — ответил я. — А вы?

— Семерых.

— Вы думаете, что мисс Калли отобрали из-за моего очерка?

— Ага, — как всегда, безжалостно-честно подтвердил он. — О ней ведь было столько разговоров. Обе стороны теперь прекрасно ее знают. На дворе семидесятые годы, а у нас еще никогда не выбирали в присяжные черного. Она ничем не хуже других. Вас это тревожит?

— Боюсь, что да.

— Почему? Что плохого в том, чтобы заседать в жюри присяжных? Нам давно пора привлекать черных к исполнению гражданских обязанностей, не так ли? А мисс Раффин с мужем всегда стремились ломать преграды. Что в этом опасного? То есть я хочу сказать, что обычно в этом нет ничего опасного.

У меня не было и теперь уже до окончания процесса не предвиделось возможности поговорить с мисс Калли. Судья Лупас приказал изолировать присяжных на неделю, и теперь они жили в мотеле где-то в другом городе.

— Как по-вашему, в жюри попали какие-нибудь сомнительные личности? — спросил я.

— Не исключено. У всех вызывает подозрения тот парень-калека откуда-то из-под Дьюмаса. Фаргарсон. Он повредил позвоночник на лесопильне своего дядьки. А дядька много лет назад продавал пиломатериалы Пэджитам. У парня явно что-то на уме. Гэддис отставил бы его, но он израсходовал свою квоту отводов.

Инвалид, о котором говорил Гарри Рекс, ходил с палочкой, ему было не меньше двадцати пяти лет, но Гарри Рекс всех, кто был моложе его, называл не иначе как «парнями» — особенно меня.

— С Пэджитами никогда не знаешь, чего ожидать, — продолжал он. — Черт, может, у них уже сейчас половина жюри в кармане.

— Неужели такое возможно? Вы сами в это верите?

— Не особенно. Но если жюри не придет к единогласному решению, ничуть не удивлюсь. Эрни придется сделать две, а то и три попытки, чтобы достать этого парня.

— Но в тюрьму-то его в любом случае упрячут? — Мысль о том, что Дэнни Пэджит вообще избежит наказания, испугала меня. Я связал свою судьбу с Клэнтоном, но, если правосудие в городе столь коррумпировано, оставаться здесь жить не желал.

— Они его подвесят за задницу.

— Отлично. Значит, смертная казнь?

— В конце концов, думаю, да. Здесь ведь как-никак самая сердцевина Библейского пояса, Уилли. Око за око и все такое прочее. Лупас сделает все, чтобы помочь Эрни добиться обвинительного приговора.

Потом я совершил ошибку, спросив, почему он так поздно работает. Оказалось, что его клиент, добивавшийся развода, сделал вид, будто уезжает из города по делам, а сам потихоньку вернулся, чтобы застукать жену с ее дружком. Гарри Рекс провел последние два часа со своим клиентом в пикапе, взятом напрокат, возле пользующегося дурной славой мотеля неподалеку от Клэнтона. Выяснилось, что у жены его клиента два дружка. Рассказ Гарри Рекса продолжался не менее получаса.

 

Глава 15

Во вторник утром почти два часа ушло на выяснение каких-то спорных вопросов между представителями сторон в кабинете судьи.

— Наверное, из-за фотографий, — твердил Бэгги. — Фотографии всегда вызывают много споров.

Поскольку мы к этому маленькому сражению доступа не имели, пришлось, охраняя свои места и сгорая от нетерпения, ждать в зале. Я куриным почерком царапал в блокноте какие-то заметки, достойные бывалого репортера-ветерана. Это занятие позволяло игнорировать неотступно сверливших меня взглядами Пэджитов. Поскольку присяжных в зале не было, внимание семейки перекинулось на зрителей, в первую очередь на меня.

Присяжные оставались под замком в комнате совещаний, охраняемой помощниками шерифа, — словно кто-нибудь мог получить преимущество, взяв ее с боем. Комната с большими окнами, выходившими на восточную лужайку, находилась на третьем этаже. В один из подоконников был встроен шумный кондиционер, его рычание, когда он работал на полную мощность, было слышно в любой точке площади. Я думал о мисс Калли и ее высоком давлении. Вероятно, она читала сейчас Библию, это всегда ее успокаивало. Утром я звонил Исаву. Он очень тревожился из-за того, что мисс Калли увезли от него и изолировали вместе с остальными присяжными.

Теперь Исав сидел в заднем ряду, ожидая начала заседания, как и все мы.

Когда Лупас и представители сторон наконец объявились, вид у всех был такой, будто они только что участвовали в рукопашной. Судья сделал знак приставу, в зал ввели присяжных. Лупас поприветствовал их, поблагодарил за терпение, спросил, нет ли у них жалоб на условия содержания, извинился за временные неудобства, за нынешнюю задержку в заседании и пообещал, что впредь все пойдет без сбоев.

Эрни Гэддис занял позицию перед судейским помостом и начал вступительную речь. Он держал в руках желтый блокнот, но не заглядывал в него. Очень доходчиво он изложил основные обвинения против Дэнни Пэджита, которые штат собирался доказать в ходе разбирательства. Когда все улики будут предъявлены, объяснил окружной прокурор, все свидетели допрошены, когда выскажутся представители обеих сторон и судья огласит свое наставление, последнее слово останется за присяжными, которым и предстоит свершить правосудие. Он нисколько не сомневался, что они признают Дэнни Пэджита виновным в изнасиловании и убийстве. Гэддис не произнес ни единого лишнего слова, зато каждый звук его милосердно-краткой речи дошел до слушателей. Доверительный тон и сдержанность формулировок были призваны показать, что обвинение располагает неопровержимыми фактами и он непременно добьется обвинительного приговора. Чтобы убедить жюри, ему не требовалось ни пространных речей, ни апелляции к эмоциям.

Бэгги с удовольствием констатировал:

— Когда позиция у юриста слабая, он говорит куда больше.

Как ни странно, Люсьен Уилбенкс отказался от выступления до тех пор, пока обвинение не представит дело суду, — редкий случай в практике защиты.

— Он что-то задумал, — пробормотал Бэгги, словно мысли у них с Люсьеном были общими. — Ничего удивительного.

В качестве первого свидетеля обвинение вызвало шерифа Коули. Свидетельствовать по уголовным делам входило в его служебные обязанности, но едва ли ему могло и в страшном сне пригрезиться, что придется давать показания против кого-либо из Пэджитов. Через несколько месяцев Коули ждали перевыборы, поэтому ему было важно предстать перед избирателями в благоприятном свете.

Они шаг за шагом воспроизвели картину преступления в соответствии с тщательно обдуманным и весьма изощренным планом Эрни. На стенде висел крупномасштабный план местности: дом Роды Кассело, дом семейства Диси, дороги, окружающие Бич-Хилл, место, где был задержан Дэнни Пэджит. Были представлены также снимки местности и фотографии трупа. Восемь комплектов по десять снимков в каждом передали в жюри и пустили по кругу. Реакция присяжных оказалась ошеломляющей. Все были шокированы. Кое-кого передернуло. Многие открыли рты от потрясения. Мисс Калли, закрыв глаза, начала беззвучно молиться. Другая женщина-присяжная, миссис Барбара Болдуин, при взгляде на первый же снимок всхлипнула и отвернулась, потом посмотрела на Дэнни Пэджита так, будто готова была в гневе убить его на месте. Один мужчина пробормотал: «О Господи!» — другой прикрыл рот рукой, словно его тошнило.

Присяжные сидели в обитых дерматином вращающихся креслах, которые еще и слегка раскачивались. Пока чудовищные снимки переходили из рук в руки, ни одно кресло не оставалось неподвижным. Фотографии провоцировали предубеждение, но в соответствии с законом имели право быть предъявленными суду, и по смятению, которое они произвели среди присяжных, можно было сделать вывод, что Дэнни уже не жилец. Судья Лупас отобрал в качестве вещественных доказательств только шесть снимков. Хотя достаточно было и одного.

Шел второй час дня, и все нуждались в перерыве на обед. Однако я очень сомневался, что у присяжных прорежется аппетит.

* * *

Вторым свидетелем обвинения была одна из сестер Роды, приехавшая из Миссури. Звали ее Джинджер Макклюр, я несколько раз говорил с ней по телефону после убийства. Когда она узнала, что я учился в Сиракьюсе и не являюсь уроженцем округа Форд, то немного смягчилась и неохотно, но все же предоставила мне фотографию сестры для некролога. Позднее она сама позвонила и попросила доставлять ей экземпляры газеты с материалами о деле Роды, поскольку, по ее словам, в офисе окружного прокурора трудно было получить подробную информацию.

Джинджер оказалась стройной рыжеволосой женщиной, очень привлекательной и со вкусом одетой. Когда она уселась в свидетельское кресло, все взоры устремились на нее.

Бэгги опять просветил меня: кого-нибудь из родственников жертвы всегда вызывают в суд, потому что смерть начинает восприниматься по-настоящему реально только тогда, когда кто-то из людей, которым жертва была дорога, предстает перед присяжными и смотрит им в глаза.

Эрни хотел, чтобы присяжные увидели Джинджер и испытали сочувствие. Он также желал напомнить присяжным, что двое малолетних детей лишились матери в результате предумышленного убийства. Допрос оказался коротким. Люсьену Уилбенксу хватило ума не задавать вопросов этой свидетельнице. Когда Джинджер отпустили, она проследовала к оставленному для нее креслу непосредственно за тем местом, где, отделенный от нее барьером, сидел Эрни Гэддис, и заняла позицию представительницы семьи. Пока не был вызван следующий свидетель, за каждым движением молодой женщины неотрывно наблюдали сотни глаз.

Затем снова полилась кровь. Судебный патологоанатом из криминалистической лаборатории штата доложил результаты вскрытия. Хотя у него тоже имелось множество фотографий, он не стал их демонстрировать. Не было необходимости. Он сообщил, что причина смерти очевидна: чрезмерная потеря крови. Рана длиной в четыре и глубиной в два дюйма начиналась под левым ухом жертвы и спускалась прямо вниз по шее. По мнению эксперта, а ему довелось повидать не одно ножевое ранение, она была нанесена быстрым и мощным движением лезвия, имеющего предположительно шесть дюймов в длину и два в ширину. Лицо, нанесшее удар, почти наверняка — правша. Нож перерезал левую яремную вену, после чего жертве оставалось жить лишь несколько минут. Вторая рана имела в длину около шести с половиной дюймов, в ширину — один дюйм и шла от подбородка к правому уху, которое оказалось рассеченным надвое. Эта рана, по всей вероятности, не была смертельной.

Патологоанатом описывал раны так, будто то были всего лишь комариные укусы, — подумаешь, ничего особенного! В силу профессии он едва ли не каждый день сталкивался с последствиями кровавой резни и докладывал о них присяжным. Но всех остальных в зале подробности приводили в ужас. В какой-то момент взгляды всех без исключения присяжных, говорившие: «Виновен!» — обратились на Дэнни Пэджита.

Люсьен Уилбенкс приступил к перекрестному допросу любезным тоном. Этим двоим уже не раз приходилось схлестываться в суде. Он заставил патологоанатома признать, что иные из его заключений — например, по поводу размеров орудия убийства и того, был ли убийца правшой, — могут оказаться ошибочными.

— Я же сказал «предположительно», — терпеливо согласился доктор.

У меня создалось впечатление, что его, неоднократно бывавшего в таких передрягах, едва ли можно вывести из равновесия. Уилбенкс попробовал ковырнуть там-сям, но его сдерживали опасения еще раз вынести на всеобщее обозрение чудовищные свидетельства. О кровавых ранах присяжные и так наслушались довольно, было бы глупо поднимать тему снова.

Потом перед судом предстал другой патологоанатом. Он представил результаты тщательного исследования трупа, дающие некоторый ключ к идентификации убийцы. В вагине жертвы обнаружена семенная жидкость, полностью соответствующая анализу крови Дэнни Пэджита. А под ногтем указательного пальца правой руки Роды Кассело — фрагменты человеческой кожи, тоже целиком соответствующие группе крови обвиняемого.

Во время перекрестного допроса Люсьен Уилбенкс спросил свидетеля, проводил ли он осмотр мистера Пэджита лично. Нет, не проводил. Где на теле мистера Пэджита были обнаружены соответствующие царапины или ссадины?

— Я его не осматривал, — повторил патологоанатом.

— Видели ли вы его фотографии?

— Нет, не видел.

— Значит, если это фрагменты его кожи, вы не можете сказать присяжным, откуда именно они взялись?

— Боюсь, что нет.

После четырех часов опроса свидетелей все в зале чувствовали себя обессиленными. Судья Лупас отправил жюри отдыхать, еще раз строго предупредив о недопустимости контактов с внешним миром. В свете того, что их содержали в другом городе под охраной полиции, напоминание казалось излишним.

Мы с Бэгги бросились в редакцию и там лихорадочно стучали на машинках почти до десяти часов вечера. Был вторник, Харди требовал, чтобы материалы поступали в его типографию не позднее одиннадцати. В те редкие недели, когда не случалось технических неполадок, он мог отпечатать пять тысяч экземпляров менее чем за три часа.

Харди тут же приступил к набору. Времени для редактуры и вычитывания верстки не оставалось, но на сей раз это меня мало беспокоило, поскольку мисс Калли, изолированная вместе с другими присяжными, не могла выловить наши ошибки. Бэгги в ожидании сигнального оттиска накачивался виски, ему не терпелось поскорее освободиться. Я тоже собирался уже отправиться домой, когда Джинджер Макклюр, в облегающих джинсах и красной блузке, вошла в редакцию и сказала: «Привет!» — так, словно мы были закадычными друзьями. Она спросила, есть ли у меня что-нибудь выпить. Не здесь, ответил я, но это нас не остановило.

Мы сели в «спитфайр» и отправились в Куинси, где я купил упаковку «Шлица». Джинджер хотела в последний раз взглянуть на дом Роды, не подходя близко. По дороге я осторожно поинтересовался, как дети. Информация была не слишком утешительной. Малыши жили с другой сестрой — Джинджер вскользь упомянула, что та разведена с мужем, — и проходили интенсивный курс психотерапии. Мальчик уже почти пришел в норму, хотя время от времени отказывался говорить. С девочкой дело обстояло хуже. У нее продолжались постоянные ночные кошмары, ей снилась мать, и еще у нее обнаружилось недержание. Ее часто находили скрючившейся в позе эмбриона, она сосала палец и жалобно поскуливала. Врачи пытались подобрать ей лекарство.

Ни брат, ни сестра так и не рассказали родным или докторам, что именно они видели той ночью.

— А видели они, как их мать насиловали и убивали, — сказала Джинджер, приканчивая первую банку пива. Моя все еще была наполовину полна.

Дом Диси выглядел так, будто его хозяева день и ночь спали. Мы свернули на подъездную дорожку, ведущую к особнячку, который некогда был счастливой обителью семьи Кассело. Теперь он был пуст, темен и выглядел покинутым. На лужайке перед фасадом стояла табличка: «Продается». Дом был единственным достоянием Роды. Выручка от его продажи должна была целиком перейти детям.

По просьбе Джинджер я выключил фары и заглушил двигатель. Идея оказалась не очень удачной, потому что соседи, ясное дело, вели себя настороженно. Кроме того, мой «спитфайр» был единственной машиной такого класса в округе, и, естественно, привлекал внимание.

Джинджер тихо накрыла мою ладонь своей и спросила:

— Как он проник в дом?

— На двери черного хода нашли отпечатки пальцев. Вероятно, она не была заперта.

Последовало долгое молчание, во время которого каждый из нас проигрывал в воображении сцену нападения и изнасилования: нож, дети, бегущие в темноте и умоляющие мистера Диси спасти их маму...

— Вы с ней дружили? — спросил я. Послышался звук приближающейся машины.

— В детстве — да, в последнее время — не очень. Она уехала из дома десять лет назад.

— Ты ее часто здесь навещала?

— Дважды. Я ведь тоже переехала — в Калифорнию. Мы, в сущности, потеряли связь друг с другом. После того как погиб ее муж, мы умоляли Роду вернуться в Спрингфилд, но она сказала, что ей здесь нравится. На самом деле они никогда не ладили с матерью.

За нами на дороге показался и сбавил скорость пикап. Я постарался принять беззаботный вид, хотя понимал, сколь опасно оказаться в темноте в этом районе. Джинджер, погруженная в кошмарные видения, не сводила глаз с дома и, похоже, ничего не слышала. Слава Богу, пикап не остановился.

— Поехали, — сказала она, сжав мою руку. — Мне страшно.

Когда мы отъезжали, я заметил мистера Диси, притаившегося в тени своего гаража с винтовкой. Ему предстояло выступать завтра, последним по очереди свидетелем обвинения.

Джинджер остановилась в мотеле, но возвращаться туда ей не хотелось. Было уже за полночь, выбор оставался невелик, так что мы направились к дому Хокутов, где, переступая через котов, поднялись в мою квартиру.

— И не думай, — сказала она, скидывая туфли и усаживаясь на диван. — У меня не то настроение.

— У меня тоже, — солгал я.

Тон у нее был почти легкомысленный, словно настроение могло вот-вот измениться и, когда это произойдет, можно будет сделать попытку. Я принес из кухни холодное пиво и с радостью предался ожиданию.

Мы уютно устроились на диване, будто собирались проболтать до рассвета.

— Расскажи мне о своей семье, — попросила Джинджер.

Это была не самая любимая моя тема, но для нее я готов был себя превозмочь.

— Ни братьев, ни сестер у меня нет. Мама умерла, когда мне было тринадцать. Отец живет в Мемфисе, в нашем старом доме, откуда никогда не выходит, поскольку у него, как и у дома, почти не осталось нерасшатанных досок. В мансарде у отца офис, и он торчит в нем дни и ночи напролет, играя на бирже. Не знаю, насколько успешно, но подозреваю, что проигрывает он больше, чем выигрывает. Раз в месяц мы перезваниваемся.

— Ты богат?

— Нет, бабка у меня богата. Мать моей матери, Би-Би. Это она одолжила мне денег на покупку газеты. — Она помолчала, потягивая пиво, потом сказала: — Нас было три сестры, теперь осталось две. Мы росли довольно дикими. Отец как-то вечером вышел купить молока и яиц, да так и не вернулся. Мама еще дважды пыталась устроить свою жизнь, но, похоже, что-то она делала не так. Я разведена. Моя старшая сестра тоже. Рода мертва. — Она протянула свою бутылку и чокнулась с моей. — Давай за две не слишком счастливые семьи.

Мы выпили.

Разведенная, бездетная, дикая и очень привлекательная. Мы могли поладить.

Она хотела узнать побольше об округе Форд и его обитателях — Люсьене Уилбенксе, Пэджитах, шерифе Коули, прочих. И я рассказывал все, что знал, ожидая перемены ее настроения.

Но оно так и не изменилось. Вскоре после двух она растянулась на диване, а я в одиночестве отправился в постель.

 

Глава 16

Когда несколькими часами позже мы с Джинджер выходили из квартиры, трое Хокутов — Макс, Вилма и Джилма — околачивались возле гаража, наверняка желая рассмотреть, кто у меня ночевал. Когда я бодро представлял им Джинджер, хозяева смотрели на нее презрительно. Я почти ожидал, что Макс ляпнет сейчас что-нибудь вроде: «Сдавая вам квартиру, мы не предполагали, что вы позволите себе заниматься в ней внебрачным сексом». Однако он не сказал ничего оскорбительного, и мы, поспешно запрыгнув в «спитфайр», уехали. Возле редакции Джинджер пересела в свою машину и исчезла. В вестибюле от пола до потолка громоздились стопки свежего номера газеты. Я схватил экземпляр и быстро просмотрел. Заголовок был весьма сдержанным: «СУД НАД ДЭННИ ПЭДЖИТОМ НАЧАЛСЯ: ЖЮРИ ИЗОЛИРОВАНО». Никаких фотографий обвиняемого. Мы и так напечатали их достаточно, я решил приберечь возможность опубликовать еще одну, большую, до следующего выпуска, когда, хотелось надеяться, удастся снять негодяя на выходе из здания суда после оглашения смертного приговора. Мы с Бэгги заполнили несколько колонок подробностями того, что видели и слышали в течение первых двух дней, и я остался весьма доволен нашим отчетом. Он основывался только на фактах. Откровенный, подробный, хорошо написанный и начисто лишенный дешевой сенсационности материал. Суд сам по себе был выдающимся событием, не нуждавшимся в приукрашивании. К восьми часам утра все здание суда и вся главная площадь пестрели свежим выпуском «Таймс».

* * *

В среду утром заседание началось без заминок. Ровно в девять присяжных ввели в зал, Эрни Гэддис вызвал следующего своего свидетеля. Его звали Чаб Брунер, он много лет работал следователем в ведомстве шерифа. По мнению как Бэгги, так и Гарри Рекса, Брунер славился своей некомпетентностью.

Чтобы разбудить присяжных и завладеть вниманием зрителей, Гэддис извлек на свет окровавленную рубашку Дэнни Пэджита, в которой того арестовали в ночь убийства. Пятна крови на ней стали ржаво-коричневыми. Ведя допрос свидетеля, Эрни взмахивал ею так, чтобы все в зале видели эти пятна. Рубашку обвиняемого приобщил к делу помощник шерифа по фамилии Грайс в присутствии Брунера и шерифа Коули. Исследования выявили на ней два типа крови: первую резус-положительную и вторую резус-положительную. Дальнейший анализ, произведенный в криминалистической лаборатории штата, подтвердил, что вторая резус-положительная совпадает с группой крови Роды Кассело.

Я увидел, с каким ужасом Джинджер смотрела на рубашку. Через несколько минут она отвернулась и стала что-то записывать. Меня не удивило, что на второй день она показалась мне еще более привлекательной. Я по-прежнему ждал перемены настроения.

Рубашка была разорвана на груди. Дэнни поранился, когда выбирался из своего искореженного автомобиля, на его теле насчитали двенадцать глубоких царапин. Брунер постарался хорошенько втолковать это присяжным. Далее Эрни продемонстрировал два увеличенных снимка следов, обнаруженных на заднем дворе дома Роды. Потом взял со стола, где лежали вещественные доказательства, туфли, которые были на Пэджите, когда его доставили в тюрьму. Брунер мямлил что-то, путаясь в показаниях, но Эрни удалось заставить его признать, что отпечатки совпали с подошвами этих туфель.

Люсьена Уилбенкса Брунер панически боялся и при первом же его вопросе стал заметно дрожать. Благоразумно проигнорировав тот факт, что на рубашке Дэнни обнаружена кровь Роды, Уилбенкс атаковал Брунера вопросами о научных принципах и искусстве сравнения отпечатков. Вскоре некомпетентность следователя стала очевидна всем. Люсьен обвел мелом некоторые участки рифленого каблука правой туфли и попросил Брунера найти их на отпечатке, чего тот сделать не сумел. А ведь, поскольку основная тяжесть тела при ходьбе приходится на пятку, именно от каблука обычно остается отпечаток более четкий, чем от остальной части ступни, следовательно... Люсьен уболтал всех настолько, что не один Брунер, а даже я усомнился в достоверности отпечатков. Впрочем, это не имело большого значения. Других доказательств было предостаточно.

— Был ли мистер Пэджит в момент ареста в перчатках? — спросил Люсьен.

— Не знаю. Я не присутствовал при аресте.

— Ладно. Вы изымали его одежду. Были ли перчатки?

— Насколько мне известно, нет.

— Вы ознакомились со всеми материалами следствия, мистер Брунер, не так ли?

— Да, ознакомился.

— Как старшему следователю вам, несомненно, хорошо известны все аспекты этого дела?

— Да, сэр.

— Видели ли вы где-нибудь какое-нибудь упоминание о перчатках, снятых с мистера Пэджита или найденных среди его вещей?

— Нет.

— Отлично. Исследовали ли вы место преступления на предмет обнаружения отпечатков пальцев?

— Да.

— Это ведь обычная процедура?

— Да, обычная.

— И при аресте вы, безусловно, сняли отпечатки пальцев у мистера Пэджита?

— Да.

— Прекрасно. Сколько отпечатков пальцев мистера Пэджита обнаружено на месте преступления?

— Ни одного.

— Ни одного?! Неужели?!

— Ни одного.

На этом Уилбенкс, сделав многозначительную паузу, закончил допрос и сел. Действительно, трудно поверить, что убийца смог войти в дом, прятаться в нем некоторое время, изнасиловать, убить свою жертву и улизнуть, не оставив ни единого отпечатка. Но Чаб Брунер никому из присутствующих доверия не внушал. Более чем вероятно, что при таком руководстве следствием десятки отпечатков были просто пропущены.

Судья Лупас объявил перерыв, присяжные поднялись, чтобы покинуть зал, и тут мы встретились взглядами с мисс Калли. Она кивнула мне, и ее лицо расплылось в утешительной улыбке, словно бы говорившей: «Не волнуйтесь за меня».

Расходясь, все перешептывались о том, что только что услышали. Я с удовольствием отметил, как много людей читают «Таймс». Подойдя к барьеру, я оперся на него и заговорил с Джинджер:

— Ты в порядке?

— Да, но больше всего на свете я хочу вернуться домой.

— А как насчет обеда?

— Идет.

* * *

Последним свидетелем обвинения был мистер Аарон Диси. Он проследовал на свидетельское место незадолго до одиннадцати, и мы приготовились слушать его воспоминания о той ночи. Эрни Гэддис задал ему ряд вопросов, ответы на которые были призваны охарактеризовать Роду и ее детишек. Диси прожили рядом с семейством Кассело семь лет. Это были идеальные соседи, прекрасные люди. Ему их так недостает, он до сих пор не может поверить, что их уже нет. В какой-то момент мистер Диси даже смахнул слезу.

Это не имело особого отношения к делу, но развлечения ради Люсьен несколько минут не вмешивался. Потом, однако, встал и сказал:

— Ваша честь, все очень трогательно, но речь совершенно не об этом.

— Продолжайте, мистер Гэддис, — проигнорировав его возражение, разрешил судья Лупас.

Мистер Диси подробно описал ту ночь: какая была погода, время, когда он услышал истерический крик пятилетнего малыша Майкла, звавшего его на помощь. Рассказал, как он нашел детей возле своего гаража, в пижамках, промокших от росы, до смерти перепуганных. Как он завел малышей в дом, где его жена укутала их одеялами. Как он моментально обулся, схватил ружье и, выскочив за порог, увидел ковылявшую ему навстречу Роду. Она была полностью обнаженной и, если не считать лица, вся в крови. Как он поднял ее на руки, отнес на свою веранду и положил в качалку.

Люсьен, стоя, ждал.

— Она вам что-нибудь успела сказать? — спросил Эрни.

— Ваша честь, протестую. Это показание с чужих слов. Явный домысел.

— Ваш протест внесен в дело, мистер Уилбенкс. Мы ведь уже обсуждали этот вопрос у меня в кабинете, и он был запротоколирован. Можете отвечать на вопрос, мистер Диси.

Мистер Диси тяжело сглотнул, сделал глубокий вдох, потом выдох и, глядя на присяжных, произнес:

— Два или три раза она сказала: «Это был Дэнни Пэджит. Это был Дэнни Пэджит».

Для большего эффекта окружной прокурор сделал вид, что сверяется с какими-то записями, чтобы дать возможность этим словам, словно пулям, просвистеть в воздухе и эхом прокатиться по всему залу.

— Вы когда-нибудь прежде видели мистера Пэджита, мистер Диси?

— Нет, сэр.

— Слышали ли вы его имя до той ночи?

— Нет, сэр.

— Говорила ли жертва что-нибудь еще?

— Последними ее словами были: «Позаботьтесь о моих детях».

Джинджер приложила платок к глазам. Мисс Калли молилась. Несколько присяжных сидели, уставившись в пол.

Мистер Диси завершал свой рассказ: он позвонил в офис шерифа; его жена увела детей в дальнюю комнату и заперлась там с ними; он принял душ, потому что был весь перепачкан кровью; потом прибыли и начали осмотр места преступления помощники шерифа, «скорая» увезла тело жертвы; они с женой оставались с детьми у себя в доме приблизительно до двух часов, потом поехали с ними в клэнтонскую больницу, где не отходили от них, пока не прибыла их родственница из Миссури.

В его показаниях не было ничего, что Уилбенкс мог бы оспорить или подвергнуть сомнению, поэтому адвокат отказался от перекрестного допроса. Обвинение объявило, что у него больше нет свидетелей, и мы отправились на перерыв. Я повез Джинджер в Карауэй, в единственный известный мне мексиканский ресторанчик, где мы ели энчилады, сидя под раскидистым дубом и разговаривая о чем угодно, только не о процессе. Она была подавлена, хотела уехать из округа Форд и забыть это место и все, что здесь случилось, навсегда, как кошмарный сон.

Мне же, разумеется, хотелось, чтобы она осталась.

* * *

Свою защиту Люсьен Уилбенкс начал с жизнерадостного рассказа о том, каким чудесным молодым человеком является на самом деле Дэнни Пэджит. Он весьма успешно окончил среднюю школу, не покладая рук трудился в семейном бизнесе, мечтал когда-нибудь завести собственное дело. Он никогда не задерживался полицией. Единственным его столкновением с законом — единственным! — был штраф за превышение скорости, который он схлопотал в шестнадцатилетнем возрасте.

Искусством убеждать Люсьен владел весьма недурно, но задача оказалась в принципе невыполнимой. Невозможно было ни при каких обстоятельствах сделать из Пэджита ласкового, свернувшегося калачиком детеныша. Многие в зале, слушая речь адвоката, ухмылялись и прыскали. Однако не нам предстояло выносить приговор, и Люсьен распинался не для нас, а для присяжных, заглядывая им в глаза, и никто не знал, не держат ли уже он и его клиент пары голосов у себя в кармане.

Конечно же, Дэнни не святой, продолжал Уилбенкс. Как многим красивым юношам, ему нравится дамское общество. К сожалению, ему не повезло: он встретил не ту женщину — замужнюю, к несчастью, даму. И в ночь, когда убили Роду Кассело, он был с ней.

— Послушайте меня! — воззвал он к присяжным. — Мой клиент не убивал мисс Кассело! В момент, когда совершалось это чудовищное убийство, он был с другой женщиной, у нее дома, неподалеку от дома Кассело. У него железное алиби.

Это сообщение словно бы вытеснило собой весь воздух из зала, и в течение долгой минуты, не в силах дышать, мы ожидали следующего сюрприза. Люсьен мастерски вел свою партию.

— Эта женщина, его любовница, и есть наша первая свидетельница, — наконец провозгласил он.

Через секунду после того, как смолк голос Люсьена, женщину ввели в зал. Ее звали Лидия Винс. На мой вопрос, кто это, Бэгги шепотом ответил, что никогда о ней не слыхал и вообще не знает никаких Винсов, проживающих в Бич-Хилл. В зале многие перешептывались, стараясь узнать друг у друга хоть что-нибудь об этой даме, но, судя по поднятым бровям, озадаченным взглядам и покачиваниям голов, она никому не была известна. Из ответов на предварительные вопросы Уилбенкса выяснилось, что до прошлого марта свидетельница жила в арендованном доме на Херт-роуд, но теперь переехала в Тьюпело, что они с мужем разводятся, что у нее есть ребенок, что выросла она в округе Тайлер и в настоящий момент нигде не работает. Крашеной блондинке было лет тридцать, и она обладала своего рода дешевой привлекательностью: короткая юбка, обтягивающая пышную грудь блузка. Миссис Винс изо всех сил демонстрировала, что до смерти боится этих слушаний.

Связь между ней и Дэнни, по ее утверждению, длилась около года. Я взглянул на мисс Калли и ничуть не удивился, увидев, что она не верит.

В ночь убийства Роды, продолжала свидетельница, Дэнни был у нее. Малкольм Винс, ее муж, должен был находиться в Мемфисе по каким-то делам, она не в курсе подробностей. Он вообще часто бывал тогда в отъезде. Они с Дэнни дважды совершили половой акт, и молодой человек уже собирался было уезжать, когда возле дома показался грузовик ее мужа. Дэнни выскочил через черный ход и скрылся.

Показной стыд и страх, который якобы испытывала замужняя женщина, вынужденная открыто признать в суде факт своей измены, должен был убедить жюри в том, что она говорит правду. Ведь это разрушит ее репутацию, но есть вещи поважнее. Разумеется, это повлияет и на бракоразводный процесс, быть может, у нее даже отнимут ребенка. Более того, это позволит ее мужу при желании подать в суд на Дэнни Пэджита, обвинив того в «отчуждении привязанности», что на общедоступном языке означает увод жены от мужа. Впрочем, едва ли присяжные заглядывали так далеко.

Ответы свидетельницы на вопросы Люсьена были краткими и хорошо отрепетированными. Она не смотрела ни на присяжных, ни на своего так называемого любовника, а сидела, потупив очи, не отрывая взгляда от туфель Уилбенкса. И адвокат, и свидетельница тщательно следили за тем, чтобы не отступать от сценария.

— Врет, — громко прошептал Бэгги, и я с ним согласился.

Когда защита покончила с вопросами, Эрни Гэддис, сдвинув очки на кончик носа и хитро прищурившись, встал, подошел к сомнительной прелюбодейке и уставился на нее с нескрываемым подозрением. Точь-в-точь учитель, подловивший ученика на вранье.

— Мисс Винс, этот дом на Херт-роуд, кому он принадлежит?

— Джеку Хейгелу.

— Как долго вы в нем жили?

— Около года.

— Вы заключали договор аренды?

Она помолчала чуть дольше, чем следовало, потом ответила:

— Может, муж заключал. Я не помню.

— Какова была ежемесячная плата?

— Триста долларов.

Эрни записывал ее ответы с большим сомнением, давая понять, что факты будут тщательно проверены, а свидетельница — уличена во лжи.

— Когда вы съехали?

— Ну, не помню... месяца два назад.

— Таким образом, сколько вы прожили в округе Форд?

— Не знаю... года два.

— Вы регистрировались в округе в качестве избирательницы?

— Нет.

— А ваш муж?

— Нет.

— Как, вы сказали, его имя?

— Малкольм Винс.

— Где он сейчас живет?

— Точно не знаю. Он все время переезжает. Последний раз я слышала, что он где-то неподалеку от Тьюпело.

— И вы находитесь сейчас в процессе развода, я правильно понял?

— Да.

— Где вы подавали на развод?

Свидетельница зыркнула на Люсьена, который внимательно слушал, но не смотрел на нее.

— Вообще-то мы пока еще не подавали документы, — призналась она.

— Простите, мне показалось, вы сказали, что находитесь в процессе развода.

— Мы разъехались и оба наняли адвокатов.

— И кто же ваш адвокат?

— Мистер Уилбенкс.

Люсьен дернулся, это явно было для него новостью. Эрни сделал паузу, чтобы дать возможность всем зафиксировать этот момент, потом продолжил:

— А кто адвокат вашего супруга?

— Я не помню его фамилии.

— Ваш супруг подает на развод или наоборот?

— Мы разводимся по обоюдному согласию.

— Со сколькими еще мужчинами вы спали?

— Только с Дэнни.

— Вот как. И вы живете в Тьюпело, не так ли?

— Правильно.

— Вы сказали, что нигде не работаете?

— В настоящий момент — нет.

— И живете врозь с мужем?

— Я же сказала: мы разъехались.

— Где именно в Тьюпело вы живете?

— В квартире.

— Какова арендная плата?

— Двести долларов в месяц.

— Вы живете вдвоем с ребенком?

— Да.

— Ваш ребенок работает?

— Ему пять лет.

— Из каких же средств вы оплачиваете аренду и коммунальные услуги?

— Выкручиваюсь кое-как.

Кто бы в это поверил!

— На какой машине вы ездите?

Она снова замешкалась. Ответ на этот вопрос можно было проверить с помощью нескольких телефонных звонков.

— На «Мустанге-68».

— Недурная машинка. Когда она у вас появилась?

Эта информация тоже легко поддавалась проверке, так что даже Лидия, особой сообразительностью не отличавшаяся, поняла, что попала в ловушку.

— Пару месяцев назад, — небрежно ответила она.

— Машина зарегистрирована на ваше имя?

— Да.

— А договор аренды квартиры?

— Тоже.

Документы, документы. Все это было оформлено официально, и она, разумеется, не могла позволить себе врать. Хенк Хатен передал Эрни какие-то записи, и тот с явным подозрением изучил их.

— Как долго вы спите с Дэнни Пэджитом?

— Обычно минут пятнадцать.

В напряженно следящем за этим диалогом зале послышались взрывы хохота. Эрни снял очки, протер их кончиком галстука, презрительно улыбнулся и переформулировал вопрос:

— Как долго длилась ваша связь с Дэнни Пэджитом?

— Почти год.

— Где вы познакомились?

— В каком-то клубе.

— Вас кто-нибудь представил друг другу?

— Ну... я не помню. Просто он там был, я там была, мы потанцевали вместе. Дальше — больше.

Ответ не оставлял никаких сомнений: Лидия Винс была постоянной посетительницей многих злачных мест и не отказывалась «потанцевать» ни с одним новым партнером. Еще несколько таких лживых ответов — и Эрни без труда ее прищучит.

Он задал ряд вопросов о ее прошлом и прошлом ее мужа — где родились, какое получили образование, где работали, сколько раз состояли в браке, есть ли родственники?.. Все названные ею имена, даты, места, события могли быть без труда проверены. Женщина, совершенно очевидно, торговала собой, и Пэджиты купили ее в качестве свидетельницы.

Покидая в тот день зал суда, я был смущен и чувствовал себя не в своей тарелке. В течение нескольких месяцев у меня не было никаких сомнений, что Дэнни Пэджит убил Роду Кассело, у меня их не было и теперь. Но решение жюри неожиданно оказалось под реальной угрозой — оно может оказаться не единогласным. Лидия Винс лжесвидетельствовала под присягой, кто поручится, что хотя бы в одного из присяжных она не заронила зерно сомнения?

* * *

Джинджер была еще более подавлена, чем я, поэтому мы решили выпить. Купили гамбургеры, жареную картошку, упаковку пива и отправились в ее каморку в мотеле, где попытались залить свои страхи и возмущение коррумпированной системой правосудия. Джинджер несколько раз повторила, что ее семья, уже сломленная горем, не выдержит, если Дэнни Пэджита отпустят. Нервная система их с Родой матери и так расшатана, а если негодяя оправдают, она вообще съедет с катушек. И что они скажут детям Роды, когда те подрастут?

Мы пытались смотреть телевизор, но не могли ни на чем сосредоточиться. Тревоги, связанные с ходом разбирательства, нас вымотали. Я почти уже засыпал, когда Джинджер вышла из ванной обнаженная. Остаток ночи прошел куда лучше. Мы предавались любви до тех пор, пока кураж поддерживался алкоголем, потом заснули.

 

Глава 17

Секретная встреча, в которой я не участвовал, — я не мог быть туда приглашенным, поскольку, во-первых, являлся новичком в местном обществе, во-вторых, не был сведущ в юридических тонкостях и в любом случае находился вдали (в том числе и в буквальном смысле) от всего, связанного с процессом, в плену очарования Джинджер, — так вот, секретная встреча состоялась вскоре после окончания судебного заседания в среду. Эрни Гэддис заехал в офис Гарри Рекса пропустить стаканчик после трудов праведных, и оба, обсудив показания Лидии, выразили уверенность, что это — полная туфта. Сделав несколько телефонных звонков, они уже через час собрали группу из нескольких заслуживающих доверия юристов и политиков.

Мнение было единодушным: Пэджиты вот-вот развалят дело, казавшееся таким надежным. Им удалось купить свидетельницу и сварганить для нее историю, которую та, то ли до зарезу нуждаясь в деньгах, то ли будучи полной дурой, чтобы понимать опасность лжесвидетельства, выдала под присягой суду. Так или иначе, Лидия дала присяжным повод, каким бы слабым он ни был, усомниться в доводах обвинения.

Оправдательный приговор по такому очевидному делу возмутил бы город и стал позором для всей судебной системы. Раскол в жюри означал бы то же самое: правосудие в округе Форд продажно. Эрни, Гарри Рекс и их коллеги-юристы постоянно и эффективно манипулировали системой в пользу своих клиентов, но они честно следовали при этом установленным правилам. И система работала, потому что судьи и присяжные придерживались принципа беспристрастности и непредубежденности. Позволить Люсьену Уилбенксу с Пэджитами коррумпировать процесс значило нанести ей непоправимый ущерб.

Вероятность того, что жюри не придет к единому мнению, была очень высока, это признали все. Как свидетель, заслуживающий доверия, Лидия Винс оставляла желать лучшего, но присяжные не были настолько опытными и изощренными людьми, чтобы распознать сфабрикованное свидетельство и клиента-мошенника. Юристы сошлись также в том, что Фаргарсон, «тот парень-калека», похоже, настроен враждебно к обвинению. У юристов, внимательно наблюдавших за присяжными почти пятнадцать часов в течение двух последних дней, были все основания полагать, что они хорошо изучили каждого.

Беспокоил их и мистер Джон Дир. Его настоящее имя было Мо Тил, он уже двадцать лет служил механиком на машинно-тракторной станции. Это был простой человек, и его гардероб не отличался изысканностью. В понедельник, во второй половине дня, когда состав жюри окончательно определился и судья Лупас отпустил присяжных по домам быстренько собрать вещи, Мо Тил ничтоже сумняшеся побросал в сумку недельный комплект рабочей формы и теперь каждое утро входил в ложу присяжных в ярко-желтой рубахе с зеленым кантом и зеленых штанах с желтым кантом, словно был готов к очередному дню здорового физического труда, — разве что гаечного ключа не хватало.

Мо сидел, скрестив руки на груди, и хмурился каждый раз, когда вставал Эрни Гэддис. Его выразительная поза пугала обвинение.

Гарри Рекс считал важным найти мужа Лидии, жившего отдельно от нее. Если они действительно затеяли бракоразводный процесс, более чем вероятно, что проходил он отнюдь не дружественно. Было трудно поверить, что Лидия имела связь с Дэнни Пэджитом, однако совсем не трудно — что внебрачные связи ей не в новинку. Муж мог предоставить сведения, серьезно дискредитирующие Лидию.

Эрни предлагал поглубже копнуть ее частную жизнь и посеять сомнения в законности ее доходов, чтобы можно было с полным правом предложить жюри задаться вопросом: «Как безработная женщина, живущая отдельно от мужа накануне развода, может позволить себе столь комфортное существование?»

— А вот как: она получила двадцать пять тысяч долларов от Пэджитов, — сказал один из юристов.

Далее начались долгие споры о вероятной конкретной сумме взятки.

Гарри Рекс и два других юриста начали поиски Малкольма Винса с того, что обзвонили всех адвокатов в пяти ближайших округах. К десяти часам в Коринфе, в двух часах езды от Клэнтона, они нашли одного, который сказал, что встречался с Винсом один раз по поводу его предстоящего развода, но больше тот не объявлялся. По его словам, мистер Винс жил в трейлере в какой-то дыре неподалеку от границы округа Тишоминго. Адвокат не мог припомнить, где работает Винс, но был уверен, что эти сведения имеются в деле, которое находится у него в офисе. Самому окружному прокурору пришлось взять трубку, чтобы уговорить адвоката в столь поздний час сходить к себе в офис.

На следующее утро, в восемь часов, приблизительно тогда, когда я уезжал от Джинджер, судья Лупас с удовольствием подписал повестку на имя Малкольма Винса. А уже двадцать минут спустя один из коринфских полисменов остановил автопогрузчик, работавший на местном складе, и сообщил его оператору, что ему предписано явиться в суд округа Форд в связи с рассмотрением дела об убийстве.

— На кой черт? — удивился мистер Винс.

— Я всего лишь выполняю приказ, — ответил полицейский.

— И что же я должен делать?

— У тебя две возможности, приятель, — объяснил коп. — Оставаться здесь под моим присмотром, пока за тобой не приедут, или отправиться туда вместе со мной и разом покончить с этим делом.

Хозяин Малкольма велел своему работнику ехать прямо сейчас и поскорее возвращаться.

С полуторачасовым опозданием жюри пригласили в ложу присяжных. Мистер Джон Дир выглядел, как обычно, бодрячком, а вот коллеги его явно подустали — словно процесс длился уже не меньше месяца.

Мисс Калли, поискав меня глазами, сдержанно улыбнулась, эта улыбка была отнюдь не похожа на одну из тех, коими она озаряла все вокруг себя. В руках она, по обыкновению, сжимала маленькое Евангелие.

Эрни встал и сообщил суду, что у него больше нет вопросов к Лидии Винс. Люсьен сказал, что у него тоже. Затем Эрни сообщил, что обвинение хочет вызвать ранее не заявленного контрсвидетеля. Люсьен Уилбенкс, разумеется, выразил протест, судья подозвал представителей сторон, и они вступили в пререкания. Узнав, кто этот новый свидетель, Люсьен явно расстроился. Добрый знак.

Видимо, вероятность плохого приговора волновала и судью Лупаса. Он отклонил протест защиты, и явно смущенный Малкольм Винс был призван в переполненный зал для дачи показаний. До того, в комнате совещаний, Эрни удалось поговорить с ним всего минут десять, так что свидетель был не подготовлен не менее, чем смущен.

Эрни начал безо всякой спешки, с простых вопросов: имя, фамилия, адрес, место работы, семейное положение. Малкольм с некоторой неохотой признал, что женат на Лидии, но разделяет ее желание развестись. Сказал, что не видел ни жену, ни ребенка уже месяц. Что касается работы, она большей частью временная, но он старается высылать жене пятьдесят долларов каждую неделю на ребенка.

Он знал, что Лидия не работает, но живет в хорошей квартире.

— Разве не вы платите за нее? — с большим подозрением спросил Эрни, метнув взгляд на присяжных.

— Нет, сэр.

— Значит, платит ее семья?

— Ее семья не смогла бы заплатить и за одну ночевку в мотеле, — ответил Малкольм не без злорадства.

Как только суд отпустил Лидию, она тут же покинула зал и скорее всего была уже на пути за границу. Миссия была завершена, спектакль окончен, гонорар получен. Ноги ее больше не будет в округе Форд. Вряд ли бы и ее присутствие смутило Малкольма, но в отсутствие жены его вообще уже ничто не сдерживало, и он позволял себе все, что хотел.

— Вы не близки с ее семьей? — задал проходной вопрос Эрни.

— Да они почти все в тюрьме.

— Понятно. Вчера ваша жена показала, что пару месяцев назад купила «форд-мустанг» 1968 года выпуска. Вы помогли ей материально?

— Я — нет.

— А у вас есть соображения, как неработающая женщина может позволить себе такую покупку? — уточнил Эрни, мельком глянув на Дэнни Пэджита.

— Не-а.

— Не известно ли вам, делала ли она еще какие-нибудь неожиданные приобретения в последнее время?

Малкольм взглянул на присяжных, увидел несколько дружелюбных лиц и сказал:

— Ага, она купила новый цветной телевизор себе и мотоцикл своему брату.

Казалось, за столом защиты все затаили дыхание. Их стратегический план состоял в том, чтобы неожиданно для всех предъявить суду Лидию, дать ей вывалить свое вранье, якобы подтверждающее алиби Дэнни Пэджита, потом сразу же убрать «любовницу» и быстро довести дело до приговора, не дав обвинению времени разыскать дискредитирующие ее факты. Ведь в округе женщину почти никто не знал, а в последнее время она и вовсе жила за его пределами.

Теперь этот план катастрофически рушился прямо на глазах, и все в зале почувствовали напряженность, возникшую между Люсьеном и его клиентом.

— Вам известен человек по имени Дэнни Пэджит? — продолжал Эрни.

— Никогда не слышал о таком, — ответил Малкольм.

— Ваша жена призналась вчера, что у нее почти год была с ним любовная связь.

Редко доводится ничего не подозревающему мужу узнать подобную новость при таком стечении публики, но Малкольм воспринял известие спокойно, даже скептически.

— В самом деле? — только и сказал он.

— Да, сэр. Она также сообщила суду, что эта связь закончилась два месяца назад.

— Знаете, что я вам скажу, сэр? Верится с трудом.

— Почему же?

Малкольм поерзал на стуле, внезапно заинтересовавшись собственными ногами.

— Ну, понимаете, это личное...

— Да, мистер Винс, понимаю. Но в суде иногда приходится обсуждать сугубо личные дела. Здесь судят человека, который обвиняется в убийстве. Это, знаете ли, очень серьезно, и мы обязаны выяснить правду.

Малкольм закинул левую ногу на правое колено и несколько секунд чесал подбородок.

— Видите ли, сэр, дело вот в чем. Мы прекратили супружеские отношения около двух лет тому назад. Именно поэтому мы и затеяли теперь развод.

— У вас были особые причины прекратить супружеские отношения? — вкрадчиво спросил Эрни.

— Да, сэр. Жена сказала мне, что ненавидит заниматься со мной сексом, что ее от этого просто воротит, потому что она предпочитает секс с... ну, вы понимаете... с женщинами.

Хотя Эрни и знал ответ, он весьма правдоподобно изобразил потрясение. У остальных присутствующих это получилось естественно. Эрни подошел к Хенку Хатену якобы для короткого совещания, а на самом деле для того, чтобы дать возможность присяжным в полной мере осознать услышанное. Потом окружной прокурор сказал:

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

* * *

Люсьен приблизился к Малкольму Винсу так, словно это был не человек, а заряженное ружье, и несколько секунд молча собирался с мыслями. По словам Бэгги, хороший адвокат никогда не задает вопросов, ответы на которые ему неизвестны, особенно если речь идет о таком опасном свидетеле, как Малкольм Винс. Люсьен был хорошим адвокатом, и он понятия не имел, что еще мог выдать Малкольм.

Отвечая на его вопросы, свидетель признал, что не испытывает к Лидии нежных чувств, что не может дождаться развода, что последние годы жизни с ней не были для него подарком и так далее. Обычный для разводящегося супруга набор. Потом Винс сообщил, что узнал об убийстве Кассело на следующее утро. В день убийства он был в отъезде и вернулся очень поздно. Люсьен добился весьма скромного успеха, доказав, что Лидия, согласно ее показаниям, могла быть в ту ночь не одна.

Но это уже не имело значения. И присяжные, и все остальные находились под ошеломляющим впечатлением от внезапно открывшейся чудовищной развращенности Лидии.

* * *

После обеденного перерыва Люсьен медленно, тяжело поднялся и обратился к суду:

— Ваша честь, у защиты больше нет свидетелей. Однако мой клиент желает сам дать показания. Прошу занести в протокол, что он делает это вопреки моему совету.

— Внесите заявление адвоката в протокол, — распорядился Лупас.

— Глупейшая ошибка. Просто невероятно, — прошептал Бэгги так громко, что его услышало ползала.

Дэнни Пэджит вскочил и надменно проследовал на свидетельское место. Его попытка улыбнуться обернулась злобной ухмылкой, а попытка выглядеть искренним — крайним самодовольством. Он поклялся говорить правду, но никто не ожидал услышать ее из его уст.

— Почему вы настаивали на том, чтобы быть допрошенным в качестве свидетеля? — задал свой первый вопрос Люсьен, и весь зал замер в ожидании ответа.

— Я хочу, чтобы эти добропорядочные люди узнали, что случилось на самом деле, — ответил Дэнни, глядя на присяжных.

— Ну так расскажите им. — Люсьен сделал жест в сторону ложи жюри.

Версия событий, предложенная Дэнни Пэджитом, оказалась удивительно «творческой», поскольку никто не мог ее оспорить: Лидия сбежала, Рода мертва. Он начал с того, что тем вечером провел несколько часов у своей подруги Лидии Винс, которая жила менее чем в полумиле от дома Роды Кассело. Он, Дэнни, хорошо знал, где находится этот дом, потому что несколько раз бывал там. Рода, по его словам, стремилась к серьезному роману, а он сам был слишком увлечен Лидией. Да, дважды у них с Родой была интимная близость. Они встречались в клубах и проводили время вместе: выпивали, танцевали. Она была темпераментна, развязна, и все знали, что она спит с кем попало.

Джинджер опустила голову и закрыла уши руками: мало убийства, негодяй еще и осквернял память сестры. Это не ускользнуло от внимания жюри.

Далее Дэнни сообщил, что не верит вздору, который наплел здесь муж Лидии о ее лесбиянстве; ей нравилась близость с мужчинами. Малкольм врет, чтобы отнять у нее ребенка.

Пэджит был отнюдь не дурен в качестве свидетеля, впрочем, речь шла о его жизни. Он отвечал быстро, пожалуй, слишком часто одаривал ложу жюри фальшивыми улыбками, речь его была чистой, осторожной и складной. Слушая его, я часто переводил взгляд на присяжных, но не замечал в их лицах особого сочувствия. Фаргарсон, тот самый калека, слушал Дэнни с тем же скепсисом, с каким он слушал и показания остальных свидетелей. Мистер Джон Дир сидел, все так же скрестив руки на груди, и хмурился. Мисс Калли относилась к Пэджиту с брезгливостью, но, вероятно, отправила бы его в тюрьму за прелюбодеяние с той же решимостью, что и за убийство.

Люсьен не стал затягивать допрос: его клиент сам запасся веревкой, чтобы повеситься, есть ли смысл адвокату облегчать задачу обвинению? Сев на место, Уилбенкс посмотрел на старших Пэджитов с неподдельной ненавистью и терпеливо приготовился ждать развязки.

Вести перекрестный допрос явного преступника — мечта любого прокурора. Эрни медленно подошел к столу с вещественными доказательствами и, взяв в руки окровавленную рубашку Дэнни, сказал, обращаясь к стенографистке:

— Вещественное доказательство номер восемь. — Потом, помахав рубашкой, чтобы присяжные еще раз хорошенько рассмотрели ее, спросил у подсудимого: — Где вы купили эту сорочку, мистер Пэджит?

Дэнни замер, не зная, что делать: отрицать, что вещь принадлежит ему, признать или действительно попытаться вспомнить, где он купил эту проклятую рубашку.

— Вы ведь не украли ее, правда? — рявкнул Эрни.

— Нет.

— Тогда отвечайте на мой вопрос и, пожалуйста, не забывайте, что вы под присягой. Где вы ее купили? — Он держал покрытую пятнами тряпку прямо перед носом Дэнни кончиками пальцев, словно кровь на ней все еще была свежей и он мог испачкаться.

— Где-то в Тьюпело, наверное. Точно не помню. Это же просто рубашка.

— Как долго вы ее носили?

Снова пауза. Какой мужчина помнит, где и когда была куплена какая рубашка?

— Ну, год, может быть, два. Я чеков не храню.

— Я тоже, — сказал Эрни. — Когда вы ложились с Лидией в постель той ночью, вы снимали сорочку?

— Да, — нарочито небрежно бросил Дэнни.

— Где она лежала, пока вы, гм... имели интимную близость?

— На полу, наверное.

Теперь, когда Пэджит подтвердил под присягой, что рубашка принадлежит ему, Эрни мог спокойно приканчивать обвиняемого. Он достал отчет криминалистической лаборатории, зачитал его вслух и спросил Дэнни, как попала на рубашку его собственная кровь. Это повлекло за собой выяснение вопросов о водительском мастерстве подсудимого, его склонности к превышению скорости, марке его автомобиля и о том, что в момент аварии он был пьян, что было официально установлено. Сомневаюсь, что когда-либо тема автовождения в состоянии алкогольного опьянения была представлена так убийственно, так сардонически, как в тот момент, в исполнении Эрни Гэддиса. Неудивительно, что раздражительный Дэнни стал злобно огрызаться.

Далее речь пошла о пятнах крови Роды. Если подсудимый был в постели с Лидией и его рубашка лежала рядом на полу, каким непостижимым образом кровь Роды преодолела расстояние в полмили и испачкала ее?

Это заговор, заявил Дэнни, выдвигая новую теорию и начиная тем самым рыть себе яму, из которой ему уже не суждено было выбраться. Слишком долгое пребывание в тюремной камере, видимо, пагубно сказывается на умственных способностях преступника. Дело в том, попытался объяснить он, что некто мог намеренно нанести кровь жертвы на его рубашку. Это предположение почти развеселило аудиторию. Или, развивал свою мысль Дэнни, некое лицо, проводившее экспертизу, просто дало ложное заключение, чтобы оклеветать его. Эрни не упустил случая поиздеваться над обоими предложенными сценариями, но сокрушительный удар нанес серией жестких вопросов, касавшихся того, почему Дэнни, у которого достаточно денег, чтобы нанять лучших в округе адвокатов, не нанял также и собственного эксперта, который провел бы анализы честно и доложил присяжным их результат? Быть может, такого эксперта не нашлось, потому что никакой специалист не смог бы добиться неправдоподобных результатов, необходимых обвиняемому?

То же с семенной жидкостью. Если Дэнни изливал ее в лоно Лидии, как она могла попасть к Роде?

Ерунда — это тоже часть заговора с целью обвинить его в убийстве, снова вскинулся Дэнни. Результаты лабораторных анализов подтасованы. И полиция плохо сработала.

Эрни добивал его, пока не замучил всех присутствующих. В половине первого Люсьен встал и попросил объявить перерыв на обед.

— Я еще не закончил! — прогремел на весь зал окружной прокурор. Он хотел окончательно расправиться с Дэнни, не дав Люсьену шанса вразумить своего клиента и попытаться реабилитировать его. Впрочем, такая перспектива уже казалась несбыточной. Петля была наброшена на шею Пэджита, и негодяй судорожно ловил ртом воздух. Но Эрни не собирался отступать.

— Продолжайте, — разрешил судья Лупас, и Эрни неожиданно закричал на подсудимого:

— Что вы сделали с ножом?

Его крик напугал всех, а особенно, конечно, свидетеля, который дернулся и невольно произнес:

— Я... ну... — потом, спохватившись, замолчал.

— Вы — что? Ну же, мистер Пэджит, скажите нам, что вы сделали с ножом, с орудием убийства?

Дэнни тряс головой и казался слишком напуганным, чтобы говорить.

— С каким ножом? — с трудом выдавил он наконец. Даже если бы нож в тот момент выпал из его кармана, выглядеть более виновным было невозможно.

— Нож, которым вы убили Роду Кассело.

— Это был не я...

Подобно неторопливому, жестокому палачу, Эрни сделал паузу и пошел советоваться с Хенком Хатеном, после чего взял отчет о вскрытии и спросил Дэнни, помнит ли тот показания, которые дал суду в этом зале патологоанатом. Вы считаете, осведомился он, что его отчет — тоже часть заговора, направленного против вас? Дэнни не знал, как лучше ответить. Ах, ну да, вы же утверждаете, что все улики против вас сфабрикованы, значит, и этот отчет, разумеется, тоже должен быть поддельным.

А фрагмент кожи, найденный под ногтем жертвы, тоже часть заговора? А ваше семя? И так далее, и тому подобное.

Эрни не давал ему передышки. Люсьен время от времени через плечо бросал на отца Дэнни взгляд, который говорил: «Я же вас предупреждал!»

Присутствие Дэнни на свидетельском месте дало возможность Эрни Гэддису еще раз продемонстрировать все улики, и результат оказался сокрушительным. Неубедительные возражения подсудимого, что, мол, все это происки заговорщиков, звучали смешно и нелепо. Какое наслаждение было наблюдать, как его изничтожают на глазах присяжных. Хорошие парни одерживали победу. Присяжные, казалось, были накалены до того, что, дай им сейчас в руки оружие, они тут же выстроились бы в расстрельную команду.

Наконец Эрни швырнул блокнот на стол. Перспектива обеденного перерыва начала становиться реальной. Засунув руки в карманы, окружной прокурор спросил:

— Будучи под присягой, вы клянетесь перед лицом суда, что не насиловали и не убивали Роду Кассело?

— Я этого не делал.

— Что в тот субботний вечер вы не следовали за ней тайком из клуба до ее дома?

— Нет.

— Не проникали в ее дом через черный ход?

— Нет.

— Не прятались в ее гардеробной, пока она не уложила детей спать?

— Нет.

— И не нападали на нее, когда она вошла, чтобы повесить свои вещи?

— Нет.

Люсьен встал и сердито сказал:

— Протестую, ваша честь, мистер Гэддис устраивает демонстрацию.

— Отклонено! — рявкнул Лупас. Судья желал справедливого суда. Обвинению предоставлялась значительная свобода описания сцены убийства, если того требовало опровержение лживых показаний обвиняемого.

— Вы не завязывали ей глаза шарфом?

Пэджит без остановки тряс головой, а голос обвинителя набирал силу, подходя к кульминации.

— Не разрезали ножом ее трусы?

— Нет.

— И не насиловали ее в ее собственной постели, в двух шагах от места, где спали ее малолетние дети?

— Нет.

— И это не вы разбудили их своим шумом?

— Нет.

Эрни подошел к свидетельскому боксу настолько близко, насколько позволялось правилами, и скорбно посмотрел оттуда на присяжных. Потом повернулся к Дэнни и сказал:

— Майкл и Тереза прибежали посмотреть, что происходит в маминой спальне, не так ли, мистер Пэджит?

— Я не знаю.

— И увидели, как вы навалились на нее?

— Я там не был.

— Рода услышала их голоса, правда? Они кричали, просили вас отпустить их маму?

— Меня там не было.

— И Рода сделала то, что на ее месте сделала бы любая мать — крикнула, чтобы дети бежали, не так ли, мистер Пэджит?

— Меня там не было.

— Вас там не было?! — взревел Эрни так, что стены содрогнулись. — Ваша рубашка там была, ваши следы там отпечатались, вы оставили там свое семя — и вас там не было?! Неужели вы думаете, мистер Пэджит, что в ложе присяжных сидят идиоты?

Свидетель безостановочно мотал головой. Эрни медленно вернулся на свое место, отодвинул стул, но, прежде чем сесть, заявил:

— Вы насильник. Вы убийца. И вы лжец, мистер Пэджит. Разве не так?

Вскочивший Люсьен орал:

— Протестую, ваша честь! Довольно!

— Протест отклонен. У вас есть еще вопросы, мистер Гэддис?

— Нет, ваша честь. Штат закончил допрос свидетеля.

— А у вас есть дополнительные вопросы к своему свидетелю, мистер Уилбенкс?

— Нет, ваша честь.

— Свидетель может покинуть свое место.

Дэнни медленно встал. От ухмылок и надменности не осталось и следа. Лицо его было багровым и мокрым от пота.

Перед тем как выйти из-за ограды свидетельского бокса, он взглянул на команду своих защитников, потом внезапно повернулся к присяжным и произнес слова, которые ошеломили весь зал. Его физиономия исказилась гримасой нескрываемой ненависти, и, выставив указательный палец в направлении жюри, он выплюнул:

— Только осудите меня — я достану каждого из вас, мерзавцы!

— Пристав! — крикнул Лупас, хватаясь за судейский молоток. — Мистер Пэджит, довольно!

— Каждого из вас, ублюдки! — громче повторил Дэнни.

Эрни вскочил, но не нашелся что сказать. Да и необходимости не было. Обвиняемый сам затянул петлю у себя на шее. И Люсьен был уже на ногах, тоже не зная, что предпринять. Два охранника подскочили к Пэджиту и поволокли его к столу защиты. Когда они поравнялись с ложей присяжных, обвиняемый взглянул на них так, словно готов был метнуть туда гранату, будь она у него в тот момент.

После того как страсти немного улеглись, я почувствовал, как бешено колотится сердце. Даже Бэгги был потрясен.

— Давайте прервемся на обед, — сказал его честь, и мы потянулись из зала. Мне совершенно не хотелось есть. Чего мне хотелось, так это рвануть домой и принять душ.

 

Глава 18

Заседание возобновилось в три часа. Все присяжные были на месте; в рядах Пэджитов потерь тоже не наблюдалось. Мисс Калли улыбнулась мне, но улыбка не была сердечной.

Судья Лупас объяснил, что настало время заключительных прений сторон, после чего он прочтет присяжным официальное наставление и им вручат материалы дела, чтобы они, удалившись в совещательную комнату, обсудили их и приняли решение. Присяжные слушали его внимательно, но было видно, что они еще не оправились от шока, вызванного столь наглым запугиванием. Весь город пребывал в шоке. Присяжные были лишь представителями общины, в которую входили мы все, так что угрожать им означало угрожать и каждому из нас.

Эрни получил слово первым, и через минуту снова была предъявлена окровавленная рубашка. Однако Эрни был осторожен, старался не давить. Присяжные это понимали. Все вещественные доказательства были им уже хорошо знакомы.

Окружной прокурор был суров, но на удивление краток. Когда он в последний раз обращался к присяжным с требованием вынести обвинительный приговор, все в зале внимательно наблюдали за их лицами. Ни в одном я не заметил сочувствия к подсудимому. Калека Фаргарсон по ходу выступления Гэддиса кивал. Мистер Джон Дир, расцепив наконец руки, ловил каждое слово.

Речь Люсьена оказалась еще более краткой, но и доводов у него было куда меньше. Начал он с ужасных слов, которые произнес его клиент. Извинился за его поведение. Объяснил происшедшее чудовищным напряжением, которое тот испытал. Представьте себе, сказал он, обращаясь к присяжным, что в двадцать четыре года вы оказались перед альтернативой: либо провести всю жизнь в тюрьме, либо, того хуже, попасть в газовую камеру. Стресс, пережитый его юным клиентом — он всегда называл Пэджита «Дэнни», словно тот был невинной овечкой, — столь непосильно тяжел, что он опасается за его рассудок.

Поскольку глупо было следовать дурацкой теории заговора, выдвинутой его клиентом, и опасно обращаться к вещественным доказательствам, адвокат около получаса потратил на панегирик героям-авторам нашей конституции и «Билля о правах». То, как Люсьен интерпретировал принцип презумпции невиновности и требование к обвинению предоставить доказательства, не оставляющие ни малейших сомнений, заставило меня удивиться, что кого-то из преступников вообще смогли когда-либо осудить.

Штат имел право на ответ, защита — нет. Последнее слово оставалось за Эрни. Он отложил в сторону вещественные доказательства и даже не упомянул о подсудимом. Вместо этого он предпочел говорить о Роде. О ее молодости и красоте, о простой и достойной жизни в Бич-Хилл, о гибели мужа, о выпавшей на ее долю тяжелой обязанности одной растить двух малолетних детей.

Тактика оказалась весьма эффективной, присяжные вслушивались в каждое его слово.

— Не будем же забывать о ней, — повторял Эрни. Но, будучи блестящим оратором, главное он припас на конец. — И не будем забывать о ее детях, — проникновенно произнес он, поочередно посмотрев в глаза каждому из присяжных. — Они присутствовали при убийстве матери. То, что они увидели, было так чудовищно, что страх останется с ними на всю жизнь. Здесь, в этом зале, они тоже имеют право голоса. Их голос принадлежит вам.

Судья Лупас прочел наставление присяжным и отправил их в совещательную комнату для принятия решения. Было начало шестого, время, когда магазины на площади уже закрыты, а торговцы и покупатели давно разошлись. Движение в этот час обычно утихало, парковка трудностей не представляла.

Обычно, но только не в день, когда жюри присяжных решало судьбу подсудимого!

Толпа народу слонялась по лужайке перед зданием суда, люди курили, судачили, пытаясь предсказать, сколько времени потребуется для вынесения вердикта. Кафе тоже были забиты: кто-то пил кофе, кто-то обедал. Мы с Джинджер, устроившись на редакционном балконе, наблюдали за тем, что происходит на улице. Джинджер устала до предела и хотела лишь одного: поскорее убраться из этого проклятого округа.

— Ты хорошо знаком с Хенком Хатеном? — спросила она.

— Вообще не знаком. А что?

— Он как-то подошел ко мне в перерыве и сказал, что хорошо знал Роду и может с уверенностью утверждать, что она не спала с кем попало, тем более с Дэнни Пэджитом. Я ответила, что ни на секунду не поверила, будто сестра могла спать с этим мерзавцем.

— Он не говорил тебе, что сам встречался с ней? — спросил я.

— Прямо — нет, но у меня создалось такое впечатление. Когда мы разбирали ее вещи, приблизительно через неделю после похорон, я нашла его имя и номер телефона в ее записной книжке.

— Ты ведь знакома с Бэгги?

— Да.

— Бэгги шастает повсюду и считает, что знает все. Он сказал мне в понедельник, когда начинался суд, что Хенк и Рода встречались. Еще он сказал, что Хенк пару раз был женат и известен как большой любитель женщин.

— Значит, сейчас он не женат?

— Насколько я понял, нет. Надо спросить у Бэгги.

— Думаю, мне станет легче, если я узнаю, что моя сестра спала с юристом.

— Почему?

— Не знаю...

Она скинула туфли и поджала под себя ноги, юбка поднялась выше бедер. Я начал гладить их и на время забыл о судебном процессе.

Но это продолжалось недолго. В толпе перед входом в здание суда началось какое-то движение, и я услышал крик, в котором разобрал слово «вердикт».

* * *

Просовещавшись менее часа, присяжные сообщили, что готовы огласить приговор. Когда все заняли свои места, судья Лупас отдал приказание приставу привести их.

— Разрази меня гром, если вердикт не обвинительный, — зашептал мне в ухо Бэгги, когда открылась дверь и первым, прихрамывая, вошел Фаргарсон. — Быстрые вердикты всегда обвинительные.

Раньше Бэгги предсказывал, что присяжные не придут к единому решению, о чем я не стал ему напоминать — во всяком случае, в тот момент.

Председатель жюри вручил сложенный листок бумаги приставу, тот передал его судье. Лупас долго изучал текст, потом наклонился вперед и сказал в микрофон:

— Прошу подсудимого встать.

Пэджит и Люсьен поднялись медленно, со страхом, словно находились под прицелом расстрельной команды.

Судья Лупас начал не спеша читать:

— По первому пункту обвинения — обвинение в изнасиловании — жюри признало подсудимого Дэнни Пэджита виновным. По второму пункту обвинения — обвинение в предумышленном убийстве — жюри признало подсудимого Дэнни Пэджита виновным.

Люсьен не шевельнулся, Пэджит тоже изо всех сил старался стоять прямо. Он смотрел на жюри, и в его взгляде плескался весь накопившийся в нем яд, но в их ответных взглядах яда было едва ли не больше.

— Можете сесть, — произнес его честь и повернулся к присяжным. — Дамы и господа, благодарю вас за эту часть вашей работы. Этап, связанный с определением виновности или невиновности подсудимого, завершен. Теперь мы переходим к следующему этапу: вам предстоит решить, чего заслуживает осужденный — смертной казни либо пожизненного заключения? Сейчас вас отвезут в ваш мотель, а мы разойдемся до девяти часов утра. Благодарю и спокойной вам ночи.

Все закончилось так быстро, что большинство присутствующих еще с минуту оставались неподвижны. Пэджита увели, на сей раз в наручниках, а его родственники остались на своих местах, совершенно потрясенные. Люсьен удалился, не поговорив с ними.

Мы с Бэгги, бросившись в редакцию, принялись лихорадочно стучать на машинках. Сроки нас не поджимали, но мы не желали упустить момент. Однако Бэгги, как всегда, увял через полчаса: настал момент бражничать. Уже почти стемнело, когда появилась Джинджер, в облегающих джинсах, облегающей блузке, с распущенными волосами и взглядом, говорившим: «Повези меня куда-нибудь».

Мы снова заехали в Куинси, я купил упаковку пива, и, опустив верх, мы помчались, овеваемые теплым влажным воздухом, в Мемфис, за девяносто миль от Клэнтона.

Она не была расположена к разговорам, и я ее не дергал. Присутствовать на суде ее заставила семья, сама она на этот кошмар не напрашивалась. Слава Богу, подвернулся я — хоть какая-то возможность развеяться.

Ту ночь я не забуду никогда. Я несся по пустынным дорогам вдали от основной трассы, потягивая холодное пиво и держа за руку очаровательную женщину, которая сама пришла ко мне, с которой я был уже близок и надеялся повторить опыт.

Нашему короткому сладостному роману оставалось всего несколько часов жизни. Можно было приблизительно прикинуть: Бэгги уверял, что для решения вопроса о наказании не понадобится больше одного дня, значит, суд завершится завтра, в пятницу. Джинджер ждет не дождется, чтобы уехать из округа, отряхнув его прах со своих ног, а я, разумеется, никак не могу последовать за ней. Я сверился с картой: Спрингфилд, штат Миссури, находился очень далеко, минимум в шести часах езды. Встречаться будет трудно, хотя я, разумеется, приложу все усилия, если она того захочет.

Но что-то подсказывало мне, что Джинджер исчезнет из моей жизни так же внезапно, как появилась. Я не сомневался, что там, дома, у нее есть друг, может быть, не один, так что мне ничего не светило. Да и мое появление в Спрингфилде наверняка будет вызывать у нее страшные воспоминания об округе Форд.

Я сжал ей руку и мысленно поклялся извлечь максимум удовольствия из наших последних часов вместе.

В Мемфисе мы направились к району высотных зданий у реки. Там находился самый знаменитый в городе ресторан под названием «Рандеву», владела им семья греков. Лучшую еду в Мемфисе вообще готовили либо греки, либо итальянцы.

В семидесятые годы центр Мемфиса не был безопасным местом, поэтому я оставил машину в платном гараже, и мы направились на другую сторону улицы, в «Рандеву». Ароматы его кухни, просачивавшиеся через вентиляционные вытяжки, словно туман, висели в воздухе. Это были самые вкусные запахи, которые мне когда-либо доводилось обонять, и я, как большинство здешних посетителей, поднимаясь по лестнице и входя в зал, уже глотал слюнки.

По четвергам клиентов было не так много. Нам пришлось подождать всего пять минут, прежде чем официант, выкликнув мою фамилию, зигзагами, обходя столики, минуя маленькие ниши, провел нас в глубину и, подмигнув мне, усадил за столик на двоих в укромном уголке. Мы заказали свиные ребрышки, пиво и в ожидании заказа принялись обниматься.

Обвинительный приговор принес большое облегчение. Если бы он оказался оправдательным, это было бы гражданской катастрофой. Джинджер умчалась бы из города без оглядки в тот же миг. Она и так умчится завтра, но пока мы были вместе. Мы выпили за приговор. Для Джинджер он означал торжество справедливости. Для меня тоже, но, кроме этого, он подарил мне еще одну ночь с ней.

Ела она мало, так что, прикончив свою гору ребрышек, я принялся за ее тарелку, попутно рассказывая о мисс Калли и знаменитых обедах на ее веранде, о ее выдающихся детях и удивительной биографии. Джинджер сказала, что обожает мисс Калли, так же как и одиннадцать ее коллег по жюри.

Восхищению предстояло длиться недолго.

* * *

Как я и ожидал, мой отец сидел в мансарде, которую называл своим офисом. На самом деле это был верхний этаж викторианской башенки, украшавшей угол нашего обшарпанного дома. Джинджер хотела его увидеть, и, надо признать, в темноте он выглядел более импозантно, чем в свете дня. Дом располагался в чудесном старом районе. Тенистый от раскидистых деревьев, он был застроен приходящими в упадок зданиями, принадлежащими семьям, тоже приходящим в упадок, но сохраняющим достоинство благородной нищеты.

— Что он делает там, наверху? — спросила Джинджер. Мы сидели в машине, которую я остановил на обочине. С пятого этажа на нас лаял древний шнауцер миссис Дакворт.

— Я же тебе говорил: играет на бирже.

— Ночью?

— Ночью он изучает состояние рынка.

— Он проигрывает деньги?

— Ну, кое-что, конечно, и выигрывает.

— Мы не пойдем с ним поздороваться?

— Нет. Зачем отвлекать его от дела?

— Когда ты виделся с ним в последний раз?

— Три, может быть, четыре месяца назад. — Последнее, чего мне хотелось в тот момент, так это наносить визит вежливости отцу. Меня уже охватывало вожделение, и не терпелось начать. Мы выехали за город и нашли неподалеку от местного шоссе гостиницу «Холидей Инн».

 

Глава 19

В пятницу утром Исав Раффин подошел ко мне в коридоре перед залом суда и поделился приятной новостью: трое из его сыновей — Эл, Макс и Бобби (Альберто, Массимо и Роберто) — были здесь, с ним, и хотели со мной познакомиться. Месяц назад, когда писал очерк о мисс Калли и ее детях, я говорил со всеми тремя по телефону. Теперь мы пожали друг другу руки и обменялись любезностями. Они вежливо поблагодарили меня за дружеское отношение к их матери и за добрые слова, которые я написал об их семье. Речь профессоров была мягкой, интеллигентной и такой же четкой, как у мисс Калли.

Сыновья прибыли накануне поздно вечером, чтобы оказать матери моральную поддержку. Исав за всю минувшую неделю лишь раз говорил с ней — каждый присяжный имел право на один телефонный звонок. Она хорошо держалась, но беспокоило высокое давление.

Мы поболтали еще немного и вместе с остальными зрителями двинулись в зал. Раффины сели прямо за мной, а спустя несколько минут мисс Калли, заняв свое место в ложе, привычно поискала взглядом меня и увидела сыновей. Ее улыбка была подобна вспышке молнии. Выражение усталости тут же исчезло из глаз.

Наблюдая за ней в процессе слушаний, я нередко видел гордость в ее взгляде. Она, чернокожая женщина, заседала в жюри присяжных вместе со своими согражданами и участвовала в суде над белым — такое в истории округа Форд случалось впервые. Замечал я в ее глазах и признаки тревоги, вполне объяснимой для человека, рискованно вступающего в неизведанные воды.

Теперь, в присутствии сыновей, лишь гордость светилась в ее взгляде, от страха не осталось и следа. Она даже сидела прямее, чем обычно, и, хотя ничто из происходившего в зале суда и прежде не ускользало от ее внимания, стала больше смотреть по сторонам, желая запечатлеть обстановку, в которой вскоре предстояло завершиться ее исторической миссии.

Судья Лупас объяснил присяжным, что на стадии определения наказания штат обратит их внимание на обстоятельства, отягчающие вину подсудимого, и постарается доказать необходимость смертного приговора. Защита, напротив, сосредоточится на смягчающих обстоятельствах. Судья полагал, что это не займет много времени. Была пятница, всем казалось, что суд длится уже целую вечность; и присяжные, и все клэнтонцы мечтали о том, чтобы Дэнни Пэджита наконец отправили куда следует и можно было вернуться к нормальной жизни.

Эрни Гэддис правильно уловил настрой аудитории. Он поблагодарил присяжных за справедливый вердикт и признался, что, с его точки зрения, никаких дополнительных доказательств не требуется. Преступление само по себе столь чудовищно, сказал он, что какие уж тут отягчающие обстоятельства. Он лишь попросил присяжных держать перед мысленным взором фотографию Роды в качалке на веранде мистера Диси и помнить описание ее ран, представленное патологоанатомом, а также не забывать об обстоятельствах, при которых она умерла. Но главное — помнить о детях. «Ради Бога, помните о ее несчастных детях», — драматически произнес окружной прокурор.

Будто кто-то мог забыть о них.

После этого Гэддис без лишнего пафоса потребовал смертной казни для подсудимого. Сделал краткий экскурс в историю, чтобы напомнить, почему мы, добропорядочные и принципиальные американцы, твердо уверены в необходимости столь суровой меры возмездия. Объяснил, что наказание — не только кара конкретного преступника, но и средство предупреждения новых преступлений. Процитировал Священное Писание.

За тридцать лет работы в судах шести округов, признался Эрни, он еще ни разу не встречался с преступлением, виновный в котором столь безоговорочно заслуживал бы смертной казни. Наблюдая за лицами присяжных, я не сомневался, что он получит то, чего требовал.

В заключение прокурор напомнил присяжным, что каждого из них выбрали в жюри лишь после того, как они заверили суд, что при любых обстоятельствах сумеют исполнить требование закона, и зачитал выдержку из кодекса, в которой говорилось, в каких случаях закон предусматривает смертную казнь.

— Штат Миссисипи доказал вину подсудимого, — заключил он, захлопнув толстый зеленый свод законов. — Вы признали Дэнни Пэджита виновным в изнасиловании и убийстве. Закон требует в этом случае смертной казни, и ваш долг выполнить требование закона.

Завораживающее представление Эрни длилось всего пятьдесят одну минуту — я старался все хронометрировать, — и, когда оно закончилось, я уже знал, что жюри готово приговорить Пэджита к смерти даже не один, а два раза.

По словам Бэгги, когда речь шла о преступлении, карающемся смертной казнью, подсудимый, на протяжении всего процесса не признававший свою вину, но осужденный присяжными, обычно вставал и каялся в преступлении, причастность к которому отрицал.

— Они умоляют, плачут, — рассказывал Бэгги, — устраивают целый спектакль.

Но катастрофа, которую сам себе устроил накануне Пэджит, исключала какое бы то ни было его обращение к жюри. Поэтому Люсьен вызвал на свидетельское место его мать, Летти Пэджит. Это была женщина, разменявшая шестой десяток, миловидная, с седеющими коротко стриженными волосами, в черном платье — словно уже надела траур по сыну. Люсьен проводил ее на место, поддерживая под руку, и она прерывающимся голосом начала свою речь, совершенно очевидно до последней паузы, до мельчайших нюансов интонации написанную ей адвокатом. Вот ее Дэнни, маленький мальчик, который каждый день после школы отправляется на рыбалку. Вот он сломал ногу — выпал из шалаша на дереве. Вот он получает грамоту на конкурсе по правописанию в четвертом классе. С ним не было никаких хлопот, никаких. Да, в сущности, и потом, когда он повзрослел, с ним не было хлопот, он доставлял только радость. Два его старших брата вечно попадали в какие-нибудь истории, Дэнни — никогда.

Речь свидетельницы была такой глупой и так шита белыми нитками, что граничила с фарсом. Но в жюри сидели три матери — мисс Калли, миссис Барбара Болдуин и миссис Максин Рут. Люсьен надеялся разжалобить хотя бы одну из них. Собственно, только одна и была ему нужна.

Разумеется, вскоре миссис Пэджит уже обливалась слезами. Она никогда не поверит, что ее сын совершил столь ужасное преступление, но, если присяжные думают иначе, она постарается смириться с их решением. Пусть они только не отнимают у нее сына. Зачем убивать ее мальчика? Что обретет мир, если его казнят?

Ее боль была неподдельной. Трудно смотреть на бурное проявление такого горя. Какое нормальное человеческое существо не посочувствует матери, которая вот-вот потеряет сына! В конце концов миссис Пэджит, содрогаясь от рыданий, закрыла лицо руками и уронила голову. Люсьен не спешил помогать ей сойти со свидетельского места. То, что начиналось почти как фарс, закончилось душераздирающей драмой, заставившей большинство присяжных потупить взгляд.

Люсьен объявил, что других свидетелей у него нет. Они с Эрни поочередно подвели краткие итоги, и около одиннадцати часов жюри снова отправили совещаться.

* * *

Джинджер затерялась в толпе. Я удалился ждать ее в редакцию, но, поскольку она там так и не появилась, решил навестить Гарри Рекса. Тот послал секретаршу за сандвичами, и мы расположились на обед в его захламленном конференц-зале. Как большинство клэнтонских адвокатов, он почти все свое рабочее время проводил в суде, наблюдая за процессами, что не приносило ему никакой материальной выгоды.

— Ваша девушка не спасует? — поинтересовался он с полным ртом, набитым индейкой и швейцарским сыром.

— Вы имеете в виду мисс Калли?

— Ага. Как она насчет газовых камер?

— Понятия не имею. Мы с ней об этом не говорили.

— Она нас беспокоит, так же как и этот калека.

Гарри Рекс как-то незаметно включился в процесс, так что у окружающих создалось впечатление, будто он работает на Эрни Гэддиса и штат. И он был не единственным в городе адвокатом, который поддерживал обвинение.

— Им понадобилось меньше часа, чтобы признать его виновным, — напомнил я. — Разве это не добрый знак?

— Видите ли, присяжные порой ведут себя непредсказуемо, когда приходит пора ставить подпись под смертным приговором.

— Ну и что? Тогда он получит пожизненное заключение. Судя по тому, что я слышал о тюрьме Парчмен, лучше газовая камера, чем пожизненный срок в таком месте.

— Так-то оно так, Уилли, но пожизненное... оно ведь вовсе не пожизненное, — проговорил он, вытирая лицо бумажным полотенцем.

Я положил свой сандвич на тарелку, а он принялся за следующий.

— А какое же оно? — удивился я.

— Десять лет, может, и меньше.

Я попытался осмыслить услышанное.

— Вы хотите сказать, что срок пожизненного заключения в Миссисипи равняется десяти годам?

— Именно. По истечении десяти лет, а если повезет, то и раньше, убийца, приговоренный к пожизненному заключению, получает право условного освобождения под честное слово. Безумие, правда?

— Но почему?..

— Не пытайтесь это понять, Уилли, просто таков закон. Он существует уже пятьдесят лет. Однако самое плохое то, что присяжные этого не знают. И сказать им нельзя. Хотите салата?

Я отрицательно покачал головой.

— Наш многомудрый Верховный суд решил, что присяжные, знай они, насколько легким на самом деле окажется наказание, могут проявить чрезмерную склонность к вынесению смертных приговоров. А это якобы несправедливо по отношению к осужденному.

— Пожизненное заключение равняется десяти годам?.. — пробормотал я, не веря своим ушам. В Миссисипи много нелепых законов. В день выборов, например, все магазины, торгующие спиртным, должны быть закрыты, будто избиратели, напившись, могут выбрать не тех людей. И вот еще один немыслимый закон.

— Вы правильно поняли, — подтвердил Гарри Рекс, запихивая в рот последний огромный кусок сандвича. Потом взял с полки конверт, открыл его, достал большой черно-белый снимок и подтолкнул его мне через стол. — Вас застукали, приятель, — заметил он со смехом.

На снимке я был запечатлен выходящим из номера Джинджер в мотеле. Я выглядел усталым, с похмелья и словно бы в чем-то виноватым, но в то же время, как ни странно, и довольным.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Один из моих парней. Следил там за неверной супругой моего клиента, увидел вашу маленькую коммунистическую машинку и решил позабавиться.

— Не он один.

— А она горячая штучка. Мой парень пытался снимать через занавеску, но не смог найти подходящей точки.

— Хотите автограф?

— Нет, оставьте себе на память.

* * *

После трех часов обсуждения присяжные зашли в тупик, о чем и сообщили судье в переданной через секретаря записке. Лупас объявил возобновление заседания, и мы ринулись через улицу.

Если присяжные не пришли к единому мнению относительно смертной казни, значит, согласно закону, судья назначит пожизненное заключение.

В ожидании выхода присяжных аудитория тревожно бурлила. Что-то пошло не так. Неужели происки Пэджитов увенчались-таки успехом?

Лицо мисс Калли было каменным, я никогда еще такого не видел. Миссис Барбара Болдуин явно только что плакала. Несколько мужчин выглядели так, будто побывали в кулачном бою и рвались его продолжить.

Председатель жюри встал и нервно объяснил его чести, что мнения присяжных разделились и за минувшие часы они не смогли достичь никакого прогресса в своих дебатах. Он оценивал перспективу единогласного вердикта скептически, так что они готовы были разойтись по домам.

Судья Лупас поименно опросил каждого присяжного: считает ли персонально он или она, что вероятность единогласного решения еще существует? Все ответили на вопрос отрицательно.

Я почувствовал, как в зале нарастает тревога. Люди взволнованно перешептывались, что, разумеется, не способствовало спокойствию присяжных.

Тогда судья Лупас предпринял то, что Бэгги впоследствии назвал «взрывоопасным решением»: прежде чем отправить присяжных на новый тур переговоров, он без подготовки прочел им лекцию об обязанности соблюдать требования закона и держать обещание, данное ими во время процедуры отбора жюри. Это была суровая и пространная речь, начисто лишенная каких бы то ни было признаков раздражения.

Не сработало. Два часа спустя ошеломленный зал слушал, как судья Лупас пытался снова надавить на присяжных — с тем же результатом. Ему оставалось лишь ворчливо поблагодарить всех и распустить по домам.

Когда присяжные покинули зал, судья велел Дэнни Пэджиту выйти вперед и под протокол устроил ему устную казнь, от которой даже у меня мурашки побежали по коже. Он назвал его насильником, убийцей, трусом, лжецом и, самое страшное, вором, похитившим у двух маленьких детей единственного остававшегося у них в живых родителя. Его филиппика была язвительной и испепеляющей. Я старался записывать все слово в слово, но красноречие Лупаса оказалось столь захватывающим, что время от времени я невольно отрывался от блокнота и просто слушал. Даже безумный уличный проповедник не смог бы обрушиться на грешника с таким неистовым жаром.

Будь его воля, сообщил судья, он бы прямо сейчас покарал подсудимого смертью, причем мучительной. Но закон есть закон, и он вынужден подчиниться.

Лупас объявил, что приговаривает Дэнни Пэджита к пожизненному заключению, и приказал шерифу Коули немедленно отконвоировать его в Парчмен, тюрьму штата. Коули надел на осужденного наручники и увел.

Шарахнув молотком по столу, Лупас ринулся прочь. В конце зала вдруг послышался шум драки, это один из дядьев Дэнни схлестнулся с Доком Круллом, местным парикмахером, горячей головой. Вокруг них тут же начала собираться толпа, из которой слышались проклятия в адрес всех Пэджитов. «Убирайтесь на свой чертов остров! Чтоб вам сгинуть в своих поганых болотах!» — кричали им. Вмешалась охрана и помогла Пэджитам покинуть зал.

Люди еще какое-то время не желали расходиться, будто суд не был окончен, поскольку справедливость не восторжествовала. Наблюдая за охваченной гневом, беснующейся толпой, я получил отдаленное представление о том, как проходили суды Линча.

* * *

Джинджер так и не объявилась. Она обещала заехать в редакцию попрощаться после того, как заберет вещи из мотеля, но, судя по всему, передумала. Я мысленно представлял себе, как она мчится по темному шоссе, плача и проклиная штат Миссисипи, считая мили до границы, чтобы никогда больше сюда не вернуться. У кого повернулся бы язык ее осудить?

Наш трехдневный роман оборвался внезапно и резко, мы оба подсознательно ожидали этого, но не хотели себе признаться. Я не думал, что наши пути еще когда-нибудь пересекутся, а если все же пересекутся — что мы раз-другой снова окажемся в постели, прежде чем окончательно разойтись. У Джинджер будет еще много мужчин, пока она не найдет того, с кем останется навсегда. Я сидел на балконе, все еще надеясь увидеть, как ее машина паркуется внизу, хотя в душе понимал, что Джинджер в тот момент уже, вероятно, где-то в Арканзасе. А ведь еще этим утром мы проснулись вместе в постели, сгорая от нетерпения вернуться в зал суда, чтобы увидеть, как убийцу ее сестры приговаривают к смертной казни.

По горячим следам я начал сочинять редакционную колонку об итогах процесса. Это должна быть бичующая критика уголовного законодательства штата, честная и искренняя статья, которая найдет горячий отклик в сердцах читателей.

Мой творческий порыв был прерван: Исав позвонил из больницы, куда доставили мисс Калли, и попросил меня поскорее приехать.

Мисс Калли стало плохо, когда, выйдя из здания суда, она садилась в машину. Исав с сыновьями поступили мудро, отвезли ее прямо в больницу. Давление поднялось до опасной отметки, и врач опасался удара. Слава Богу, часа через два давление удалось стабилизировать, и прогноз улучшился. Когда меня допустили в палату, я пожал ей руку, сказал, что горжусь ею, и все такое прочее. Но больше всего мне хотелось узнать, что же произошло в совещательной комнате жюри.

Однако эту историю мне скорее всего не суждено было от нее услышать. Мисс Калли не проронила ни слова о спорах, которые вели между собой присяжные.

До полуночи мы пили кофе с Исавом, Элом, Максом и Бобби в больничном буфете. Говорили о них, об их братьях и сестрах, об их детстве, проведенном в Клэнтоне, их детях и карьерах. Когда я слушал эти удивительные истории, мне так и хотелось вынуть блокнот и начать записывать.

 

Глава 20

В течение первого полугода своей жизни в Клэнтоне я обычно уезжал из города на выходные. Здесь не было никаких развлечений, если не считать «козлиных пикников» у Гарри Рекса; однажды мне довелось присутствовать на чудовищной вечеринке с коктейлями, с которой я сбежал через двадцать минут после прихода. В основном молодые люди моего возраста были женаты, и их представление о «шумных кутежах» сводилось к поеданию мороженого по субботам в одной из бесчисленных городских церквей. Большинство тех, кто уезжал учиться в колледжах, никогда сюда не возвращались.

От скуки я время от времени ездил на выходные в Мемфис, причем почти никогда не останавливался дома — ночевал у кого-нибудь из приятелей. Несколько раз скатал в Новый Орлеан, где обосновалась и вела развеселый образ жизни одна из моих школьных еще подруг. Но, так или иначе, в обозримом будущем мне предстояло оставаться владельцем «Таймс» и жителем Клэнтона, а следовательно, надо было врастать в жизнь городка, в том числе проводить в нем унылые выходные. Спасение я находил в работе.

Я отправился в редакцию в субботу, на следующий день после вынесения приговора, около полудня, собираясь написать несколько материалов, посвященных процессу. К тому же моя редакционная колонка была еще далеко не окончена. На полу под дверью лежало семь писем. Такова была многолетняя традиция: если Пятно печатал нечто, что вызывало отклик, читатели приносили письма сами и подсовывали их под дверь.

Четыре письма были с подписями, три — анонимные. Два были напечатаны на машинке, остальные написаны от руки, причем одно таким почерком, что я с трудом его разобрал. Во всех выражалось возмущение по поводу того, что Дэнни Пэджит не поплатился за свое преступление жизнью. Кровожадность горожан меня не удивила. Но я был встревожен тем, что в шести из семи писем упоминалась мисс Калли. Первое, напечатанное на машинке и не подписанное, гласило:

"Уважаемый редактор!

Если такой преступник, как Дэнни Пэджит, может изнасиловать, убить и при этом избежать наказания, значит, общество наше опустилось еще ниже того уровня, на котором оно пребывало до сих пор. Участие в жюри негритянки должно открыть нам глаза на тот факт, что эти люди не мыслят в тех категориях законности, в каких мыслят законопослушные белые граждане".

Миссис Эдит Карауэлл из Бич-Хилл красивым почерком писала:

"Уважаемый редактор!

Я живу в миле от того места, где произошло преступление. У меня двое детей-подростков. Как мне объяснить им подобный приговор? В Библии сказано: «Око за око». Видимо, библейские заповеди не распространяются на округ Форд".

Автор второго анонимного письма излагал свои мысли на надушенной розовой почтовой бумаге с цветочной виньеткой.

"Уважаемый редактор!

Обратите внимание, что происходит, когда черным доверяют исполнять обязанности, требующие высокой ответственности. Жюри, составленное только из белых, удавило бы Пэджита прямо в зале суда. А теперь Верховный суд говорит нам, что черные должны учить наших детей, следить за порядком на улицах в качестве полицейских и баллотироваться на официальные должности. Господи, спаси нас и помилуй!"

Как редактор (а также владелец и издатель) именно я определял, что печатать в «Таймс». Я мог отредактировать эти письма, мог проигнорировать, мог выбрать только те, которые считал нужным. Спорные темы и события обычно разжигали страсти, и взволнованные читатели обращались в газеты, поскольку для них это было единственной возможностью широко обнародовать свое мнение. Газеты были свободны и призваны стать всеобщим читательским форумом.

Ознакомившись с первой порцией писем, я решил не печатать ничего, что могло бы огорчить мисс Калли. Меня взбесило, что люди априори сочли ее виновницей раскола в жюри, не позволившего вынести смертный приговор.

Почему горожане готовы были обвинить в непопулярном вердикте единственную чернокожую присяжную, не имея никаких доказательств? Я поклялся себе выяснить, что именно произошло в совещательной комнате, и первое, что пришло мне в голову, — обратиться за помощью к Гарри Рексу. Бэгги, разумеется, притащится в понедельник, как обычно, с похмелья и будет делать вид, будто точно знает, как распределились голоса. Можно биться об заклад, что он ошибется. Если кто-то и способен узнать правду, так это Гарри Рекс.

Уайли Мик заглянул поделиться городскими сплетнями. Народ в кофейнях бушевал. Фамилия Пэджит звучала как ругательство. Люсьена Уилбенкса обливали презрением, впрочем, в этом ничего нового не было. Ходили слухи, что шериф Коули уйдет в отставку; все считали, что пятидесяти голосов ему не набрать. Два его конкурента уже начали шумную кампанию, хотя до перевыборов оставалось еще полгода.

Почему-то распространилось мнение, что одиннадцать присяжных проголосовали за газовую камеру и только один — против. Утром около семи часов при большом стечении народа в чайной кто-то громко сказал: «Скорее всего это черномазая», — выразив мнение большинства. Правда, нашлись такие, которые с чьих-то слов утверждали, что помощник шерифа, охранявший совещательную комнату, шепнул кому-то, кого кто-то знал, что голоса разделились поровну. Но около девяти часов этот слух был опровергнут в кофейне. Две теории широко и возбужденно обсуждались в то утро в районе площади. Первая: мисс Калли спутала все карты просто потому, что она черная. Вторая: Пэджиты сунули двум-трем присяжным кругленькие суммы, так же как той врунье, суке Лидии Винс.

По наблюдениям Уайли, вторая теория имела больше приверженцев, чем первая, хотя едва ли не все участники дискуссии готовы были поверить во что угодно. Я понял, что чайно-кофейные слухи мне не помогут.

* * *

В субботу во второй половине дня я миновал железнодорожный переезд и медленно въехал в Нижний город. На улицах было оживленно: повсюду сновали дети на велосипедах, подростки играли в дворовый баскетбол, взрослые целыми семьями сидели на верандах, из открытых дверей лачуг лилась музыка, перед магазинами стояли компании хохочущих мужчин. Казалось, никто не оставался дома в субботний вечер, как того требовали правила пуританского ригоризма.

На веранде мисс Калли тоже собралась большая компания: Эл, Макс, Бобби, преподобный Терстон Смолл и еще один хорошо одетый священник. Исав оставался в доме, ухаживая за женой. Утром ее отпустили из больницы, строго наказав не вставать с постели три дня и даже пальцем не шевелить. Макс проводил меня к ней в спальню.

Она полусидела, обложенная подушками, и читала Библию. Завидев меня, широко улыбнулась и сказала:

— Мистер Трейнор, как мило, что вы приехали меня навестить. Садитесь, пожалуйста. Исав, принеси мистеру Трейнору чаю.

Исав, по обыкновению, беспрекословно бросился выполнять распоряжение жены.

Я сел на жесткий стул, стоявший у кровати. Мисс Калли производила впечатление вполне здорового человека.

— Меня тревожит судьба обеда, предстоящего в ближайший четверг, — пошутил я, и мы оба рассмеялись.

— Я в состоянии стоять у плиты, — заверила она.

— Ни в коем случае. У меня есть более плодотворная идея. Я принесу обед с собой.

— Почему-то меня это беспокоит.

— Не волнуйтесь, я принесу что-нибудь вполне съедобное, но легкое. Сандвичи, например.

— Сандвичи — это прекрасно, — улыбнулась она и похлопала меня по колену. — А у меня к тому времени поспеют помидоры.

Потом посерьезнела и отвернулась.

— Мы плохо выполнили свою работу, не так ли, мистер Трейнор? — В ее голосе звучали печаль и смущение.

— Вердикт не встретил одобрения, — согласился я.

— Это не то, чего я хотела.

И это на много лет вперед оказалось единственным, что я услышал от нее по поводу злополучного совещания присяжных. Исав позднее пояснил мне, что остальные одиннадцать человек поклялись на Библии не разглашать тайны голосования. Мисс Калли не стала клясться на Библии, но дала честное слово хранить секрет.

Я оставил ее отдыхать, а сам вышел на веранду, где провел следующие несколько часов, слушая разговоры о жизни, которые вели священники и ее сыновья. Устроившись в уголке и попивая чай, я старался не вмешиваться в беседу и время от времени отвлекался, поглощенный вечерними субботними звуками Нижнего города.

Потом преподобный Смолл и другой священник ушли, на веранде остались только Раффины, и разговор неизбежно коснулся суда, вердикта и того, какой резонанс он вызвал по другую сторону железной дороги.

— Он действительно угрожал присяжным? — спросил меня Макс. Я подробно описал, как это было, Исав по мере необходимости дополнял рассказ. Молодые люди были так же шокированы, как и все мы, видевшие это своими глазами.

— Слава Богу, что он всю жизнь проведет за решеткой, — сказал Бобби. У меня не хватило смелости открыть Раффинам правду. Они, как всегда, очень гордились своей матерью.

Тема преступления и процесса мне порядочно надоела. Я распрощался с хозяевами около девяти и медленно, без определенной цели, прокатился по Нижнему городу. В одиночестве. Тоскуя по Джинджер.

* * *

Город бурлил еще много дней. Мы получили восемнадцать писем, шесть из них я опубликовал в очередном выпуске, половина которого была посвящена состоявшемуся процессу, и это, разумеется, еще больше всколыхнуло общественность.

На протяжении всего лета мне казалось, что город никогда не перестанет судачить о Дэнни Пэджите и Роде Кассело.

Но в один прекрасный день оба персонажа вдруг отошли в историю. В мгновение ока, буквально в течение каких-нибудь суток, все забыли о суде.

По обе стороны железной дороги появился более важный повод для волнений.

 

Часть вторая

 

Глава 21

Безоговорочным предписанием, не оставлявшим места для сомнений и проволочек, Верховный суд распорядился немедленно ввести в действие систему смешанного школьного обучения. Больше никаких отсрочек, никаких апелляций, никаких обещаний. Перспектива безотлагательной интеграции повергла Клэнтон, как и все остальные города Юга, в шок.

Гарри Рекс принес мне официальный текст предписания и постарался объяснить все тонкости. Впрочем, особых сложностей для понимания он и не представлял. Все школьные администрации обязаны были срочно приступить к проведению в жизнь плана десегрегации.

— Это значительно повысит ваш тираж, — предсказал Гарри Рекс, жуя свою незажженную сигару.

Повсюду в городе тут же стали организовываться митинги, я освещал их в газете. Однажды жарким вечером в середине июля такой публичный сход проходил в гимнастическом зале одной из школ. Зал оказался битком набит взволнованными родителями. Уолтер Салливан, юрисконсульт «Таймс», был также поверенным в делах школьного совета. Он-то, не будучи лицом выборным, и держал в основном трибуну. Политики предпочитали прятаться за его спиной. Мистер Салливан без обиняков сообщил, что через полтора месяца, когда начнутся занятия, школьная система округа Форд будет полностью десегрегирована.

Собрание в школе для черных на Берли-стрит было менее многочисленным. Мы с Бэгги посетили и его, прихватив с собой Уайли Мика, чтобы сделать несколько снимков. И здесь мистер Салливан объяснил присутствовавшим, что предстоит. Его речь дважды прерывалась аплодисментами.

Разница между двумя этими собраниями поражала. Белые родители были рассержены и напуганы наступлением рокового дня, я видел даже плачущих матерей. В «черной» школе царила атмосфера триумфа. Здесь родители тоже были озабочены, но и воодушевлены тем, что их дети наконец получат возможность посещать хорошие школы. Хотя до приличных жилищных условий, достойной работы и удовлетворительного медицинского обслуживания было еще ой как далеко, интеграция в государственную систему образования представляла собой огромный шаг вперед на пути их борьбы за гражданские права.

Мисс Калли и Исав тоже явились на собрание. Соседи оказывали им знаки глубокого уважения, ведь еще шесть лет назад они отдали Сэма в белую школу, которая в те времена была для черного ребенка все равно что клетка со львами. В течение трех лет он был там единственным черным учеником, и семье пришлось дорого заплатить за это. Однако теперь казалось, по крайней мере им самим, что страдания были не напрасны. Спросить у Сэма, так ли это, возможности не представлялось, поскольку его здесь не было.

Еще одно собрание — только белых горожан, принадлежащих к верхушке среднего класса, — состоялось в Первой баптистской церкви. Организаторы этого митинга еще раньше начали сбор средств на строительство частной привилегированной школы, теперь же создание фонда внезапно стало насущной и безотлагательной необходимостью. Присутствовали несколько врачей и адвокатов, а также большинство членов престижных загородных клубов. Их дети, судя по всему, были слишком хороши, чтобы ходить в школу вместе с черными.

Очень быстро было решено уже к началу учебного года открыть школу в заброшенной фабрике на южной окраине города, сняв помещение на год или два, до тех пор, пока не будет построено новое здание. А между тем организаторы наспех собирали деньги на оплату учителей и закупку учебников, хотя гораздо больше, чем потребность избежать совместного обучения белых детей с черными, их волновала судьба футбольной команды. Порой участники собрания прямо-таки впадали в истерику, будто бы на три четверти процентов белая школьная система грозила их детям смертельной опасностью.

Я написал длинные репортажи, снабдив их крупными заголовками. Гарри Рекс оказался прав: наши продажи увеличились. К концу июля 1970 года тираж «Таймс» перевалил за пять тысяч — прежде такое показалось бы невероятным. После дела Роды Кассело и кампании школьной десегрегации я начал понимать то, что втолковывал мне в Сиракьюсе Ник Динер: «Хороший маленький еженедельник в провинциальном городке печатает не статьи, он печатает деньги».

Мне требовались новости, а Клэнтон поставлял их недостаточно. Когда случались недели затишья, я печатал напыщенные статьи об апелляциях, которые подавали Пэджиты. Обычно, помещенные в подвальном отделе первой полосы, они звучали так, словно парня могли с минуты на минуту выпустить из Парчмена, но едва ли моих читателей это продолжало волновать. Однако в начале августа газета пережила новый бум: Дейви Басс Болтун открыл мне глаза на специфику традиций школьного футбола.

Уилсон Коудл спортом не интересовался. Это оставалось бы его личным делом, если бы все остальное население Клэнтона каждый пятничный вечер не жило исключительно успехами и заботами местных «Пантер». Коудл задвигал Басса с его репортажами на последнюю страницу и почти никогда не публиковал спортивных снимков. Я же почуял запах денег, и «Пантеры» стали у меня героями первой полосы.

* * *

Мою собственную футбольную карьеру прервал в девятом классе садист — отставной морской пехотинец, которого почему-то наняли нас тренировать. Мемфис в августе — это сплошной тропический кошмар; в это время года какие бы то ни было занятия футболом должны быть вообще категорически запрещены. Тем не менее я вместе с товарищами наматывал круги по тренировочному полю в полной амуниции, включая шлем, при девяноста пяти градусах жары и чудовищной влажности, а тренер по некой загадочной причине запрещал нам пить. Рядом находились теннисные корты, и однажды, после того как меня из-за перегрева вывернуло наизнанку, я заглянул туда. Две девушки и два юноши перебрасывались мячами. Присутствие девушек делало картину весьма привлекательной, но что по-настоящему заворожило меня, так это большие бутылки с холодной водой, которую игроки пили, когда им хотелось.

Я распрощался с футболом, сменив его на теннис и девушек, и ни разу в жизни об этом не пожалел. В моей школе матчи проводились по субботам после полудня, поэтому я в отличие от практически всего остального населения округа не был адептом религии Пятничного Вечернего Футбола.

Теперь, однако, с готовностью стал ее новообращенным приверженцем.

* * *

Когда «Пантеры» собрались на первую тренировку, Болтун и Уайли отправились делать репортаж. Мы опубликовали на первой полосе большую фотографию, на которой были запечатлены четыре футболиста: два белых и два черных, а также еще одну, представлявшую тренерский состав, в который входил и один черный. Басс написал репортаж на несколько столбцов об игроках и радужных перспективах команды, несмотря на то что шла лишь первая неделя тренировок.

Начало учебного года получило широкое отражение в газете: интервью с учениками, учителями, представителями администрации и реплика от редакции, выражавшая безоговорочно одобрительную позицию по отношению к десегрегации. Надо отдать должное Клэнтону: город удержался от расовых волнений, которые в связи с началом занятий прокатились по всему Югу.

«Таймс» публиковала пространные материалы о капитанах болельщиков, участниках оркестра, командах младшей лиги — словом, обо всем, что только приходило нам в голову. И каждая история сопровождалась несколькими фотографиями. Не знаю, были ли дети, не попавшие на страницы нашей газеты, но если и были, то совсем немного.

Первый «домашний» матч «Пантеры» провели с командой соседей из Карауэя. Городок, как известно, меньше Клэнтона, зато его футбольной команде посчастливилось иметь гораздо лучшего тренера. Мы сидели вместе с Гарри Рексом и орали до хрипоты. На трибунах был аншлаг, большинство зрителей составляли белые. И — о чудо! — те самые белые, которые столь пламенно протестовали против смешанного обучения, на период игры абсолютно преобразились. В тот день на поле блистал Рики Паттерсон, ставший новой звездой. Этот черный парнишка не был великаном, но умел летать. В первом же тайме, получив первый же пас, он птицей пролетел восемьдесят ярдов и послал мяч за ворота противника. Во втором сделал то же самое с сорока пяти ярдов. И с того момента, стоило мячу оказаться в его руках, трибуны вскакивали и начинали вопить изо всех сил. Всего через полтора месяца после того, как город потрясло и повергло в ужас предписание о десегрегации, я увидел узколобых, нетерпимых провинциалов орущими как одержимые и прыгающими до небес каждый раз, когда мяч получала черная звезда.

Клэнтон выиграл со счетом 34:40, и мы не поскупились на беззастенчивые эпитеты в своем репортаже. Материал занял всю первую полосу. Мы учредили премию в сто долларов лучшему игроку недели, для чего обратились в некий фонд, концов которого, впрочем, не могли сыскать несколько месяцев. Нашим первым лауреатом стал Рики, что повлекло за собой еще одно интервью с еще одним портретом.

Когда команда Клэнтона выиграла первые четыре игры, «Таймс» сделала все, чтобы взвинтить публику еще больше. Тираж достиг пяти с половиной тысяч экземпляров.

* * *

Однажды жарким сентябрьским днем я шел вдоль площади, направляясь из редакции в банк. На мне была моя привычная одежда: вылинявшие джинсы, мятая хлопковая рубашка с пуговками на воротнике и подвернутыми рукавами, мокасины на босу ногу. Мне было уже двадцать четыре года. Являясь владельцем собственного дела, я начинал постепенно отходить от студенческого образа мыслей и подумывать о карьере. Однако делал это очень неторопливо. У меня все еще были длинные волосы, и одевался я как студент. В общем-то меня мало заботило, что я ношу и какое произвожу впечатление.

Мою беспечность, как выяснилось, разделяли не все.

Мистер Митло, стоявший на тротуаре, схватил меня за руку и затащил в свою галантерею.

— Я вас поджидал, — сообщил он с сильным, экзотическим для Клэнтона акцентом.

Венгр по происхождению, он любил живописать историю своего бегства из Европы, где у него остался ребенок. Или даже два. Я собирался написать о нем очерк из задуманного цикла «Люди нашего города», как только завершится футбольный сезон.

— Вы только посмотрите на себя! — сокрушенно-презрительно сказал он, когда я очутился внутри магазина возле стойки со свисающими с нее поясами. При этом мистер Митло улыбался. Когда общаешься с иностранцем, нетрудно ошибиться, приняв за грубость некую национальную особенность поведения.

Я постарался посмотреть на себя со стороны. Какие, собственно, проблемы?

Оказалось, что проблем много.

— Вы человек интеллектуального труда, — сообщил он мне. — Важное лицо в городе. А одеваетесь как... э-э... — Он поскреб бороду, подыскивая подходящее слово.

— Как студент, — подсказал я.

— Нет, — возразил он, покачав указательным пальцем, что, видимо, должно было означать: «Куда там, ни один студент не выглядит так плохо, как вы». Так и не найдя нужного слова, мистер Митло продолжил лекцию: — Вы же занимаете уникальное положение. Ну, прикиньте, сколько еще человек в городе имеют свою газету? Вы образованны — это тоже редкость в здешних краях. И вы с Севера?! Да, вы молоды, но вам не следует выглядеть таким... таким незрелым. Мы должны поработать над вашим имиджем.

И мы приступили к работе. Выбора у меня не было: Митло заваливал «Таймс» рекламой, поэтому я, конечно, не мог послать его куда подальше. К тому же в его словах был здравый смысл. Студенческие времена миновали, революция в прошлом. Мне удалось избежать Вьетнама, бурные шестидесятые тоже остались позади, и хотя я не был еще готов жениться и обзавестись детьми, но начинал все же осознавать свой возраст.

— Вы должны носить костюмы, — решил он и направился к стендам с одеждой. Митло был известен тем, что мог подойти к президенту банка и в присутствии посторонних указать на то, что его рубашка не подходит к костюму или что у него слишком тусклый галстук. С Гарри Рексом, как нетрудно догадаться, они не ладили.

Я не был расположен носить серые костюмы и остроносые туфли. Однако он вытащил голубой костюм из легкой шелковистой ткани в рубчик, снял с полки белую рубашку, потом решительно проследовал к стойке с галстуками и выбрал весьма элегантный, в красно-золотистую полосу.

— Примерьте-ка вот это, — велел мистер Митло, завершив отбор. — Пройдите туда. — Он указал на примерочную кабинку. Слава Богу, магазин был пуст в тот момент, так что выбора у меня, повторяю, не оставалось.

С галстуком я по причине отсутствия практики никак не мог справиться. Митло протянул руки к моей шее и умелыми движениями в момент завязал его.

— Намного лучше, — сказал он, оглядев меня, как оглядывают готовое изделие. Я не был в этом уверен даже после долгого изучения себя в зеркале, однако разительная перемена собственного облика меня удивила. Костюм выявил индивидуальность.

Хотел я того или нет, но одежду пришлось купить. Мне предстояло носить это теперь по меньшей мере раз в неделю.

В качестве завершающего штриха Митло нашел белую шляпу-панаму, которая налезла, как ни странно, на мою взлохмаченную макушку. Приноравливая панаму так и сяк, он случайно потянул выбивавшийся из-за моего уха вихор и сказал:

— Слишком много волос. Вы же человек интеллектуального труда. Подстригитесь.

Митло оставил вещи у себя, чтобы сделать небольшую подгонку брюк и отутюжить рубашку, и на следующий день я явился за своим новым обмундированием. Я намеревался просто забрать обнову, отнести домой, потом дождаться выходного дня, когда в городе будет поменьше народу, надеть ее и проследовать прямиком в магазин Митло, чтобы продемонстрировать ему результат его усилий в действии.

Но у него, как выяснилось, были совсем другие планы. Митло настоял, чтобы я снова примерил костюм, после чего убедительно попросил меня сделать круг по площади и послушать комплименты.

— Я очень спешу, — попытался отговориться я. Шло заседание арбитражного суда, и в центре было полно народу.

— Я настаиваю, — решительно заявил поборник хорошего тона, ткнув в меня указательным пальцем и давая понять, что не потерпит возражений.

Он нахлобучил на меня панаму, в качестве завершающего штриха сунул мне в рот длинную черную сигару, которую сам заботливо обрезал, и поднес к ней зажженную спичку.

— Вот это достойный образ, — гордо сказал он, окинув меня одобрительным взглядом. — Настоящий — и единственный в городе — редактор газеты. А теперь ступайте.

Я прошел половину квартала, прежде чем меня начали узнавать. Два фермера, топтавшиеся у входа в продовольственный магазин, выразительно посмотрели на меня — ну и ладно, мне тоже не нравилось, как они одеты. С этой сигарой в зубах я чувствовал себя Гарри Рексом. Хотя моя дымилась, причем весьма интенсивно. Мимо его офиса я постарался пробежать бегом. Миссис Глэдис Уилкинс, женщина лет сорока, очень хорошенькая и всегда элегантно одетая, руководила страховым агентством мужа. Увидев меня, она замерла как вкопанная и сказала:

— Посмотрите-ка, Уилли Трейнор. Изысканно выглядите!

— Благодарю вас.

— Напоминаете Марка Твена.

Я пошел дальше, чувствуя себя чуть получше. Два секретаря внимательно оглядели меня, один из них сказал вслед:

— Отличный галстук.

Миссис Клер Рут Сигрейвз остановила меня и принялась подробно обсуждать какую-то публикацию многомесячной давности, о которой я уже забыл, разглядывая при этом мой костюм, галстук и шляпу, она не возражала даже против сигары.

— Вы замечательно выглядите, мистер Трейнор, — заключила она и тут же смутилась от собственного простодушия. Обходя площадь далее, я все более замедлял шаг и постепенно пришел к выводу, что Митло был прав. Я занимаюсь интеллектуальным трудом, я издатель, важная в Клэнтоне птица, независимо оттого, чувствую ли я себя таковой, и этот новый облик вполне соответствует моему положению.

Вот только надо будет найти сигары полегче: к моменту окончания тура по площади у меня кружилась голова. Пришлось присесть.

Мистер Митло велел принести еще один голубой и два светло-серых костюма. Он считал, что мой гардероб должен быть не темным, как у адвокатов и банкиров, а светлым, современным и немного нетрадиционным, и пообещал к осенне-зимнему сезону раздобыть для меня несколько эксклюзивных галстуков и подходящие костюмные ткани.

Через месяц Клэнтон уже привык к новому персонажу своей главной площади. На меня стали обращать внимание, особенно представительницы слабого пола. Правда, Гарри Рекс посмеивался надо мной, ну и что — уж сам-то он одевался, прямо скажем, комично.

Зато дамы мой новый облик одобряли.

 

Глава 22

В конце сентября за одну неделю произошло два знаменательных и печальных события. Первое — кончина мистера Уилсона Коудла. Он умер дома, в одиночестве, в спальне, где заперся навсегда в тот самый день, когда в последний раз покинул редакцию «Таймс». Как ни странно, за те полгода, что владел газетой, я ни разу не поговорил с прежним редактором. Впрочем, я был слишком занят, чтобы думать об условностях, а в советах Пятна определенно не нуждался. Печально, но, насколько мне было известно, никто другой тоже не виделся и не разговаривал с ним в течение последних шести месяцев.

Пятно умер в четверг, хоронили его в субботу. В пятницу я примчался к мистеру Митло, и мы устроили очередной сеанс комплектации моего гардероба, выбирая траурный костюм, подобающий персоне моего ранга. Митло настоял на черном, нашелся у него, разумеется, и идеально подходящий к случаю галстук: узкий, в черно-бордовую полосу, в высшей степени достойный и очень респектабельный. Когда, повязав его, он повернул меня лицом к зеркалу, я вынужден был признать, что образ получился впечатляющий. Затем Митло достал мягкую черную фетровую шляпу из собственной коллекции и любезно одолжил мне ее на церемонию похорон. Он любил повторять: позор, что американские мужчины перестали носить шляпы.

И наконец — последняя деталь: блестящая трость из черного дерева. Когда он извлек ее на свет, я насторожился.

— Мне не нужна палка! — выпалил я, что прозвучало глуповато.

— Это прогулочная трость, — важно пояснил он, вручая мне старомодный аксессуар.

— Какая разница?

Тут Митло с готовностью пустился в длинный замысловатый рассказ о ключевой роли прогулочных тростей в эволюции современного мужского европейского костюма. Он говорил со страстью, и чем больше вдохновлялся, тем сильнее проступал его акцент и тем меньше я его понимал. Чтобы заткнуть его, я взял палку.

На следующий день, когда я вошел в методистскую церковь, где проходило отпевание, все дамы уставились на меня. Кое-кто из мужчин — тоже, удивляясь, видимо, какого черта я напялил черную шляпу и взял трость. Шепотом, достаточно громким, чтобы я мог разобрать, Стэн Аткавадж, мой банкир, произнес у меня за спиной:

— Уж не собирается ли он спеть и сплясать для нас?

— Опять ошивался у Митло, — подхватил кто-то тоже шепотом.

Я нечаянно стукнул тростью о спинку впереди стоящей скамьи, и скорбящие вздрогнули. Честно признаться, я не знал, куда положено девать трость, сидя в церкви на отпевании, поэтому зажал ее коленями, на одно из которых положил шляпу. Видимо, мне удалось остаться в образе, поскольку Митло, который, само собой, был здесь — я заметил его, оглянувшись, — одобрительно кивнул.

Хор затянул «Удивительную благодать», мы все погрузились в глубокую скорбь. Потом преподобный Клинкскейл напомнил этапы жизни мистера Коудла: родился в 1896-м, единственный ребенок всеми обожаемой мисс Эммы Коудл, бездетный вдовец, ветеран Первой мировой и в течение полувека бессменный редактор нашего окружного еженедельника, возведший некролог в ранг настоящего искусства, о чем всегда будут с благодарностью помнить его земляки.

Преподобный еще немного поговорил о достоинствах Коудла, после чего монотонную речь сменила сольная партия сопрано. Это были четвертые похороны с тех пор, как я поселился в Клэнтоне. До того, если не считать похорон моей матери, я ни разу на траурных церемониях не присутствовал. В маленьком провинциальном городе похороны являлись событием общественной значимости, и мне нередко доводилось слышать перлы вроде: «Ах, какие прелестные были похороны!», или: «Пока, встретимся на похоронах», или мое любимое: «Ей бы так понравилось!»

«Ей» — это, разумеется, покойнице.

Люди бросали работу и надевали лучшие праздничные наряды. Если вы не посещали похорон, вас считали подозрительно странной личностью. Поскольку странностей у меня и без того хватало, я был решительно настроен оказывать покойным подобающие почести.

* * *

Вторая смерть произошла в день похорон, поздно вечером, и, услышав о ней в понедельник, я счел разумным вернуться домой за пистолетом.

Малкольм Винс получил две пули в голову, выйдя из какого-то кабака в захолустном районе округа Тишоминго. В округе действовал «сухой закон», питейное заведение было нелегальным, поэтому и находилось в такой глуши.

Очевидцев убийства не нашлось. Малкольм пил пиво и перекидывался в картишки, вел себя прилично и тихо, никаких неприятностей никому не доставлял. Два его знакомых сообщили полиции, что он ушел один около одиннадцати вечера, проведя в заведении часа три, был в хорошем настроении и совсем не пьян. Попрощался с ними, ступил за дверь, а через несколько секунд раздались выстрелы. Свидетели почти не сомневались, что Малкольм вооружен не был.

Кабак стоял на границе штата, в конце грунтовой дороги. На подъезде к нему, в четверти мили, имелся пост вооруженной охраны. Теоретически задача охранника состояла в том, чтобы предупреждать хозяина, если в сторону заведения будут направляться полицейские или еще какие-нибудь нежелательные личности. Тишоминго граничит с Алабамой, между местными жителями и гангстерами, обретавшимися по ту сторону границы, издавна существовала вражда. Подобные кабаки были любимым местом выяснения отношений и улаживания споров. Охранник слышал выстрелы, унесшие жизнь Малкольма, но был уверен, что ни одна машина не проезжала с тех пор по вверенной ему дороге, а иных возможностей покинуть место преступления здесь не имелось.

Значит, тот, кто убил Малкольма, пришел из лесу, пешком и, совершив свое черное дело, скрылся тем же путем. Я поговорил с шерифом округа Тишоминго. По его мнению, некто охотился за Малкольмом. Происшедшее, конечно же, не было заурядной пьяной разборкой.

— У вас есть предположения, кто мог охотиться за мистером Винсом? — спросил я, отчаянно надеясь, что Малкольм нажил себе врагов за последние два часа жизни.

— Никаких, — ответил шериф. — Этот парень прожил здесь совсем недолго.

Два дня я носил револьвер в кармане, потом, как и в прошлый раз, мне это надоело. Если бы Пэджиты поставили себе цель добраться до меня, или до кого-то из присяжных, или до судьи Лупаса, или до Эрни Гэддиса, или до кого-нибудь еще, кого они сочли виновным в том, что Дэнни осудили, едва ли в моих силах их остановить.

* * *

На следующей неделе большая часть материалов в газете была посвящена мистеру Уилсону Коудлу. Я извлек из архива несколько давних фотографий и раскидал их по первой полосе. Мы напечатали историю его жизни, воспоминания друзей, множество выражений соболезнования (платных). На основе всего этого я скомпилировал самый длинный за всю историю существования газеты некролог.

Пятно его заслужил.

Что делать с Малкольмом Винсом, я, честно говоря, не знал. Этот человек не являлся жителем округа Форд, поэтому официальных оснований печатать его некролог не было. Однако мы стремились гибко применять свои правила. Выдающиеся граждане округа, даже покинув его, сохраняли право на некролог, разумеется, если было что сказать о покойном. Человек, недолго пробывший в округе, не имевший здесь корней или не внесший вклада в его историю, такой чести не удостаивался. Малкольм Винс был как раз из таких.

Если сделать акцент на факте его гибели, Пэджитам это окажется на руку, они продолжат свои акции устрашения, будут и впредь запугивать нас. (Никто из тех, кто знал об убийстве Винса, не сомневался, что это работа Пэджитов.) Если проигнорировать факт убийства, меня сочтут трусом, пренебрегающим профессиональной ответственностью. Бэгги считал, что это тема для первой полосы, но, когда мемориальные материалы о мистере Коудле были сверстаны, оказалось, что на ней не осталось места, и я поместил материал в верхней части третьей страницы под заголовком «СВИДЕТЕЛЬ ПО ДЕЛУ ДЭННИ ПЭДЖИТА УБИТ В ОКРУГЕ ТИШОМИНГО». Сначала я думал озаглавить ее «МАЛКОЛЬМ ВИНС УБИТ В ОКРУГЕ ТИШОМИНГО», но Бэгги настоял, чтобы в заголовке рядом со словом «убит» упоминалось имя Пэджита. В статье было триста слов.

Я съездил в Коринф на разведку. Гарри Рекс снабдил меня сведениями об адвокате Малкольма, местном деятеле по имени Пад Перримен, которому якобы предстояло представлять интересы Винса в бракоразводном процессе. Его контора находилась на Мейн-стрит, между парикмахерской и китайской белошвейной мастерской. Открыв дверь, я сразу понял, что мистер Перримен — наименее успешный адвокат из всех, с которыми мне доводилось встречаться. В офисе витал дух проигранных дел, недовольных клиентов и неоплаченных счетов. Ковер на полу был засаленный и протертый. Мебель — пятидесятых годов. В воздухе, в опасной близости от моего темени, плавали слоистые облака старого и «свежего» табачного дыма.

В самом облике мистера Перримена тоже не наблюдалось ни малейших признаков процветания: лет сорока пяти, с огромным животом, неопрятный, небритый, с покрасневшими глазами. Последнее похмелье явно еще не выветрилось из его организма. Он сообщил мне, что специализируется на разводах и имущественных спорах, видимо, посчитав, что это должно произвести впечатление. Одно из двух: либо он мало брал за услуги, либо у его клиентов было недостаточно имущества, о котором можно было вести споры.

В последний раз он видел Малкольма больше месяца тому назад, поведал Пад, перерывая залежи бумаг на столе в поисках нужной папки. Дело о разводе так и не было открыто. Его старания прийти к соглашению с адвокатом Лидии ни к чему не привели.

— Она выпорхнула из курятника.

— Прошу прощения?

— Смылась. Сложила вещички после вашего суда и — поминай как звали. Прихватила мальца и исчезла.

Мне, в сущности, было все равно, что случилось с Лидией. Гораздо больше меня занимало, кто убил Малкольма. Пад выдвинул несколько вялых предположений, но все они рассыпались после нескольких уточняющих вопросов. Пад напоминал мне Бэгги — торговец местными сплетнями, который, не услышав ни одной в течение часа, начинает сам что-нибудь сочинять.

У Лидии не было ни дружков, ни братьев — никого, кто мог бы стрелять в Малкольма в пылу бракоразводной свары. Тем более что свара даже и не началась.

Мистер Перримен производил впечатление человека, предпочитающего с утра до вечера судачить и распространять враки вместо того, чтобы заниматься адвокатской практикой. Пробыв в его конторе почти час, я с облегчением вышел на улицу и вдохнул свежего воздуха.

Потом я проехал тридцать миль до Юки, административного центра Тишоминго, где нашел шерифа Спиннера как раз в тот момент, когда тот собирался на обед, коим мне пришлось его угостить. В переполненном кафе, расправляясь с жареным цыпленком, он сообщил мне последние новости по делу об убийстве. Выстрел был произведен точно в цель человеком, который хорошо знал местность. Они ничего не нашли — ни следов, ни гильз, ничего. Стреляли из «магнума» сорок четвертого калибра, две пули практически снесли Малкольму голову. Для большего эффекта шериф важно достал из кобуры свой пистолет и передал его мне.

— Вот сорок четвертый калибр, — сказал он. Пистолет был вдвое тяжелее моего скромного оружия. Мой и до того скудный аппетит при виде этой пушки пропал начисто.

Следователи поговорили со всеми знакомыми Винса, каких сумели обнаружить. В здешних краях Малкольм прожил всего пять месяцев. У него не было никаких неприятностей с законом: он никогда не подвергался аресту, не участвовал в драках, волнениях или пьяных разборках, не был азартным игроком. Раз в неделю посещал кабачок, где пил только пиво, перекидывался в картишки — ставки были маленькие — и никогда даже голоса не повышал. У него не нашли ни долговых расписок, ни счетов, просроченных более чем на два месяца. Винс не был замечен в незаконных связях, так что ревнивые мужья за ним не гонялись.

— Не могу обнаружить мотива, — признался шериф. — Какое-то бессмысленное убийство.

Я поведал ему об участии Малкольма в суде над Дэнни Пэджитом и о том, как Дэнни угрожал присяжным. Спиннер внимательно выслушал меня и ничего не сказал. У меня сложилось отчетливое ощущение, что он предпочитает оставаться в границах округа Тишоминго и не иметь ничего общего с Пэджитами.

— Вот вам и мотив, — закончил я.

— Месть?

— Конечно. Это грязные люди.

— О, я о них наслышан. Нам повезло, что мы не участвовали в том жюри, не так ли?

Всю обратную дорогу до Клэнтона я не мог забыть выражение лица, с которым шериф это произнес. От напыщенности грозного стража закона в нем не осталось и следа. Спиннер неподдельно радовался тому, что от Клэнтона его отделяют два округа и что Пэджиты не имеют к нему никакого касательства.

Расследование зашло в тупик. Дело в конце концов было закрыто.

 

Глава 23

Единственным евреем в Клэнтоне был мистер Харви Кон, шустрый человечек, уже несколько десятилетий продававший обувь и сумки местным дамам. Его магазин располагался на площади, по соседству с адвокатской конторой Салливана, в ряду зданий, которые он прикупил в эпоху Великой депрессии. Кон был вдовцом, дети, окончив школу, разлетелись из родного гнезда. Раз в месяц он ездил в Тьюпело помолиться: там находилась ближайшая синагога.

Ассортимент его магазина тяготел к верхнему уровню рыночного спектра, что было несколько нелепо в таком маленьком городе. Немногие богатые клэнтонские дамы предпочитали делать покупки в Мемфисе, где можно было приобрести такой же товар подороже, чтобы иметь возможность дома хвастать выложенной суммой. Чтобы сделать свою обувь более привлекательной для покупательниц, мистер Кон писал на ценниках баснословные цифры, после чего объявлял невиданные скидки. Таким образом, местные дамы, демонстрируя последние приобретения, могли называть любую цену, какая взбредет им в голову.

Мистер Кон управлялся в магазине сам: рано открывал, поздно закрывал. В помощь себе он обычно лишь на несколько часов в день нанимал какого-нибудь школьника из старших классов. За два года до моего приезда в Клэнтон у него подрабатывал шестнадцатилетний черный парнишка Сэм Раффин: распаковывал товар, вынимал колодки, убирал помещение, отвечал на телефонные звонки. Сэм зарекомендовал себя как сообразительный и трудолюбивый работник, был вежлив, воспитан, всегда аккуратно одет, и вскоре мистер Кон стал оставлять его вместо себя, ровно в одиннадцать сорок пять отправляясь домой перекусить и хорошенько вздремнуть.

Айрис Дюран заглянула в магазин около полудня, когда Сэм был там один. У сорокаоднолетней Айрис было два сына-подростка, учившиеся с Сэмом в одном классе. В меру привлекательная, дама любила флирт, носила мини-юбки и обычно покупала самые экзотические модели из коллекции мистера Кона. В тот раз она перемерила пар двенадцать, ничего не приобрела, но провела в магазине немало времени. Сэм отлично ориентировался в ассортименте и надевал туфли на ногу миссис Дюран с большой деликатностью.

На следующий день она явилась снова, в то же самое время, надев еще более короткую юбку и еще обильнее накрасившись. Скинув туфли, она соблазнила Сэма на столе мистера Кона в его маленьком кабинете позади кассы. Так началась их пылкая связь, которой суждено было изменить судьбы обоих.

Несколько раз в неделю Айрис отправлялась покупать обувь. Сэм нашел для свиданий более подходящую комнату с диваном на втором этаже. Он запирал магазин на пятнадцать минут, выключал свет и стремглав бросался наверх.

Муж Айрис служил сержантом дорожного патруля, который обслуживал главное шоссе штата. Невероятное количество новых туфель в женином шкафу насторожило его. Подозрительность не была излишней, когда речь шла об Айрис.

Он нанял Гарри Рекса последить за женой. Этих любовников мог без труда вычислить и скаут младшей группы. Три дня подряд она входила в магазин Кона в одно и то же время; три дня подряд Сэм тут же запирал входную дверь, пугливо взглянув по сторонам; три дня подряд он выключал свет и так далее. На четвертый Гарри Рекс с Рейфом проникли в магазин через черный ход и услышали шум наверху. Рейф осторожно поднялся по лестнице, заглянул в комнату и пять секунд спустя получил достаточно улик, чтобы парочке осталось лишь собрать вещички.

Уже через час мистер Кон уволил Сэма. Сержант Дюран в тот же день подал на развод. Айрис позднее доставили в больницу со ссадинами, синяками и сломанным носом. Муж метелил неверную кулаками, пока та не потеряла сознание. А после наступления темноты трое мужчин в форме полиции штата постучали в дверь дома Раффинов в Нижнем городе. Они объяснили родителям Сэма, что парня велено доставить в участок в связи с делом о растрате в магазине Кона. Если его признают виновным, ему грозит двадцать лет тюрьмы. Неофициально же мистеру и миссис Раффин сообщили, что их сына застукали с замужней дамой и что за его голову обещана кругленькая сумма: пять тысяч долларов.

Айрис, опозоренная, разведенная, лишенная родительских прав, покинула город, в который с тех пор боялась вернуться.

Я слышал разные версии этой истории. В те времена, когда я появился в Клэнтоне, это было уже далекое, однако все еще не забытое прошлое, поэтому история часто всплывала в разговорах. На Юге не считается предосудительным для белого мужчины иметь черную любовницу, но случай с Сэмом был первым в истории Клэнтона официально зафиксированным фактом, когда расовую границу преступила белая женщина.

Впервые я услышал этот рассказ от Бэгги. Позднее Гарри Рекс в основных чертах подтвердил факты.

Мисс Калли отказывалась говорить на эту болезненную для нее тему: Сэм был ее младшеньким и не мог вернуться домой. Ему пришлось скрыться, бросить школу и последние два года жить вдали от родных. Теперь он мне позвонил.

Я отправился в здание суда и, пошарив по полкам со старыми делами, не нашел никакого официального обвинения, выдвинутого против Сэма Раффина. Спросил у шерифа Коули, имеется ли у него действующий ордер на его арест. Не ответив на мой вопрос, он пожелал узнать, зачем я копаюсь в таком старом деле. Я настаивал: будет ли Сэм арестован, если приедет домой? И опять не получил прямого ответа.

— Вы бы поостереглись, мистер Трейнор, — предупредил шериф, но ничего не объяснил.

Я отправился к Гарри Рексу и стал расспрашивать его о легендарном контракте за голову Сэма. Он описал своего клиента, сержанта Дюрана: отставной морской пехотинец, горячая голова, отличный стрелок из любого вида оружия, кадровый полицейский, который не мог пережить позора, коим запятнала его жена своей изменой, он видел единственный достойный для себя выход в том, чтобы убить ее любовника. Сначала он подумывал о том, чтобы убить ее, но не захотел садиться в тюрьму. А за убийство черного ему скорее всего ничего бы не грозило. В округе Форд жюри могло оказаться весьма к нему снисходительным.

— Причем он решил сделать это сам, — добавил Гарри Рекс. — Чтобы сэкономить пять кусков.

Ему явно доставляли удовольствие все эти жестокие подробности, хотя он признался, что не видел своего клиента уже года полтора и не знает, не женился ли мистер Дюран снова.

* * *

В четверг, в полдень, мы уселись за стол на веранде мисс Калли и возблагодарили Господа за изысканные блюда, которые нам предстояло отведать. Исав, как всегда, был на работе.

Летом, по мере созревания овощей, обеды все чаще становились вегетарианскими. Салаты из красных и желтых помидоров, огурцов и лука, приправленные уксусом, каролинские бобы, стручковая фасоль, горошек, репа, кабачки, вареный картофель, вареные початки молодой кукурузы и всегда горячий хлеб из кукурузной муки. Теперь, когда стало прохладнее и начали желтеть листья, мисс Калли снова готовила более аппетитные блюда: жаркое из утки или ягненка, чили, свиные колбаски с гарниром из красных бобов и риса, а также коронное блюдо — свиные отбивные.

В тот день она подала цыплят с клецками. Я ел медленно, как она меня учила, и где-то в середине обеда сказал:

— Мне звонил Сэм, мисс Калли.

Она замерла, проглотила и только потом задала вопрос:

— Как он?

— Хорошо. Он хочет приехать домой на Рождество. Сказал: «Все приедут, и я хочу».

— Вы знаете, где он? — спросила она.

— А вы?

— Нет.

— Он в Мемфисе. Мы собираемся завтра встретиться с ним.

— Зачем вам встречаться с Сэмом? — Мое вторжение в их семейные дела, похоже, насторожило ее.

— Он просит, чтобы я ему помог. Макс и Бобби рассказали ему о нашей с вами дружбе, и он решил, что я — белый, которому можно доверять.

— Это может оказаться опасным.

— Для кого?

— Для обоих.

Врача мисс Калли беспокоил ее вес. Порой и ее он беспокоил, но не слишком. Когда на столе стояли особо калорийные блюда вроде жаркого или цыпленка с клецками, она клала себе в тарелку совсем немного и долго пережевывала каждый кусок. Новость о Сэме дала повод вообще забыть о еде. Мисс Калли сложила салфетку и начала рассказывать.

* * *

Сэм покинул дом глубокой ночью и на автобусе компании «Грейхаунд» отправился в Мемфис. По приезде позвонил родителям и сообщил, что добрался благополучно. На следующий день друг семьи на машине отвез ему вещи и деньги. По мере того как история об Айрис распространялась по городу, у Калли и Исава оставалось все меньше сомнений в том, что полицейские полны решимости убить их младшего сына. Патрульные машины притормаживали возле их дома в любое время дня и ночи, раздавались анонимные телефонные звонки с угрозами и грязными оскорблениями.

Мистер Кон подал в суд какое-то заявление. Неоднократно назначались слушания, на которые Сэм не являлся. Официального обвинительного акта мисс Калли так и не видела, впрочем, она и не знала, как выглядит документ.

Мемфис казался слишком близким, и Сэм перебрался в Милуоки, где несколько месяцев жил у Бобби. С тех пор вот уже два года он кочевал от одного родственника к другому, всегда по ночам, всегда опасаясь быть схваченным. Старшие дети часто звонили родителям и раз в неделю писали письма, но имя Сэма никогда не упоминалось из страха выдать его — разговор могли подслушивать.

— Он совершил ошибку, вступив в связь с такой женщиной, — сказала мисс Калли, пригубив чай. Мне успешно удалось испортить обед ей, но не себе самому. — Но ведь он был так юн. И не он же, в конце концов, ее соблазнил.

* * *

На следующий день я стал неофициальным связным между Сэмом Раффином и его родителями.

Мы встретились в кафе торгового пассажа в южной части Мемфиса. Прежде чем материализоваться ниоткуда и сесть за мой столик, Сэм минут тридцать издали наблюдал за мной. Два года тайных скитаний научили его кое-каким хитростям.

На юном лице лежала печать беглеца: он постоянно озирался по сторонам и, несмотря на все попытки смотреть в глаза собеседнику, лишь несколько секунд мог выдержать зрительный контакт. Меня нисколько не удивило, что речь его была правильной, интеллигентной и любезной. Сэм выразил искреннюю признательность за мою готовность стать его «представителем» и выяснить, можно ли ему помочь. Поблагодарил за доброе отношение к его матери — в Милуоки Бобби дал ему прочесть мой очерк. Мы поговорили о его родных, о его переездах из Лос-Анджелесского университета в Дьюк, потом в Толедо, потом в Гриннелл, штат Айова. Ему страшно надоело бегать, хотелось, чтобы вся эта кошмарная история наконец разрешилась и можно было вернуться к нормальной жизни. В Милуоки Сэм окончил школу и планировал когда-нибудь поступить в юридический колледж. Но, находясь в бегах, сделать это было трудно.

— На меня, знаете ли, давит груз ответственности, — признался он. — Все-таки семь братьев и сестер имеют докторские степени.

Я рассказал ему о своих безуспешных поисках официального обвинительного акта, попытках узнать что-нибудь у шерифа Коули, разговоре с Гарри Рексом о нынешних настроениях мистера Дюрана. Сэм искренне поблагодарил меня за информацию и желание помочь.

— Опасность ареста вам не грозит, — заверил я его. — А вот опасность схлопотать пулю существует.

— Я бы предпочел арест.

— Я тоже.

— Он страшный человек, — сказал Сэм о Дюране и поведал всю историю с начала до конца в деталях, многие из которых были мне неизвестны. Оказалось, что Айрис жила теперь в Мемфисе, они с Сэмом общались. Она-то и рассказала ему кое-какие чудовищные подробности, касающиеся ее бывшего мужа, ее сыновей и угроз в ее адрес. Дорога в округ Форд была для нее навсегда заказана. Там ее жизни тоже грозила опасность. Даже мальчики твердили, что ненавидят мать и не желают видеть ее больше никогда.

Это была сломленная женщина, терзаемая чувством вины и подверженная нервным срывам.

— И все из-за меня, — закончил свой рассказ Сэм. — Мне очень горько: не тому меня учили в семье.

Мы просидели около часа и расстались, договорившись снова встретиться недели через две. Он вручил мне два толстых письма для передачи родителям, и мы распрощались. Когда Сэм исчез, растворившись в толпе покупателей, я невольно задался вопросом: где может прятаться этот восемнадцатилетний парень? Как он переезжает с места на место? Как вообще выживает день за днем? Ведь Сэм был не из тех, кто мог стать беспризорным уличным мальчишкой, живущим за счет собственной хитрости и кулаков.

* * *

Я рассказал Гарри Рексу о своей мемфисской вылазке. Моя благородная цель состояла в том, чтобы каким-нибудь образом убедить мистера Дюрана оставить Сэма в покое.

Поскольку в пэджитовском списке персон нон грата я уже числился, у меня не было ни малейшего желания нажить еще одного врага, поэтому я заставил Гарри Рекса поклясться сохранить дело в тайне и искренне верил, что он никому не расскажет о моей посреднической роли.

Сэм был готов уехать из округа Форд, поступить в колледж где-нибудь на Севере и, возможно, остаться там навсегда. Единственное, о чем просил мальчишка, так это дать ему возможность видеться с родителями, время от времени ненадолго приезжая в Клэнтон, и жить, поминутно не вздрагивая и не оглядываясь через плечо.

Самому Гарри Рексу переживания Сэма были безразличны, он не хотел быть втянутым в это дело, однако пообещал передать просьбу мистеру Дюрану, хотя не надеялся найти в его лице благосклонного слушателя.

— Он сволочной сукин сын, — несколько раз на протяжении нашей беседы повторил Гарри Рекс.

 

Глава 24

В начале декабря я снова посетил округ Тишоминго, чтобы еще раз поговорить с шерифом Спиннером. Меня ничуть не удивило, что следствие по делу об убийстве Малкольма Винса не располагало никакими новыми фактами. Спиннер повторил, что это были «чистые выстрелы», после которых не осталось следов, кроме мертвого тела с двумя пулевыми отверстиями в голове. Он еще раз сообщил, что его люди опросили всех друзей Винса, всех его знакомых и товарищей по работе и не нашли ни одного, кто высказал бы хоть какое-то предположение о причинах, приведших Малкольма к столь трагическому концу.

Спиннер также побеседовал с Маккеем Доном Коули. Для меня не оказалось сюрпризом, что наш шериф выразил сомнения по поводу того, что убийство могло иметь отношение к суду над Дэнни Пэджитом. Судя по всему, отношения между шерифами имели свою историю, и мне доставила удовольствие реплика Спиннера:

— Да что там говорить! Коули не в состоянии поймать и разиню-пешехода на главной улице.

Я искренне рассмеялся и подхватил:

— Да-да, и с Пэджитами у него свои дела.

— Я сказал ему, что вы приезжали и пытались что-нибудь разведать, он ответил: «Этот парень нарывается на неприятности». Думаю, вам следует это знать.

— Спасибо, — сказал я. — Мы с Коули многое видим по-разному.

— Через несколько месяцев выборы.

— Да, и я слышал, что у Коули есть два-три конкурента.

— Хватит и одного.

Спиннер пообещал позвонить, если появятся новости, но мы оба знали, что этого не будет. Я покинул Юку и отправился в Мемфис.

* * *

Сержант патрульной службы Дюран обрадовался, узнав, что его угрозы все еще отравляют жизнь Сэму Раффину. Гарри Рексу в конце концов удалось передать ему, что парень по-прежнему находится в бегах, но отчаянно хочет приехать домой повидаться с мамочкой.

Дюран не женился, продолжал жить один и беситься из-за измены жены. Он произнес перед Гарри Рексом напыщенную тираду о том, как неверная супруга разрушила его жизнь и, что еще хуже, сделала двух его сыновей посмешищем среди сверстников. Белые ребята постоянно издевались над ними в школе. Даже черные, их новые одноклассники, подпускали шпильки.

Оба мальчика, как и отец, были отличными стрелками и страстными охотниками, и все трое Дюранов поклялись при первой же возможности всадить пулю в голову Сэма. Они прекрасно знали, где живут Раффины. По поводу паломничества, которое младшее поколение Раффинов совершало каждое Рождество с Севера в Нижний город, он высказался так:

— Пусть только парень попробует пробраться домой — мы его будем ждать.

Из-за моего душевного очерка о мисс Раффин и ее детях он затаил зуб и на меня и догадался, что именно я являюсь посредником между Сэмом и его семьей.

— Держались бы вы от всего этого подальше, — посоветовал мне Гарри Рекс после встречи с Дюраном. — Он отъявленный мерзавец.

Признаюсь, мне вовсе не хотелось заиметь еще одного врага, вынашивающего планы моей мучительной смерти.

В следующий раз мы встретились с Сэмом в столовой для водителей на стоянке фур в Теннесси, приблизительно в миле от границы с Миссисипи. Мисс Калли послала сыну пирожки, всякие другие вкусности, письма и немного денег. Коробка с гостинцами занимала все переднее пассажирское сиденье моего маленького «спитфайра». Это был первый за последние два года случай, когда она могла связаться с сыном хоть таким образом. Сэм начал было сразу читать письмо матери, но разволновался так, что, не дочитав, положил его обратно в конверт.

— Как же я тоскую по дому! — признался молодой человек, смахивая слезы и пряча лицо, чтобы шоферы, обедавшие за соседними столиками, не заметили, что он плачет. В тот момент он выглядел потерявшимся испуганным мальчиком.

Не щадя его, я со всей прямотой пересказал свой разговор с Гарри Рексом. Сэм наивно полагал, что его готовность держаться подальше от округа Форд, если ему будет позволено время от времени навещать родителей, удовлетворит мистера Дюрана. Видимо, он не полностью осознавал, какую ненависть пробудил в обманутом муже. Впрочем, грозящую ему опасность он, похоже, оценивал правильно.

— Он убьет вас, Сэм, — мрачно сказал я.

— И его посадят, разве не так?

— Вам-то какая разница, что будет с ним потом? Живее вы от этого не станете. Мисс Калли предпочла бы, чтобы вы жили далеко на Севере, чем лежали рядом, на клэнтонском кладбище.

Мы договорились о новой встрече еще через две недели. Сэм попросил передать родителям, братьям, сестрам, их семьям рождественские подарки.

Попрощавшись, мы покинули столовую. Уже направляясь к машине, я решил вернуться и заглянуть перед отъездом в туалет. Он находился в глубине невзрачной сувенирной лавки. Выглянув из окна, я заметил, как Сэм, опасливо озираясь, садится в автомобиль. За рулем сидела белая женщина, выглядевшая много старше его, — лет сорока с хвостиком. Айрис, догадался я. Есть люди, которых ничто ничему не учит.

* * *

Клан Раффинов начал съезжаться за три дня до Рождества. Мисс Калли вот уже неделю не отходила от плиты. Дважды она посылала меня в магазин за какими-то недостающими продуктами. Меня приняли в семью, пожаловав всеми привилегиями, включая высшую: есть что и когда я хочу.

В детстве жизнь младших Раффинов сосредоточивалась вокруг родителей, друг друга, Библии и кухонного стола. По праздникам на столе всегда стояло блюдо с каким-нибудь лакомством, а два-три других поспевали тем временем в духовке и на конфорках. Объявление «Ореховый торт готов!» волнами прокатывалось по дому, вырывалось во двор и даже на улицу. Вся семья собиралась за столом, Исав наспех читал короткую молитву, благодаря Бога за семью, за ниспосланное здоровье и хлеб насущный, который они собирались преломить; потом пирог разрезали на большие куски, клали на тарелки и раздавали всем.

Тот же ритуал сопровождал готовность тыквенного и кокосового пирогов, пирожных с клубникой — список можно продолжать до бесконечности. И все это называлось «слегка перекусить» между основательными трапезами, следовавшими одна за другой.

В отличие от матери, ни один из младших Раффинов не страдал избытком веса. И вскоре я понял почему. Они жаловались, что вкусно поесть нет теперь никакой возможности. Там, где они жили, приходилось довольствоваться быстрозамороженными полуфабрикатами. Большую часть блюд многочисленных национальных кухонь их желудки просто не могли переварить. К тому же есть приходилось в спешке. Жалобам подобного рода не было конца.

Я-то считал, что дети мисс Калли просто избалованы ее кулинарными изысками, с которыми ничто не могло сравниться.

Карлотта, незамужняя, преподававшая проблемы урбанизма в Лос-Анджелесском университете, особенно забавно рассказывала о новейших — весьма эксцентричных — диетических веяниях, охвативших Калифорнию. Последним увлечением было сыроедение. Обед должен был состоять из сырых морковки и сельдерея, которые следовало, давясь, запивать маленькой чашкой горячего травяного чая.

Считалось, что Глории, преподававшей итальянский язык в Дьюке, повезло больше, чем остальным, потому что она по-прежнему жила на Юге. Они с мисс Калли обменивались разнообразными рецептами выпечки хлеба из кукурузной муки, приготовления брунсвикского рагу и даже блюд из ботвы разных корнеплодов. Дискуссии порой велись чрезвычайно серьезно, причем мужчины тоже высказывали свои мнения и аргументы, делились наблюдениями.

После трехчасового обеда Леон (Леонардо), преподававший биологию в Пердью, предложил мне прокатиться. Он был вторым по старшинству и имел весьма академический вид, коего остальным удалось избежать. У него была борода, он курил трубку, носил твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях и обладал обширным словарным запасом, которым мог изумлять собеседника в течение долгих часов.

Мы отправились на прогулку по улицам Клэнтона в его машине. Он хотел побольше узнать о Сэме, и я рассказал все, что знал, высказав мнение, что, как бы тяжело это ни было для всех, тому слишком опасно появляться в округе Форд.

Интересовал его также и процесс над Дэнни Пэджитом. Я посылал газеты с материалами о нем всем Раффинам. В одном из репортажей Бэгги особо подчеркивалось, что Дэнни угрожал присяжным. Его фраза «Только посмейте осудить меня — я всех вас достану» была выделена жирным шрифтом.

— Его не могут выпустить из тюрьмы? — спросил Леон.

— Могут, — неохотно признался я.

— Когда?

— Никто не знает. Он получил пожизненное за убийство и пожизненное за изнасилование. Десять лет — минимальный срок за каждое преступление, но, как мне сказали, система условно-досрочных освобождений в штате Миссисипи имеет причудливые особенности.

— Значит, он просидит не меньше двадцати лет? — Он наверняка прикидывал, как это соотносится с возрастом матери. Мисс Калли было пятьдесят девять.

— Никто не рискнет поручиться. Существует уловка: в случае примерного поведения срок могут скостить до десяти лет.

Его это обескуражило так же, как и меня в свое время. К сожалению, ни один человек, хоть как-то связанный с системой правосудия или системой наказаний, не мог точно ответить на мои вопросы об исполнении приговора, вынесенного Дэнни Пэджиту. Условно-досрочное освобождение в Миссисипи представляло собой непроглядный глубокий колодец, к краю которого, боюсь, я подошел слишком близко.

Леон рассказал мне, что долго пытал мать по поводу вердикта, спрашивал, голосовала она за пожизненное заключение или за смертную казнь. Но она ответила, что все присяжные поклялись хранить тайну совещательной комнаты.

— А что вам об этом известно? — спросил он.

Мне было известно очень мало. Мисс Калли ясно дала понять, что была не согласна с вердиктом, однако это еще ничего не значило. В течение нескольких первых недель после оглашения приговора ходили разные слухи. Большинство завсегдатаев суда сошлись на том, что три, может быть, четыре присяжных отказались голосовать за смертную казнь. Мисс Калли они не были склонны включать в эту группу.

— Пэджитам удалось их подкупить? — спросил Леон. Мы как раз свернули на длинную тенистую аллею, ведущую к самой большой в Клэнтоне средней школе.

— Это самая распространенная версия, — ответил я. — Но точно никто ничего не знает. Последний раз смертный приговор белому подсудимому выносился в округе сорок лет тому назад.

Он остановил машину, и мы долго смотрели на массивную дубовую дверь школы.

— Значит, смешанное обучение в конце концов все же ввели, — сказал он.

— Да.

— Никогда не думал, что доживу до этого. — Леон улыбнулся с большим удовлетворением. — Я мог только мечтать ходить в эту школу. Когда я был мальчиком, отец работал здесь сторожем, и я иногда приходил к нему по субботам, бродил по длинным коридорам, любовался, тут так красиво... Я понимал, почему не могу здесь учиться, но никогда не мог смириться с этим.

Что я мог сказать? Я лишь слушал. Речь профессора была скорее печальной, чем ожесточенной.

Постояв немного, мы двинулись в обратный путь, через железнодорожное полотно. Снова очутившись в Нижнем городе, я с удивлением обратил внимание на множество тесно припаркованных друг к другу дорогих автомобилей с номерами других штатов. Большие семьи сидели на верандах своих домов, наслаждаясь вечерней прохладой; во дворах и на улицах играли дети. Машины продолжали прибывать, за стеклами задних окон виднелись нарядно упакованные свертки.

— Дом — это место, где живет мама, — произнес Леон. — И на Рождество все приезжают домой.

Когда мы подъехали к дому мисс Калли, Леон поблагодарил меня за дружбу с его матерью.

— Она постоянно говорит о вас, — добавил он.

— Наверное, о том, как я хорошо ем, — пошутил я, и мы рассмеялись. Из дома доносился новый запах. Леон замер, втянул носом воздух и с видом знатока определил:

— Тыквенный пирог.

В тот сочельник я уехал домой ближе к вечеру, а они стали собираться в церковь. После возвращения из церкви предстоял ритуал обмена подарками и рождественских песнопений. В доме в тот момент находилось более двадцати Раффинов; я не мог себе представить, как они размещаются там на ночь, но был уверен, что никто не сетует на неудобства.

Как бы хорошо меня ни принимали, я чувствовал, что в определенный момент следует удалиться. Потом будут объятия и слезы, песни и рассказы, я не сомневался, что Раффины охотно делились бы радостью и со мной, но понимал: бывают моменты, когда члены семьи должны остаться в своем тесном кругу.

Впрочем, что я мог знать о настоящих семьях?

Я отправился в Мемфис, в дом моего детства, который уже лет десять не удостаивался рождественского украшения. Мы с отцом пообедали в ближайшей китайской забегаловке. Давясь супом с китайскими пельменями, я не мог не думать о суете, царящей на кухне мисс Калли, и обо всех тех деликатесах, которые она достает из духовки.

Отец изо всех сил изображал интерес к моей газете. Я посылал ему экземпляр каждого номера, но после пяти минут разговора понял, что он не раскрыл ни одного из них. Он был озабочен какой-то не сулящей ничего хорошего связью между войной в Юго-Восточной Азии и рынком ценных бумаг.

Мы быстро поели и разошлись в разные стороны. Грустно, но ни он, ни я и не подумали купить друг другу подарки.

На рождественский обед я отправился к Би-Би, которая в отличие от отца была страшно рада меня видеть. Она пригласила трех вдовствующих подруг — миниатюрных старушек с голубыми волосами — на шерри с ветчиной, и мы впятером, рюмочка за рюмочкой, наклюкались. Я щедро потчевал дам рассказами об округе Форд; иные из них были правдивы, иные — бессовестно приукрашены. Пообщавшись с Бэгги и Гарри Рексом, я кое-чему научился.

К трем часам дня мы все уже клевали носами. На следующий день я с утра пораньше помчался в Клэнтон.

 

Глава 25

Однажды холодным днем в конце января с площади прогремели выстрелы. Я мирно сидел у себя в кабинете, отстукивая на машинке очерк о мистере Ламаре Фарлоу и его недавней встрече в Чикаго с однополчанами-парашютистами, когда пуля вдребезги разнесла оконное стекло и просвистела в каких-нибудь двадцати футах над моей головой. Таким образом, лениво тянувшаяся неделя, не изобиловавшая новостями, получила весьма неожиданное завершение.

«Моя» пуля была то ли второй, то ли третьей из выпущенной очереди. Я мгновенно бросился на пол, в голове с бешеной скоростью замелькали вопросы. Где мой пистолет? Неужели Пэджиты совершили вооруженное нападение на город? Или это Дюран с сыновьями вышли на охоту? Я на четвереньках пополз к своему портфелю, а пули со свистом продолжали рассекать воздух. Похоже, стреляли откуда-то с противоположной стороны площади, но, объятый паникой, я не мог сообразить наверняка. После того как одна из пуль влетела в кабинет, звук пальбы стал казаться еще более громким.

Вывалив на пол содержимое портфеля, я вспомнил, что оставил пистолет то ли в машине, то ли дома. Итак, я не был вооружен и почувствовал себя беззащитной козявкой. Да, не тому учили меня Гарри Рекс с Рейфом!

Поначалу страх парализовал меня. Потом я вспомнил, что внизу, в своем кабинете, должен находиться Басс Болтун, который, как большинство настоящих клэнтонских мужчин, всегда держал свой арсенал при себе. У него в столе имелись пистолеты, а на стене висели два охотничьих ружья — на тот случай, если во время обеденного перерыва вдруг приспичит поохотиться на оленя. Кто бы ни покушался на мою жизнь, он встретит жесткий отпор со стороны моих подчиненных. Во всяком случае, я на это надеялся.

Стрельба на время стихла, с улицы стали слышны крики и шум поднявшейся суматохи. Было около двух часов, в это время в центре города всегда царила деловая суета. Я заполз под стол, как инструктировали во время учебных тревог на случай торнадо, и откуда-то снизу услышал громкий крик Болтуна: «Всем оставаться на своих местах!» Я почти видел, как он, подхватив ружье и коробку патронов, пригибаясь и петляя, выбегает на улицу в предвкушении охоты. Чокнутый стрелок, кем бы он ни был, не мог найти худшего места, чтобы открыть пальбу: тысячи единиц огнестрельного оружия находились в помещениях, расположенных вокруг площади, — стоило лишь руку протянуть. В каждом припаркованном здесь автомобиле лежали как минимум две винтовки в багажнике и пистолет под водительским сиденьем. И владельцы не стали бы долго думать, прежде чем пустить их вход!

«Вот-вот начнется ответный огонь», — мелькнуло в голове. И это будет настоящая, ужасная война.

Стрельба возобновилась. Скорчившись под столом, я пытался восстановить дыхание и одновременно анализировал ситуацию. Звук выстрелов, похоже, не приближался. По мере того как часы громко отсчитывали секунды, я сообразил, что нападавший целился не в меня, пули попали в мое окно случайно. Послышались полицейские сирены, потом еще выстрелы и крики. Да что же, черт возьми, происходит?!

Внизу зазвонил телефон, кто-то быстро снял трубку.

— Уилли! Вы в порядке? — заорал с нижних ступенек лестницы Болтун.

— Да!

— На крыше суда снайпер!

— Ничего себе!

— Не вздумайте поднимать голову!

— В этом можете быть уверены!

Я немного расслабился и чуть приподнялся, чтобы снять телефонную трубку и позвонить Уайли Мику домой. Оказалось, что он уже мчится к нам. Потом я подполз к балконной двери и открыл ее. Судя по всему, это привлекло внимание снайпера: он выпустил очередь, просвистевшую в четырех футах надо мной, и на меня посыпался густой град осколков. Я распластался на животе и задержал дыхание, как мне показалось, чуть ли не на час. Огонь не ослабевал. Кем бы ни был сумасшедший стрелок, что-то не на шутку его разозлило.

Последовало восемь выстрелов, куда более громких теперь, при открытой двери. Потом пятнадцатисекундная пауза — снайпер перезаряжал ружье — и еще восемь. Я слышал звон разбивающихся стекол, цоканье рикошетом отскакивающих от кирпичей пуль, треск откалывающегося от колонн дерева. В какой-то момент посреди этой пальбы голоса стихли.

Когда появилась возможность двигаться, я осторожно перевернул на бок одно из кресел и укрылся за ним. Балкон ограждали чугунные перила, за ними и за креслом я мог чувствовать себя в относительной безопасности. Не могу объяснить, что именно заставляло меня выдвигаться навстречу снайперу, — просто мне было двадцать четыре года, я владел газетой и знал, что должен написать подробный репортаж об этих драматических событиях, а для этого требовались подробности.

Выглянув наконец из-за кресла и посмотрев сквозь перила, я увидел снайпера. Купол над зданием суда был странно приплюснутым, наверху имелся небольшой фонарь с четырьмя открывающимися на все стороны окнами. Там-то и сидел стрелок. Когда я в первый раз заметил его, он выглядывал через одно из окон, чуть приподняв голову над подоконником. У него оказалось черное лицо под светлой шевелюрой. Меня пробрала дрожь: мы имели дело со стопроцентным психом.

Перезарядив ружье, он чуть привстал и принялся палить абсолютно наугад. На нем не было рубашки, что, учитывая погоду, показалось еще более странным: на дворе было градусов тридцать, и вот-вот мог пойти снег. Я мерз даже в своем весьма элегантном шерстяном костюме от Митло.

Белая грудь снайпера была разрисована черными полосами наподобие зебры. То есть белый человек отчасти перекрасился в черного.

Любые передвижения по площади были невозможны. Полиция заблокировала прилегающие улицы, и полицейские метались от дома к дому, низко приседая и прячась за стоявшими у тротуаров машинами. Время от времени в витрине того или иного магазина возникало и тут же исчезало какое-нибудь любопытное лицо. Стрельба прекратилась, и снайпер исчез, нырнув под подоконник. Три помощника окружного шерифа, прижимаясь к стенам, бросились вдоль зданий, расположенных напротив суда, и ворвались в них. Потянулись минуты ожидания.

Уайли Мик протопал вверх по лестнице и вскоре, оказавшись у меня за спиной, уже разглядывал разбитые окна. Он дышал так тяжело, будто совершил спринтерский забег от своего загородного дома.

— Две пули попали сюда, — пояснил я.

— Где он? — спросил Уайли, выбирая позицию для съемки.

— В фонаре на крыше. — Я махнул рукой в сторону купола. — Будь осторожен. Стоило мне открыть балконную дверь, он тут же пальнул.

— Ты его видел?

— Да, мужчина, белый, с черными пятнами.

— А-а, один из этих...

— Пригни голову.

Несколько минут мы стояли, согнувшись и прижавшись друг к другу. Полицейские бессмысленно суетились внизу, явно взволнованные тем, что оказались в центре невиданного происшествия, но совершенно не понимая, что делать.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Уайли, вдруг испугавшись, что упустил возможность сфотографировать кровь.

— Откуда я могу это знать, сидя здесь?

Потом снова раздалось несколько выстрелов, очень быстро и тревожно последовавших один за другим. Мы выглянули и увидели снайпера, высунувшегося над подоконником до плеч, но он тут же метнулся в сторону и исчез. Уайли навел фокус и начал снимать через широкоугольный объектив.

Бэгги со своими дружками сидел в барристерской, расположенной на верхнем этаже, но не прямо под куполом, а наискосок. Когда стрелок начал практиковаться в стрельбе по движущимся мишеням, они оказались скорее всего ближайшими к нему человеческими существами. После того как стрельба возобновилась в девятый или десятый раз, приятели, видимо, не на шутку испугались и, уверовав, что их вот-вот изрешетят, решили взять судьбу в собственные руки. Кое-как им удалось поднять давно присохшую раму единственного окна каморки. Мы с замиранием сердца наблюдали, как из образовавшейся щели был выброшен электрический шнур длиной футов в сорок, его конец почти достиг земли. Потом в зазоре между поднятой рамой и наружным кирпичным подоконником показалась правая нога Бэгги, а вслед за ней и все тучное колыхающееся тело. Разумеется, Бэгги настоял на том, чтобы лезть первым.

— О Господи! — выдохнул Уайли с каким-то даже ликованием и вскинул камеру. — Они же все пьяны в стельку.

Уцепившись за электрический провод, Бэгги со всей возможной для него отвагой вывалился из окна и начал спуск. Впрочем, слово «спуск» едва ли соответствовало его стратегии, которая была не совсем ясна. Казалось, руки беглеца примерзли к проводу, он боялся их передвинуть. Вероятно, в комнате оставалось еще много провода, и когорта Бэгги должна была, постепенно отпуская свой конец, медленно доставить товарища на землю.

Оттого, что руки его были высоко подняты над головой, брюки поддернулись чуть ли не до колен, обнажив белую кожу над носками, гармошкой собравшимися на щиколотках. Правда, ни до, ни во время, ни после инцидента со снайпером собственный внешний вид Бэгги ничуть не волновал.

Пока длилась пауза, он, медленно вращаясь, висел на проводе футах в тридцати от нижнего края рамы. В оконном проеме виднелся Майор, намертво вцепившийся в другой конец провода. Но у него, как известно, была лишь одна нога, и я опасался, что надолго его не хватит. Позади маячили еще две фигуры — предположительно Уобл Тэкет и Чик Эллиот, обычная покерная команда.

Уайли с трудом подавлял смех, все его тело сотрясалось. Всякий раз, когда наступала передышка, город вздыхал с облегчением в надежде, что стрельба больше не возобновится. Но она возобновлялась, и каждая новая серия выстрелов пугала пуще прежней.

Раздались два выстрела. Бэгги дернулся, будто в него попали, — хотя на самом деле снайпер не мог его даже видеть, — и от неожиданности Майор, видимо, слишком сильно припал на свою единственную ногу. Она не выдержала, подогнулась, Майор отпустил конец провода, и, отчаянно вопя, Бэгги, словно шлакобетонный блок, рухнул вниз, на густые самшитовые кусты, высаженные благодарными потомками вокруг памятника основателям Конфедерации. Кусты приняли груз и, спружинив наподобие трамплина, выбросили Бэгги на тротуар, где тот и шмякнулся, как дыня, став единственной жертвой достопамятного происшествия.

Я услышал отдаленные раскаты хохота.

Без какого бы то ни было сострадания Уайли запечатлел весь этот спектакль. Впоследствии его снимки много лет с большим успехом ходили по городу.

Бэгги долго не шевелился. Я услышал, как кто-то из полицейских внизу прокричал:

— Не трогайте сукина сына, пусть так и лежит!

— Пьяным всегда везет, — сказал Уайли, отсмеявшись.

В конце концов Бэгги удалось встать на четвереньки, и, преодолевая боль, он медленно, как сбитая грузовиком собака, пополз в кусты, спасшие ему жизнь, где и отлеживался, пока не кончился сыр-бор.

Через три дома от чайной была припаркована полицейская машина. Безумец выпустил по ней очередь, и, когда пуля попала в бензобак, мы сразу забыли о Бэгги: уровень опасности повысился. Из-под днища машины повалил густой дым, потом показались языки пламени. Снайпера это, судя по всему, воодушевило, и в течение нескольких следующих минут он палил только по автомобилям. Я боялся, что мой «спитфайр» окажется для него непреодолимым соблазном, но машина, видимо, показалась слишком мелкой мишенью.

Когда был открыт ответный огонь — двое из людей шерифа взобрались на крыши и стали стрелять по фонарю на куполе, — снайпер тут же нырнул под подоконник и вышел из игры.

— Я в него попал! — закричал с крыши один из помощников шерифа.

Мы подождали минут двадцать; все было тихо. Из-под кустов виднелись старые остроносые туфли и носки Бэгги — больше ничего. Время от времени Майор со стаканом в руке, выглядывая из окна, что-то кричал ему, возможно, умиравшему в самшитовых зарослях.

Несколько полицейских устремились в здание суда. Мы расслабились и уселись на балконе в креслах-качалках, не сводя, однако, бдительных взоров с купола. Болтун, Маргарет и Харди присоединились к нам. Из окна на первом этаже они тоже наблюдали за отважной вылазкой Бэгги. Но только Маргарет искренне беспокоилась, не пострадал ли наш товарищ.

Полицейская машина горела до тех пор, пока не прибыли пожарные и не потушили пламя. Распахнулась парадная дверь суда, несколько служащих, выйдя на крыльцо, принялись нервно дымить сигаретами. Двум помощникам шерифа удалось эвакуировать Бэгги из кустов. Он едва мог идти и явно страдал от боли. Его посадили в патрульную машину и увезли.

Потом мы увидели в окне фонаря еще одного помощника шерифа, и город понял, что опасность миновала. Мы впятером, как и все, кто оказался в тот момент в центре Клэнтона, поспешили к зданию суда.

Четвертый этаж был опечатан. Заседания отменены. Шериф Коули направил всех в нижний зал, пообещав провести брифинг. Входя, я заметил, как по коридору в сопровождении полицейского шествовали Майор, Чик Эллиот и Уобл Тэкет. Карточные партнеры были, без сомнения, пьяны и хохотали так, что едва не валились с ног.

Уайли отправился на разведку. Тело наверняка будут выносить из здания, и он хотел сфотографировать мертвого снайпера. Надо же, блондин с черным лицом и раскрашенной грудью — что бы все это значило?

* * *

Снайперы шерифа, по-видимому, промахнулись. Стрелок был опознан как Хенк Хатен, местный адвокат, который ассистировал Эрни Гэддису во время суда над Дэнни Пэджитом. Он оказался цел и невредим и был взят под стражу.

Когда шериф Коули сообщил нам это, мы были потрясены и озадачены. Для всех, взвинченных до предела, это было уж слишком неправдоподобно.

— Мистера Хатена обнаружили в колодце маленькой лестницы, ведущей к фонарю на куполе, — рассказывал Коули, но я был слишком ошеломлен, чтобы записывать. — Он не оказал сопротивления при аресте и сейчас находится в тюрьме.

— Что на нем было надето? — спросил кто-то.

— Ничего.

— Ничего?

— Абсолютно ничего. Лицо и грудь были вымазаны чем-то вроде гуталина, но в остальном он был гол, как новорожденный.

— А что у него было за оружие? — спросил я.

— Мы нашли две винтовки с оптическими прицелами. Это все, что я пока могу сообщить.

— Он что-нибудь сказал?

— Ни слова.

Уайли доложил мне, что Хенка завернули в какие-то простыни и запихнули на заднее сиденье патрульной машины. Несколько снимков сделать удалось, но он сомневался в успехе.

— Вокруг Хенка толпилось не меньше дюжины полицейских, — пожаловался он.

Мы отправились в больницу проведать Бэгги. Его жена работала там в отделении «Скорой помощи» ночной медсестрой, днем она отсыпалась. Кто-то позвонил ей, разбудил и попросил приехать. Когда мы встретились, она была в отвратительном настроении.

— Всего лишь рука сломана, — сообщила она, явно раздосадованная тем, что Бэгги не понес более сурового наказания. — Парочка царапин да синяков. Что дураку сделается!

Мы с Уайли переглянулись.

— Он был пьян? — спросила она.

Бэгги был пьян всегда.

— Не знаю, — ответил я. — Он вылез из окна в суде.

— О Господи! Конечно, пьян.

Я вкратце изложил ей историю побега, совершенного ее мужем под шквальным огнем, постаравшись придать рассказу героическое звучание.

— С четвертого этажа? — переспросила она.

— Да.

— Значит, играл в покер, надрался и сиганул из окна.

— Ну, в общем, так оно и было, — не удержался Уайли.

— Не совсем, — попытался я было поправить его, но она уже от нас отошла.

Когда нас допустили наконец в палату, Бэгги мирно храпел. Действие медикаментов наложилось на действие алкоголя, приведя его в полукоматозное состояние.

— Он еще пожалеет, что не уснул навечно, — шепнул мне Уайли.

И оказался прав. Легенда о Бэгги Попрыгунчике еще много лет передавалась из уст в уста. Уобл Тэкет клялся, что первым провод выпустил Чик Эллиот, Чик же возражал: сначала, мол, у Майора подогнулась нога, что вызвало цепную реакцию. Но город сразу же решил, что, кто бы ни отпустил провод первым, три идиота, которым Бэгги доверил страховать себя, нарочно уронили его в самшитовый куст.

* * *

Два дня спустя Хенка Хатена перевели в Уитфелд, в психиатрическую клинику штата, где ему предстояло провести несколько лет. Поначалу его обвиняли в намерении перестрелять пол-Клэнтона, но со временем обвинения отпали. Он доверительно сообщил Эрни Гэддису, что не стрелял в какого-то определенного человека и никому персонально не хотел причинить вреда, просто расстроился из-за того, что город не нашел в себе мужества осудить Дэнни Пэджита на смерть.

Позднее до Клэнтона докатился слух, будто Хенку официально поставили диагноз: тяжелая стадия шизофрении.

Уличный же приговор гласил: «Законченный кретин!»

В истории округа Форд еще никто и никогда не сходил с ума столь эффектно.

 

Глава 26

Через год после покупки газеты я послал Би-Би чек на пятьдесят пять тысяч долларов — ее кредит плюс десять процентов годовых. Ссужая мне деньги, бабушка ни слова не сказала о процентах, и никаких долговых обязательств я не подписывал. Десять — высоковатый процент, и я надеялся, что она от него откажется, поэтому, отослав чек, стал с замиранием сердца бегать к почтовому ящику. Примерно неделю спустя я нашел в нем письмо из Мемфиса.

"Дорогой Уильям!

Возвращаю твой чек, на который я не рассчитывала и в котором в настоящий момент не испытываю нужды. Если по какой-нибудь невероятной причине мне в будущем понадобятся деньги, мы вернемся к обсуждению этого вопроса. Однако твоя честность и состоятельность в денежных вопросах вызывает у меня чувство глубокого уважения. Я искренне горжусь тем, сколь многого ты добился всего за один год, и с восторгом рассказываю своим друзьям о твоих успехах в качестве издателя и редактора газеты.

Должна признаться, что, увидев тебя по возвращении из Сиракьюса, я беспокоилась: мне казалось, что тебе не хватает целеустремленности и ясного представления о будущем, кроме того, у тебя были слишком длинные волосы. Ты доказал, что я ошибалась, да к тому же еще и постригся (немного). А также стал одеваться как настоящий джентльмен и приобрел хорошие манеры.

Ты — единственное, что у меня есть, Уильям, и я нежно люблю тебя. Пожалуйста, пиши мне чаще.

С любовью,

твоя Би-Би.

P.S. Неужели этот несчастный действительно разделся донага и стал обстреливать город? Ну и персонажи там у вас!"

Первый муж Би-Би умер в 1924 году от какой-то экзотической болезни. После этого она вышла замуж за некоего разведенного хлопкоторговца, у них родился ребенок — моя бедная мать. Второй муж Би-Би, мой дед, скончался в 1938 году, оставив ей кругленькую сумму. На этом она свои брачные попытки завершила и последние тридцать с чем-то лет занималась лишь тем, что считала деньги, играла в бридж и путешествовала. Как единственному внуку, мне предстояло унаследовать все, чем она владела, хотя я понятия не имел, каковы истинные размеры ее состояния.

Так что, если Би-Би хотела получать от меня больше писем, она, разумеется, могла быть уверена, что будет их получать.

Я с удовольствием порвал чек, отправился в банк и взял у Стэна Аткаваджа кредит еще на пятьдесят тысяч. Харди где-то в Атланте присмотрел чуть подержанное типографское оборудование, и я купил его за сто восемь тысяч. Мы выкинули на помойку свой допотопный печатный станок и шагнули в двадцатый век. «Таймс» приобрела новый вид — гораздо более четкая печать, лучшее качество снимков, более современный макет. Наш тираж составлял около шести тысяч, и я предвидел его устойчивый и доходный рост. Выборы 1971 года, несомненно, тому способствовали.

* * *

Я был поражен количеством претендентов, баллотировавшихся на официальные должности в Миссисипи. Каждый округ был поделен на пять районов, и каждый район имел своего выборного констебля, носившего жетон, пистолет и форму из серии «сделай сам». Кроме того, если мог себе позволить — а возможность такая всегда находилась, — он устанавливал на крыше автомобиля проблесковый маячок и присваивал полномочия в любое время прищучивать любого за любое мыслимое и немыслимое нарушение. Никакой специальной подготовки не требовалось. Равно как и образования. И вообще ни намека на контроль со стороны окружного шерифа или шефа городской полиции, разве что жители могли выразить мнение о работе своего избранника раз в четыре года. Теоретически в обязанности констеблей входило лишь доставлять повестки и в случае необходимости препровождать свидетелей в суд, но, будучи избранными, большинство из них не могли устоять перед непреодолимым искушением напялить на себя кобуру и начать рыскать в поисках тех, кого можно арестовать.

Чем больше штрафов выписывал констебль водителям, тем больше он зарабатывал. Это была наполовину общественная работа с чисто номинальной зарплатой, но как минимум один из пяти констеблей округа старался жить за счет должности. И именно от него следовало ждать больше всего неприятностей.

Каждый район имел также своего мирового судью — должностное лицо безо всякого юридического образования. По крайней мере так было в 1971 году. Для этой работы тоже не требовалось не только диплома, но и опыта — лишь голоса избирателей. Мировой судья судил всех, кого приволакивал ему констебль, отношения между ними были деликатными и вызывали подозрения. Водители из других штатов, задержанные констеблем в округе Форд, обычно под любым предлогом приговаривались мировым судьей к штрафам.

В каждом округе имелись пять инспекторов — пять местных царьков, которые обладали всей полнотой власти. Тем, кто их поддерживал, они мостили дороги, чинили водопроводы, выделяли щебенку. Для своих врагов они не делали практически ничего. Все окружные указы утверждались советом инспекторов.

Каждый округ имел выборных шерифа, сборщика налогов, налогового инспектора, секретаря канцлерского суда и коронера. Сельские округа имели на уровне штата общего сенатора и общего члена палаты представителей. Еще в 1971 году в штате существовали должности уполномоченного по дорогам, уполномоченного по общественному обслуживанию, уполномоченного по сельскому хозяйству, казначея, аудитора, главного прокурора, вице-губернатора и губернатора.

Такая система казалась мне громоздкой и смехотворной до тех пор, пока кандидаты на все эти должности не начали давать в «Таймс» платную предвыборную рекламу. У особенно никудышного констебля в Четвертом районе (известном также под названием «Четвертая облав-зона») к концу января обнаружилось одиннадцать конкурентов. Большинство этих бедных парней робко входили в редакцию с текстами своих «обращений», от руки написанными их женами на листках, вырванных из блокнотов. Я терпеливо читал тексты, расшифровывая чудовищные почерки, редактировал, переводя на удобоваримый язык, потом получал деньги и печатал эти шедевры. Почти все без исключения начинались словами: «После многих месяцев раздумий и молитв...» или: «Огромное количество людей обратились ко мне с просьбой баллотироваться...»

К концу февраля весь округ жил предстоящими в августе выборами. У шерифа Коули было два конкурента, и еще двое грозились вступить в борьбу. Последний срок сдачи документов истекал в июне, а Коули пока ничего не предпринял. Это породило слухи, будто он не собирается выставлять свою кандидатуру.

Когда речь идет о местных выборах, воспламенить публику ничего не стоит.

* * *

Мисс Калли придерживалась старомодного убеждения, что посещать рестораны — значит попусту, а к тому же и греховно тратить время. Ее перечень возможных грехов был куда более длинным, чем у большинства людей, особенно у меня. Мне потребовалось почти полгода, чтобы уговорить ее пообедать со мной «У Клода» в один из наших традиционных четвергов. Я объяснил, что, поскольку платить буду я, она не бросает деньги на ветер и, следовательно, не совершает греха расточительства, а мне все равно: одним грехом больше, одним меньше. Обед вне дома, разумеется, был наименее тяжкой из моих провинностей перед Господом.

Я не боялся появиться в центре Клэнтона в обществе черной женщины. Мне было наплевать на пересуды. И меня не пугала перспектива оказаться единственным белым лицом «У Клода». Единственное, что меня заботило и едва не заставило отказаться от идеи, — это транспортировка мисс Калли до места и обратно в моем «спитфайре». Автомобиль не был рассчитан на таких корпулентных особ, как она.

У них с Исавом имелся старенький «бьюик», некогда вмещавший всех восьмерых детей. Прибавив со времени его приобретения фунтов сто, мисс Калли тем не менее и теперь с легкостью влезала на переднее сиденье.

Она не худела, и ее высокое давление, а также высокий уровень холестерина в крови тревожили детей. В свои шестьдесят она могла пока считаться женщиной здоровой, но неприятности грозно маячили на пороге.

Мы вышли на улицу, и мисс Калли заглянула в салон моей машины. Был март, погода стояла ветреная, с большой вероятностью дождя, поэтому я поднял верх. В таком виде моя двухместная кроха выглядела еще более миниатюрной.

— Не уверена, что у меня получится, — объявила мисс Калли.

Повторяю, у меня полгода ушло на уговоры, так что я не собирался жертвовать достигнутым. С большими сомнениями мисс Калли приблизилась к открытой мной со стороны пассажирского места дверце.

— У вас есть предложения? — спросила она.

— Да, попробуйте метод «с заднего конца».

Не сразу, но метод сработал, и, когда я занял водительское место, мы оказались тесно прижаты друг к другу плечами.

— Белые люди любят ездить на забавных машинах, — заметила она, напуганная так, словно ей предстояло впервые лететь на маленьком двухместном самолетике. Я выжал сцепление, включил передачу, и мы двинулись, разбрасывая гравий из-под колес и хохоча.

Припарковавшись перед своим офисом, я помог мисс Калли выйти из машины, что оказалось ничуть не проще, чем залезть в нее. Я представил ей Маргарет Райт, Дейви Болтуна Басса и устроил экскурсию по редакции. Ей хотелось посмотреть на наше новое типографское оборудование, потому что благодаря ему газета стала выглядеть намного лучше.

— А кто у вас отвечает за корректуру? — шепотом спросила она у меня.

— Вы, — ответил я. По ее подсчетам, теперь у нас в среднем бывало не более трех опечаток в номере. Мисс Калли по-прежнему каждый четверг вручала мне список.

Потом мы прогулялись вокруг площади и наконец вошли к Клоду — в кафе для черных, расположенное рядом с городской химчисткой. Клод держал это заведение много лет, и оно славилось лучшей в городе кухней. Никаких вольностей касательно меню он не признавал: здесь ели то, что ему заблагорассудится в этот день приготовить. По средам подавали сома, по пятницам — барбекю, но в остальные четыре дня недели нельзя было заранее знать, чем вас накормят, пока Клод не напишет этого мелом на доске, стоящей у входа. Он вышел нам навстречу в грязном фартуке и указал на столик у окна. Кафе было уже наполовину заполнено, мы ощутили на себе любопытные взгляды.

Как ни странно, мисс Калли никогда не видела Клода. Я-то думал, что все черные жители Клэнтона хоть раз в жизни сталкивались друг с другом, но мисс Калли объяснила мне, что в случае с Клодом это не так. Он жил в предместье, и по Нижнему городу ходил чудовищный слух, будто Клод не посещает церковь. Мисс Калли никогда не стремилась с ним познакомиться. Как-то раз оба присутствовали на одних похоронах, но так и не встретились.

Я представил их друг другу. Сопоставив имя с лицом, Клод сказал:

— А-а, семейство Раффинов! Все — доктора.

— Доктора наук, — поправила его мисс Калли.

Клод был горластым, грубым, кормил за деньги и не ходил в церковь, этого оказалось достаточно, чтобы мисс Калли мгновенно невзлюбила его. Он это почувствовал, но не обратил никакого внимания и отправился давать взбучку кому-то на кухне. Официантка принесла чай со льдом и хлеб из кукурузной муки. Ни то ни другое мисс Калли не понравилось. Чай, по ее словам, был слабый и почти не сладкий, а в хлебе не хватало соли, и подогрет он был всего лишь до комнатной температуры — непростительное упущение.

— Это ресторан, мисс Калли, — мягко сказал я, понизив голос. — Пожалуйста, не напрягайтесь.

— Я стараюсь.

— Нет, не стараетесь. Как же мы сможем получить удовольствие от обеда, если вы все время хмуритесь?

— У вас красивый галстук.

— Спасибо.

Мой усовершенствованный гардероб никого не радовал так, как мисс Калли. Негры любят хорошо одеваться и очень восприимчивы к веяниям моды, как-то объяснила она мне. Мисс Калли по-прежнему называла своих соплеменников «неграми».

На заре борьбы за гражданские права, в свете многочисленных сложных проблем, которые она поставила перед обществом, никто не знал, как следует называть черных. Люди постарше и обладающие чувством собственного достоинства, такие как мисс Калли, предпочитали, чтобы их называли «неграми». Ступенькой ниже их на социальной лестнице стояли «цветные».

Хоть я никогда не слышал, чтобы это слово употребляла мисс Калли, но нередко черные, принадлежащие к верхнему слою, называли тех, кто принадлежал к нижнему, «ниггерами».

Я пока не постиг всех этих тонкостей, поэтому придерживался наиболее безопасного — «черные». У тех, кто жил по мою сторону железной дороги, существовал отдельный словарь для описания чернокожих; приятных слов в этом словаре было кот наплакал.

В тот момент в заведении Клода я был единственным человеком с белой кожей, но это никого не смущало.

— Чт-вы-вс-буд-те-сть? — крикнул из-за стойки Клод. На выставленной у входа доске были обещаны: чили по-техасски, жареные цыплята и свиные отбивные. Мисс Калли не сомневалась, что цыплята и отбивные окажутся не заслуживающими похвалы, поэтому мы оба заказали чили.

Я получил отчет о состоянии сада-огорода. Всходы поздних овощей особенно удались. Они с Исавом готовились к посевной. «Альманах фермера» предрекал умеренно жаркое лето со средним количеством осадков — впрочем, он каждый год предрекал такую погоду, — и мисс Калли волновалась о том, чтобы можно было обедать на веранде, как положено. Я начал свои расспросы с Альберто, старшего, а полчаса спустя она закончила свой рассказ младшим, Сэмом. Он опять обретался в Милуоки, у Роберто, работал и учился по вечерам. У всех детей и внуков все было в порядке.

Ей хотелось поговорить о «бедном мистере Хенке Хатене». Мисс Калли хорошо запомнила его во время процесса, хотя он и не обращался непосредственно к жюри. Я сообщил ей последние новости: он живет теперь в комнате с мягкой обивкой, и там ему предстоит оставаться еще долго.

Ресторан быстро заполнялся посетителями. Клод со стопками наполненных едой тарелок обходил столы и говорил:

— Поели? Вам пора.

Мисс Калли сделала вид, будто обиделась, но Клод всегда славился тем, что торопил клиентов освобождать столики, как только они закончат есть. По пятницам, когда немногочисленные белые рисковали зайти к нему на барбекю, а свободных мест не было, он совал под нос посетителям часы и громко предупреждал:

— У вас двадцать минут.

Мисс Калли притворялась, будто ей не нравится все: сама идея, ресторан, дешевые скатерти, еда, Клод, цены, множество людей... Но это был своего рода спектакль. Втайне она ликовала: ее пригласил на обед хорошо одетый молодой белый мужчина. Никому из ее подруг не выпадала такая честь.

Когда я аккуратно извлекал ее из машины по возвращении в Нижний город, она достала из сумочки маленький листок бумаги. На этой неделе у нас оказалось всего две опечатки; странно, но обе обнаружились в разделе объявлений, которым ведала Маргарет.

Я проводил мисс Калли до дома.

— Это было недурно, вы не согласны? — спросил я.

— Мне очень понравилось. Спасибо. Придете в следующий четверг? — Она задавала этот вопрос каждую неделю. Ответ тоже был неизменным.

 

Глава 27

Четвертого июля в полдень термометр показывал сто один градус, а влажность и вовсе была невыносимой. Парад возглавлял мэр города, который еще не объявил о намерении куда-либо баллотироваться. Местные выборы и выборы на уровне штата предстояли в 1971 году. Президентская гонка — в 1972-м. Выборы в судебные органы — в 1973-м. Муниципальные — в 1974-м. Голосовать жители штата Миссисипи обожают почти так же, как ходить на футбол.

Мэр сидел на заднем сиденье «корвета» выпуска 1962 года и горстями бросал конфеты в толпы детей, облепивших тротуары вокруг площади. За мэром ехали два открытых грузовика со школьными оркестрами — клэнтонским и из Карауэя, потом — бойскауты, затейники-шрайнеры на детских мопедах, новая пожарная машина, дюжина красочно убранных открытых платформ, отряд конных полицейских, ветераны всех войн текущего столетия, кавалькада новеньких автомобилей от автосалона Форда и три отремонтированных трактора фирмы «Джон Дир». Один из них вел присяжный номер восемь, мистер Мо Тиле. Тылы колонны охраняла вереница начищенных до блеска полицейских машин, как городских, так и окружных.

Я наблюдал за парадом с балкона четвертого этажа «Секьюрити банка». Стэн Аткавадж устраивал там ежегодный прием. Поскольку я был должен банку солидную сумму, меня пригласили выпить лимонада и посмотреть празднество.

По какой-то причине — какой именно, никто не мог вспомнить, — за выступления отвечали члены «Ротари-клуба». Они поставили открытую платформу рядом с памятником воину-конфедерату и украсили ее тюками спрессованного сена, а также красными, белыми и синими флагами. Когда торжественный марш завершился, плотная толпа участников обступила платформу и застыла в ожидании. Даже стародавняя показательная казнь на площади не могла бы собрать аудиторию, более исполненную предвкушения.

Мистер Мервин Битс, президент «Ротари-клуба», подошел к микрофону и поприветствовал публику. Любое общественное мероприятие в Клэнтоне предварял молебен. В соответствии с новыми веяниями десегрегации мистер Битс пригласил провести его преподобного Терстона Смолла, настоятеля церкви, к которой принадлежала мисс Калли. По наблюдениям Стэна, на этот раз в центре собралось гораздо больше черных, чем обычно.

Перед лицом такого скопления народа, преподобный Смолл не мог ограничиться лишь кратким словом. Минимум дважды он вознес молитву Господу, прося благословить всех и вся. Громкоговорители, развешанные на столбах вокруг здания суда, разносили его голос по всей центральной части города.

Первым кандидатом был Тимми Джо Баллок, испуганный молодой человек из Четвертой облав-зоны, который желал стать констеблем. Он пересек платформу так, словно это были хлипкие сходни, и, оказавшись перед микрофоном, лицом к лицу с толпой, едва не хлопнулся в обморок. С трудом выговорив собственное имя, он достал из кармана заготовленную речь. Читал он, видимо, отнюдь не бегло, но за десять отведенных ему и показавшихся нескончаемо долгими минут сумел коснуться роста уровня преступности, недавнего суда над убийцей и инцидента со снайпером. Как выяснилось, Баллок не любил убийц и особенно отрицательно относился к снайперам. Он пообещал приложить все силы, чтобы защитить нас от обоих этих зол.

Аплодисменты по окончании речи были весьма жидкими. Но как бы то ни было, Тимми себя продемонстрировал. Двадцать два человека претендовали на должности констеблей в пяти районах округа, однако лишь у семи хватило храбрости предстать перед избирателями. Когда с констеблями и мировыми судьями было покончено, Вуди Гейтс в сопровождении ансамбля «Кантри бойз» исполнил несколько мелодий в стиле блуграсс. Публика была чрезвычайно благодарна за передышку.

На лужайке перед зданием суда вовсю торговали едой и прохладительными напитками. Клуб «Лайон» угощал охлажденными дыням