Последний присяжный

Гришем Джон

Часть вторая

 

 

Глава 21

Безоговорочным предписанием, не оставлявшим места для сомнений и проволочек, Верховный суд распорядился немедленно ввести в действие систему смешанного школьного обучения. Больше никаких отсрочек, никаких апелляций, никаких обещаний. Перспектива безотлагательной интеграции повергла Клэнтон, как и все остальные города Юга, в шок.

Гарри Рекс принес мне официальный текст предписания и постарался объяснить все тонкости. Впрочем, особых сложностей для понимания он и не представлял. Все школьные администрации обязаны были срочно приступить к проведению в жизнь плана десегрегации.

— Это значительно повысит ваш тираж, — предсказал Гарри Рекс, жуя свою незажженную сигару.

Повсюду в городе тут же стали организовываться митинги, я освещал их в газете. Однажды жарким вечером в середине июля такой публичный сход проходил в гимнастическом зале одной из школ. Зал оказался битком набит взволнованными родителями. Уолтер Салливан, юрисконсульт «Таймс», был также поверенным в делах школьного совета. Он-то, не будучи лицом выборным, и держал в основном трибуну. Политики предпочитали прятаться за его спиной. Мистер Салливан без обиняков сообщил, что через полтора месяца, когда начнутся занятия, школьная система округа Форд будет полностью десегрегирована.

Собрание в школе для черных на Берли-стрит было менее многочисленным. Мы с Бэгги посетили и его, прихватив с собой Уайли Мика, чтобы сделать несколько снимков. И здесь мистер Салливан объяснил присутствовавшим, что предстоит. Его речь дважды прерывалась аплодисментами.

Разница между двумя этими собраниями поражала. Белые родители были рассержены и напуганы наступлением рокового дня, я видел даже плачущих матерей. В «черной» школе царила атмосфера триумфа. Здесь родители тоже были озабочены, но и воодушевлены тем, что их дети наконец получат возможность посещать хорошие школы. Хотя до приличных жилищных условий, достойной работы и удовлетворительного медицинского обслуживания было еще ой как далеко, интеграция в государственную систему образования представляла собой огромный шаг вперед на пути их борьбы за гражданские права.

Мисс Калли и Исав тоже явились на собрание. Соседи оказывали им знаки глубокого уважения, ведь еще шесть лет назад они отдали Сэма в белую школу, которая в те времена была для черного ребенка все равно что клетка со львами. В течение трех лет он был там единственным черным учеником, и семье пришлось дорого заплатить за это. Однако теперь казалось, по крайней мере им самим, что страдания были не напрасны. Спросить у Сэма, так ли это, возможности не представлялось, поскольку его здесь не было.

Еще одно собрание — только белых горожан, принадлежащих к верхушке среднего класса, — состоялось в Первой баптистской церкви. Организаторы этого митинга еще раньше начали сбор средств на строительство частной привилегированной школы, теперь же создание фонда внезапно стало насущной и безотлагательной необходимостью. Присутствовали несколько врачей и адвокатов, а также большинство членов престижных загородных клубов. Их дети, судя по всему, были слишком хороши, чтобы ходить в школу вместе с черными.

Очень быстро было решено уже к началу учебного года открыть школу в заброшенной фабрике на южной окраине города, сняв помещение на год или два, до тех пор, пока не будет построено новое здание. А между тем организаторы наспех собирали деньги на оплату учителей и закупку учебников, хотя гораздо больше, чем потребность избежать совместного обучения белых детей с черными, их волновала судьба футбольной команды. Порой участники собрания прямо-таки впадали в истерику, будто бы на три четверти процентов белая школьная система грозила их детям смертельной опасностью.

Я написал длинные репортажи, снабдив их крупными заголовками. Гарри Рекс оказался прав: наши продажи увеличились. К концу июля 1970 года тираж «Таймс» перевалил за пять тысяч — прежде такое показалось бы невероятным. После дела Роды Кассело и кампании школьной десегрегации я начал понимать то, что втолковывал мне в Сиракьюсе Ник Динер: «Хороший маленький еженедельник в провинциальном городке печатает не статьи, он печатает деньги».

Мне требовались новости, а Клэнтон поставлял их недостаточно. Когда случались недели затишья, я печатал напыщенные статьи об апелляциях, которые подавали Пэджиты. Обычно, помещенные в подвальном отделе первой полосы, они звучали так, словно парня могли с минуты на минуту выпустить из Парчмена, но едва ли моих читателей это продолжало волновать. Однако в начале августа газета пережила новый бум: Дейви Басс Болтун открыл мне глаза на специфику традиций школьного футбола.

Уилсон Коудл спортом не интересовался. Это оставалось бы его личным делом, если бы все остальное население Клэнтона каждый пятничный вечер не жило исключительно успехами и заботами местных «Пантер». Коудл задвигал Басса с его репортажами на последнюю страницу и почти никогда не публиковал спортивных снимков. Я же почуял запах денег, и «Пантеры» стали у меня героями первой полосы.

* * *

Мою собственную футбольную карьеру прервал в девятом классе садист — отставной морской пехотинец, которого почему-то наняли нас тренировать. Мемфис в августе — это сплошной тропический кошмар; в это время года какие бы то ни было занятия футболом должны быть вообще категорически запрещены. Тем не менее я вместе с товарищами наматывал круги по тренировочному полю в полной амуниции, включая шлем, при девяноста пяти градусах жары и чудовищной влажности, а тренер по некой загадочной причине запрещал нам пить. Рядом находились теннисные корты, и однажды, после того как меня из-за перегрева вывернуло наизнанку, я заглянул туда. Две девушки и два юноши перебрасывались мячами. Присутствие девушек делало картину весьма привлекательной, но что по-настоящему заворожило меня, так это большие бутылки с холодной водой, которую игроки пили, когда им хотелось.

Я распрощался с футболом, сменив его на теннис и девушек, и ни разу в жизни об этом не пожалел. В моей школе матчи проводились по субботам после полудня, поэтому я в отличие от практически всего остального населения округа не был адептом религии Пятничного Вечернего Футбола.

Теперь, однако, с готовностью стал ее новообращенным приверженцем.

* * *

Когда «Пантеры» собрались на первую тренировку, Болтун и Уайли отправились делать репортаж. Мы опубликовали на первой полосе большую фотографию, на которой были запечатлены четыре футболиста: два белых и два черных, а также еще одну, представлявшую тренерский состав, в который входил и один черный. Басс написал репортаж на несколько столбцов об игроках и радужных перспективах команды, несмотря на то что шла лишь первая неделя тренировок.

Начало учебного года получило широкое отражение в газете: интервью с учениками, учителями, представителями администрации и реплика от редакции, выражавшая безоговорочно одобрительную позицию по отношению к десегрегации. Надо отдать должное Клэнтону: город удержался от расовых волнений, которые в связи с началом занятий прокатились по всему Югу.

«Таймс» публиковала пространные материалы о капитанах болельщиков, участниках оркестра, командах младшей лиги — словом, обо всем, что только приходило нам в голову. И каждая история сопровождалась несколькими фотографиями. Не знаю, были ли дети, не попавшие на страницы нашей газеты, но если и были, то совсем немного.

Первый «домашний» матч «Пантеры» провели с командой соседей из Карауэя. Городок, как известно, меньше Клэнтона, зато его футбольной команде посчастливилось иметь гораздо лучшего тренера. Мы сидели вместе с Гарри Рексом и орали до хрипоты. На трибунах был аншлаг, большинство зрителей составляли белые. И — о чудо! — те самые белые, которые столь пламенно протестовали против смешанного обучения, на период игры абсолютно преобразились. В тот день на поле блистал Рики Паттерсон, ставший новой звездой. Этот черный парнишка не был великаном, но умел летать. В первом же тайме, получив первый же пас, он птицей пролетел восемьдесят ярдов и послал мяч за ворота противника. Во втором сделал то же самое с сорока пяти ярдов. И с того момента, стоило мячу оказаться в его руках, трибуны вскакивали и начинали вопить изо всех сил. Всего через полтора месяца после того, как город потрясло и повергло в ужас предписание о десегрегации, я увидел узколобых, нетерпимых провинциалов орущими как одержимые и прыгающими до небес каждый раз, когда мяч получала черная звезда.

Клэнтон выиграл со счетом 34:40, и мы не поскупились на беззастенчивые эпитеты в своем репортаже. Материал занял всю первую полосу. Мы учредили премию в сто долларов лучшему игроку недели, для чего обратились в некий фонд, концов которого, впрочем, не могли сыскать несколько месяцев. Нашим первым лауреатом стал Рики, что повлекло за собой еще одно интервью с еще одним портретом.

Когда команда Клэнтона выиграла первые четыре игры, «Таймс» сделала все, чтобы взвинтить публику еще больше. Тираж достиг пяти с половиной тысяч экземпляров.

* * *

Однажды жарким сентябрьским днем я шел вдоль площади, направляясь из редакции в банк. На мне была моя привычная одежда: вылинявшие джинсы, мятая хлопковая рубашка с пуговками на воротнике и подвернутыми рукавами, мокасины на босу ногу. Мне было уже двадцать четыре года. Являясь владельцем собственного дела, я начинал постепенно отходить от студенческого образа мыслей и подумывать о карьере. Однако делал это очень неторопливо. У меня все еще были длинные волосы, и одевался я как студент. В общем-то меня мало заботило, что я ношу и какое произвожу впечатление.

Мою беспечность, как выяснилось, разделяли не все.

Мистер Митло, стоявший на тротуаре, схватил меня за руку и затащил в свою галантерею.

— Я вас поджидал, — сообщил он с сильным, экзотическим для Клэнтона акцентом.

Венгр по происхождению, он любил живописать историю своего бегства из Европы, где у него остался ребенок. Или даже два. Я собирался написать о нем очерк из задуманного цикла «Люди нашего города», как только завершится футбольный сезон.

— Вы только посмотрите на себя! — сокрушенно-презрительно сказал он, когда я очутился внутри магазина возле стойки со свисающими с нее поясами. При этом мистер Митло улыбался. Когда общаешься с иностранцем, нетрудно ошибиться, приняв за грубость некую национальную особенность поведения.

Я постарался посмотреть на себя со стороны. Какие, собственно, проблемы?

Оказалось, что проблем много.

— Вы человек интеллектуального труда, — сообщил он мне. — Важное лицо в городе. А одеваетесь как... э-э... — Он поскреб бороду, подыскивая подходящее слово.

— Как студент, — подсказал я.

— Нет, — возразил он, покачав указательным пальцем, что, видимо, должно было означать: «Куда там, ни один студент не выглядит так плохо, как вы». Так и не найдя нужного слова, мистер Митло продолжил лекцию: — Вы же занимаете уникальное положение. Ну, прикиньте, сколько еще человек в городе имеют свою газету? Вы образованны — это тоже редкость в здешних краях. И вы с Севера?! Да, вы молоды, но вам не следует выглядеть таким... таким незрелым. Мы должны поработать над вашим имиджем.

И мы приступили к работе. Выбора у меня не было: Митло заваливал «Таймс» рекламой, поэтому я, конечно, не мог послать его куда подальше. К тому же в его словах был здравый смысл. Студенческие времена миновали, революция в прошлом. Мне удалось избежать Вьетнама, бурные шестидесятые тоже остались позади, и хотя я не был еще готов жениться и обзавестись детьми, но начинал все же осознавать свой возраст.

— Вы должны носить костюмы, — решил он и направился к стендам с одеждой. Митло был известен тем, что мог подойти к президенту банка и в присутствии посторонних указать на то, что его рубашка не подходит к костюму или что у него слишком тусклый галстук. С Гарри Рексом, как нетрудно догадаться, они не ладили.

Я не был расположен носить серые костюмы и остроносые туфли. Однако он вытащил голубой костюм из легкой шелковистой ткани в рубчик, снял с полки белую рубашку, потом решительно проследовал к стойке с галстуками и выбрал весьма элегантный, в красно-золотистую полосу.

— Примерьте-ка вот это, — велел мистер Митло, завершив отбор. — Пройдите туда. — Он указал на примерочную кабинку. Слава Богу, магазин был пуст в тот момент, так что выбора у меня, повторяю, не оставалось.

С галстуком я по причине отсутствия практики никак не мог справиться. Митло протянул руки к моей шее и умелыми движениями в момент завязал его.

— Намного лучше, — сказал он, оглядев меня, как оглядывают готовое изделие. Я не был в этом уверен даже после долгого изучения себя в зеркале, однако разительная перемена собственного облика меня удивила. Костюм выявил индивидуальность.

Хотел я того или нет, но одежду пришлось купить. Мне предстояло носить это теперь по меньшей мере раз в неделю.

В качестве завершающего штриха Митло нашел белую шляпу-панаму, которая налезла, как ни странно, на мою взлохмаченную макушку. Приноравливая панаму так и сяк, он случайно потянул выбивавшийся из-за моего уха вихор и сказал:

— Слишком много волос. Вы же человек интеллектуального труда. Подстригитесь.

Митло оставил вещи у себя, чтобы сделать небольшую подгонку брюк и отутюжить рубашку, и на следующий день я явился за своим новым обмундированием. Я намеревался просто забрать обнову, отнести домой, потом дождаться выходного дня, когда в городе будет поменьше народу, надеть ее и проследовать прямиком в магазин Митло, чтобы продемонстрировать ему результат его усилий в действии.

Но у него, как выяснилось, были совсем другие планы. Митло настоял, чтобы я снова примерил костюм, после чего убедительно попросил меня сделать круг по площади и послушать комплименты.

— Я очень спешу, — попытался отговориться я. Шло заседание арбитражного суда, и в центре было полно народу.

— Я настаиваю, — решительно заявил поборник хорошего тона, ткнув в меня указательным пальцем и давая понять, что не потерпит возражений.

Он нахлобучил на меня панаму, в качестве завершающего штриха сунул мне в рот длинную черную сигару, которую сам заботливо обрезал, и поднес к ней зажженную спичку.

— Вот это достойный образ, — гордо сказал он, окинув меня одобрительным взглядом. — Настоящий — и единственный в городе — редактор газеты. А теперь ступайте.

Я прошел половину квартала, прежде чем меня начали узнавать. Два фермера, топтавшиеся у входа в продовольственный магазин, выразительно посмотрели на меня — ну и ладно, мне тоже не нравилось, как они одеты. С этой сигарой в зубах я чувствовал себя Гарри Рексом. Хотя моя дымилась, причем весьма интенсивно. Мимо его офиса я постарался пробежать бегом. Миссис Глэдис Уилкинс, женщина лет сорока, очень хорошенькая и всегда элегантно одетая, руководила страховым агентством мужа. Увидев меня, она замерла как вкопанная и сказала:

— Посмотрите-ка, Уилли Трейнор. Изысканно выглядите!

— Благодарю вас.

— Напоминаете Марка Твена.

Я пошел дальше, чувствуя себя чуть получше. Два секретаря внимательно оглядели меня, один из них сказал вслед:

— Отличный галстук.

Миссис Клер Рут Сигрейвз остановила меня и принялась подробно обсуждать какую-то публикацию многомесячной давности, о которой я уже забыл, разглядывая при этом мой костюм, галстук и шляпу, она не возражала даже против сигары.

— Вы замечательно выглядите, мистер Трейнор, — заключила она и тут же смутилась от собственного простодушия. Обходя площадь далее, я все более замедлял шаг и постепенно пришел к выводу, что Митло был прав. Я занимаюсь интеллектуальным трудом, я издатель, важная в Клэнтоне птица, независимо оттого, чувствую ли я себя таковой, и этот новый облик вполне соответствует моему положению.

Вот только надо будет найти сигары полегче: к моменту окончания тура по площади у меня кружилась голова. Пришлось присесть.

Мистер Митло велел принести еще один голубой и два светло-серых костюма. Он считал, что мой гардероб должен быть не темным, как у адвокатов и банкиров, а светлым, современным и немного нетрадиционным, и пообещал к осенне-зимнему сезону раздобыть для меня несколько эксклюзивных галстуков и подходящие костюмные ткани.

Через месяц Клэнтон уже привык к новому персонажу своей главной площади. На меня стали обращать внимание, особенно представительницы слабого пола. Правда, Гарри Рекс посмеивался надо мной, ну и что — уж сам-то он одевался, прямо скажем, комично.

Зато дамы мой новый облик одобряли.

 

Глава 22

В конце сентября за одну неделю произошло два знаменательных и печальных события. Первое — кончина мистера Уилсона Коудла. Он умер дома, в одиночестве, в спальне, где заперся навсегда в тот самый день, когда в последний раз покинул редакцию «Таймс». Как ни странно, за те полгода, что владел газетой, я ни разу не поговорил с прежним редактором. Впрочем, я был слишком занят, чтобы думать об условностях, а в советах Пятна определенно не нуждался. Печально, но, насколько мне было известно, никто другой тоже не виделся и не разговаривал с ним в течение последних шести месяцев.

Пятно умер в четверг, хоронили его в субботу. В пятницу я примчался к мистеру Митло, и мы устроили очередной сеанс комплектации моего гардероба, выбирая траурный костюм, подобающий персоне моего ранга. Митло настоял на черном, нашелся у него, разумеется, и идеально подходящий к случаю галстук: узкий, в черно-бордовую полосу, в высшей степени достойный и очень респектабельный. Когда, повязав его, он повернул меня лицом к зеркалу, я вынужден был признать, что образ получился впечатляющий. Затем Митло достал мягкую черную фетровую шляпу из собственной коллекции и любезно одолжил мне ее на церемонию похорон. Он любил повторять: позор, что американские мужчины перестали носить шляпы.

И наконец — последняя деталь: блестящая трость из черного дерева. Когда он извлек ее на свет, я насторожился.

— Мне не нужна палка! — выпалил я, что прозвучало глуповато.

— Это прогулочная трость, — важно пояснил он, вручая мне старомодный аксессуар.

— Какая разница?

Тут Митло с готовностью пустился в длинный замысловатый рассказ о ключевой роли прогулочных тростей в эволюции современного мужского европейского костюма. Он говорил со страстью, и чем больше вдохновлялся, тем сильнее проступал его акцент и тем меньше я его понимал. Чтобы заткнуть его, я взял палку.

На следующий день, когда я вошел в методистскую церковь, где проходило отпевание, все дамы уставились на меня. Кое-кто из мужчин — тоже, удивляясь, видимо, какого черта я напялил черную шляпу и взял трость. Шепотом, достаточно громким, чтобы я мог разобрать, Стэн Аткавадж, мой банкир, произнес у меня за спиной:

— Уж не собирается ли он спеть и сплясать для нас?

— Опять ошивался у Митло, — подхватил кто-то тоже шепотом.

Я нечаянно стукнул тростью о спинку впереди стоящей скамьи, и скорбящие вздрогнули. Честно признаться, я не знал, куда положено девать трость, сидя в церкви на отпевании, поэтому зажал ее коленями, на одно из которых положил шляпу. Видимо, мне удалось остаться в образе, поскольку Митло, который, само собой, был здесь — я заметил его, оглянувшись, — одобрительно кивнул.

Хор затянул «Удивительную благодать», мы все погрузились в глубокую скорбь. Потом преподобный Клинкскейл напомнил этапы жизни мистера Коудла: родился в 1896-м, единственный ребенок всеми обожаемой мисс Эммы Коудл, бездетный вдовец, ветеран Первой мировой и в течение полувека бессменный редактор нашего окружного еженедельника, возведший некролог в ранг настоящего искусства, о чем всегда будут с благодарностью помнить его земляки.

Преподобный еще немного поговорил о достоинствах Коудла, после чего монотонную речь сменила сольная партия сопрано. Это были четвертые похороны с тех пор, как я поселился в Клэнтоне. До того, если не считать похорон моей матери, я ни разу на траурных церемониях не присутствовал. В маленьком провинциальном городе похороны являлись событием общественной значимости, и мне нередко доводилось слышать перлы вроде: «Ах, какие прелестные были похороны!», или: «Пока, встретимся на похоронах», или мое любимое: «Ей бы так понравилось!»

«Ей» — это, разумеется, покойнице.

Люди бросали работу и надевали лучшие праздничные наряды. Если вы не посещали похорон, вас считали подозрительно странной личностью. Поскольку странностей у меня и без того хватало, я был решительно настроен оказывать покойным подобающие почести.

* * *

Вторая смерть произошла в день похорон, поздно вечером, и, услышав о ней в понедельник, я счел разумным вернуться домой за пистолетом.

Малкольм Винс получил две пули в голову, выйдя из какого-то кабака в захолустном районе округа Тишоминго. В округе действовал «сухой закон», питейное заведение было нелегальным, поэтому и находилось в такой глуши.

Очевидцев убийства не нашлось. Малкольм пил пиво и перекидывался в картишки, вел себя прилично и тихо, никаких неприятностей никому не доставлял. Два его знакомых сообщили полиции, что он ушел один около одиннадцати вечера, проведя в заведении часа три, был в хорошем настроении и совсем не пьян. Попрощался с ними, ступил за дверь, а через несколько секунд раздались выстрелы. Свидетели почти не сомневались, что Малкольм вооружен не был.

Кабак стоял на границе штата, в конце грунтовой дороги. На подъезде к нему, в четверти мили, имелся пост вооруженной охраны. Теоретически задача охранника состояла в том, чтобы предупреждать хозяина, если в сторону заведения будут направляться полицейские или еще какие-нибудь нежелательные личности. Тишоминго граничит с Алабамой, между местными жителями и гангстерами, обретавшимися по ту сторону границы, издавна существовала вражда. Подобные кабаки были любимым местом выяснения отношений и улаживания споров. Охранник слышал выстрелы, унесшие жизнь Малкольма, но был уверен, что ни одна машина не проезжала с тех пор по вверенной ему дороге, а иных возможностей покинуть место преступления здесь не имелось.

Значит, тот, кто убил Малкольма, пришел из лесу, пешком и, совершив свое черное дело, скрылся тем же путем. Я поговорил с шерифом округа Тишоминго. По его мнению, некто охотился за Малкольмом. Происшедшее, конечно же, не было заурядной пьяной разборкой.

— У вас есть предположения, кто мог охотиться за мистером Винсом? — спросил я, отчаянно надеясь, что Малкольм нажил себе врагов за последние два часа жизни.

— Никаких, — ответил шериф. — Этот парень прожил здесь совсем недолго.

Два дня я носил револьвер в кармане, потом, как и в прошлый раз, мне это надоело. Если бы Пэджиты поставили себе цель добраться до меня, или до кого-то из присяжных, или до судьи Лупаса, или до Эрни Гэддиса, или до кого-нибудь еще, кого они сочли виновным в том, что Дэнни осудили, едва ли в моих силах их остановить.

* * *

На следующей неделе большая часть материалов в газете была посвящена мистеру Уилсону Коудлу. Я извлек из архива несколько давних фотографий и раскидал их по первой полосе. Мы напечатали историю его жизни, воспоминания друзей, множество выражений соболезнования (платных). На основе всего этого я скомпилировал самый длинный за всю историю существования газеты некролог.

Пятно его заслужил.

Что делать с Малкольмом Винсом, я, честно говоря, не знал. Этот человек не являлся жителем округа Форд, поэтому официальных оснований печатать его некролог не было. Однако мы стремились гибко применять свои правила. Выдающиеся граждане округа, даже покинув его, сохраняли право на некролог, разумеется, если было что сказать о покойном. Человек, недолго пробывший в округе, не имевший здесь корней или не внесший вклада в его историю, такой чести не удостаивался. Малкольм Винс был как раз из таких.

Если сделать акцент на факте его гибели, Пэджитам это окажется на руку, они продолжат свои акции устрашения, будут и впредь запугивать нас. (Никто из тех, кто знал об убийстве Винса, не сомневался, что это работа Пэджитов.) Если проигнорировать факт убийства, меня сочтут трусом, пренебрегающим профессиональной ответственностью. Бэгги считал, что это тема для первой полосы, но, когда мемориальные материалы о мистере Коудле были сверстаны, оказалось, что на ней не осталось места, и я поместил материал в верхней части третьей страницы под заголовком «СВИДЕТЕЛЬ ПО ДЕЛУ ДЭННИ ПЭДЖИТА УБИТ В ОКРУГЕ ТИШОМИНГО». Сначала я думал озаглавить ее «МАЛКОЛЬМ ВИНС УБИТ В ОКРУГЕ ТИШОМИНГО», но Бэгги настоял, чтобы в заголовке рядом со словом «убит» упоминалось имя Пэджита. В статье было триста слов.

Я съездил в Коринф на разведку. Гарри Рекс снабдил меня сведениями об адвокате Малкольма, местном деятеле по имени Пад Перримен, которому якобы предстояло представлять интересы Винса в бракоразводном процессе. Его контора находилась на Мейн-стрит, между парикмахерской и китайской белошвейной мастерской. Открыв дверь, я сразу понял, что мистер Перримен — наименее успешный адвокат из всех, с которыми мне доводилось встречаться. В офисе витал дух проигранных дел, недовольных клиентов и неоплаченных счетов. Ковер на полу был засаленный и протертый. Мебель — пятидесятых годов. В воздухе, в опасной близости от моего темени, плавали слоистые облака старого и «свежего» табачного дыма.

В самом облике мистера Перримена тоже не наблюдалось ни малейших признаков процветания: лет сорока пяти, с огромным животом, неопрятный, небритый, с покрасневшими глазами. Последнее похмелье явно еще не выветрилось из его организма. Он сообщил мне, что специализируется на разводах и имущественных спорах, видимо, посчитав, что это должно произвести впечатление. Одно из двух: либо он мало брал за услуги, либо у его клиентов было недостаточно имущества, о котором можно было вести споры.

В последний раз он видел Малкольма больше месяца тому назад, поведал Пад, перерывая залежи бумаг на столе в поисках нужной папки. Дело о разводе так и не было открыто. Его старания прийти к соглашению с адвокатом Лидии ни к чему не привели.

— Она выпорхнула из курятника.

— Прошу прощения?

— Смылась. Сложила вещички после вашего суда и — поминай как звали. Прихватила мальца и исчезла.

Мне, в сущности, было все равно, что случилось с Лидией. Гораздо больше меня занимало, кто убил Малкольма. Пад выдвинул несколько вялых предположений, но все они рассыпались после нескольких уточняющих вопросов. Пад напоминал мне Бэгги — торговец местными сплетнями, который, не услышав ни одной в течение часа, начинает сам что-нибудь сочинять.

У Лидии не было ни дружков, ни братьев — никого, кто мог бы стрелять в Малкольма в пылу бракоразводной свары. Тем более что свара даже и не началась.

Мистер Перримен производил впечатление человека, предпочитающего с утра до вечера судачить и распространять враки вместо того, чтобы заниматься адвокатской практикой. Пробыв в его конторе почти час, я с облегчением вышел на улицу и вдохнул свежего воздуха.

Потом я проехал тридцать миль до Юки, административного центра Тишоминго, где нашел шерифа Спиннера как раз в тот момент, когда тот собирался на обед, коим мне пришлось его угостить. В переполненном кафе, расправляясь с жареным цыпленком, он сообщил мне последние новости по делу об убийстве. Выстрел был произведен точно в цель человеком, который хорошо знал местность. Они ничего не нашли — ни следов, ни гильз, ничего. Стреляли из «магнума» сорок четвертого калибра, две пули практически снесли Малкольму голову. Для большего эффекта шериф важно достал из кобуры свой пистолет и передал его мне.

— Вот сорок четвертый калибр, — сказал он. Пистолет был вдвое тяжелее моего скромного оружия. Мой и до того скудный аппетит при виде этой пушки пропал начисто.

Следователи поговорили со всеми знакомыми Винса, каких сумели обнаружить. В здешних краях Малкольм прожил всего пять месяцев. У него не было никаких неприятностей с законом: он никогда не подвергался аресту, не участвовал в драках, волнениях или пьяных разборках, не был азартным игроком. Раз в неделю посещал кабачок, где пил только пиво, перекидывался в картишки — ставки были маленькие — и никогда даже голоса не повышал. У него не нашли ни долговых расписок, ни счетов, просроченных более чем на два месяца. Винс не был замечен в незаконных связях, так что ревнивые мужья за ним не гонялись.

— Не могу обнаружить мотива, — признался шериф. — Какое-то бессмысленное убийство.

Я поведал ему об участии Малкольма в суде над Дэнни Пэджитом и о том, как Дэнни угрожал присяжным. Спиннер внимательно выслушал меня и ничего не сказал. У меня сложилось отчетливое ощущение, что он предпочитает оставаться в границах округа Тишоминго и не иметь ничего общего с Пэджитами.

— Вот вам и мотив, — закончил я.

— Месть?

— Конечно. Это грязные люди.

— О, я о них наслышан. Нам повезло, что мы не участвовали в том жюри, не так ли?

Всю обратную дорогу до Клэнтона я не мог забыть выражение лица, с которым шериф это произнес. От напыщенности грозного стража закона в нем не осталось и следа. Спиннер неподдельно радовался тому, что от Клэнтона его отделяют два округа и что Пэджиты не имеют к нему никакого касательства.

Расследование зашло в тупик. Дело в конце концов было закрыто.

 

Глава 23

Единственным евреем в Клэнтоне был мистер Харви Кон, шустрый человечек, уже несколько десятилетий продававший обувь и сумки местным дамам. Его магазин располагался на площади, по соседству с адвокатской конторой Салливана, в ряду зданий, которые он прикупил в эпоху Великой депрессии. Кон был вдовцом, дети, окончив школу, разлетелись из родного гнезда. Раз в месяц он ездил в Тьюпело помолиться: там находилась ближайшая синагога.

Ассортимент его магазина тяготел к верхнему уровню рыночного спектра, что было несколько нелепо в таком маленьком городе. Немногие богатые клэнтонские дамы предпочитали делать покупки в Мемфисе, где можно было приобрести такой же товар подороже, чтобы иметь возможность дома хвастать выложенной суммой. Чтобы сделать свою обувь более привлекательной для покупательниц, мистер Кон писал на ценниках баснословные цифры, после чего объявлял невиданные скидки. Таким образом, местные дамы, демонстрируя последние приобретения, могли называть любую цену, какая взбредет им в голову.

Мистер Кон управлялся в магазине сам: рано открывал, поздно закрывал. В помощь себе он обычно лишь на несколько часов в день нанимал какого-нибудь школьника из старших классов. За два года до моего приезда в Клэнтон у него подрабатывал шестнадцатилетний черный парнишка Сэм Раффин: распаковывал товар, вынимал колодки, убирал помещение, отвечал на телефонные звонки. Сэм зарекомендовал себя как сообразительный и трудолюбивый работник, был вежлив, воспитан, всегда аккуратно одет, и вскоре мистер Кон стал оставлять его вместо себя, ровно в одиннадцать сорок пять отправляясь домой перекусить и хорошенько вздремнуть.

Айрис Дюран заглянула в магазин около полудня, когда Сэм был там один. У сорокаоднолетней Айрис было два сына-подростка, учившиеся с Сэмом в одном классе. В меру привлекательная, дама любила флирт, носила мини-юбки и обычно покупала самые экзотические модели из коллекции мистера Кона. В тот раз она перемерила пар двенадцать, ничего не приобрела, но провела в магазине немало времени. Сэм отлично ориентировался в ассортименте и надевал туфли на ногу миссис Дюран с большой деликатностью.

На следующий день она явилась снова, в то же самое время, надев еще более короткую юбку и еще обильнее накрасившись. Скинув туфли, она соблазнила Сэма на столе мистера Кона в его маленьком кабинете позади кассы. Так началась их пылкая связь, которой суждено было изменить судьбы обоих.

Несколько раз в неделю Айрис отправлялась покупать обувь. Сэм нашел для свиданий более подходящую комнату с диваном на втором этаже. Он запирал магазин на пятнадцать минут, выключал свет и стремглав бросался наверх.

Муж Айрис служил сержантом дорожного патруля, который обслуживал главное шоссе штата. Невероятное количество новых туфель в женином шкафу насторожило его. Подозрительность не была излишней, когда речь шла об Айрис.

Он нанял Гарри Рекса последить за женой. Этих любовников мог без труда вычислить и скаут младшей группы. Три дня подряд она входила в магазин Кона в одно и то же время; три дня подряд Сэм тут же запирал входную дверь, пугливо взглянув по сторонам; три дня подряд он выключал свет и так далее. На четвертый Гарри Рекс с Рейфом проникли в магазин через черный ход и услышали шум наверху. Рейф осторожно поднялся по лестнице, заглянул в комнату и пять секунд спустя получил достаточно улик, чтобы парочке осталось лишь собрать вещички.

Уже через час мистер Кон уволил Сэма. Сержант Дюран в тот же день подал на развод. Айрис позднее доставили в больницу со ссадинами, синяками и сломанным носом. Муж метелил неверную кулаками, пока та не потеряла сознание. А после наступления темноты трое мужчин в форме полиции штата постучали в дверь дома Раффинов в Нижнем городе. Они объяснили родителям Сэма, что парня велено доставить в участок в связи с делом о растрате в магазине Кона. Если его признают виновным, ему грозит двадцать лет тюрьмы. Неофициально же мистеру и миссис Раффин сообщили, что их сына застукали с замужней дамой и что за его голову обещана кругленькая сумма: пять тысяч долларов.

Айрис, опозоренная, разведенная, лишенная родительских прав, покинула город, в который с тех пор боялась вернуться.

Я слышал разные версии этой истории. В те времена, когда я появился в Клэнтоне, это было уже далекое, однако все еще не забытое прошлое, поэтому история часто всплывала в разговорах. На Юге не считается предосудительным для белого мужчины иметь черную любовницу, но случай с Сэмом был первым в истории Клэнтона официально зафиксированным фактом, когда расовую границу преступила белая женщина.

Впервые я услышал этот рассказ от Бэгги. Позднее Гарри Рекс в основных чертах подтвердил факты.

Мисс Калли отказывалась говорить на эту болезненную для нее тему: Сэм был ее младшеньким и не мог вернуться домой. Ему пришлось скрыться, бросить школу и последние два года жить вдали от родных. Теперь он мне позвонил.

Я отправился в здание суда и, пошарив по полкам со старыми делами, не нашел никакого официального обвинения, выдвинутого против Сэма Раффина. Спросил у шерифа Коули, имеется ли у него действующий ордер на его арест. Не ответив на мой вопрос, он пожелал узнать, зачем я копаюсь в таком старом деле. Я настаивал: будет ли Сэм арестован, если приедет домой? И опять не получил прямого ответа.

— Вы бы поостереглись, мистер Трейнор, — предупредил шериф, но ничего не объяснил.

Я отправился к Гарри Рексу и стал расспрашивать его о легендарном контракте за голову Сэма. Он описал своего клиента, сержанта Дюрана: отставной морской пехотинец, горячая голова, отличный стрелок из любого вида оружия, кадровый полицейский, который не мог пережить позора, коим запятнала его жена своей изменой, он видел единственный достойный для себя выход в том, чтобы убить ее любовника. Сначала он подумывал о том, чтобы убить ее, но не захотел садиться в тюрьму. А за убийство черного ему скорее всего ничего бы не грозило. В округе Форд жюри могло оказаться весьма к нему снисходительным.

— Причем он решил сделать это сам, — добавил Гарри Рекс. — Чтобы сэкономить пять кусков.

Ему явно доставляли удовольствие все эти жестокие подробности, хотя он признался, что не видел своего клиента уже года полтора и не знает, не женился ли мистер Дюран снова.

* * *

В четверг, в полдень, мы уселись за стол на веранде мисс Калли и возблагодарили Господа за изысканные блюда, которые нам предстояло отведать. Исав, как всегда, был на работе.

Летом, по мере созревания овощей, обеды все чаще становились вегетарианскими. Салаты из красных и желтых помидоров, огурцов и лука, приправленные уксусом, каролинские бобы, стручковая фасоль, горошек, репа, кабачки, вареный картофель, вареные початки молодой кукурузы и всегда горячий хлеб из кукурузной муки. Теперь, когда стало прохладнее и начали желтеть листья, мисс Калли снова готовила более аппетитные блюда: жаркое из утки или ягненка, чили, свиные колбаски с гарниром из красных бобов и риса, а также коронное блюдо — свиные отбивные.

В тот день она подала цыплят с клецками. Я ел медленно, как она меня учила, и где-то в середине обеда сказал:

— Мне звонил Сэм, мисс Калли.

Она замерла, проглотила и только потом задала вопрос:

— Как он?

— Хорошо. Он хочет приехать домой на Рождество. Сказал: «Все приедут, и я хочу».

— Вы знаете, где он? — спросила она.

— А вы?

— Нет.

— Он в Мемфисе. Мы собираемся завтра встретиться с ним.

— Зачем вам встречаться с Сэмом? — Мое вторжение в их семейные дела, похоже, насторожило ее.

— Он просит, чтобы я ему помог. Макс и Бобби рассказали ему о нашей с вами дружбе, и он решил, что я — белый, которому можно доверять.

— Это может оказаться опасным.

— Для кого?

— Для обоих.

Врача мисс Калли беспокоил ее вес. Порой и ее он беспокоил, но не слишком. Когда на столе стояли особо калорийные блюда вроде жаркого или цыпленка с клецками, она клала себе в тарелку совсем немного и долго пережевывала каждый кусок. Новость о Сэме дала повод вообще забыть о еде. Мисс Калли сложила салфетку и начала рассказывать.

* * *

Сэм покинул дом глубокой ночью и на автобусе компании «Грейхаунд» отправился в Мемфис. По приезде позвонил родителям и сообщил, что добрался благополучно. На следующий день друг семьи на машине отвез ему вещи и деньги. По мере того как история об Айрис распространялась по городу, у Калли и Исава оставалось все меньше сомнений в том, что полицейские полны решимости убить их младшего сына. Патрульные машины притормаживали возле их дома в любое время дня и ночи, раздавались анонимные телефонные звонки с угрозами и грязными оскорблениями.

Мистер Кон подал в суд какое-то заявление. Неоднократно назначались слушания, на которые Сэм не являлся. Официального обвинительного акта мисс Калли так и не видела, впрочем, она и не знала, как выглядит документ.

Мемфис казался слишком близким, и Сэм перебрался в Милуоки, где несколько месяцев жил у Бобби. С тех пор вот уже два года он кочевал от одного родственника к другому, всегда по ночам, всегда опасаясь быть схваченным. Старшие дети часто звонили родителям и раз в неделю писали письма, но имя Сэма никогда не упоминалось из страха выдать его — разговор могли подслушивать.

— Он совершил ошибку, вступив в связь с такой женщиной, — сказала мисс Калли, пригубив чай. Мне успешно удалось испортить обед ей, но не себе самому. — Но ведь он был так юн. И не он же, в конце концов, ее соблазнил.

* * *

На следующий день я стал неофициальным связным между Сэмом Раффином и его родителями.

Мы встретились в кафе торгового пассажа в южной части Мемфиса. Прежде чем материализоваться ниоткуда и сесть за мой столик, Сэм минут тридцать издали наблюдал за мной. Два года тайных скитаний научили его кое-каким хитростям.

На юном лице лежала печать беглеца: он постоянно озирался по сторонам и, несмотря на все попытки смотреть в глаза собеседнику, лишь несколько секунд мог выдержать зрительный контакт. Меня нисколько не удивило, что речь его была правильной, интеллигентной и любезной. Сэм выразил искреннюю признательность за мою готовность стать его «представителем» и выяснить, можно ли ему помочь. Поблагодарил за доброе отношение к его матери — в Милуоки Бобби дал ему прочесть мой очерк. Мы поговорили о его родных, о его переездах из Лос-Анджелесского университета в Дьюк, потом в Толедо, потом в Гриннелл, штат Айова. Ему страшно надоело бегать, хотелось, чтобы вся эта кошмарная история наконец разрешилась и можно было вернуться к нормальной жизни. В Милуоки Сэм окончил школу и планировал когда-нибудь поступить в юридический колледж. Но, находясь в бегах, сделать это было трудно.

— На меня, знаете ли, давит груз ответственности, — признался он. — Все-таки семь братьев и сестер имеют докторские степени.

Я рассказал ему о своих безуспешных поисках официального обвинительного акта, попытках узнать что-нибудь у шерифа Коули, разговоре с Гарри Рексом о нынешних настроениях мистера Дюрана. Сэм искренне поблагодарил меня за информацию и желание помочь.

— Опасность ареста вам не грозит, — заверил я его. — А вот опасность схлопотать пулю существует.

— Я бы предпочел арест.

— Я тоже.

— Он страшный человек, — сказал Сэм о Дюране и поведал всю историю с начала до конца в деталях, многие из которых были мне неизвестны. Оказалось, что Айрис жила теперь в Мемфисе, они с Сэмом общались. Она-то и рассказала ему кое-какие чудовищные подробности, касающиеся ее бывшего мужа, ее сыновей и угроз в ее адрес. Дорога в округ Форд была для нее навсегда заказана. Там ее жизни тоже грозила опасность. Даже мальчики твердили, что ненавидят мать и не желают видеть ее больше никогда.

Это была сломленная женщина, терзаемая чувством вины и подверженная нервным срывам.

— И все из-за меня, — закончил свой рассказ Сэм. — Мне очень горько: не тому меня учили в семье.

Мы просидели около часа и расстались, договорившись снова встретиться недели через две. Он вручил мне два толстых письма для передачи родителям, и мы распрощались. Когда Сэм исчез, растворившись в толпе покупателей, я невольно задался вопросом: где может прятаться этот восемнадцатилетний парень? Как он переезжает с места на место? Как вообще выживает день за днем? Ведь Сэм был не из тех, кто мог стать беспризорным уличным мальчишкой, живущим за счет собственной хитрости и кулаков.

* * *

Я рассказал Гарри Рексу о своей мемфисской вылазке. Моя благородная цель состояла в том, чтобы каким-нибудь образом убедить мистера Дюрана оставить Сэма в покое.

Поскольку в пэджитовском списке персон нон грата я уже числился, у меня не было ни малейшего желания нажить еще одного врага, поэтому я заставил Гарри Рекса поклясться сохранить дело в тайне и искренне верил, что он никому не расскажет о моей посреднической роли.

Сэм был готов уехать из округа Форд, поступить в колледж где-нибудь на Севере и, возможно, остаться там навсегда. Единственное, о чем просил мальчишка, так это дать ему возможность видеться с родителями, время от времени ненадолго приезжая в Клэнтон, и жить, поминутно не вздрагивая и не оглядываясь через плечо.

Самому Гарри Рексу переживания Сэма были безразличны, он не хотел быть втянутым в это дело, однако пообещал передать просьбу мистеру Дюрану, хотя не надеялся найти в его лице благосклонного слушателя.

— Он сволочной сукин сын, — несколько раз на протяжении нашей беседы повторил Гарри Рекс.

 

Глава 24

В начале декабря я снова посетил округ Тишоминго, чтобы еще раз поговорить с шерифом Спиннером. Меня ничуть не удивило, что следствие по делу об убийстве Малкольма Винса не располагало никакими новыми фактами. Спиннер повторил, что это были «чистые выстрелы», после которых не осталось следов, кроме мертвого тела с двумя пулевыми отверстиями в голове. Он еще раз сообщил, что его люди опросили всех друзей Винса, всех его знакомых и товарищей по работе и не нашли ни одного, кто высказал бы хоть какое-то предположение о причинах, приведших Малкольма к столь трагическому концу.

Спиннер также побеседовал с Маккеем Доном Коули. Для меня не оказалось сюрпризом, что наш шериф выразил сомнения по поводу того, что убийство могло иметь отношение к суду над Дэнни Пэджитом. Судя по всему, отношения между шерифами имели свою историю, и мне доставила удовольствие реплика Спиннера:

— Да что там говорить! Коули не в состоянии поймать и разиню-пешехода на главной улице.

Я искренне рассмеялся и подхватил:

— Да-да, и с Пэджитами у него свои дела.

— Я сказал ему, что вы приезжали и пытались что-нибудь разведать, он ответил: «Этот парень нарывается на неприятности». Думаю, вам следует это знать.

— Спасибо, — сказал я. — Мы с Коули многое видим по-разному.

— Через несколько месяцев выборы.

— Да, и я слышал, что у Коули есть два-три конкурента.

— Хватит и одного.

Спиннер пообещал позвонить, если появятся новости, но мы оба знали, что этого не будет. Я покинул Юку и отправился в Мемфис.

* * *

Сержант патрульной службы Дюран обрадовался, узнав, что его угрозы все еще отравляют жизнь Сэму Раффину. Гарри Рексу в конце концов удалось передать ему, что парень по-прежнему находится в бегах, но отчаянно хочет приехать домой повидаться с мамочкой.

Дюран не женился, продолжал жить один и беситься из-за измены жены. Он произнес перед Гарри Рексом напыщенную тираду о том, как неверная супруга разрушила его жизнь и, что еще хуже, сделала двух его сыновей посмешищем среди сверстников. Белые ребята постоянно издевались над ними в школе. Даже черные, их новые одноклассники, подпускали шпильки.

Оба мальчика, как и отец, были отличными стрелками и страстными охотниками, и все трое Дюранов поклялись при первой же возможности всадить пулю в голову Сэма. Они прекрасно знали, где живут Раффины. По поводу паломничества, которое младшее поколение Раффинов совершало каждое Рождество с Севера в Нижний город, он высказался так:

— Пусть только парень попробует пробраться домой — мы его будем ждать.

Из-за моего душевного очерка о мисс Раффин и ее детях он затаил зуб и на меня и догадался, что именно я являюсь посредником между Сэмом и его семьей.

— Держались бы вы от всего этого подальше, — посоветовал мне Гарри Рекс после встречи с Дюраном. — Он отъявленный мерзавец.

Признаюсь, мне вовсе не хотелось заиметь еще одного врага, вынашивающего планы моей мучительной смерти.

В следующий раз мы встретились с Сэмом в столовой для водителей на стоянке фур в Теннесси, приблизительно в миле от границы с Миссисипи. Мисс Калли послала сыну пирожки, всякие другие вкусности, письма и немного денег. Коробка с гостинцами занимала все переднее пассажирское сиденье моего маленького «спитфайра». Это был первый за последние два года случай, когда она могла связаться с сыном хоть таким образом. Сэм начал было сразу читать письмо матери, но разволновался так, что, не дочитав, положил его обратно в конверт.

— Как же я тоскую по дому! — признался молодой человек, смахивая слезы и пряча лицо, чтобы шоферы, обедавшие за соседними столиками, не заметили, что он плачет. В тот момент он выглядел потерявшимся испуганным мальчиком.

Не щадя его, я со всей прямотой пересказал свой разговор с Гарри Рексом. Сэм наивно полагал, что его готовность держаться подальше от округа Форд, если ему будет позволено время от времени навещать родителей, удовлетворит мистера Дюрана. Видимо, он не полностью осознавал, какую ненависть пробудил в обманутом муже. Впрочем, грозящую ему опасность он, похоже, оценивал правильно.

— Он убьет вас, Сэм, — мрачно сказал я.

— И его посадят, разве не так?

— Вам-то какая разница, что будет с ним потом? Живее вы от этого не станете. Мисс Калли предпочла бы, чтобы вы жили далеко на Севере, чем лежали рядом, на клэнтонском кладбище.

Мы договорились о новой встрече еще через две недели. Сэм попросил передать родителям, братьям, сестрам, их семьям рождественские подарки.

Попрощавшись, мы покинули столовую. Уже направляясь к машине, я решил вернуться и заглянуть перед отъездом в туалет. Он находился в глубине невзрачной сувенирной лавки. Выглянув из окна, я заметил, как Сэм, опасливо озираясь, садится в автомобиль. За рулем сидела белая женщина, выглядевшая много старше его, — лет сорока с хвостиком. Айрис, догадался я. Есть люди, которых ничто ничему не учит.

* * *

Клан Раффинов начал съезжаться за три дня до Рождества. Мисс Калли вот уже неделю не отходила от плиты. Дважды она посылала меня в магазин за какими-то недостающими продуктами. Меня приняли в семью, пожаловав всеми привилегиями, включая высшую: есть что и когда я хочу.

В детстве жизнь младших Раффинов сосредоточивалась вокруг родителей, друг друга, Библии и кухонного стола. По праздникам на столе всегда стояло блюдо с каким-нибудь лакомством, а два-три других поспевали тем временем в духовке и на конфорках. Объявление «Ореховый торт готов!» волнами прокатывалось по дому, вырывалось во двор и даже на улицу. Вся семья собиралась за столом, Исав наспех читал короткую молитву, благодаря Бога за семью, за ниспосланное здоровье и хлеб насущный, который они собирались преломить; потом пирог разрезали на большие куски, клали на тарелки и раздавали всем.

Тот же ритуал сопровождал готовность тыквенного и кокосового пирогов, пирожных с клубникой — список можно продолжать до бесконечности. И все это называлось «слегка перекусить» между основательными трапезами, следовавшими одна за другой.

В отличие от матери, ни один из младших Раффинов не страдал избытком веса. И вскоре я понял почему. Они жаловались, что вкусно поесть нет теперь никакой возможности. Там, где они жили, приходилось довольствоваться быстрозамороженными полуфабрикатами. Большую часть блюд многочисленных национальных кухонь их желудки просто не могли переварить. К тому же есть приходилось в спешке. Жалобам подобного рода не было конца.

Я-то считал, что дети мисс Калли просто избалованы ее кулинарными изысками, с которыми ничто не могло сравниться.

Карлотта, незамужняя, преподававшая проблемы урбанизма в Лос-Анджелесском университете, особенно забавно рассказывала о новейших — весьма эксцентричных — диетических веяниях, охвативших Калифорнию. Последним увлечением было сыроедение. Обед должен был состоять из сырых морковки и сельдерея, которые следовало, давясь, запивать маленькой чашкой горячего травяного чая.

Считалось, что Глории, преподававшей итальянский язык в Дьюке, повезло больше, чем остальным, потому что она по-прежнему жила на Юге. Они с мисс Калли обменивались разнообразными рецептами выпечки хлеба из кукурузной муки, приготовления брунсвикского рагу и даже блюд из ботвы разных корнеплодов. Дискуссии порой велись чрезвычайно серьезно, причем мужчины тоже высказывали свои мнения и аргументы, делились наблюдениями.

После трехчасового обеда Леон (Леонардо), преподававший биологию в Пердью, предложил мне прокатиться. Он был вторым по старшинству и имел весьма академический вид, коего остальным удалось избежать. У него была борода, он курил трубку, носил твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях и обладал обширным словарным запасом, которым мог изумлять собеседника в течение долгих часов.

Мы отправились на прогулку по улицам Клэнтона в его машине. Он хотел побольше узнать о Сэме, и я рассказал все, что знал, высказав мнение, что, как бы тяжело это ни было для всех, тому слишком опасно появляться в округе Форд.

Интересовал его также и процесс над Дэнни Пэджитом. Я посылал газеты с материалами о нем всем Раффинам. В одном из репортажей Бэгги особо подчеркивалось, что Дэнни угрожал присяжным. Его фраза «Только посмейте осудить меня — я всех вас достану» была выделена жирным шрифтом.

— Его не могут выпустить из тюрьмы? — спросил Леон.

— Могут, — неохотно признался я.

— Когда?

— Никто не знает. Он получил пожизненное за убийство и пожизненное за изнасилование. Десять лет — минимальный срок за каждое преступление, но, как мне сказали, система условно-досрочных освобождений в штате Миссисипи имеет причудливые особенности.

— Значит, он просидит не меньше двадцати лет? — Он наверняка прикидывал, как это соотносится с возрастом матери. Мисс Калли было пятьдесят девять.

— Никто не рискнет поручиться. Существует уловка: в случае примерного поведения срок могут скостить до десяти лет.

Его это обескуражило так же, как и меня в свое время. К сожалению, ни один человек, хоть как-то связанный с системой правосудия или системой наказаний, не мог точно ответить на мои вопросы об исполнении приговора, вынесенного Дэнни Пэджиту. Условно-досрочное освобождение в Миссисипи представляло собой непроглядный глубокий колодец, к краю которого, боюсь, я подошел слишком близко.

Леон рассказал мне, что долго пытал мать по поводу вердикта, спрашивал, голосовала она за пожизненное заключение или за смертную казнь. Но она ответила, что все присяжные поклялись хранить тайну совещательной комнаты.

— А что вам об этом известно? — спросил он.

Мне было известно очень мало. Мисс Калли ясно дала понять, что была не согласна с вердиктом, однако это еще ничего не значило. В течение нескольких первых недель после оглашения приговора ходили разные слухи. Большинство завсегдатаев суда сошлись на том, что три, может быть, четыре присяжных отказались голосовать за смертную казнь. Мисс Калли они не были склонны включать в эту группу.

— Пэджитам удалось их подкупить? — спросил Леон. Мы как раз свернули на длинную тенистую аллею, ведущую к самой большой в Клэнтоне средней школе.

— Это самая распространенная версия, — ответил я. — Но точно никто ничего не знает. Последний раз смертный приговор белому подсудимому выносился в округе сорок лет тому назад.

Он остановил машину, и мы долго смотрели на массивную дубовую дверь школы.

— Значит, смешанное обучение в конце концов все же ввели, — сказал он.

— Да.

— Никогда не думал, что доживу до этого. — Леон улыбнулся с большим удовлетворением. — Я мог только мечтать ходить в эту школу. Когда я был мальчиком, отец работал здесь сторожем, и я иногда приходил к нему по субботам, бродил по длинным коридорам, любовался, тут так красиво... Я понимал, почему не могу здесь учиться, но никогда не мог смириться с этим.

Что я мог сказать? Я лишь слушал. Речь профессора была скорее печальной, чем ожесточенной.

Постояв немного, мы двинулись в обратный путь, через железнодорожное полотно. Снова очутившись в Нижнем городе, я с удивлением обратил внимание на множество тесно припаркованных друг к другу дорогих автомобилей с номерами других штатов. Большие семьи сидели на верандах своих домов, наслаждаясь вечерней прохладой; во дворах и на улицах играли дети. Машины продолжали прибывать, за стеклами задних окон виднелись нарядно упакованные свертки.

— Дом — это место, где живет мама, — произнес Леон. — И на Рождество все приезжают домой.

Когда мы подъехали к дому мисс Калли, Леон поблагодарил меня за дружбу с его матерью.

— Она постоянно говорит о вас, — добавил он.

— Наверное, о том, как я хорошо ем, — пошутил я, и мы рассмеялись. Из дома доносился новый запах. Леон замер, втянул носом воздух и с видом знатока определил:

— Тыквенный пирог.

В тот сочельник я уехал домой ближе к вечеру, а они стали собираться в церковь. После возвращения из церкви предстоял ритуал обмена подарками и рождественских песнопений. В доме в тот момент находилось более двадцати Раффинов; я не мог себе представить, как они размещаются там на ночь, но был уверен, что никто не сетует на неудобства.

Как бы хорошо меня ни принимали, я чувствовал, что в определенный момент следует удалиться. Потом будут объятия и слезы, песни и рассказы, я не сомневался, что Раффины охотно делились бы радостью и со мной, но понимал: бывают моменты, когда члены семьи должны остаться в своем тесном кругу.

Впрочем, что я мог знать о настоящих семьях?

Я отправился в Мемфис, в дом моего детства, который уже лет десять не удостаивался рождественского украшения. Мы с отцом пообедали в ближайшей китайской забегаловке. Давясь супом с китайскими пельменями, я не мог не думать о суете, царящей на кухне мисс Калли, и обо всех тех деликатесах, которые она достает из духовки.

Отец изо всех сил изображал интерес к моей газете. Я посылал ему экземпляр каждого номера, но после пяти минут разговора понял, что он не раскрыл ни одного из них. Он был озабочен какой-то не сулящей ничего хорошего связью между войной в Юго-Восточной Азии и рынком ценных бумаг.

Мы быстро поели и разошлись в разные стороны. Грустно, но ни он, ни я и не подумали купить друг другу подарки.

На рождественский обед я отправился к Би-Би, которая в отличие от отца была страшно рада меня видеть. Она пригласила трех вдовствующих подруг — миниатюрных старушек с голубыми волосами — на шерри с ветчиной, и мы впятером, рюмочка за рюмочкой, наклюкались. Я щедро потчевал дам рассказами об округе Форд; иные из них были правдивы, иные — бессовестно приукрашены. Пообщавшись с Бэгги и Гарри Рексом, я кое-чему научился.

К трем часам дня мы все уже клевали носами. На следующий день я с утра пораньше помчался в Клэнтон.

 

Глава 25

Однажды холодным днем в конце января с площади прогремели выстрелы. Я мирно сидел у себя в кабинете, отстукивая на машинке очерк о мистере Ламаре Фарлоу и его недавней встрече в Чикаго с однополчанами-парашютистами, когда пуля вдребезги разнесла оконное стекло и просвистела в каких-нибудь двадцати футах над моей головой. Таким образом, лениво тянувшаяся неделя, не изобиловавшая новостями, получила весьма неожиданное завершение.

«Моя» пуля была то ли второй, то ли третьей из выпущенной очереди. Я мгновенно бросился на пол, в голове с бешеной скоростью замелькали вопросы. Где мой пистолет? Неужели Пэджиты совершили вооруженное нападение на город? Или это Дюран с сыновьями вышли на охоту? Я на четвереньках пополз к своему портфелю, а пули со свистом продолжали рассекать воздух. Похоже, стреляли откуда-то с противоположной стороны площади, но, объятый паникой, я не мог сообразить наверняка. После того как одна из пуль влетела в кабинет, звук пальбы стал казаться еще более громким.

Вывалив на пол содержимое портфеля, я вспомнил, что оставил пистолет то ли в машине, то ли дома. Итак, я не был вооружен и почувствовал себя беззащитной козявкой. Да, не тому учили меня Гарри Рекс с Рейфом!

Поначалу страх парализовал меня. Потом я вспомнил, что внизу, в своем кабинете, должен находиться Басс Болтун, который, как большинство настоящих клэнтонских мужчин, всегда держал свой арсенал при себе. У него в столе имелись пистолеты, а на стене висели два охотничьих ружья — на тот случай, если во время обеденного перерыва вдруг приспичит поохотиться на оленя. Кто бы ни покушался на мою жизнь, он встретит жесткий отпор со стороны моих подчиненных. Во всяком случае, я на это надеялся.

Стрельба на время стихла, с улицы стали слышны крики и шум поднявшейся суматохи. Было около двух часов, в это время в центре города всегда царила деловая суета. Я заполз под стол, как инструктировали во время учебных тревог на случай торнадо, и откуда-то снизу услышал громкий крик Болтуна: «Всем оставаться на своих местах!» Я почти видел, как он, подхватив ружье и коробку патронов, пригибаясь и петляя, выбегает на улицу в предвкушении охоты. Чокнутый стрелок, кем бы он ни был, не мог найти худшего места, чтобы открыть пальбу: тысячи единиц огнестрельного оружия находились в помещениях, расположенных вокруг площади, — стоило лишь руку протянуть. В каждом припаркованном здесь автомобиле лежали как минимум две винтовки в багажнике и пистолет под водительским сиденьем. И владельцы не стали бы долго думать, прежде чем пустить их вход!

«Вот-вот начнется ответный огонь», — мелькнуло в голове. И это будет настоящая, ужасная война.

Стрельба возобновилась. Скорчившись под столом, я пытался восстановить дыхание и одновременно анализировал ситуацию. Звук выстрелов, похоже, не приближался. По мере того как часы громко отсчитывали секунды, я сообразил, что нападавший целился не в меня, пули попали в мое окно случайно. Послышались полицейские сирены, потом еще выстрелы и крики. Да что же, черт возьми, происходит?!

Внизу зазвонил телефон, кто-то быстро снял трубку.

— Уилли! Вы в порядке? — заорал с нижних ступенек лестницы Болтун.

— Да!

— На крыше суда снайпер!

— Ничего себе!

— Не вздумайте поднимать голову!

— В этом можете быть уверены!

Я немного расслабился и чуть приподнялся, чтобы снять телефонную трубку и позвонить Уайли Мику домой. Оказалось, что он уже мчится к нам. Потом я подполз к балконной двери и открыл ее. Судя по всему, это привлекло внимание снайпера: он выпустил очередь, просвистевшую в четырех футах надо мной, и на меня посыпался густой град осколков. Я распластался на животе и задержал дыхание, как мне показалось, чуть ли не на час. Огонь не ослабевал. Кем бы ни был сумасшедший стрелок, что-то не на шутку его разозлило.

Последовало восемь выстрелов, куда более громких теперь, при открытой двери. Потом пятнадцатисекундная пауза — снайпер перезаряжал ружье — и еще восемь. Я слышал звон разбивающихся стекол, цоканье рикошетом отскакивающих от кирпичей пуль, треск откалывающегося от колонн дерева. В какой-то момент посреди этой пальбы голоса стихли.

Когда появилась возможность двигаться, я осторожно перевернул на бок одно из кресел и укрылся за ним. Балкон ограждали чугунные перила, за ними и за креслом я мог чувствовать себя в относительной безопасности. Не могу объяснить, что именно заставляло меня выдвигаться навстречу снайперу, — просто мне было двадцать четыре года, я владел газетой и знал, что должен написать подробный репортаж об этих драматических событиях, а для этого требовались подробности.

Выглянув наконец из-за кресла и посмотрев сквозь перила, я увидел снайпера. Купол над зданием суда был странно приплюснутым, наверху имелся небольшой фонарь с четырьмя открывающимися на все стороны окнами. Там-то и сидел стрелок. Когда я в первый раз заметил его, он выглядывал через одно из окон, чуть приподняв голову над подоконником. У него оказалось черное лицо под светлой шевелюрой. Меня пробрала дрожь: мы имели дело со стопроцентным психом.

Перезарядив ружье, он чуть привстал и принялся палить абсолютно наугад. На нем не было рубашки, что, учитывая погоду, показалось еще более странным: на дворе было градусов тридцать, и вот-вот мог пойти снег. Я мерз даже в своем весьма элегантном шерстяном костюме от Митло.

Белая грудь снайпера была разрисована черными полосами наподобие зебры. То есть белый человек отчасти перекрасился в черного.

Любые передвижения по площади были невозможны. Полиция заблокировала прилегающие улицы, и полицейские метались от дома к дому, низко приседая и прячась за стоявшими у тротуаров машинами. Время от времени в витрине того или иного магазина возникало и тут же исчезало какое-нибудь любопытное лицо. Стрельба прекратилась, и снайпер исчез, нырнув под подоконник. Три помощника окружного шерифа, прижимаясь к стенам, бросились вдоль зданий, расположенных напротив суда, и ворвались в них. Потянулись минуты ожидания.

Уайли Мик протопал вверх по лестнице и вскоре, оказавшись у меня за спиной, уже разглядывал разбитые окна. Он дышал так тяжело, будто совершил спринтерский забег от своего загородного дома.

— Две пули попали сюда, — пояснил я.

— Где он? — спросил Уайли, выбирая позицию для съемки.

— В фонаре на крыше. — Я махнул рукой в сторону купола. — Будь осторожен. Стоило мне открыть балконную дверь, он тут же пальнул.

— Ты его видел?

— Да, мужчина, белый, с черными пятнами.

— А-а, один из этих...

— Пригни голову.

Несколько минут мы стояли, согнувшись и прижавшись друг к другу. Полицейские бессмысленно суетились внизу, явно взволнованные тем, что оказались в центре невиданного происшествия, но совершенно не понимая, что делать.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Уайли, вдруг испугавшись, что упустил возможность сфотографировать кровь.

— Откуда я могу это знать, сидя здесь?

Потом снова раздалось несколько выстрелов, очень быстро и тревожно последовавших один за другим. Мы выглянули и увидели снайпера, высунувшегося над подоконником до плеч, но он тут же метнулся в сторону и исчез. Уайли навел фокус и начал снимать через широкоугольный объектив.

Бэгги со своими дружками сидел в барристерской, расположенной на верхнем этаже, но не прямо под куполом, а наискосок. Когда стрелок начал практиковаться в стрельбе по движущимся мишеням, они оказались скорее всего ближайшими к нему человеческими существами. После того как стрельба возобновилась в девятый или десятый раз, приятели, видимо, не на шутку испугались и, уверовав, что их вот-вот изрешетят, решили взять судьбу в собственные руки. Кое-как им удалось поднять давно присохшую раму единственного окна каморки. Мы с замиранием сердца наблюдали, как из образовавшейся щели был выброшен электрический шнур длиной футов в сорок, его конец почти достиг земли. Потом в зазоре между поднятой рамой и наружным кирпичным подоконником показалась правая нога Бэгги, а вслед за ней и все тучное колыхающееся тело. Разумеется, Бэгги настоял на том, чтобы лезть первым.

— О Господи! — выдохнул Уайли с каким-то даже ликованием и вскинул камеру. — Они же все пьяны в стельку.

Уцепившись за электрический провод, Бэгги со всей возможной для него отвагой вывалился из окна и начал спуск. Впрочем, слово «спуск» едва ли соответствовало его стратегии, которая была не совсем ясна. Казалось, руки беглеца примерзли к проводу, он боялся их передвинуть. Вероятно, в комнате оставалось еще много провода, и когорта Бэгги должна была, постепенно отпуская свой конец, медленно доставить товарища на землю.

Оттого, что руки его были высоко подняты над головой, брюки поддернулись чуть ли не до колен, обнажив белую кожу над носками, гармошкой собравшимися на щиколотках. Правда, ни до, ни во время, ни после инцидента со снайпером собственный внешний вид Бэгги ничуть не волновал.

Пока длилась пауза, он, медленно вращаясь, висел на проводе футах в тридцати от нижнего края рамы. В оконном проеме виднелся Майор, намертво вцепившийся в другой конец провода. Но у него, как известно, была лишь одна нога, и я опасался, что надолго его не хватит. Позади маячили еще две фигуры — предположительно Уобл Тэкет и Чик Эллиот, обычная покерная команда.

Уайли с трудом подавлял смех, все его тело сотрясалось. Всякий раз, когда наступала передышка, город вздыхал с облегчением в надежде, что стрельба больше не возобновится. Но она возобновлялась, и каждая новая серия выстрелов пугала пуще прежней.

Раздались два выстрела. Бэгги дернулся, будто в него попали, — хотя на самом деле снайпер не мог его даже видеть, — и от неожиданности Майор, видимо, слишком сильно припал на свою единственную ногу. Она не выдержала, подогнулась, Майор отпустил конец провода, и, отчаянно вопя, Бэгги, словно шлакобетонный блок, рухнул вниз, на густые самшитовые кусты, высаженные благодарными потомками вокруг памятника основателям Конфедерации. Кусты приняли груз и, спружинив наподобие трамплина, выбросили Бэгги на тротуар, где тот и шмякнулся, как дыня, став единственной жертвой достопамятного происшествия.

Я услышал отдаленные раскаты хохота.

Без какого бы то ни было сострадания Уайли запечатлел весь этот спектакль. Впоследствии его снимки много лет с большим успехом ходили по городу.

Бэгги долго не шевелился. Я услышал, как кто-то из полицейских внизу прокричал:

— Не трогайте сукина сына, пусть так и лежит!

— Пьяным всегда везет, — сказал Уайли, отсмеявшись.

В конце концов Бэгги удалось встать на четвереньки, и, преодолевая боль, он медленно, как сбитая грузовиком собака, пополз в кусты, спасшие ему жизнь, где и отлеживался, пока не кончился сыр-бор.

Через три дома от чайной была припаркована полицейская машина. Безумец выпустил по ней очередь, и, когда пуля попала в бензобак, мы сразу забыли о Бэгги: уровень опасности повысился. Из-под днища машины повалил густой дым, потом показались языки пламени. Снайпера это, судя по всему, воодушевило, и в течение нескольких следующих минут он палил только по автомобилям. Я боялся, что мой «спитфайр» окажется для него непреодолимым соблазном, но машина, видимо, показалась слишком мелкой мишенью.

Когда был открыт ответный огонь — двое из людей шерифа взобрались на крыши и стали стрелять по фонарю на куполе, — снайпер тут же нырнул под подоконник и вышел из игры.

— Я в него попал! — закричал с крыши один из помощников шерифа.

Мы подождали минут двадцать; все было тихо. Из-под кустов виднелись старые остроносые туфли и носки Бэгги — больше ничего. Время от времени Майор со стаканом в руке, выглядывая из окна, что-то кричал ему, возможно, умиравшему в самшитовых зарослях.

Несколько полицейских устремились в здание суда. Мы расслабились и уселись на балконе в креслах-качалках, не сводя, однако, бдительных взоров с купола. Болтун, Маргарет и Харди присоединились к нам. Из окна на первом этаже они тоже наблюдали за отважной вылазкой Бэгги. Но только Маргарет искренне беспокоилась, не пострадал ли наш товарищ.

Полицейская машина горела до тех пор, пока не прибыли пожарные и не потушили пламя. Распахнулась парадная дверь суда, несколько служащих, выйдя на крыльцо, принялись нервно дымить сигаретами. Двум помощникам шерифа удалось эвакуировать Бэгги из кустов. Он едва мог идти и явно страдал от боли. Его посадили в патрульную машину и увезли.

Потом мы увидели в окне фонаря еще одного помощника шерифа, и город понял, что опасность миновала. Мы впятером, как и все, кто оказался в тот момент в центре Клэнтона, поспешили к зданию суда.

Четвертый этаж был опечатан. Заседания отменены. Шериф Коули направил всех в нижний зал, пообещав провести брифинг. Входя, я заметил, как по коридору в сопровождении полицейского шествовали Майор, Чик Эллиот и Уобл Тэкет. Карточные партнеры были, без сомнения, пьяны и хохотали так, что едва не валились с ног.

Уайли отправился на разведку. Тело наверняка будут выносить из здания, и он хотел сфотографировать мертвого снайпера. Надо же, блондин с черным лицом и раскрашенной грудью — что бы все это значило?

* * *

Снайперы шерифа, по-видимому, промахнулись. Стрелок был опознан как Хенк Хатен, местный адвокат, который ассистировал Эрни Гэддису во время суда над Дэнни Пэджитом. Он оказался цел и невредим и был взят под стражу.

Когда шериф Коули сообщил нам это, мы были потрясены и озадачены. Для всех, взвинченных до предела, это было уж слишком неправдоподобно.

— Мистера Хатена обнаружили в колодце маленькой лестницы, ведущей к фонарю на куполе, — рассказывал Коули, но я был слишком ошеломлен, чтобы записывать. — Он не оказал сопротивления при аресте и сейчас находится в тюрьме.

— Что на нем было надето? — спросил кто-то.

— Ничего.

— Ничего?

— Абсолютно ничего. Лицо и грудь были вымазаны чем-то вроде гуталина, но в остальном он был гол, как новорожденный.

— А что у него было за оружие? — спросил я.

— Мы нашли две винтовки с оптическими прицелами. Это все, что я пока могу сообщить.

— Он что-нибудь сказал?

— Ни слова.

Уайли доложил мне, что Хенка завернули в какие-то простыни и запихнули на заднее сиденье патрульной машины. Несколько снимков сделать удалось, но он сомневался в успехе.

— Вокруг Хенка толпилось не меньше дюжины полицейских, — пожаловался он.

Мы отправились в больницу проведать Бэгги. Его жена работала там в отделении «Скорой помощи» ночной медсестрой, днем она отсыпалась. Кто-то позвонил ей, разбудил и попросил приехать. Когда мы встретились, она была в отвратительном настроении.

— Всего лишь рука сломана, — сообщила она, явно раздосадованная тем, что Бэгги не понес более сурового наказания. — Парочка царапин да синяков. Что дураку сделается!

Мы с Уайли переглянулись.

— Он был пьян? — спросила она.

Бэгги был пьян всегда.

— Не знаю, — ответил я. — Он вылез из окна в суде.

— О Господи! Конечно, пьян.

Я вкратце изложил ей историю побега, совершенного ее мужем под шквальным огнем, постаравшись придать рассказу героическое звучание.

— С четвертого этажа? — переспросила она.

— Да.

— Значит, играл в покер, надрался и сиганул из окна.

— Ну, в общем, так оно и было, — не удержался Уайли.

— Не совсем, — попытался я было поправить его, но она уже от нас отошла.

Когда нас допустили наконец в палату, Бэгги мирно храпел. Действие медикаментов наложилось на действие алкоголя, приведя его в полукоматозное состояние.

— Он еще пожалеет, что не уснул навечно, — шепнул мне Уайли.

И оказался прав. Легенда о Бэгги Попрыгунчике еще много лет передавалась из уст в уста. Уобл Тэкет клялся, что первым провод выпустил Чик Эллиот, Чик же возражал: сначала, мол, у Майора подогнулась нога, что вызвало цепную реакцию. Но город сразу же решил, что, кто бы ни отпустил провод первым, три идиота, которым Бэгги доверил страховать себя, нарочно уронили его в самшитовый куст.

* * *

Два дня спустя Хенка Хатена перевели в Уитфелд, в психиатрическую клинику штата, где ему предстояло провести несколько лет. Поначалу его обвиняли в намерении перестрелять пол-Клэнтона, но со временем обвинения отпали. Он доверительно сообщил Эрни Гэддису, что не стрелял в какого-то определенного человека и никому персонально не хотел причинить вреда, просто расстроился из-за того, что город не нашел в себе мужества осудить Дэнни Пэджита на смерть.

Позднее до Клэнтона докатился слух, будто Хенку официально поставили диагноз: тяжелая стадия шизофрении.

Уличный же приговор гласил: «Законченный кретин!»

В истории округа Форд еще никто и никогда не сходил с ума столь эффектно.

 

Глава 26

Через год после покупки газеты я послал Би-Би чек на пятьдесят пять тысяч долларов — ее кредит плюс десять процентов годовых. Ссужая мне деньги, бабушка ни слова не сказала о процентах, и никаких долговых обязательств я не подписывал. Десять — высоковатый процент, и я надеялся, что она от него откажется, поэтому, отослав чек, стал с замиранием сердца бегать к почтовому ящику. Примерно неделю спустя я нашел в нем письмо из Мемфиса.

"Дорогой Уильям!

Возвращаю твой чек, на который я не рассчитывала и в котором в настоящий момент не испытываю нужды. Если по какой-нибудь невероятной причине мне в будущем понадобятся деньги, мы вернемся к обсуждению этого вопроса. Однако твоя честность и состоятельность в денежных вопросах вызывает у меня чувство глубокого уважения. Я искренне горжусь тем, сколь многого ты добился всего за один год, и с восторгом рассказываю своим друзьям о твоих успехах в качестве издателя и редактора газеты.

Должна признаться, что, увидев тебя по возвращении из Сиракьюса, я беспокоилась: мне казалось, что тебе не хватает целеустремленности и ясного представления о будущем, кроме того, у тебя были слишком длинные волосы. Ты доказал, что я ошибалась, да к тому же еще и постригся (немного). А также стал одеваться как настоящий джентльмен и приобрел хорошие манеры.

Ты — единственное, что у меня есть, Уильям, и я нежно люблю тебя. Пожалуйста, пиши мне чаще.

С любовью,

твоя Би-Би.

P.S. Неужели этот несчастный действительно разделся донага и стал обстреливать город? Ну и персонажи там у вас!"

Первый муж Би-Би умер в 1924 году от какой-то экзотической болезни. После этого она вышла замуж за некоего разведенного хлопкоторговца, у них родился ребенок — моя бедная мать. Второй муж Би-Би, мой дед, скончался в 1938 году, оставив ей кругленькую сумму. На этом она свои брачные попытки завершила и последние тридцать с чем-то лет занималась лишь тем, что считала деньги, играла в бридж и путешествовала. Как единственному внуку, мне предстояло унаследовать все, чем она владела, хотя я понятия не имел, каковы истинные размеры ее состояния.

Так что, если Би-Би хотела получать от меня больше писем, она, разумеется, могла быть уверена, что будет их получать.

Я с удовольствием порвал чек, отправился в банк и взял у Стэна Аткаваджа кредит еще на пятьдесят тысяч. Харди где-то в Атланте присмотрел чуть подержанное типографское оборудование, и я купил его за сто восемь тысяч. Мы выкинули на помойку свой допотопный печатный станок и шагнули в двадцатый век. «Таймс» приобрела новый вид — гораздо более четкая печать, лучшее качество снимков, более современный макет. Наш тираж составлял около шести тысяч, и я предвидел его устойчивый и доходный рост. Выборы 1971 года, несомненно, тому способствовали.

* * *

Я был поражен количеством претендентов, баллотировавшихся на официальные должности в Миссисипи. Каждый округ был поделен на пять районов, и каждый район имел своего выборного констебля, носившего жетон, пистолет и форму из серии «сделай сам». Кроме того, если мог себе позволить — а возможность такая всегда находилась, — он устанавливал на крыше автомобиля проблесковый маячок и присваивал полномочия в любое время прищучивать любого за любое мыслимое и немыслимое нарушение. Никакой специальной подготовки не требовалось. Равно как и образования. И вообще ни намека на контроль со стороны окружного шерифа или шефа городской полиции, разве что жители могли выразить мнение о работе своего избранника раз в четыре года. Теоретически в обязанности констеблей входило лишь доставлять повестки и в случае необходимости препровождать свидетелей в суд, но, будучи избранными, большинство из них не могли устоять перед непреодолимым искушением напялить на себя кобуру и начать рыскать в поисках тех, кого можно арестовать.

Чем больше штрафов выписывал констебль водителям, тем больше он зарабатывал. Это была наполовину общественная работа с чисто номинальной зарплатой, но как минимум один из пяти констеблей округа старался жить за счет должности. И именно от него следовало ждать больше всего неприятностей.

Каждый район имел также своего мирового судью — должностное лицо безо всякого юридического образования. По крайней мере так было в 1971 году. Для этой работы тоже не требовалось не только диплома, но и опыта — лишь голоса избирателей. Мировой судья судил всех, кого приволакивал ему констебль, отношения между ними были деликатными и вызывали подозрения. Водители из других штатов, задержанные констеблем в округе Форд, обычно под любым предлогом приговаривались мировым судьей к штрафам.

В каждом округе имелись пять инспекторов — пять местных царьков, которые обладали всей полнотой власти. Тем, кто их поддерживал, они мостили дороги, чинили водопроводы, выделяли щебенку. Для своих врагов они не делали практически ничего. Все окружные указы утверждались советом инспекторов.

Каждый округ имел выборных шерифа, сборщика налогов, налогового инспектора, секретаря канцлерского суда и коронера. Сельские округа имели на уровне штата общего сенатора и общего члена палаты представителей. Еще в 1971 году в штате существовали должности уполномоченного по дорогам, уполномоченного по общественному обслуживанию, уполномоченного по сельскому хозяйству, казначея, аудитора, главного прокурора, вице-губернатора и губернатора.

Такая система казалась мне громоздкой и смехотворной до тех пор, пока кандидаты на все эти должности не начали давать в «Таймс» платную предвыборную рекламу. У особенно никудышного констебля в Четвертом районе (известном также под названием «Четвертая облав-зона») к концу января обнаружилось одиннадцать конкурентов. Большинство этих бедных парней робко входили в редакцию с текстами своих «обращений», от руки написанными их женами на листках, вырванных из блокнотов. Я терпеливо читал тексты, расшифровывая чудовищные почерки, редактировал, переводя на удобоваримый язык, потом получал деньги и печатал эти шедевры. Почти все без исключения начинались словами: «После многих месяцев раздумий и молитв...» или: «Огромное количество людей обратились ко мне с просьбой баллотироваться...»

К концу февраля весь округ жил предстоящими в августе выборами. У шерифа Коули было два конкурента, и еще двое грозились вступить в борьбу. Последний срок сдачи документов истекал в июне, а Коули пока ничего не предпринял. Это породило слухи, будто он не собирается выставлять свою кандидатуру.

Когда речь идет о местных выборах, воспламенить публику ничего не стоит.

* * *

Мисс Калли придерживалась старомодного убеждения, что посещать рестораны — значит попусту, а к тому же и греховно тратить время. Ее перечень возможных грехов был куда более длинным, чем у большинства людей, особенно у меня. Мне потребовалось почти полгода, чтобы уговорить ее пообедать со мной «У Клода» в один из наших традиционных четвергов. Я объяснил, что, поскольку платить буду я, она не бросает деньги на ветер и, следовательно, не совершает греха расточительства, а мне все равно: одним грехом больше, одним меньше. Обед вне дома, разумеется, был наименее тяжкой из моих провинностей перед Господом.

Я не боялся появиться в центре Клэнтона в обществе черной женщины. Мне было наплевать на пересуды. И меня не пугала перспектива оказаться единственным белым лицом «У Клода». Единственное, что меня заботило и едва не заставило отказаться от идеи, — это транспортировка мисс Калли до места и обратно в моем «спитфайре». Автомобиль не был рассчитан на таких корпулентных особ, как она.

У них с Исавом имелся старенький «бьюик», некогда вмещавший всех восьмерых детей. Прибавив со времени его приобретения фунтов сто, мисс Калли тем не менее и теперь с легкостью влезала на переднее сиденье.

Она не худела, и ее высокое давление, а также высокий уровень холестерина в крови тревожили детей. В свои шестьдесят она могла пока считаться женщиной здоровой, но неприятности грозно маячили на пороге.

Мы вышли на улицу, и мисс Калли заглянула в салон моей машины. Был март, погода стояла ветреная, с большой вероятностью дождя, поэтому я поднял верх. В таком виде моя двухместная кроха выглядела еще более миниатюрной.

— Не уверена, что у меня получится, — объявила мисс Калли.

Повторяю, у меня полгода ушло на уговоры, так что я не собирался жертвовать достигнутым. С большими сомнениями мисс Калли приблизилась к открытой мной со стороны пассажирского места дверце.

— У вас есть предложения? — спросила она.

— Да, попробуйте метод «с заднего конца».

Не сразу, но метод сработал, и, когда я занял водительское место, мы оказались тесно прижаты друг к другу плечами.

— Белые люди любят ездить на забавных машинах, — заметила она, напуганная так, словно ей предстояло впервые лететь на маленьком двухместном самолетике. Я выжал сцепление, включил передачу, и мы двинулись, разбрасывая гравий из-под колес и хохоча.

Припарковавшись перед своим офисом, я помог мисс Калли выйти из машины, что оказалось ничуть не проще, чем залезть в нее. Я представил ей Маргарет Райт, Дейви Болтуна Басса и устроил экскурсию по редакции. Ей хотелось посмотреть на наше новое типографское оборудование, потому что благодаря ему газета стала выглядеть намного лучше.

— А кто у вас отвечает за корректуру? — шепотом спросила она у меня.

— Вы, — ответил я. По ее подсчетам, теперь у нас в среднем бывало не более трех опечаток в номере. Мисс Калли по-прежнему каждый четверг вручала мне список.

Потом мы прогулялись вокруг площади и наконец вошли к Клоду — в кафе для черных, расположенное рядом с городской химчисткой. Клод держал это заведение много лет, и оно славилось лучшей в городе кухней. Никаких вольностей касательно меню он не признавал: здесь ели то, что ему заблагорассудится в этот день приготовить. По средам подавали сома, по пятницам — барбекю, но в остальные четыре дня недели нельзя было заранее знать, чем вас накормят, пока Клод не напишет этого мелом на доске, стоящей у входа. Он вышел нам навстречу в грязном фартуке и указал на столик у окна. Кафе было уже наполовину заполнено, мы ощутили на себе любопытные взгляды.

Как ни странно, мисс Калли никогда не видела Клода. Я-то думал, что все черные жители Клэнтона хоть раз в жизни сталкивались друг с другом, но мисс Калли объяснила мне, что в случае с Клодом это не так. Он жил в предместье, и по Нижнему городу ходил чудовищный слух, будто Клод не посещает церковь. Мисс Калли никогда не стремилась с ним познакомиться. Как-то раз оба присутствовали на одних похоронах, но так и не встретились.

Я представил их друг другу. Сопоставив имя с лицом, Клод сказал:

— А-а, семейство Раффинов! Все — доктора.

— Доктора наук, — поправила его мисс Калли.

Клод был горластым, грубым, кормил за деньги и не ходил в церковь, этого оказалось достаточно, чтобы мисс Калли мгновенно невзлюбила его. Он это почувствовал, но не обратил никакого внимания и отправился давать взбучку кому-то на кухне. Официантка принесла чай со льдом и хлеб из кукурузной муки. Ни то ни другое мисс Калли не понравилось. Чай, по ее словам, был слабый и почти не сладкий, а в хлебе не хватало соли, и подогрет он был всего лишь до комнатной температуры — непростительное упущение.

— Это ресторан, мисс Калли, — мягко сказал я, понизив голос. — Пожалуйста, не напрягайтесь.

— Я стараюсь.

— Нет, не стараетесь. Как же мы сможем получить удовольствие от обеда, если вы все время хмуритесь?

— У вас красивый галстук.

— Спасибо.

Мой усовершенствованный гардероб никого не радовал так, как мисс Калли. Негры любят хорошо одеваться и очень восприимчивы к веяниям моды, как-то объяснила она мне. Мисс Калли по-прежнему называла своих соплеменников «неграми».

На заре борьбы за гражданские права, в свете многочисленных сложных проблем, которые она поставила перед обществом, никто не знал, как следует называть черных. Люди постарше и обладающие чувством собственного достоинства, такие как мисс Калли, предпочитали, чтобы их называли «неграми». Ступенькой ниже их на социальной лестнице стояли «цветные».

Хоть я никогда не слышал, чтобы это слово употребляла мисс Калли, но нередко черные, принадлежащие к верхнему слою, называли тех, кто принадлежал к нижнему, «ниггерами».

Я пока не постиг всех этих тонкостей, поэтому придерживался наиболее безопасного — «черные». У тех, кто жил по мою сторону железной дороги, существовал отдельный словарь для описания чернокожих; приятных слов в этом словаре было кот наплакал.

В тот момент в заведении Клода я был единственным человеком с белой кожей, но это никого не смущало.

— Чт-вы-вс-буд-те-сть? — крикнул из-за стойки Клод. На выставленной у входа доске были обещаны: чили по-техасски, жареные цыплята и свиные отбивные. Мисс Калли не сомневалась, что цыплята и отбивные окажутся не заслуживающими похвалы, поэтому мы оба заказали чили.

Я получил отчет о состоянии сада-огорода. Всходы поздних овощей особенно удались. Они с Исавом готовились к посевной. «Альманах фермера» предрекал умеренно жаркое лето со средним количеством осадков — впрочем, он каждый год предрекал такую погоду, — и мисс Калли волновалась о том, чтобы можно было обедать на веранде, как положено. Я начал свои расспросы с Альберто, старшего, а полчаса спустя она закончила свой рассказ младшим, Сэмом. Он опять обретался в Милуоки, у Роберто, работал и учился по вечерам. У всех детей и внуков все было в порядке.

Ей хотелось поговорить о «бедном мистере Хенке Хатене». Мисс Калли хорошо запомнила его во время процесса, хотя он и не обращался непосредственно к жюри. Я сообщил ей последние новости: он живет теперь в комнате с мягкой обивкой, и там ему предстоит оставаться еще долго.

Ресторан быстро заполнялся посетителями. Клод со стопками наполненных едой тарелок обходил столы и говорил:

— Поели? Вам пора.

Мисс Калли сделала вид, будто обиделась, но Клод всегда славился тем, что торопил клиентов освобождать столики, как только они закончат есть. По пятницам, когда немногочисленные белые рисковали зайти к нему на барбекю, а свободных мест не было, он совал под нос посетителям часы и громко предупреждал:

— У вас двадцать минут.

Мисс Калли притворялась, будто ей не нравится все: сама идея, ресторан, дешевые скатерти, еда, Клод, цены, множество людей... Но это был своего рода спектакль. Втайне она ликовала: ее пригласил на обед хорошо одетый молодой белый мужчина. Никому из ее подруг не выпадала такая честь.

Когда я аккуратно извлекал ее из машины по возвращении в Нижний город, она достала из сумочки маленький листок бумаги. На этой неделе у нас оказалось всего две опечатки; странно, но обе обнаружились в разделе объявлений, которым ведала Маргарет.

Я проводил мисс Калли до дома.

— Это было недурно, вы не согласны? — спросил я.

— Мне очень понравилось. Спасибо. Придете в следующий четверг? — Она задавала этот вопрос каждую неделю. Ответ тоже был неизменным.

 

Глава 27

Четвертого июля в полдень термометр показывал сто один градус, а влажность и вовсе была невыносимой. Парад возглавлял мэр города, который еще не объявил о намерении куда-либо баллотироваться. Местные выборы и выборы на уровне штата предстояли в 1971 году. Президентская гонка — в 1972-м. Выборы в судебные органы — в 1973-м. Муниципальные — в 1974-м. Голосовать жители штата Миссисипи обожают почти так же, как ходить на футбол.

Мэр сидел на заднем сиденье «корвета» выпуска 1962 года и горстями бросал конфеты в толпы детей, облепивших тротуары вокруг площади. За мэром ехали два открытых грузовика со школьными оркестрами — клэнтонским и из Карауэя, потом — бойскауты, затейники-шрайнеры на детских мопедах, новая пожарная машина, дюжина красочно убранных открытых платформ, отряд конных полицейских, ветераны всех войн текущего столетия, кавалькада новеньких автомобилей от автосалона Форда и три отремонтированных трактора фирмы «Джон Дир». Один из них вел присяжный номер восемь, мистер Мо Тиле. Тылы колонны охраняла вереница начищенных до блеска полицейских машин, как городских, так и окружных.

Я наблюдал за парадом с балкона четвертого этажа «Секьюрити банка». Стэн Аткавадж устраивал там ежегодный прием. Поскольку я был должен банку солидную сумму, меня пригласили выпить лимонада и посмотреть празднество.

По какой-то причине — какой именно, никто не мог вспомнить, — за выступления отвечали члены «Ротари-клуба». Они поставили открытую платформу рядом с памятником воину-конфедерату и украсили ее тюками спрессованного сена, а также красными, белыми и синими флагами. Когда торжественный марш завершился, плотная толпа участников обступила платформу и застыла в ожидании. Даже стародавняя показательная казнь на площади не могла бы собрать аудиторию, более исполненную предвкушения.

Мистер Мервин Битс, президент «Ротари-клуба», подошел к микрофону и поприветствовал публику. Любое общественное мероприятие в Клэнтоне предварял молебен. В соответствии с новыми веяниями десегрегации мистер Битс пригласил провести его преподобного Терстона Смолла, настоятеля церкви, к которой принадлежала мисс Калли. По наблюдениям Стэна, на этот раз в центре собралось гораздо больше черных, чем обычно.

Перед лицом такого скопления народа, преподобный Смолл не мог ограничиться лишь кратким словом. Минимум дважды он вознес молитву Господу, прося благословить всех и вся. Громкоговорители, развешанные на столбах вокруг здания суда, разносили его голос по всей центральной части города.

Первым кандидатом был Тимми Джо Баллок, испуганный молодой человек из Четвертой облав-зоны, который желал стать констеблем. Он пересек платформу так, словно это были хлипкие сходни, и, оказавшись перед микрофоном, лицом к лицу с толпой, едва не хлопнулся в обморок. С трудом выговорив собственное имя, он достал из кармана заготовленную речь. Читал он, видимо, отнюдь не бегло, но за десять отведенных ему и показавшихся нескончаемо долгими минут сумел коснуться роста уровня преступности, недавнего суда над убийцей и инцидента со снайпером. Как выяснилось, Баллок не любил убийц и особенно отрицательно относился к снайперам. Он пообещал приложить все силы, чтобы защитить нас от обоих этих зол.

Аплодисменты по окончании речи были весьма жидкими. Но как бы то ни было, Тимми себя продемонстрировал. Двадцать два человека претендовали на должности констеблей в пяти районах округа, однако лишь у семи хватило храбрости предстать перед избирателями. Когда с констеблями и мировыми судьями было покончено, Вуди Гейтс в сопровождении ансамбля «Кантри бойз» исполнил несколько мелодий в стиле блуграсс. Публика была чрезвычайно благодарна за передышку.

На лужайке перед зданием суда вовсю торговали едой и прохладительными напитками. Клуб «Лайон» угощал охлажденными дынями, нарезанными ломтиками. Дамы из клуба садоводов продавали домашнее мороженое. Члены клуба «Джейсиз» жарили барбекю на свиных ребрышках. Участники празднества старались спрятаться от солнца под древними дубами.

Маккей Дон Коули вступил в борьбу за пост шерифа в конце мая. У него было три конкурента, из которых самым популярным в Клэнтоне слыл полицейский Ти-Ар Мередит. Когда мистер Битс объявил, что настало время кандидатов в шерифы, избиратели покинули свои тенистые укрытия и обступили платформу.

Фрек Освальд баллотировался в четвертый раз. Три предыдущие кампании он завершил безнадежно последним. На сей раз он тоже стремительно скатывался на нижнюю позицию, но, судя по всему, получал удовольствие от самого участия в гонке. Президента Никсона он не любил и высказал ряд резких замечаний в адрес его внешней политики, особенно в части отношений с Китаем. Публика его слушала, но многие явно были смущены.

Трайс Макнэт участвовал в выборах второй раз. Свое выступление он начал словами: «Мне наплевать на Китай». Это было смешно, но глупо. Грубость публичных высказываний, тем более в присутствии дам, могла стоить ему многих голосов. Что тревожило Трайса, так это то, как система оберегает преступников. Он не приветствовал усилий по строительству новой тюрьмы в округе Форд — напрасная трата денег налогоплательщиков! — был сторонником суровых приговоров, кандалов и даже каторжных работ.

О новой тюрьме я слышал впервые.

Если верить Трайсу, из-за убийства Роды Кассело и буйной выходки Хенка Хатена преступность, связанная с насилием, вышла в округе Форд из-под контроля. Округу требовался новый шериф, такой, который будет беспощадно преследовать преступников, а не водить с ними дружбу. «Пора очистить округ!» — этот призыв звучал рефреном на протяжении всей его речи. Публика горячо его поддерживала.

Ти-Ар Мередит был ветераном органов правопорядка с тридцатилетним стажем. Выступать публично он категорически не умел, но, по словам Стэна, состоял в родстве с половиной округа. Стэн предрекал ему победу с перевесом в тысячу голосов в последнем туре. Это вызвало оживленные споры среди его гостей.

Последним выступал Маккей Дон Коули. Он избирался шерифом начиная с 1943 года и желал послужить «еще всего лишь один срок».

— Он это повторяет уже лет двадцать, — напомнил Стэн. Коули распространялся по поводу своего богатого опыта и исключительного знания округа и его обитателей. По окончании его речи раздались вежливые, но отнюдь не обнадеживающие аплодисменты.

Два джентльмена претендовали на должность сборщика налогов — без сомнения, наименее популярную среди избирателей. Пока они вещали с импровизированной трибуны, публика снова потянулась к мороженому и дыням. Я отправился в контору Гарри Рекса, на тротуаре перед которой веселилась своя компания.

Речи продолжались весь день. Шло лето 1971 года, минимум пятьдесят тысяч молодых американцев погибли во Вьетнаме. Подобное собрание в любой другой части страны неизбежно превратилось бы в яростную антивоенную демонстрацию. Политиков сгоняли бы с трибуны. Повсюду горели бы флаги и призывные свидетельства.

Но в Клэнтоне в тот праздничный день о Вьетнаме не было сказано ни слова.

В Сиракьюсе я с удовольствием участвовал в митингах, устраивавшихся в университетском городке, и в уличных шествиях, но для Юга подобного рода активность была немыслима. Шла война, и истинные патриоты ее поддерживали. Мы были призваны остановить коммунизм; хиппи, радикалы и противники войны с Севера и из Калифорнии считались просто трусами, боявшимися воевать.

Я купил у дам-садоводов розетку клубничного мороженого и, проходя вдоль здания суда, услышал шум над головой. Какой-то шутник спустил из окна барристерской на четвертом этаже чучело Бэгги. Набитая соломой кукла висела с поднятыми руками — совсем как настоящий Бэгги. И чтобы смысл шутки дошел до каждого, из обоих брючных карманов чучела торчали пустые бутылки из-под «Джека Дэниелса».

В тот день я не видел Бэгги, да особенно и не стремился к встрече. Позднее он притворялся, будто ничего не знает об инциденте. Уайли, разумеется, успел сделать множество снимков чучела.

— Тео приехал! — закричал кто-то, и это привело толпу в возбуждение. Тео Мортон с давних пор был нашим представителем в сенате штата. Подотчетная ему епархия частями включала в себя территории четырех округов, и, хотя он жил в Болдуине, жена его являлась уроженкой Клэнтона. Мортон владел двумя частными лечебницами и кладбищем и был знаменит тем, что выжил в трех авиакатастрофах. Теперь он больше за штурвал не садился. Тео был яркой личностью — резкий, саркастичный, веселый, абсолютно непредсказуемый в методах ведения избирательной кампании. Его оппонентом был молодой человек, только что окончивший юридический факультет и, по слухам, готовивший себя в губернаторы. Звали его Уоррен. Этот Уоррен совершил ошибку, с ходу кинувшись в атаку на Тео и обвинив его в том, что во время последней сессии тот «протащил» сомнительный закон, обеспечивший увеличение государственной поддержки пациентам частных лечебниц.

Оскорбленная толпа ощетинилась. Я стоял среди людей, наблюдая, как Уоррен топит сам себя, и видел над его левым плечом вывешенное из окна чучело.

Тео начал с того, что представил свою жену, Рекс Эллу, принадлежащую к здешнему, клэнтонскому, семейству Марби. Он говорил о ее родителях, родителях ее родителей, ее дядьях и тетках и вскоре перечислил чуть ли не половину присутствовавших. Клэнтон, заявил он, — его вторая родина, его округ, здесь — его люди, его избиратели, на службе которым он усердно трудится там, в Джексоне, столице Миссисипи.

Его речь была гладкой, текла вольно. Я не мог не отдать должное виртуозу агитации.

В сенате штата он возглавлял комитет дорожного строительства и в течение нескольких минут говорил о новых дорогах, построенных «им» на севере Миссисипи. К каждой сессии, вещал Тео, его комитет разрабатывает четыреста законодательных актов. Четыреста! Четыреста указов или законов. Его работа как председателя комитета именно в этом и заключается — писать законы. В этом смысл деятельности всех сенаторов: писать хорошие и отменять плохие законы. Его молодой оппонент только что кончил юридический факультет, в этом его значительное преимущество. Он, Тео, не имел возможности учиться в колледже, потому что ему пришлось сражаться с япошками — ведь шла Вторая мировая война. Однако, судя по всему, его юный конкурент учился не слишком усердно. Иначе он сдал бы экзамен по процессуальной практике с первого раза.

Но «он завалил экзамен по процессуальной практике, дамы и господа»!

Очень вовремя кто-то, стоявший позади юного Уоррена, выкрикнул:

— Это вранье, черт возьми!

Толпа посмотрела на Уоррена так, словно тот неожиданно сошел с ума. Тео обернулся на голос и скептически переспросил:

— Вранье? — Потом достал из кармана сложенный листок бумаги и продолжил: — Вот, у меня есть доказательство! — Ухватив лист за уголок, он стал размахивать им, но не огласил ни строчки из того, что там было написано. — Как мы можем доверять человеку писать для нас законы, если он не может даже экзамен толком сдать? Так что мы с мистером Уорреном находимся в равном положении — ни он, ни я не сдали экзамена по процессуальной практике! Разница лишь в том, что он три года учился, чтобы завалить экзамен.

Сторонники Тео просто взвыли от хохота. Молодой Уоррен сохранял самообладание, но видно было, что ему хочется провалиться сквозь землю.

Тео беспощадно добивал соперника:

— Может быть, если бы он учился в Миссисипи, а не в Теннесси, он лучше разбирался бы в наших законах!

Тео славился подобными публичными расправами над своими противниками. Однажды он уничтожил оппонента, который при невыясненных обстоятельствах сложил с себя духовный сан. Размахивая извлеченным из кармана «письменным показанием под присягой», он заявил, что имеет доказательства того, что «экс-преподобный» прелюбодействовал с женой дьякона. Этих «письменных показаний» никто никогда так и не прочел.

Десятиминутный регламент для Тео не был препятствием. Он успел за это время пообещать снизить налоги, не позволить бросать деньги налогоплательщиков на ветер и сделать все, чтобы убийцы чаще получали по заслугам, то есть приговаривались к смертной казни. Покончив с обещаниями, он в заключение поблагодарил собравшихся за двадцать лет преданной поддержки и напомнил, что в ходе двух последних избирательных кампаний добропорядочные жители округа Форд отдавали им с Рекс Эллой почти по восемьдесят процентов своих голосов.

В какой-то момент бурной и долгой овации, коей публика наградила Тео, Уоррен тихонько исчез. Как и я. Речи и политики меня изрядно утомили.

* * *

Четыре недели спустя, в первый вторник августа на исходе дня примерно та же публика собралась перед зданием суда в ожидании итогов голосования. Стало значительно прохладнее; термометр показывал всего девяносто два градуса, влажность равнялась девяноста восьми процентам.

Последние дни выборной гонки — мечта репортера. Два кандидата в мировые судьи подрались возле одной из «черных» церквей. С обеих сторон были поданы иски, истцы обвиняли друг друга в клевете и оскорблениях, а также в распространении фальшивых бюллетеней. Одного типа арестовали в момент, когда тот распылителем писал непристойности на агитационном плакате Тео. (Как выяснилось после выборов, этот человек был нанят одним из приспешников Тео осквернять листовки сенатора, чтобы обвинить в этом Уоррена. По словам Бэгги — «обычный трюк».) Генеральному прокурору штата поручили расследовать наличие подозрительно большого количества бюллетеней для заочного голосования. «Самые обычные выборы», — подвел итог Бэгги. Своего пика кампания достигла в тот самый вторник, весь штат, закончив голосование, приготовился получать удовольствие, следя за оглашением предварительных результатов.

Избирательные участки закрылись в шесть, а уже час спустя площадь ожила, преисполненная предвкушения. Среди присутствующих оказалось много приезжих. Люди сбивались в небольшие группки вокруг своего кандидата и даже использовали щиты с наглядной агитацией, чтобы огородить свою территорию. Многие прихватили с собой еду и напитки, у большинства имелись складные стулья — словно они пришли посмотреть бейсбольный матч. По обе стороны от парадного входа суда были установлены огромные классные доски, на которых мелом писали промежуточные итоги подсчетов.

— Мы получили результаты из Карауэя, — объявила в микрофон секретарь комиссии так громко, что ее голос был, наверное, слышен миль за пять от площади. Праздничная толпа мгновенно стала серьезной.

— Северный район Карауэя всегда рапортует первым, — пояснил Бэгги. На улице почти стемнело, было около половины девятого. Мы сидели на крыльце редакции в ожидании новостей. Очередной выпуск было решено перенести на сутки и выйти в четверг со специальным номером, посвященным выборам. Секретарше понадобилось немало времени, чтобы огласить подсчет голосов по каждому кандидату на все должности. Где-то в середине списка она прочла:

— Теперь результаты выборов шерифа. — Несколько тысяч человек затаили дыхание. — Маккей Дон Коули — восемьдесят четыре. Трайс Макнэт — двадцать один. Ти-Ар Мередит — шестьдесят два и Фрек Освальд — одиннадцать. — С дальнего конца лужайки, где собрались сторонники Коули, послышались громкие радостные крики.

— В Карауэе у Коули всегда надежная позиция, — сказал Бэгги, — но все равно он проиграл.

— Проиграл? — переспросил я. Оглашены результаты лишь по первому из двадцати восьми избирательных участков, а Бэгги уже предсказывал победителей.

— Ага. То, что Ти-Ар собрал так много в районе, где у него нет никакой поддержки, показывает, что люди по горло сыты Маккеем Доном. Подожди, вот увидишь, когда вскроют клэнтонские урны.

Постепенно стекались отчеты из мест, о которых я никогда в жизни не слышал: Плезант-Хилл, Шейди-Гроув, Клиби, Три-Корнерз, Кловер-Хилл, Грин-Элли, Поссум-Ридж, Мэсси-Милл, Калико-Ридж... Вуди Гейтс и «Кантри бойз», которые всегда были тут как тут, заполняли паузы музыкой.

Пэджиты голосовали на крохотном участке под названием Дэнсинг-Крик. Когда секретарша огласила итоги голосования на этом участке и оказалось, что Коули получил тридцать один голос, а все остальные, вместе взятые, — восемь, из толпы послышались свист и шиканье. Настала очередь Восточного, самого крупного участка Клэнтона, в котором голосовал и я. Коули получил двести восемьдесят пять голосов, Трайс — сорок семь. А когда сообщили, что за Мередита проголосовало в общей сложности шестьсот сорок четыре избирателя, площадь взорвалась.

Бэгги потащил меня в гущу толпы, и мы включились в общее торжество. Коули катился вниз так, что второго тура, судя по всему, не предвиделось.

По мере того как проигравшие смирялись с судьбой, их сторонники собирали вещички и расходились по домам. К одиннадцати часам толпа заметно поредела. После полуночи, покинув редакцию, я совершил обход площади, впитывая звуки и зрительные образы этой удивительной для меня традиции.

Я гордился городом. После чудовищного убийства и обескуражившего всех вердикта, вынесенного убийце, мы сплотились, нанесли ответный удар и во всеуслышание заявили, что не потерпим коррупции. Решительно проголосовав против Коули, мы одержали победу над Пэджитами. Второй раз за сто лет наш шериф не будет их прихвостнем.

Ти-Ар Мередит получил шестьдесят один процент голосов, огромный перевес. Тео — восемьдесят два процента, старая артиллерия осечек не дает. Мы напечатали восемь тысяч экземпляров своего спецвыпуска и продали их все до одного. Я стал верным сторонником ежегодных выборов. Вот она, демократия во всей своей силе.

 

Глава 28

В 1971 году, за неделю до Дня благодарения, Клэнтон потрясла новость: один из его сынов пал во Вьетнаме. Пит Муни, девятнадцатилетний старший сержант, нарвался на засаду неподалеку от города Хюэ в центральной части страны. Несколько часов спустя было найдено его тело.

Я с семейством Муни знаком не был, а Маргарет, разумеется, была. Она позвонила мне, сообщила новость и попросила несколько дней отпуска. Их семьи много лет жили на одной улице. Ее сын и Пит дружили с детства.

Порывшись в архиве, я нашел в одной из газет за 1966 год рассказ о Марвине Ли Уокере, чернокожем парне. Он оказался первой в округе жертвой Вьетнама. Это случилось до того, как мистер Коудл заинтересовался подобного рода вещами, поэтому освещение события в «Таймс» было позорно скудным. Разумеется, на первой полосе — вообще ничего. На третьей — всего сотня слов, без фотографии. В те времена в Клэнтоне понятия не имели, где вообще этот Вьетнам находится.

Значит, молодой человек, который не имел возможности ходить в хорошую школу, вероятно, не мог голосовать и наверняка не смел пить из фонтанчика перед зданием суда, был убит в стране, которую мало кто в его родном городе мог бы даже найти на карте. Тем не менее его смерть считалась почетной и правильной. С коммунистами следовало сражаться, где бы ты их ни нашел.

Маргарет терпеливо пересказала мне все, не упуская детали, необходимые для очерка. Пит окончил школу в Клэнтоне в 1970 году. Успешно играл за школьную команду в футбол и бейсбол, неизменно в течение трех лет участвуя в самых ответственных соревнованиях. Он был отличником, планировал поработать пару лет, скопить денег и поступить в колледж. Но ему не повезло: в списке призывников его фамилия оказалась среди первых, и в декабре 1970-го он получил повестку. По словам Маргарет (этого я, конечно, писать не собирался), он очень не хотел проходить курс боевой подготовки, и они с отцом несколько недель отчаянно спорили насчет войны. Мальчик намеревался уехать в Канаду, чтобы избежать призыва. Но отец панически боялся того, что его сына сочтут лицом, уклоняющимся от службы. Тогда их имя будет обесчещено и все такое прочее. Он назвал сына трусом. Сам мистер Муни служил в Корее и на дух не переносил никаких антивоенных движений. Миссис Муни пыталась их примирить, в душе она очень не хотела отправлять сына на столь непопулярную войну. В конце концов Пит сдался, и вот теперь его привезли домой в цинковом гробу.

Отпевание происходило в Первой баптистской церкви, активными прихожанами которой Муни были издавна и в которой Пита крестили в возрасте одиннадцати лет. Это было большим утешением для семьи и друзей. Теперь Бог призвал мальчика, хотя он и был еще слишком молод, к себе.

Я сидел рядом с Маргарет и ее мужем. Это было первое и последнее в моей жизни отпевание девятнадцатилетнего солдата. Сосредоточившись на созерцании гроба, я старался не слышать всхлипов, а порой и рыданий, раздававшихся вокруг. Школьный тренер Пита произнес хвалебную надгробную речь, которая осушила слезы всех присутствующих, в том числе и мои.

Я едва видел согбенную спину мистера Муни, сидевшего впереди. Какую невыразимую муку испытывал этот человек!..

Час спустя все вышли из церкви и направились на кладбище, где после проведенной по полной форме пышной военной церемонии Пит обрел свое последнее пристанище. Когда горнист выводил сигнал «Вечерняя зоря», обычно исполняемый при погребении, раздался душераздирающий крик матери Пита, заставивший меня содрогнуться. Женщина бросилась на гроб, и, чтобы опустить его в землю, пришлось буквально отрывать ее. Отец Пита потерял сознание, вокруг него суетились священники.

До чего же напрасная гибель, повторял я про себя, возвращаясь в одиночестве в редакцию. В тот вечер, по-прежнему в одиночестве, я проклинал себя за трусость, за то, что не возвысил свой голос против войны. Ведь я редактор газеты, черт подери! Независимо от того, соответствовал я этой должности или нет, я был единственным в городе владельцем газеты. И если какая-то проблема казалась мне очень важной, я, разумеется, располагал возможностью и был обязан довести до читателей свою точку зрения.

* * *

Участь Пита Муни к моменту его гибели разделили уже более пятидесяти тысяч его ровесников-соотечественников, хотя военное командование подло занижало число потерь.

В 1969 году президент Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер пришли к выводу, что войну во Вьетнаме выиграть невозможно, точнее, что Соединенным Штатам не следует больше пытаться это сделать. Но свое мнение они держали при себе, продолжая призывать юношей в действующую армию. Напротив, руководители государства цинично делали вид, будто уверены в успешном исходе войны.

С того момента, когда они пришли к своему решению, до окончания боевых действий в 1973 году погибло еще около восемнадцати тысяч молодых людей, в том числе и Пит Муни.

Я поместил редакционную статью на первой полосе внизу под большой фотографией Пита в армейской форме. Я писал:

"Смерть Пита Муни обязывает нас задаться вопиющим вопросом: что, черт возьми, мы делаем во Вьетнаме? Блестящий ученик, талантливый спортсмен, лидер класса, в будущем, вероятно, лидер общины, один из самых ярких и лучших среди нас, он убит на берегу реки, названия которой мы никогда не слышали, в стране, до которой нам нет никакого дела.

Официальная причина, которую нам огласили двадцать лет тому назад, состоит в том, что мы должны сражаться там с коммунизмом. Когда мы видим, что коммунизм расползается, мы, выражаясь словами бывшего президента Линдона Джонсона, обязаны принять «...все возможные меры к тому, чтобы не допустить дальнейшей агрессии».

Корея, Вьетнам. Теперь наши войска присутствуют уже в Лаосе и Камбодже, как бы президент Никсон этого ни отрицал. Какая страна будет следующей? Неужели мы и впредь будем вынуждены посылать своих сыновей повсюду, по всему миру, чтобы участвовать в чужих гражданских войнах?

Вьетнам был разделен на две страны после того, как французы в 1954 году потерпели там поражение. Северный Вьетнам — бедная страна, которой правит коммунист по имени Хо Ши Мин. Южный Вьетнам — бедная страна, которой правил свирепый диктатор Нго Дин Дьен до тех пор, пока его не убили в 1963 году во время восстания. С тех пор страной управляют военные.

Вьетнам находится в состоянии войны с 1946 года, с того самого момента, когда французы предприняли роковую попытку остановить коммунистов. Они потерпели сокрушительное поражение, и тогда мы ринулись в гущу событий, чтобы показать всем, как нужно воевать. Наш провал оказался даже более впечатляющим, чем французский, и это пока не конец.

Сколько еще Питов Муни должно умереть, чтобы наше правительство решилось наконец предоставить Вьетнаму самому разбираться со своими проблемами?

И куда еще мы будем посылать свои войска, чтобы бороться с коммунизмом?

Какого черта мы делаем во Вьетнаме? Пока политики, ведущие войну, размышляют, как бы выйти из нее, не потеряв лица, мы продолжаем хоронить наших молодых солдат".

Конечно, следовало бы воздержаться от грубости, но мне было все равно. Крепкие выражения я считал необходимыми, чтобы и в округе Форд заставить слепых патриотов наконец прозреть. Однако до того, как на меня обрушился поток гневных звонков и писем, я обрел друга.

Вернувшись с очередного обеда у мисс Калли (жаркое из ягненка в доме, у камина), я застал в редакции ожидавшего меня мужчину с длинными волосами, в джинсах, грубых армейских ботинках и фланелевой рубашке. Он представился: Бабба Крокет. Он хотел поговорить по душам. Поскольку живот у меня был набит, как у рождественской индейки, я положил ноги на стол и долго слушал его.

Бабба вырос в Клэнтоне, в 1966 году окончил здесь школу. У его отца был питомник в двух милях к югу от города, они — специалисты по декоративному садоводству. В 1967 году Бабба получил призывную повестку и, не задумываясь, ринулся сражаться с коммунистами. Его подразделение дислоцировалось на юге как раз тогда, когда там началось приснопамятное «Наступление Тет». Два дня в окопах — и он лишился трех своих самых близких друзей.

Ужас того сражения трудно было себе представить, хотя Бабба оказался весьма красноречивым рассказчиком. Люди, объятые пламенем и нечеловеческими голосами взывающие о помощи; фрагменты растерзанных человеческих тел под ногами; трупы однополчан, волоком уносимые с поля битвы; много часов подряд без сна, без пищи; отсутствие боеприпасов; враги, в темноте ползком подкрадывающиеся к тебе... Его батальон за первые пять дней потерял сто человек.

— Неделю спустя я точно знал, что погибну, — говорил Бабба. Его глаза увлажнились. — И только тогда стал хорошим солдатом. Нужно достичь этого предела, чтобы выжить.

Он был дважды ранен, но раны были не тяжелыми. Оба раза его лишь подлечили в полевом госпитале, демобилизации он не подлежал. Бабба рассказывал об отчаянии — солдаты понимали, что участвуют в войне, которую правительство не позволяет им выиграть.

— Как воины мы были лучше. И наше вооружение несравнимо лучше. У нас были превосходные командиры, но эти дураки в Вашингтоне не позволяли им воевать так, как они считали нужным.

Бабба был знаком с семейством Муни и умолял Пита не ходить на войну. За погребением он наблюдал издали и проклинал многих из тех, кого видел, и многих из тех, кого видеть не мог.

— Здесь все еще полно идиотов, которые поддерживают войну, можете поверить? — горячился он. — Более пятидесяти тысяч погибших! Теперь мы бесславно ищем способ унести ноги, а всякие кретины будут с пеной у рта доказывать вам, что это великая война.

— С вами они, полагаю, не ведут бесед на эту тему, — заметил я.

— Нет, не ведут. Я парочке таких врезал. Вы играете в покер?

Я в покер не играл, но слышал немало красочных историй о покерных баталиях, происходящих в городе. Вдруг мне пришло в голову, что это могло бы быть интересно.

— Немного, — ответил я, прикидывая, что либо найду какое-нибудь руководство по правилам игры, либо попрошу Бэгги меня научить.

— Мы играем по четвергам, вечерами, в сарае у нас в питомнике. Несколько человек, прошедших через то военное пекло. Приходите, может, вам понравится.

— Сегодня?

— Да, часам к восьми. Мы немного играем, немного пьем пиво, немного курим травку, немного вспоминаем войну. Мои приятели будут рады с вами познакомиться.

— Приду, — пообещал я, судорожно соображая, где найти Бэгги.

* * *

В тот день под дверь были подсунуты четыре письма, во всех четырех меня громили за антивоенную критику. Мистер И. Эл. Грин, ветеран двух войн и давний подписчик «Таймс» (хотя в ближайшее время вполне мог перестать им быть), кроме всего прочего, писал:

«Если мы не остановим коммунизм, он расползется по всему миру и в один прекрасный день окажется у нашего порога. Тогда дети и внуки спросят нас, почему нам не хватило мужества остановить его прежде, чем он подступил так близко».

Мистер Херберт Джилленуотер, чей брат был убит на корейской войне, писал:

«Его смерть стала трагедией, с которой я до сих пор не могу смириться, но он был солдатом, героем, гордостью Америки, и его гибель помогла остановить северокорейцев и их союзников — Красный Китай и Россию. Если мы будем бояться воевать, то сами окажемся побежденными».

Мистер Феликс Толивер из Шейди-Гроув высказывал предположение, что я слишком долго жил на Севере, где люди печально известны своей трусостью. Он напоминал, что армия всегда держалась на храбрецах южанах, а если я так не думаю, то мне следовало бы потрудиться провести изыскания в этой области. Количество южан, погибших в Корее и Вьетнаме, несравнимо больше, чем количество жертв среди северян. Письмо заканчивалось весьма красноречивым пассажем:

«Наша свобода куплена страшной ценой бесчисленного множества жизней наших солдат. А что случилось бы, если бы мы боялись воевать? Гитлер и японцы по-прежнему были бы в силе. Большая часть цивилизованного мира лежала бы в руинах. Мы оказались бы в изоляции и в конце концов погибли бы».

Я собирался напечатать все до единого письма, приходящие в редакцию, но надеялся, что среди них окажется хотя бы одно или два в поддержку моей позиции. Критика меня мало трогала. Я был твердо убежден в своей правоте. К тому же нарастил себе к тому времени довольно толстую кожу — ценное качество для редактора.

* * *

После краткого курса обучения у Бэгги я проиграл Баббе и его приятелям в покер сто долларов. Они пригласили меня приходить еще.

За столом нас было пятеро, все лет примерно двадцати пяти. Трое служили во Вьетнаме: сам Бабба, Даррел Редке, чья семья владела компанией по производству пропана, и Седрик Янг — чернокожий парень с искалеченной ногой. Пятым игроком был старший брат Баббы Дэвид, которого не взяли в армию из-за близорукости и который участвовал в посиделках, как мне показалось, только ради марихуаны.

Мы много говорили о наркотиках. Ни один из трех ветеранов до службы в армии слыхом не слыхивал ни о какой «дури». Если бы кто-то сказал им, что в 1960-е на улицах Клэнтона торговали наркотиками, они бы только посмеялись. Во Вьетнаме травку употребляли все поголовно. Курили от усталости, от тоски по дому и чтобы успокоить нервы во время боя. В полевых госпиталях раненых оглоушивали сильнейшими болеутоляющими средствами, и Седрик через две недели после ранения пристрастился к морфию.

По их просьбе я рассказал несколько связанных с наркотиками историй из студенческой жизни, но здесь я оказался любителем среди профессионалов. Не думаю, чтобы они преувеличивали. Неудивительно, что мы проиграли войну, — ведь все были одуревшими от наркотиков.

Они выразили восхищение моей статьей и горькое сожаление по поводу того, что дали себя обмануть. Каждый из троих нес на себе след той войны; у Седрика он был очевиден. У Баббы и Даррела выражался, скорее, в едва сдерживаемой ярости и желании выплеснуть ее — только вот на кого?

К концу игры они начали вспоминать чудовищные военные эпизоды. Мне доводилось слышать, что многие бывшие солдаты отказываются говорить о своем военном опыте. Эти трое ничего против не имели. Для них, видимо, такие воспоминания служили своего рода терапией.

Они играли в покер почти каждый четверг и уверяли, что всегда будут рады меня видеть. Когда мы расставались — около полуночи, — они и не думали заканчивать пить, курить травку и говорить о Вьетнаме. С меня же в тот день войны было довольно.

 

Глава 29

На следующей неделе я посвятил целую полосу дискуссии о войне, спровоцированной моей статьей. Состояла она из писем к редактору. Всего их было семнадцать, и лишь два можно было назвать условно поддерживающими мою антивоенную позицию. Меня называли коммунистом, либералом, предателем, «саквояжником» и — что должно было уязвить меня больше всего — трусом, поскольку я не служил в армии. Каждое письмо с гордостью подписано, ни одной анонимки; все эти люди были пламенными патриотами, испытывавшими ко мне неприязнь и желавшими, чтобы об этом знал весь округ.

Меня это не трогало. Я разворошил осиное гнездо и радовался тому, что город по крайней мере обсуждает проблему войны. Большинство авторов писем были против меня, зато я пробудил сильные чувства.

Отклик на эту первую подборку оказался поразительным. Группа учащихся старших классов встала на мою сторону, они лично принесли в редакцию стопку писем. Ребята страстно осуждали войну, не собирались в ней участвовать и, более того, находили показательным, что авторы писем, опубликованных на предыдущей неделе, были преимущественно людьми слишком старыми, чтобы служить в армии. «Речь идет о нашей, а не вашей крови» — эта строка из одного письма понравилась мне больше всего.

Некоторые школьники особо выделяли отдельные из ранее опубликованных писем и гневно обрушивались на их авторов. Бекки Дженкинс оскорбило утверждение мистера Роберта Эрла Хаффа, будто «...наша страна построена лишь благодаря крови, пролитой нашими солдатами, и мы всегда будем воевать». Она отвечала ему: «Мы будем воевать до тех пор, пока невежественные и алчные люди будут навязывать другим свою волю».

Кирк Уоллес избрал своей мишенью миссис Мэтти Луис Фергюсон, удостоившую меня уничижительной характеристики. В последнем абзаце его письма говорилось: «Жаль, но при встрече с настоящим коммунистом, либералом, предателем или „саквояжником“ миссис Фергюсон не смогла бы их распознать, потому что жизнь в ее захолустье полностью исключает возможность подобной встречи».

Я снова отвел дискуссии целую полосу, напечатав тридцать одно письмо от школьников. После этого пришло еще три — от милитаристского крыла, их я тоже опубликовал. Ответом стал новый поток писем, которые были преданы гласности.

Так мы боролись против войны на страницах «Таймс» до самого Рождества, пока враз не наступило перемирие, потому что все готовились к празднику.

* * *

Мистер Макс Хокут умер в день наступления нового, 1972 года. Джилма постучала в мое окно рано утром, и мне пришлось с большой неохотой открыть ей дверь. Я не проспал и пяти часов, притом что мне требовался минимум целый день полноценного сна, а то и два.

Я поплелся за хозяйкой в старый дом, куда за те несколько месяцев, что снимал у них квартиру, входил впервые, и был потрясен его ветхостью. Впрочем, в тот момент было не до разглядывания обстановки. Мы прошли через вестибюль к главной лестнице, где нас ждала Вилма. Показав скрюченным сморщенным пальцем наверх, она сказала:

— Он там. Первая дверь направо. Мы сегодня уже туда поднимались.

Один подъем по лестнице был их дневным лимитом. Обеим было под восемьдесят, ненамного меньше, чем самому Максу.

Он лежал на широкой кровати, накрытый по шею грязной белой простыней. Тот же цвет имела и его кожа. Я некоторое время присматривался, не дышит ли старик. Мне никогда не приходилось свидетельствовать чью-либо смерть, но здесь сомнений не возникало — мистер Макс выглядел так, словно был покойником не меньше месяца.

Я спустился вниз. Вилма и Джилма ждали меня на том самом месте, где я их оставил, и смотрели так, будто я мог поставить другой диагноз.

— Боюсь, он умер, — сообщил я.

— Мы это знаем, — подтвердила Джилма.

— Скажите нам, что теперь нужно делать, — попросила Вилма.

Мне впервые приходилось иметь дело с организацией похорон, но ближайший шаг казался очевидным.

— Вероятно, следует позвонить мистеру Магаргелу из бюро ритуальных услуг.

— Я же тебе говорила, — сказала сестре Вилма.

Но обе не двинулись с места, поэтому я подошел к телефону и сам позвонил мистеру Магаргелу.

— Но сегодня же Новый год, — недовольно сказал тот. Судя по всему, я его разбудил.

— Тем не менее он мертв, — напомнил я.

— Вы уверены?

— Да, уверен. Я только что его видел.

— Где он?

— В постели. Он умер во сне.

— Знаете, бывает, эти старикашки просто тихо спят.

Я отвернулся от близняшек, чтобы они не могли слышать, как я доказываю, что их брат действительно умер.

— Он не спит, мистер Магаргел, он мертв.

— Ладно, буду через час.

— Нам нужно что-нибудь сделать до вашего приезда? — спросил я.

— Что, например?

— Откуда я знаю? Может быть, уведомить полицию или что-то еще?

— Его убили?

— Нет.

— Тогда зачем звонить в полицию?

— Извините, я просто спросил.

Сестры пригласили меня в кухню выпить чашку растворимого кофе. На столе стояла коробка «Пшеничных сливочных», а рядом — большая миска хлопьев, уже залитых молоком. Должно быть, Вилма и Джилма приготовили завтрак для брата, а когда тот не спустился в кухню в положенный срок, поднялись, чтобы позвать его.

Кофе был ужасный, пришлось щедро сдобрить его сахаром. Старушки сидели напротив меня за узким разделочным столом и с любопытством за мной наблюдали. Глаза у них были красными, но сестры не плакали.

— Мы не сможем здесь больше жить, — сказала Вилма с решимостью, какая возникает лишь в итоге многолетних обсуждений.

— Мы хотим, чтобы вы купили дом, — добавила Джилма. Они говорили, подхватывая реплики друг друга: не успевала закончить одна, начинала другая.

— Мы вам его продадим...

— ...за сто тысяч...

— ...возьмем деньги...

— ...и уедем во Флориду...

— Во Флориду? — удивился я.

— У нас там кузина...

— ...она живет в уединенном поселке для престарелых...

— ...очень милом...

— ...там так хорошо заботятся о пожилых людях...

— ...и Мелберта будет рядом.

Мелберта? Я-то думал, что она где-то здесь, в доме, прячется по темным углам. Они объяснили, что поместили сестру в «дом» несколько месяцев назад. «Дом» находился где-то к северу от Тампы. Туда-то сестры и желали отправиться, чтобы провести там остаток дней. Поддерживать свой обожаемый старый дом им было не под силу. У них хрупкие кости, плохое зрение и совсем не сгибаются колени, объяснили Вилма и Джилма. По лестнице они могут подняться лишь один раз в день («Двадцать четыре ступеньки!» — вставила Джилма) и страшно боятся упасть и убиться. Чтобы сделать поместье безопасным для их жизней, денег слишком мало, а то, что у них есть, они не желают тратить на экономок, садовников, а теперь еще и на шофера.

— Мы хотим, чтобы вы купили и «мерседес»...

— ...вы же знаете, что мы не водим...

— ...нас всегда возил Макс...

Как-то раз, просто из любопытства, я взглянул на счетчик пробега Максова «мерседеса». В среднем получалось меньше тысячи миль в год. В отличие от дома машина сияла как новенькая монета.

В доме было шесть спален, четыре этажа, не считая цокольного, четыре или пять ванных комнат, гостиная и столовая, библиотека, кухня, широкие опоясывающие веранды, полуразрушенные, и мансарда, без сомнения, забитая семейными сокровищами, погребенными там несколько веков назад. Потребуются месяцы, чтобы только расчистить дом, прежде чем можно будет приступить к его реконструкции. Сто тысяч — невысокая цена за такой особняк, но чтобы привести его в приличное состояние, не хватит всей выручки от газетных продаж.

И что делать со всеми здешними животными? Кошки, птицы, кролики, белки, золотые рыбки — настоящий зоопарк...

Вообще-то я подумывал о приобретении недвижимости, но, честно говоря, арендная плата, составлявшая 50 долларов в месяц, так избаловала меня, что было трудно отказаться от столь недорогого удобства. В свои двадцать четыре года, не будучи женатым, я получал удовольствие, наблюдая за тем, как неуклонно пополняется мой банковский счет. К чему рисковать своим финансовым благополучием, покупая эти руины, которые сожрут все мои доходы?

Я купил их через два дня после похорон.

* * *

Холодным дождливым февральским днем — разумеется, это был четверг — я остановил машину перед домом Раффинов в Нижнем городе. Исав встречал меня на пороге.

— Вы поменяли машину? — спросил он, глядя на мой «мерседес».

— Нет, та, маленькая, тоже осталась, — ответил я. — А это машина мистера Хокута.

— Мне казалось, она была черная.

В округе Форд «мерседесов» было мало, так что запомнить все их не составляло труда.

— Она требовала покраски, — пояснил я. Теперь автомобиль стал темно-коричневым. Нужно же было замалевать ножи мистера Хокута на дверцах, а заодно я решил сменить цвет.

Ходили слухи, будто я обманным путем завладел «мерседесом» Хокутов. На самом деле я выложил за машину весьма приличную цену — девять с половиной тысяч. Сделка была заверена судьей Рубеном В. Этли, давним председателем канцлерского суда округа Форд. Он же скрепил договор купли-продажи дома за сто тысяч долларов. Сумма казалась разумной до тех пор, пока два назначенных судом оценщика не определили его стоимость первый в семьдесят пять, второй в восемьдесят пять тысяч. Один из оценщиков сообщил мне, что ремонт дома Хокутов «повлечет большие и непредсказуемые траты».

Гарри Рекс, мой адвокат, постарался растолковать мне это на общедоступном языке.

Исав был подавлен, настроение не улучшилось и после того, как мы вошли внутрь. В доме, как всегда, витал аромат какого-то вкусно приготовленного мяса, которое мисс Калли жарила в духовке. На сей раз это оказался кролик.

Обнимая мисс Калли, я понял: случилось что-то плохое. Исав взял со стола конверт.

— Это призывная повестка Сэму. — Он бросил ее мне через стол и вышел из кухни.

За обедом говорили мало. Хозяева были расстроены, озабочены и чувствовали себя не в своей тарелке. Исаву порой казалось, что Сэму следовало бы с честью исполнить любой долг, какого требует от него страна. У мисс Калли однажды уже было ощущение, будто она потеряла Сэма. Второй раз она бы этого не перенесла.

Вечером я позвонил Сэму и сообщил ему плохую весть. Он находился в Толедо, приехал на несколько дней погостить у Макса. Мы проговорили больше часа. Я был уверен, что он ни в коей мере не обязан отправляться во Вьетнам. К счастью, Макс разделял мою точку зрения.

В течение следующей недели я потратил несколько часов на телефонные переговоры с Сэмом, Бобби, Элом, Леоном, Максом и Марио — мы обсуждали, что делать Сэму. Ни он сам, ни его братья не считали войну справедливой, но Марио и Эл были твердо уверены, что нарушать закон не следует. Я в этой компании играл роль самого убежденного голубя мира, Бобби и Леон находились где-то посередине. Сэм вертелся, как флюгер на ветру, он менял свое мнение чуть ли не каждый день. Решение в любом случае требовало от парня большого мужества, и чем дальше, тем больше времени он уделял разговорам именно со мной. Тот факт, что он уже два года был в бегах, оказался на руку.

После двух недель нравственных метаний Сэм ушел в подполье и вынырнул в Онтарио. Как-то вечером он позвонил мне за мой счет и попросил передать родителям, что жив-здоров. На следующий день с утра пораньше я отправился в Нижний город и сообщил Исаву и мисс Калли, что их сын принял самое разумное решение в своей жизни.

Им казалось, что Канада — это где-то за тысячи миль от них. Гораздо ближе, чем Вьетнам, заверил их я.

Вторым нанятым мной для реконструкции дома Хокутов подрядчиком был мистер Лестер Кламп из Шейди-Гроув. Мне его энергично рекомендовал Бэгги, который, разумеется, точно знал, как перестраивать дома. Стэн Аткавадж тоже одобрил кандидатуру мистера Клампа, а поскольку именно Стэн дал мне сто тысяч под залог, я его послушался. Первый подрядчик просто не появился, и, когда я после трех дней ожидания позвонил ему, телефон оказался отключенным. Я счел это дурным знаком.

Мистер Кламп со своим сыном Лестером-младшим, несколько дней побродив по дому, пришли в ужас от предстоящего объема работ и сообщили мне, что, если кто-то, особенно я, будет их торопить, ремонт превратится в сплошной кошмар. Они работали не спеша, методично, даже разговаривали медленнее, чем большинство жителей округа Форд, и через некоторое время я понял: все, что делают они, делают «на второй скорости». Вероятно, я совершил ошибку, поведав им, что обитаю во вполне приемлемой для жилья части поместья: мастера усвоили, что я не останусь на улице, если они не поторопятся.

У Клампов была репутация людей непьющих и обычно заканчивающих работу в срок. Благодаря этому они занимали позицию на самой вершине корпорации ремонтников-реконструкторов.

После нескольких дней чесания в затылках и ковыряния гравия мысами туфель мы пришли к соглашению, что я буду платить им за работу и стройматериалы понедельно и прибавлять десять процентов за «накладные расходы»; я очень надеялся, что не останусь в убытке. Через неделю беспрерывной ругани с Гарри Рексом я заставил-таки его составить контракт, зафиксировавший эти условия. Поначалу он отказывался и награждал меня всякими нелестными прозвищами.

Клампам предстояло начать с расчистки и перепланировки, потом перейти к ремонту крыши и веранд. Когда это будет сделано, решили мы, нужно будет сесть и выработать план дальнейших действий. В апреле 1972-го работы начались.

Минимум один из Клампов каждый день приезжал руководить бригадой рабочих. Первый месяц они потратили на то, чтобы очистить дом от многочисленных представителей флоры и фауны, десятилетиями его населявших.

* * *

Через несколько часов после окончания школьного выпускного вечера дорожный патруль штата остановил машину, набитую выпускниками. Машина была завалена банками с пивом, и патрульный, новичок, недавно окончивший полицейскую школу, где их натаскивали на подобные вещи, учуял специфический запах. Наркотики проложили себе путь и в округ Форд.

В машине нашли марихуану. Шестерых выпускников обвинили в хранении наркотиков и во всех прочих правонарушениях, какие только смогла придумать полиция. Город был шокирован: как невинная маленькая община могла подхватить эту заразу? Как остановить ее? Я написал по этому поводу сдержанную статью: незачем было сурово сечь шестерых хороших ребят за то, что те совершили ошибку. Я процитировал шерифа Мередита, который сказал, что его служба будет действовать решительно, чтобы «выкорчевать сам корень зла» из нашего общества. «Здесь вам не Калифорния», — добавил он.

Что характерно, все клэнтонцы немедленно бросились искать наркодилеров, хотя никто толком не представлял себе, как они выглядят.

Поскольку полицейские находились в состоянии повышенной боевой готовности и ничего не желали сильнее, чем задержать еще одного наркомана, четверговый покер был перенесен в другое место, подальше от города. Бабба Крокет и Даррел Редке жили в обшарпанной хибаре вместе с еще одним ветераном по имени Олли Хиндс, который в покер не играл. Свое жилище они называли «лисьей норой». Оно пряталось в лощине в глубине леса, там, где проселок упирался в тупик. Эту дорогу и в ясный солнечный день было трудно найти.

Олли Хиндс страдал всеми формами посттравматического военного, а возможно, и довоенного синдрома. Он был родом из Миннесоты, служил вместе с Баббой и вместе с ним прошел через ад войны: был ранен, горел, побывал в плену, бежал и, наконец, был демобилизован и отправлен на родину, когда армейский психиатр пришел к выводу, что ему требуется серьезное лечение. Судя по всему, никакого лечения он не получил. Когда я впервые увидел Олли, он был без рубашки, вся грудь и спина в шрамах и татуировках, а взгляд — остекленевший. Впрочем, скоро я убедился, что взгляд у него таким был всегда.

Я порадовался тому, что он не играет в покер. Стоило бы ему получить пару плохих сдач — и он наверняка мог бы схватить свою «М-16», чтобы сравнять шансы. Поимка ребят с наркотиками и реакция города на происшедшее были в этой компании предметом насмешек и издевательств. Их смешило, что люди вели себя так, будто до этих шестерых подростков никто вообще не употреблял наркотик и будто округ вдруг оказался в состоянии острого кризиса. С нечеловеческой прозорливостью и суровостью клэнтонцы возлагали ответственность за чуму наркомании и нелегальной торговли наркотиками на северян.

Никсон заминировал бухту у Хайфона и яростно бомбил Ханой. Я затронул эту тему, чтобы понаблюдать за их реакцией, но в тот вечер война мало занимала приятелей.

Даррел упомянул, что, по слухам, какой-то черный парень из Клэнтона, получив повестку, слинял в Канаду. Я промолчал.

— Умный парнишка, — вставил Бабба. — Молодец.

Разговор снова свернул на наркотики. В какой-то момент Бабба, похвалив свою сигарету с марихуаной, заметил:

— Господи, вот это вещь, не то что пэджитовская дрянь.

— Это из Мемфиса, — пояснил Даррел. — Мексиканская.

Поскольку мои познания о местных путях распространения наркотиков равнялись нулю, я весь обратился в слух, однако стало очевидно, что никто эту тему поддерживать не собирается. Чтобы вернуть их к ней, пришлось сказать:

— А я думал, Пэджиты гонят приличный товар...

— Лучше бы они продолжали гнать свое паленое виски, — усмехнулся Бабба.

— Да нет, — возразил Даррел, — если ничего лучше нет, и это сойдет. Они напали на эту жилу несколько лет назад и начали выращивать марихуану задолго до других. А теперь у них завелись соперники.

— Я слышал, они сворачивают производство и возвращаются к виски и угону машин, — продолжал Бабба.

— Почему? — поинтересовался я.

— Слишком много «нарков» развелось — федеральных, штатских, местных. У них теперь есть вертолеты и служба слежения. Не то что в Мексике, где всем наплевать, что у тебя растет.

Где-то неподалеку послышалась стрельба. Никто и ухом не повел.

— Что это может быть? — встрепенулся я.

— Олли, — успокоил меня Даррел. — Преследует опоссума. Он надевает очки ночного видения, берет свою «М-16» и бродит — высматривает дичь. У него это называется «охотой за болваном».

Я благополучно проиграл три сдачи подряд и счел, что самое время удалиться.

* * *

После долгой проволочки Верховный суд Миссисипи утвердил наконец приговор Дэнни Пэджиту. Четырьмя месяцами раньше суд шестью голосами против трех постановил оставить приговор в силе, но Люсьен Уилбенкс подал прошение о вторичном слушании дела, которое было принято. Гарри Рекс предвидел осложнения.

Дело слушалось заново, и почти через два года после первичного вынесения приговора суд наконец завершил дело, окончательно утвердив приговор пятью голосами против четырех.

Дополнительный «раскольник» купился на крикливые уверения Люсьена, будто Эрни Гэддису была дана слишком большая воля и он злоупотреблял ею при проведении перекрестных допросов. Имея возможность задавать вопросы о присутствии детей при изнасиловании Роды, Эрни якобы повлиял на непредвзятость присяжных, убедив их в существовании фактов, коим не было подтверждений.

Гарри Рекс, который по моей просьбе внимательно отслеживал рассмотрение апелляции на всех этапах, высказывал опасения, что аргументы Уилбенкса могут быть сочтены законными. Если бы пять судей поверили ему, дело было бы возвращено на пересмотр в Клэнтон. С одной стороны, новый процесс пошел бы газете на пользу. С другой — мне не хотелось, чтобы Пэджиты снова выползли со своего острова и начали шнырять по Клэнтону, сея беду.

Но в конце концов лишь четверо судей проголосовали за пересмотр, и в деле была поставлена точка. Я поместил на фасаде «Таймс» сообщение об этой хорошей новости и надеялся, что больше никогда не услышу имени Дэнни Пэджита.