Последний присяжный

Гришем Джон

Часть третья

 

 

Глава 31

Через пять лет и два месяца после того, как Лестер Кламп-старший и Лестер Кламп-младший впервые ступили на порог дома Хокутов, реконструкция была завершена. Моим испытаниям пришел конец, и результат оказался превосходным.

Решив принять неторопливый темп подрядчиков, я настроился ждать и принялся усердно поднимать тираж газеты. Дважды за последний год продолжавшейся реконструкции я неблагоразумно попытался жить в доме посреди строительного мусора. Пыль, запах краски, заваленные коридоры, перепады электрического напряжения и перебои с горячей водой, а также отсутствие отопления и кондиционирования меня мало смущали, но к грохоту отбойного молотка и визжанию пилы с утра пораньше я привыкнуть так и не смог. Моих работников нельзя было назвать ранними пташками, что, как я выяснил, для людей их профессии необычно, но не позже половины девятого они все же начинали работать. А я любил поспать до десяти. Никакие договоренности на этот счет не действовали, и после парочки попыток жить в большом доме я шнырял через дорожку и возвращался в свою квартиру, где было намного тише.

Только раз за все пять лет я не смог вовремя расплатиться с Клампами. Брать кредит на ремонт мне не хотелось, несмотря на то что Стэн Аткавадж всегда был готов мне его предоставить. Каждую пятницу в конце дня мы садились с Лестером-старшим, обычно за сколоченный из необтесанных досок стол-времянку в вестибюле, и за холодным пивком подсчитывали стоимость произведенных за неделю работ и израсходованных материалов, потом прибавляли десять процентов, и я выписывал ему чек. Я аккуратно подшивал все его отчетные документы и первые два года каждую неделю подводил общий итог расходов. Однако потом перестал это делать: не хотел даже знать, во что мне все это обходится.

Строительство разоряло меня, но я не особенно волновался. Труба, по которой поступали деньги, не была запаяна; я балансировал на грани неплатежеспособности, однако избежал падения в пропасть и вот теперь мог снова начать кое-что копить.

Зато у меня появилось нечто великолепное, что я мог демонстрировать как итог затраченных усилий, времени и средств. Дом был построен в 1900 году доктором Майлсом Хокутом в викторианском стиле: с двускатной остроконечной крышей, башенкой, поднимавшейся от первого до четвертого этажа, и широкими крытыми верандами, опоясывавшими его с двух сторон. Много лет Хокуты красили дом в голубой или желтый цвета, в одном месте мистер Кламп обнаружил даже ярко-красный фрагмент под тремя позднейшими слоями краски. Я остановился на более спокойном варианте: бело-бежевый со светло-коричневой отделкой. Снаружи дом выглядел теперь весьма скромным викторианским сооружением, но у меня впереди были годы, чтобы украсить его.

Внутри полы из сосновой древесины теплых тонов были восстановлены в былой красе на всех этажах. Мы убрали некоторые стены, сделав комнаты и холлы просторнее. Клампам пришлось полностью разрушить старую кухню и построить новую. Камин в гостиной из-за безжалостного грохота отбойного молотка рухнул, его тоже пришлось класть заново. Библиотеку я превратил в открытое помещение с арками и снес еще несколько стен, чтобы из главного холла вдали просматривалась кухня. И повсюду прорезал дополнительные окна, поскольку в старом виде дом напоминал пещеру.

Мистер Кламп признался, что никогда не пробовал шампанского, и с восторгом согласился выпить его со мной на боковой веранде в ознаменование окончания работ. Я вручил ему чек — как надеялся, последний, — мы пожали друг другу руки, Уайли Мик сфотографировал нас на память, и мы с хлопком открыли бутылку.

Многие комнаты оставались пустыми; чтобы должным образом обставить дом, требовались годы и кто-нибудь, у кого было куда больше вкуса и знаний по этой части, чем у меня. Но и полупустой, дом производил впечатление. Теперь следовало устроить прием!

Я взял у Стэна две тысячи, заказал в Мемфисе вино и шампанское, в Тьюпело нашел подходящего поставщика провизии. (Единственный клэнтонский поставщик специализировался на ребрышках и соме, а мне хотелось чего-нибудь классом повыше.)

Список приглашенных — триста персон — включал всех, кого я знал в Клэнтоне, и некоторых из тех, с кем лично знаком не был. Неофициально он сложился из всех тех, кто на протяжении последних пяти лет слышал от меня: «Как только ремонт закончится, устроим грандиозную вечеринку». Пригласил я, конечно, Би-Би и трех ее подруг из Мемфиса. Отца я тоже приглашал, но он был слишком озабочен инфляцией и состоянием рынка ценных бумаг. Я позвал мисс Калли с Исавом, преподобного Терстона Смолла, Клода, трех служащих суда, двух школьных учителей, помощника баскетбольного тренера, кассира из банка и недавно появившегося в городе нового адвоката. Итого двенадцать черных. Я позвал бы больше, если бы был знаком еще с кем-нибудь, потому что решил устроить первый в Клэнтоне «десегрегированный» прием.

Гарри Рекс приволок самогон и огромное блюдо потрохов, чем едва не испортил праздник. Бабба Крокет и его команда прибыли обкуренные и готовые к вечеринке. Мистер Митло, разумеется, оказался единственным гостем в смокинге. Пистон появился и вскоре был замечен покидающим дом через черный ход с сумкой, набитой дорогостоящими продуктами. Вуди Гейтс и «Кантри бойз» несколько часов подряд развлекали публику на боковой веранде. Клампы явились в сопровождении всех своих рабочих; для них это был звездный час, и я позаботился, чтобы они насладились триумфом в полной мере. Люсьен Уилбенкс приехал с опозданием и тут же вступил в горячую полемику с сенатором Тео Мортоном, чья жена Рекс Элла любезно заверила меня, что это самый великолепный прием, какой она видела в Клэнтоне за последние двадцать лет. Заехал наш новый шериф Трайс Макнэт с несколькими своими помощниками в форме. (Ти-Ар Мередит за год до того скончался от рака прямой кишки.) Один из моих любимых персонажей, судья Рубен В. Этли, собрал в холле большую аудиторию красочными рассказами о докторе Майлсе Хокуте. Преподобный Миллард Старк из Первой баптистской церкви побыл всего минут десять и тихонько ускользнул, увидев, что подали спиртное. Зато преподобный Каргроув из Первой пресвитерианской церкви был замечен пьющим шампанское, которое ему, судя по всему, очень нравилось. Бэгги уснул в спальне на третьем этаже, где я и нашел его на следующий день. Близнецы Стьюки, владельцы магазина скобяных товаров, явились в одинаковых новеньких, с иголочки, комбинезонах. Им было по семьдесят, они жили вместе, никогда не состояли в браке и никогда не снимали рабочих комбинезонов. В разосланных мной приглашениях ограничений по части одежды не было, там упоминалось, что «форма одежды свободная».

На лужайке перед домом были натянуты два больших белых навеса, время от времени толпа выплескивалась из-под них. Прием начался в субботу в час дня и наверняка затянулся бы за полночь, если бы хватило выпивки и еды. К десяти часам Вуди Гейтс и его «Кантри бойз» валились с ног от усталости, пить было нечего, если не считать теплого пива, есть тоже — если не считать маисовых чипсов, и уж совсем не на что было больше смотреть. Дом был обследован до последнего закутка и удостоился восторженных похвал.

На следующее утро я приготовил для Би-Би и ее подруг омлет, и, устроившись на передней веранде, мы выпили кофе и обсудили вчерашнее столпотворение. Мне понадобилась неделя, чтобы все привести в порядок.

* * *

В течение нескольких лет, прожитых в Клэнтоне, мне доводилось слышать ужасные рассказы о Парчмене, исправительном заведении штата. Тюрьма располагалась на обширной территории в Дельте — самом плодородном сельскохозяйственном регионе штата, в двух часах езды на запад от Клэнтона. Условия содержания там были чудовищными: переполненные бараки, в которых заключенные задыхались летом и коченели от холода зимой, отвратительная пища, скудное медицинское обслуживание, рабская система отношений, жестокий секс, принудительный труд, охранники-садисты... Список был бесконечным, душераздирающим.

Когда я вспоминал о Дэнни Пэджите, а случалось это часто, меня утешала мысль, что он пребывает в подобном месте и получает там по заслугам. Пусть благодарит Бога, что не попал в газовую камеру.

Оказалось, что я ошибался.

В конце шестидесятых с целью разгрузки перенаселенного Парчмена штат построил два «спутника» этой тюрьмы, или два, как их называли, «лагеря». План состоял в том, чтобы перевести тысячу заключенных, осужденных за ненасильственные преступления, в более цивилизованные условия содержания. У них должна была появиться возможность получить профессию и в случае примерного поведения даже работать вне стен тюрьмы. Один из лагерей находился вблизи маленького городка Брумфилд, в трех часах езды на юг от Клэнтона.

Судья Лупас умер в 1972 году. Стенографисткой на суде над Дэнни Пэджитом была скромная молодая женщина по имени Дарла Клейбо. Она работала с судьей Лупасом несколько лет и после его смерти покинула юридическую ниву. Когда однажды в конце летнего дня 1977 года она вошла в мой кабинет, я сразу понял, что когда-то давно уже где-то видел ее.

Дарла представилась, и я тут же вспомнил, где именно: все пять дней, что длился процесс, она сидела перед судейской скамьей, рядом со столом, на котором лежали вещественные доказательства, и фиксировала каждое слово. Теперь она жила в Алабаме и потратила на дорогу пять часов только для того, чтобы кое-что мне рассказать. Прежде всего Дарла попросила меня поклясться, что ее визит останется в строжайшем секрете.

Оказалось, что она родом из Брумфилда. Двумя неделями раньше она поехала туда навестить мать и в обеденное время увидела на улице мужчину, чье лицо оказалось ей знакомо. Это был Дэнни Пэджит, который гулял с приятелем. Она была так потрясена, что споткнулась о бровку тротуара и чуть не упала.

Мужчины вошли в закусочную и уселись за столик. Дарла видела их через окно, но не решилась войти: не хотела, чтобы Пэджит ее узнал, хотя не могла бы сказать точно, чего именно испугалась.

Спутник Пэджита был в форме, привычной для жителей Брумфилда: брюки цвета морской волны и белая рубашка с короткими рукавами и эмблемой «Брумфилдское исправительное учреждение», вышитой маленькими буковками на кармане. На нем были также черные ковбойские сапоги. И никакого оружия. Дарла пояснила мне, что охранники, сопровождающие заключенных к месту работы, имеют право носить оружие. А уж представить себе, чтобы белый мужчина из Миссисипи не воспользовался этим правом, раз оно у него есть, невозможно. Она предположила, что Дэнни просто не хотел ходить в сопровождении вооруженного охранника.

Дэнни был одет в модные хлопчатобумажные брюки и белую рубашку — сомнительно, чтобы такова была лагерная форма. Эти двое с аппетитом поглощали еду и, судя по всему, были хорошими приятелями. Дарла наблюдала за мужчинами из окна машины и, когда они вышли из закусочной, держась на расстоянии, медленно поехала за ними. Пройдя вразвалочку несколько кварталов, мужчины остановились у здания департамента шоссейных дорог штата Миссисипи. Дэнни вошел внутрь. Охранник сел в машину с эмблемой лагеря и уехал.

На следующее утро мать Дарлы под предлогом, что хочет подать жалобу на плохое состояние дорожного покрытия возле своего дома, пошла в департамент. Ей грубо ответили, что подобных жалоб от частных лиц не принимают, но, продолжая шумно пререкаться с клерком, женщина успела заметить молодого человека, которого Дарла ей подробно описала. Праздно слоняясь с какими-то бумагами в руках, он производил впечатление типичной бесполезной канцелярской крысы.

У матери Дарлы была подруга, сын которой работал в управлении Брумсфилдского лагеря. Он подтвердил, что Дэнни Пэджит был переведен туда еще летом 1974 года.

Закончив свое повествование, Дарла спросила:

— Вы предадите это огласке?

Я дрогнул, но в голове уже выстраивалась статья.

— Надо проверить факты, — ответил я. — Все будет зависеть от того, что удастся узнать.

— Пожалуйста, сделайте это. Ведь это так несправедливо.

— Да, трудно даже поверить.

— Негодяя следовало бы казнить.

— Согласен.

— Я стенографировала для судьи Лупаса восемь процессов, закончившихся смертными приговорами, но этот потряс меня особенно.

— Меня тоже.

Дарла еще раз взяла с меня клятву не выдавать ее и оставила свой адрес, чтобы я прислал ей газету, если мы все-таки об этом напишем.

* * *

На следующий день я вскочил с постели в шесть утра, чего ни в каком другом случае ни за что бы не сделал, и мы с Уайли поехали в Брумфилд. Поскольку в любом маленьком городке Миссисипи и «спитфайр», и «мерседес» одинаково привлекли бы нежелательное внимание, мы взяли его скромный «форд-пикап». Найти лагерь в трех милях от города не составило никакого труда. Здание департамента шоссейных дорог — тоже. В полдень мы заняли позицию на главной улице. Так как нас обоих Пэджит, несомненно, тут же узнал бы, мы постарались, насколько это возможно в городе, где все друг с другом знакомы, укрыться, не вызывая подозрений. Уайли сидел в машине, опустившись пониже, с заряженной камерой наготове. Я — на скамейке позади газетного щита.

В первый день мы вернулись в Клэнтон, так и не увидев Пэджита, но на следующий день с утра пораньше снова помчались в Брумфилд. В половине двенадцатого перед входом в департамент остановилась машина с эмблемой лагеря. Охранник вошел внутрь, через несколько минут вышел вместе со своим подопечным, и оба отправились обедать.

* * *

17 июля 1977 года наша газета вышла с четырьмя крупными снимками на первой полосе: на одной были запечатлены Дэнни и его охранник, которые, весело смеясь, шли по тротуару; на второй они же, входящие в кафе «Сити гриль»; на третьей — вход в департамент шоссейных дорог; на четвертой — ворота Брумсфилдского лагеря. Аршинный заголовок гласил: «ПЭДЖИТ ВОВСЕ НЕ В ЗАКЛЮЧЕНИИ — ОН СВОБОДНО РАЗГУЛИВАЕТ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЛАГЕРЯ». Мой репортаж начинался так:

«Через четыре года после того, как был осужден за жестокое убийство Роды Кассело и приговорен к пожизненному заключению в Парчмене, Дэнни Пэджит был переведен в новый исправительный лагерь-спутник в Брумфилде. Последние три года он наслаждается всеми преимуществами его привилегированного обитателя: работает в канцелярии департамента шоссейных дорог, имеет персонального охранника, с которым подолгу засиживается за обедом (чизбургеры и молочный коктейль) в местных кафе, — кстати, посетители этих кафе не принимают его за преступника, поскольку никогда не слышали ни о нем, ни о его преступлениях».

Я изо всех сил постарался сделать статью как можно более язвительной и вызывающей. Насев на официантку, я заставил ее рассказать, что Пэджит только что съел чизбургер с жареной картошкой, что обычно он обедает в «Сити гриле» три раза в неделю и всегда уносит с собой чек. Сделав дюжину звонков в департамент шоссейных дорог, я разыскал инспектора, которому кое-что было известно о Пэджите. Поскольку тот отказался отвечать на вопросы, я изобразил его так, словно он и сам был преступником. Попытка проникнуть в лагерь оказалась столь же огорчительно неудачной, но я подробно описал ее — так, чтобы всем было ясно: все тамошние чиновники покрывают Пэджита. В Парчмене никто ни черта о нем не знал, или если знал, то не желал об этом говорить. Я позвонил уполномоченному по дорожному строительству (выборному лицу), директору Парчмена (слава Богу, назначаемому чиновнику), генеральному прокурору, заместителю губернатора и, наконец, самому губернатору. Разумеется, все они оказались слишком заняты, удалось пообщаться лишь с их прихвостнями, мелкой сошкой, которые предстали в моей статье сущими идиотами.

Сенатор Тео Мортон был, как он сказал, шокирован. Пообещал во всем досконально разобраться и отзвонить мне. К моменту сдачи номера в печать я все еще ждал его звонка.

В Клэнтоне реакция оказалась неоднозначной. Многие из тех, что звонили в газету или останавливали меня на улице, возмущались и хотели, чтобы что-нибудь было предпринято. Когда Пэджита осудили и увели из зала в наручниках, люди искренне поверили, что остаток своей жизни он проведет в преисподней Парчмена. Несколько человек не выразили никакой заинтересованности, они желали раз и навсегда забыть о Пэджите. Он был для них далеким прошлым.

Но были и такие, которые без особого возмущения, почти цинично признались, что новость их ничуть не удивила. Они с самого начала не сомневались, что Пэджиты снова пустят в ход свои чудодейственные средства, отыщут нужные карманы и подергают за нужные ниточки. Среди циников был и Гарри Рекс.

— Подумаешь, невидаль, — сказал он. — В прежние времена они и губернаторов подкупали.

Фотография Дэнни, свободно, словно птичка, разгуливающего по улице, сильно напугала мисс Калли.

— Она всю прошлую ночь не спала, — шепнул мне Исав, когда я явился к ним на очередной обед. — Лучше бы вы его не находили.

* * *

К счастью, мемфисские и джексонские газеты подхватили мою историю, и она зажила собственной жизнью. Журналисты раскопали факты, свидетельствовавшие о причастности к делу политиков. Губернатору и генеральному прокурору вместе с сенатором Мортоном пришлось вскоре возглавить движение за возвращение заключенного в Парчмен.

Через две недели после опубликования моей статьи Дэнни Пэджит был «заново водворен» в главное исправительное заведение штата.

На следующий день я получил два телефонных звонка, один — в редакцию, другой — домой, причем когда я еще спал. Голоса были разные, смысл один: я — покойник.

Я уведомил об этом оксфордское отделение ФБР, и меня посетили два агента, о чем я «проговорился» мемфисскому репортеру. Вскоре весь город знал, что мне угрожают и ФБР ведет расследование. В течение месяца шериф Макнэт круглосуточно держал патрульную машину перед входом в редакцию. Другая по ночам дежурила на подъездной аллее моего дома.

После семи лет пренебрежения опасностью я снова начал носить при себе оружие.

 

Глава 32

Сразу после этих событий никакого кровопролития не последовало. Об угрозах я не забыл, но со временем они стали казаться менее зловещими. Носить пистолет я не перестал — он всегда был у меня под рукой, — однако интерес к нему снова утратил. Я считал маловероятным, что Пэджиты не понимают, какой сокрушительный ответный удар последует, если они рискнут убрать редактора местной газеты. Даже если город не был влюблен в меня весь поголовно, как во всеми обожаемого мистера Коудла, шум поднимется такой, какой этому клану совсем не нужен.

Теперь они как никогда раньше замкнулись в своей скорлупе. После поражения Маккея Дона Коули на выборах 1971 года они снова сменили тактику. Дэнни привлек к семье слишком пристальное нежелательное внимание; они не хотели повторения пройденного и еще глубже окопались на своем острове. Опасаясь того, что новый шериф Ти-Ар Мередит или его преемник Трайс Макнэт начнут их преследовать, усилили охрану и продолжали выращивать травку, контрабандой вывозя ее с острова на самолетах, кораблях, в пикапах и открытых платформах, якобы предназначенных для транспортировки пиломатериалов.

Однако вскоре со свойственной большинству Пэджитов проницательностью они почуяли, что марихуановый бизнес становится слишком рискованным, и начали вбухивать деньги в легальные предприятия. Купили компанию по строительству дорог и очень быстро превратили ее в надежного подрядчика для правительственных проектов. Приобрели завод по производству асфальта, цементный завод, гравийные карьеры в северной части штата. Строительство дорог всегда слыло одной из самых коррумпированных отраслей в штате Миссисипи, а Пэджиты прекрасно умели играть в эти игры.

Я как можно внимательнее старался следить за их деятельностью. Это было еще до принятия акта о свободе информации и закона о свободе собраний. Мне были известны названия некоторых купленных Пэджитами предприятий, но добыть информацию о них оказалось практически невозможно. Мне нечего было напечатать, потому что на поверхности все выглядело законно.

Я ждал, хотя сам точно не знал чего. В один прекрасный день Дэнни Пэджит вернется и может просто исчезнуть на острове, никто его никогда больше не увидит. А может, все случится совсем по-другому...

* * *

Мало кто из горожан не посещал церковь. Те, что посещали, судя по всему, точно знали, кто этого не делает, и всегда приглашали таких людей «приходить на наши богослужения». «Увидимся в воскресенье» — было такой же привычной репликой при расставании, как «ну, заходите к нам».

Первые годы жизни в Клэнтоне все донимали меня подобными приглашениями. Как только стало известно, что издатель и хозяин «Таймс» не ходит в храм, я стал самым привлекательным в городе «бесхозным объектом». И тогда я решил что-нибудь предпринять.

Каждую неделю Маргарет собирала полосу «Религиозная жизнь», которая предлагала весьма широкий ассортимент церквей, рассортированных по конфессиям. Печатали мы на этой полосе и объявления нескольких «побочных» конгрегаций, заметки о религиозных бдениях, собраниях, церковных обедах и прочих мероприятиях.

Просмотрев эту полосу, а также телефонную книгу, я составил полный список церквей округа Форд. Их оказалось восемьдесят восемь, однако это была «переменная величина», поскольку где-то приходы исчезали, где-то возникали новые. Я поставил себе задачу посетить их все, чего до меня наверняка никто не делал, и этим подвигом заслужить репутацию прихожанина, не приверженного, однако, ни одной из конкретных церквей.

Разнообразие в этой области ошарашивало. Как могут протестанты, исповедующие одни и те же фундаментальные постулаты, быть настолько разделены? Все они признавали, что: 1) Иисус — единственный сын Божий; 2) он появился на свет в результате непорочного зачатия; 3) прожил жизнь праведную; 4) подвергся гонениям со стороны иудеев; 5) воскрес на третий день и вознесся на небеса; 6) некоторые верили также — хотя здесь было много разных толкований, — что каждый должен следовать Иисусу в крещении и вере, чтобы обрести жизнь вечную.

В целом доктрина проста и непосредственна, но дьявол, как говорится, таится в подробностях.

Католиков, англиканцев или мормонов у нас не было, округ слыл преимущественно баптистским, однако баптисты были разделены на множество течений. На втором месте стояли пятидесятники, внутри которых, совершенно очевидно, шла такая же борьба, как и у баптистов.

В 1974 году я начал свое эпическое путешествие по приходам округа Форд. Первой на моем пути оказалась евангелическая церковь Святого распятия — шумное сборище пятидесятников, — находящаяся в двух милях от города по гравиевой дороге. Согласно объявлению, служба должна была начаться в половине одиннадцатого. Я занял место в заднем ряду, как можно дальше от центра. Меня тепло приветствовали, в храме быстро распространился слух, что на службе присутствует добропорядочный гость. Никого из присутствовавших я не знал. Пастор Боб был одет в белый сюртук, рубашку цвета морской волны и белый галстук, его густые вьющиеся черные волосы, густо напомаженные, плотно облегали череп. Все начали вопить, уже когда он приступил к объявлениям. Во время пения прихожане тоже кричали, размахивая руками. Когда же час спустя началась собственно служба, я уже созрел для того, чтобы сбежать из этого бедлама. Служба длилась пятьдесят пять минут, к тому времени, когда она завершилась, я чувствовал себя обескураженным и изнемогшим. Время от времени здание сотрясалось от топота. Когда прихожан обуревали особенно сильные чувства и они вопили, запрокинув головы, стекла в окнах дрожали. Пастор Боб «возложил руки» на трех больных, страдающих какими-то маловразумительными недугами, и те тут же радостно сообщили, что исцелились. В какой-то момент я стал свидетелем диковинного действа: встал дьякон и начал произносить нечто на языке, коего я никогда в жизни не слышал. Он сжимал кулаки, плотно закрывал глаза и ровным беспрерывным потоком извергал из себя непонятные слова. Причем это не было спектаклем; он ничуть не фальшивил. Через несколько минут девушка на хорах поднялась и начала переводить на английский. Оказалось, это было видение, ниспосланное Богом через дьякона: среди присутствующих находились нераскаявшиеся грешники!

— Покайтесь! — воззвал пастор Боб, и все головы низко опустились.

А что, если дьякон говорил обо мне? Я огляделся и заметил, что дверь заперта и охраняется другими дьяконами. Наконец страсти постепенно улеглись, и через два часа после прихода я вырвался из здания с одним желанием: немедленно выпить.

Я написал милый маленький репортаж о посещении евангелической церкви Святого распятия и напечатал его на полосе «Религиозная жизнь», отметив теплую атмосферу, царившую в храме, прелестное соло в исполнении мисс Хелен Хэтчер, могучую проповедь пастора Боба и так далее.

Излишне говорить, что подобного рода материалы приобрели широкую популярность.

Минимум дважды в месяц я ходил в церковь. Преподобного Терстона Смолла, сидя рядом с мисс Калли и Исавом, я слушал два часа двадцать минут (я хронометрировал каждую проповедь). Самым лаконичным оказался пастор Фил Биш из Объединенной методистской церкви Карауэя — он говорил всего семнадцать минут. «Самой» оказалась и сама эта церковь — по царившему в ней холоду. Отопление не работало, на дворе стоял январь, и, вероятно, именно этому мы были обязаны краткостью проповедника. В Первой баптистской церкви Клэнтона я сидел рядом с Маргарет и слушал преподобного Милларда Старка, который в тот день читал свою традиционную ежегодную проповедь о вреде алкоголя. У меня весьма некстати голова раскалывалась с похмелья, и Старк неотрывно смотрел на меня.

Храм Праздника кущей располагался в задней комнате заброшенного автосервиса в Бич-Хилл. Там я в компании еще шестерых прихожан слушал, как вестник конца света с безумным взором, которого называли Питер Пророк, почти час вопиял перед нами. Моя религиозная колонка на той неделе оказалась очень короткой.

В клэнтонской церкви Христа музыкальных инструментов не было. Как мне объяснили позднее, запрет основывался на Священном Писании. Зато солистка пела превосходно, о чем я пространно написал в репортаже. Служба была здесь какая-то бесстрастная. На следующей неделе, для контраста, я отправился в храм Горы Фасги, что в Нижнем городе, где кафедру проповедника окружали барабаны, гитары, горны и усилители. Для разогрева публики перед службой был дан концерт по полной программе, при этом сами прихожане тоже охотно пели и танцевали. Мисс Калли отзывалась о храме Горы Фасги как о «церкви низшей категории».

Под номером шестьдесят четыре в моем списке значилась Независимая церковь Калико-Ридж, расположенная далеко в горах на северо-востоке округа. Согласно архивам «Таймс», в этой церкви в 1965 году во время поздней воскресной службы некий мистер Рэнди Бови был дважды укушен гремучей змеей, однако остался жив, тогда со змеями даже какое-то время боролись. На этой почве пышно расцвела легенда, и по мере того, как моя религиозная колонка обретала все большую популярность, меня неоднократно спрашивали, собираюсь ли я посетить Калико-Ридж.

— Я планирую посетить все церкви, — всегда отвечал я.

— Имей в виду, они не любят пришельцев, — предупредил меня Бэгги.

Меня так тепло принимали во всех церквях — белых и черных, больших и маленьких, городских и сельских, — что я не мог представить себе, чтобы христиане грубо обошлись с гостем.

Они там, в Калико-Ридж, и не были со мной грубы, но сказать, что они обрадовались, тоже нельзя. Увидеть змей мне хотелось, но только из безопасного заднего ряда. Я отправился туда в воскресенье вечером исключительно потому, что, по легенде, они «не извлекали змей» при дневном свете. Я попытался найти в Библии основание для подобного запрета, однако тщетно.

Присутствия змей нигде заметно не было. А вот нескольких человек, которые забились в конвульсиях перед кафедрой проповедника, после того как тот призвал нас «выйти вперед, чтобы, стеная и вопия, покаяться в грехах!», я увидел. Хор пел, со словами и без, под аккомпанемент электрогитар и барабанов, и постепенно действо стало напоминать некий устрашающий ритуал дикого племени. Мне хотелось уйти, тем более что змеи так и не появились.

Ближе к концу службы я заметил лицо, которое показалось мне смутно знакомым. Оно было совсем иным — вытянувшимся, бледным, изможденным, в ореоле седых волос. Я не мог вспомнить кого, но кого-то оно мне явно напоминало. Мужчина сидел во втором ряду, в другой половине небольшого храма, и казалось, что светопреставление его совсем не трогало. Временами он, похоже, молился, а когда все вставали, оставался сидеть. Окружающие, судя по всему, принимали его и в то же время игнорировали.

Один раз он повернулся и взглянул прямо на меня. Это был Хенк Хатен, бывший адвокат, открывший в городе стрельбу в 1971 году. Тогда его в смирительной рубашке отвезли в психиатрическую клинику штата, а через несколько лет, по слухам, отпустили. Хотя никто его с тех пор не видел.

После этой встречи я два дня пытался выйти на след Хенка Хатена. Звонки в психиатрическую клинику ничего не дали. В Шейди-Гроув у Хенка был брат, но он отказался говорить со мной. Я шнырял по Калико-Ридж туда-сюда, но какой же местный житель скажет хоть слово чужаку вроде меня?

 

Глава 33

Многие из тех, что прилежно молились по воскресеньям утром, к вечеру становились куда менее набожными. Я неоднократно слышал, как пастыри пламенно взывали к своей пастве вернуться через несколько часов и достойно завершить обряд священного дня отдохновения. По головам я, конечно, не считал, но по визуальному впечатлению всего половина прихожан откликалась на призыв. Я несколько раз посетил воскресные вечерние службы — надеялся увидеть какой-нибудь живописный ритуал вроде «змеиного», или ритуал исцеления, или, в одном случае, «церковный конклав», на котором предстоял суд над заблудшим братом, возжелавшим жену другого брата. Его непременно осудили бы, если бы не мой визит, смутивший участников действа настолько, что экзекуцию отложили, дав заблудшему отсрочку.

Большей частью я ограничивал свое сравнительное изучение конфессий дневными часами.

У других моих тогдашних земляков были иные воскресно-вечерние ритуалы. Гарри Рекс помог мексиканцу по имени Пепе снять дом в квартале от площади и открыть в нем ресторан. В семидесятых вполне приличная кухня Пепе имела некоторый успех. Пепе не мог устоять перед искушением щедро сдабривать каждое яство перцем, и блюда национальной кухни беспощадно драли горла его клиентов-гринго.

По воскресеньям в округе Форд царил «сухой закон». Спиртное было запрещено продавать в магазинах и подавать в ресторанах. В ресторане Пепе имелась задняя комната с длинным столом и дверью, запиравшейся на замок. В ней он разрешал Гарри Рексу и его гостям есть и пить все, что им угодно. Особым успехом пользовались его коктейли. Мы с удовольствием устраивали там веселые застолья, поглощая острые блюда и запивая их крепчайшими «Маргаритами». Обычно собиралось человек двенадцать, половина из которых были молодоженами. Гарри Рекс грозил убить каждого, кто кому-нибудь проговорится о задней комнате Пепе.

Как-то в ресторан нагрянула полиция с облавой, но Пепе внезапно забыл все до единого английские слова. Дверь в потайную комнату была заперта на замок и отчасти замаскирована. Пепе выключил свет, и мы минут двадцать сидели в кромешной тьме, продолжая, однако, пить, и слушали, как полицейские пытались общаться с Пепе. Особых причин для волнения, впрочем, у нас не было: городской судья Харолд Финкли сидел в конце стола, потягивая то ли четвертую, то ли пятую «Маргариту».

Воскресные вечера у Пепе зачастую были долгими и бурными, после застолья никто не мог сесть за руль. Я обычно шел пешком в редакцию и засыпал на диване у себя в кабинете. Там-то я и храпел, избывая дух выпитой накануне текилы, когда незадолго до полуночи зазвонил телефон. Это был знакомый репортер из крупной ежедневной мемфисской газеты.

— Вы собираетесь писать о завтрашних слушаниях по условно-досрочному освобождению? — спросил он.

Завтра? В дурмане я никак не мог сообразить, какой сегодня день.

— Завтра? — пробормотал я.

— Завтра, в понедельник, восемнадцатого сентября, — медленно, как недоумку, повторил он.

Слава Богу, относительно года у меня сомнений не было — 1978-й.

— Какие слушания? О чьем условно-досрочном освобождении? — переспросил я, отчаянно пытаясь проснуться и осмыслить информацию.

— Дэнни Пэджита. Вы что, ничего не знаете?

— Черт побери, нет!

— Заседание назначено на десять часов утра в Парчмене.

— Вы шутите!

— Ничего подобного. Я сам только что узнал. Судя по всему, это мероприятие не афишируют.

Я долго сидел в темноте, в который уж раз проклиная отсталость порядков в штате, где столь важные дела решаются такими неправомерными способами. Как вообще можно было вести речь об условно-досрочном освобождении Дэнни Пэджита? Прошло всего восемь лет после убийства и суда. Он получил два пожизненных срока, каждый из которых, даже по местным обычаям, составлял не менее десяти лет. Мы считали, что минимум двадцать мерзавец все же проведет в тюрьме.

Я приехал домой около трех, поспал часа два, потом разбудил Гарри Рекса, который долго не мог понять, кто говорит и в чем дело. Тем не менее, прихватив булки с сосисками и крепкий кофе, я прибыл в его контору к семи часам. Мы оба находились в дурном настроении и, копаясь в юридических справочниках, беспрерывно сыпали ругательствами, адресованными не друг другу, а расплывчатому и беззубому, устаревшему законодательству штата об условно-досрочном освобождении, принятому еще тридцать лет назад. Законодательные нормы определялись лишь в общих чертах, предоставляя политикам и чиновникам полную свободу действовать по собственному усмотрению.

Поскольку большинство законопослушных граждан с системой условно-досрочного освобождения не сталкивались, она не являлась приоритетным объектом внимания законодательных органов штата. А поскольку большинство заключенных в штате были либо бедняками, либо чернокожими, неспособными воспользоваться ее расплывчатостью в своих интересах, не составляло труда, приговорив к суровым наказаниям, спокойно держать их за решеткой. Но для заключенного со связями и средствами эта система была восхитительным лабиринтом противоречивых законов, позволявших совету по условно-досрочным освобождениям кое-кому делать послабления.

Где-то между судебной системой, системой исполнения наказаний и системой условно-досрочного освобождения два «последовательных» пожизненных срока Дэнни Пэджита превратились в два «взаимопоглощающих», то есть текущих параллельно, как объяснил мне Гарри Рекс.

— И что это дает? — поинтересовался я.

— Этот прием используется, когда на осужденном висит несколько приговоров. Если вытянуть их в цепочку, срок составит, скажем, восемьдесят лет, а если наложить один на другой — то от силы десять. Вот для чего это делается.

Я опять недоверчиво покачал головой. Гарри Рекс не стал скрывать раздражения.

Не без труда я дозвонился все же до шерифа Макнэта. Он говорил так, словно страдал от похмелья, как и мы, хотя был абсолютным трезвенником. Макнэт тоже ничего не знал о слушаниях. Я спросил, собирается ли он присутствовать, но оказалось, что его день уже полностью распланирован.

Кому имело бы смысл позвонить, так это судье Лупасу, но он покоился на кладбище уже шесть лет. Эрни Гэддис ушел на пенсию и рыбачил где-то в Дымных горах. Его преемник Руфус Бакли жил в округе Тайлер, и в телефонной книге его номер не значился.

В восемь часов я сел в машину. Булки и кофе безнадежно остыли.

* * *

В часе езды на запад от округа Форд ландшафт радикально менялся, становясь идеально плоским — там начиналась Дельта. Это был регион, изобильный для земледелия и нищий с точки зрения условий жизни, но мне было не до социальных комментариев и созерцания природных красот. Меня слишком беспокоил исход предстоящих тайных слушаний.

Нервировало меня и то, что предстояло собственными глазами увидеть легендарный тюремный ад: Парчмен.

Через два часа езды появился забор с колючей проволокой, тянувшийся вдоль поля, а вскоре — дорожный указатель. Я свернул к главным воротам. Охраннику в армейских ботинках сообщил, что являюсь журналистом и прибыл на слушания.

— Прямо вперед, за вторым зданием налево, — указал он, записывая мою фамилию в книгу регистрации.

Вдоль главной дороги громоздились мрачные серые здания, дальше тянулся ряд белостенных домов, которые не нарушили бы благообразия и тихой Кленовой улицы, существующей в любом миссисипском городе. Я остановился у административного корпуса "А" и поспешил войти, озираясь в поисках какой-нибудь секретарши. Таковая нашлась и послала меня в соседнее здание, на третий этаж. Время приближалось к десяти.

В конце коридора, у одной из дверей слонялось несколько человек. Один из них был тюремным надзирателем, второй — патрульным из дорожной службы штата, третий — просто мужчиной в помятом пиджаке.

— Я прибыл на слушания по условно-досрочному освобождению, — сообщил я.

— Это здесь, — указал на дверь надзиратель.

Я, как положено бесцеремонному репортеру, без стука распахнул дверь и вошел внутрь. Там только что приступили к делу и моего появления, разумеется, не ждали.

Совет состоял из пяти человек. Они сидели за столом, стоявшим на небольшом возвышении, перед каждым была табличка с именем. Вдоль стены имелся еще один стол, оккупированный командой Пэджитов: Дэнни, его отец, мать, дядя и Люсьен Уилбенкс. Напротив них за таким же столом восседали какие-то клерки и должностные лица из штата тюрьмы и совета.

Все уставились на меня. Я встретился глазами с Дэнни, и за какую-то долю секунду мы отчетливо прочли в наших взглядах обоюдную неприязнь.

— Чем могу вам помочь? — прорычал тучный, плохо одетый старикан, сидевший в центре стола. Табличка гласила, что это Баррет Рей Джетер, председатель. Как и остальные четверо членов совета, он получал назначение от губернатора в качестве премии за активное участие в его избирательной кампании.

— Я приехал на слушания по делу Пэджита, — сообщил я.

— Он газетчик! — почти проорал, вставая, Люсьен. На миг мне подумалось: прямо сейчас меня арестуют и поволокут в самое чрево тюрьмы, где и оставят пожизненно.

— Из какой газеты? — протрубил Джетер.

— Из «Форд каунти таймс».

— Ваше имя?

— Уилли Трейнор. — Разговаривая с Джетером, я смотрел на Уилбенкса, который злобно хмурился в ответ.

— Это закрытые слушания, мистер Трейнор, — возразил Джетер.

Из нормативов, с которыми я ознакомился у Гарри Рекса, невозможно было понять, должны ли официально подобные слушания проводиться в открытом или закрытом режиме, однако на практике их обычно старались огласке не предавать.

— И кто же имеет право на них присутствовать? — поинтересовался я.

— Члены совета, лицо, в отношении которого рассматривается вопрос об условно-досрочном освобождении, его ближайшие родственники, свидетели с его стороны, его адвокат и любые свидетели противной стороны.

Под «противной стороной», очевидно, подразумевались родственники жертвы, потому что здесь это прозвучало как «мерзавцы».

— Как насчет шерифа округа?

— Он тоже приглашен, — соврал Джетер.

— Наш шериф не был уведомлен. Я говорил с ним три часа назад. В сущности, никто в округе Форд до одиннадцати часов вечера вчерашнего дня не знал об этих слушаниях.

Наступила заминка, члены совета были явно смущены. Пэджиты сомкнули головы вокруг Люсьена.

Мысленно прикинув все возможности, я пришел к выводу, что могу выступать только в роли свидетеля, если хочу присутствовать, и максимально громко и четко заявил:

— Что ж, поскольку ни один человек из округа Форд не представляет здесь «противную сторону», я готов быть свидетелем.

— Вы не можете быть и свидетелем, и репортером, — возразил Джетер.

— Покажите мне, где именно это записано в кодексе штата Миссисипи, — попросил я, размахивая копиями, которые снял с соответствующих страниц справочников Гарри Рекса.

Джетер кивнул молодому человеку в темном костюме.

— Я адвокат совета по условно-досрочным освобождениям, — вежливо представился тот. — Вы можете выступать свидетелем на этих слушаниях, мистер Трейнор, но не можете освещать их в печати.

Я-то как раз собирался осветить происходящее в мельчайших подробностях, а затем спрятаться за Первую поправку.

— Пусть так, — кивнул я. — Правила устанавливаете вы.

Не прошло и минуты, как зал разделила невидимая линия: по одну ее сторону оказался я, по другую — все остальные.

— Продолжим, — сказал Джетер, а я занял место в зале среди немногочисленных зрителей.

Адвокат совета открыл папку с докладом. Сначала он напомнил содержание приговоров, вынесенных Дэнни Пэджиту, старательно избегая при этом слов «последовательный» или «взаимопоглощающий», после чего сообщил, что, учитывая «примерное» поведение заключенного в период его содержания в тюрьме, он может быть квалифицирован как «отбывший достаточный срок», — расплывчатое определение, принятое только в системе условно-досрочного освобождения, но никак не в законодательстве штата. С учетом времени, которое осужденный провел в тюрьме в период следствия, продолжал адвокат, Дэнни Пэджит в настоящий момент имеет право на условно-досрочное освобождение.

Социальный инспектор по надзору за исполнением наказаний, женщина-куратор Дэнни, пустилась в пространный рассказ о наблюдениях над поведением своего подопечного, из которых сделала ни на чем не основанный вывод, что он «полностью раскаялся», «полностью исправился», «не представляет никакой опасности для общества» и даже «готов стать его полезным членом».

Интересно, сколько стоило все это представление? Я никак не мог избавиться от этого вопроса. Сколько? И как долго Пэджитам пришлось искать «нужные карманы»?

Следующим выступал Люсьен. Поскольку не было никого — ни Гэддиса, ни шерифа Макнэта, ни даже бедняги Хенка Хатена, — кто мог бы ему возразить или чье присутствие хотя бы немного сдерживало его, он пустился по-своему трактовать фактическую сторону дела, особо упирая на «железное» алиби, предоставленное Дэнни Лидией Винс. По его версии, присяжные якобы склонялись к вердикту «невиновен». Мне хотелось запустить в защитника клана чем-нибудь тяжелым и заорать во все горло. Может, хотя бы это заставило его вспомнить о чести.

«Как же он может быть „полностью раскаявшимся“, если он вообще невиновен?» — чуть не выкрикнул я.

Люсьен тем временем продолжать брюзжать по поводу суда, какой он, мол, был несправедливый. Покритиковал себя за то, что не приложил достаточно усилий, чтобы перенести слушание дела в другую часть штата, где публика менее пристрастная и более просвещенная. Когда адвокат наконец заткнулся, двое из членов совета, похоже, мирно дремали.

Далее показания давала миссис Пэджит. Она рассказывала о письмах, которыми они с сыном обменивались на протяжении этих долгих восьми лет. Судя по его посланиям, Дэнни стал гораздо более зрелым человеком, укрепился в вере и с нетерпением ждал освобождения, чтобы послужить обществу.

Чем, интересно, послужить: создать более забористую смесь травок или более совершенную технологию очистки самогона?

Поскольку слезы в этом месте были желательны, публика пролила некоторое их количество: часть спектакля, который, похоже, для совета никакого значения не имел. Как я догадался, глядя на лица его членов, решение было принято задолго до заседания.

Дэнни вышел на свидетельское место последним и прекрасно исполнил свою роль, балансируя на грани между отрицанием вины и демонстрацией раскаяния.

— Я осознал свои ошибки и извлек из них урок, — заявил он, словно изнасилование и убийство были всего лишь опрометчивым поступком, никому не нанесшим существенного вреда. — Я повзрослел и поумнел, — заверил он.

Далее из речи следовало, что в тюрьме он был сущим ураганом позитивной энергии: добровольно работал в библиотеке, пел в хоре заключенных, помогал клеймить скот на парчменской животноводческой ферме, а также организовывал бригады заключенных, которые разъезжали по школам с профилактическими лекциями о пагубности противоправных действий.

Два члена совета слушали, один продолжал дремать, остальные двое пребывали в полугипнотическом состоянии, их мозги были явно отключены.

Дэнни слез не проливал, но завершил свою речь страстной мольбой об освобождении.

— Сколько свидетелей противной стороны присутствует в зале? — вопросил Джетер.

Я встал, осмотрелся, убедился, что никого из представителей округа Форд по-прежнему нет, и сказал:

— Насколько можно понять, только я.

— Вам слово, мистер Трейнор.

Я понятия не имел, что говорить, а равным образом не знал, что допустимо, а что нет на подобном форуме. Но, основываясь на том, чему только что был свидетелем, решил, что могу говорить все, что мне, черт возьми, заблагорассудится. Толстяк Джетер, несомненно, призовет меня к порядку, едва я преступлю границу запретной территории.

Я посмотрел на членов совета, стараясь не обращать внимания на волками уставившихся на меня Пэджитов, и приступил к подробному описанию изнасилования и убийства. Я выложил все, что помнил, особо подчеркнув факт присутствия малолетних детей при всех или части чудовищных событий.

Я ожидал, что Люсьен попытается меня перебить, но в лагере противника царила мертвая тишина. Еще недавно пребывавшие в коматозном состоянии члены совета внезапно очнулись и не сводили с меня глаз, впитывая ужасающие подробности моего рассказа. Я описал раны, нарисовал душераздирающую сцену кончины Роды на руках мистера Диси и напомнил ее дважды повторенные последние слова: «Это был Дэнни Пэджит».

Я назвал Люсьена лжецом и вдоволь поиздевался над его слабой памятью, до неузнаваемости исказившей картину суда: ведь присяжным понадобилось меньше часа, чтобы единогласно вынести обвинительный вердикт.

И с точностью, удивившей меня самого, воспроизвел тогдашнее недостойное поведение Дэнни: как он громоздил одну ложь на другую, ни в чем не проявив ни толики искренности.

— Его следовало бы осудить еще и за лжесвидетельство, — сказал я, обращаясь к совету. — А закончив дачу показаний и возвращаясь на место, он подошел к ложе присяжных, погрозил им пальцем и крикнул: «Только осудите меня — всех вас достану, мерзавцы!»

Член совета мистер Хорас Адлер, встрепенувшись, обернулся к Пэджитам и спросил:

— Это правда?

— Это есть в стенограмме суда, — поспешил напомнить я, чтобы не дать Люсьену времени придумать еще какую-нибудь ложь. Адвокат уже медленно поднимался со своего места.

— Это правда, мистер Уилбенкс? — повторил вопрос Адлер.

— Он угрожал присяжным? — переспросил другой член совета.

— У меня есть распечатка стенограммы, — заверил я. — С удовольствием пришлю ее вам.

— Это правда? — в третий раз спросил Адлер.

— В зале присутствовало три сотни человек, — продолжал я, взглядом предупреждая Люсьена: «Не делайте этого! Не смейте лгать!»

— Заткнитесь, мистер Трейнор! — рявкнул кто-то из членов совета.

— Это официально зафиксировано в стенограмме, — тем не менее еще раз повторил я.

— Хватит! — заорал Джетер.

Люсьен стоял, соображая, как выйти из положения. Все ждали. Наконец он выдавил:

— Не помню всего, что было сказано... — Я громко хмыкнул. — Вероятно, мой клиент говорил нечто в этом роде, но это был эмоциональный всплеск, в пылу полемики могло, конечно, быть произнесено нечто подобное. Но, учитывая ситуацию...

— Засунь эту ситуацию себе в задницу! — рявкнул я и сделал шаг по направлению к Люсьену, словно собирался ему врезать. Охранник преградил мне путь. — Все черным по белому записано в стенограмме! — сердито сказал я и, повернувшись к членам совета, добавил: — Как вы, господа, можете спокойно сидеть и позволять им так бессовестно лгать?! Неужели вы сами не хотите узнать правду?

— У вас есть еще что добавить, мистер Трейнор? — спросил Джетер.

— Да! Я надеюсь, что ваш совет не выставит на посмешище нашу систему правосудия и не допустит, чтобы этот человек свободно разгуливал на свободе всего после восьми лет отсидки. Пусть радуется, что он сидит здесь, а не в камере смертников, где ему самое место. И я надеюсь, что в следующий раз, когда будет слушаться дело о его условно-досрочном освобождении, если следующий раз будет, вы пригласите сюда и кого-нибудь из добропорядочных граждан, жителей округа Форд. Например, шерифа или прокурора. А также уведомите родственников жертвы. Они имеют право присутствовать здесь, чтобы вы могли видеть их лица, когда будете отпускать на свободу убийцу.

Я сел на место и, кипя от злости, посмотрел на Люсьена Уилбенкса, мысленно давая себе клятву, что буду ненавидеть его до самой смерти, моей или его — все равно. Джетер объявил короткий перерыв: членам совета явно нужно было время, чтобы перегруппироваться и пересчитать свои грязные деньги. Возможно, мистера Уилбенкса пошлют в совещательную комнату с дополнительной суммой для еще одного члена совета. Специально чтобы заставить поволноваться адвоката, я исписывал страницы своего блокнота заметками для будущего репортажа, который тот запретил мне публиковать.

Ждать пришлось полчаса. По возвращении члены совета выглядели виноватыми, хотя пока было неизвестно в чем.

Джетер объявил итоги голосования. Двое высказались за освобождение, двое против, один воздержался.

— На этот раз осужденному в условно-досрочном освобождении отказано, — заключил Джетер, и миссис Пэджит, разрыдавшись, обняла Дэнни перед тем, как его увели.

Люсьен и Пэджиты, выходя из зала, прошли рядом со мной. Я проигнорировал их, просто смотрел в пол, измочаленный, с раскалывающейся головой, потрясенный тем, что удалось предотвратить освобождение Дэнни.

— Слушается дело Чарлза Ди Боуи, — объявил Джетер. За всеми столами, пока следующего претендента на освобождение вели к его месту, происходило какое-то движение. Я смутно уловил что-то насчет покушения на изнасилование, но был слишком опустошен, чтобы слушать. В конце концов я покинул зал и вышел в коридор, подозревая, что там меня поджидают Пэджиты, и почти желая этого, чтобы покончить с делом раз и навсегда.

Но члены клана исчезли; ни выходя из здания, ни проезжая через ворота, я никого из них не заметил.

 

Глава 34

Репортаж о слушаниях по условно-досрочному освобождению занял всю первую полосу «Форд каунти таймс». Я подробнейшим образом описал все, что видел и слышал. А на пятой странице, дав себе волю, в отдельной статье выложил все, что думал об этом процессе. По экземпляру номера я послал каждому из членов совета, их адвокату, а также, поскольку был до крайности возбужден, — всем представителям законодательного собрания штата, генеральному прокурору, заместителю губернатора и губернатору. Большинство из получателей никак не отреагировали на мой демарш, чего нельзя было сказать об адвокате совета по условно-досрочным освобождениям.

Этот написал мне пространное письмо, в котором выражал глубокое сожаление по поводу моего «намеренного нарушения процедуры работы совета». Он сообщал, что собирается встретиться с генеральным прокурором, чтобы «определить степень тяжести моего правонарушения» и, вероятно, возбудить против меня судебное преследование, которое может иметь «далеко идущие последствия».

Мой адвокат Гарри Рекс заверил меня, что проведение закрытых слушаний советом по условно-досрочным освобождениям абсолютно антиконституционно, является грубым нарушением Первой поправки и он с удовольствием будет меня защищать в федеральном суде. По льготной почасовой оплате, разумеется.

Я продолжал получать угрожающие письма от адвоката совета еще с месяц, пока юрист, похоже, не утратил интерес к преследованию.

У Рейфа, главного помощника Гарри Рекса, был свой подручный по имени Бустер — здоровенный ковбой с широкой грудью и пистолетом в каждом кармане. Я нанял его за сто долларов в неделю изображать из себя моего персонального громилу-охранника. По несколько часов в день он слонялся перед редакцией либо сидел в машине на подъездной аллее моего дома или на одной из его веранд — то есть повсюду, где бы я ни находился, — чтобы люди видели: Уилли Трейнор настолько важная персона, что даже имеет личного телохранителя. Если бы кто-то из Пэджитов подошел ко мне на расстояние выстрела, по крайней мере он получил бы ответную пулю.

* * *

После нескольких лет, в течение которых мисс Калли неуклонно набирала вес, игнорируя предупреждения докторов, она наконец сдалась. Однажды, посетив клинику и получив особенно плохие анализы, она объявила Исаву, что садится на диету: 1500 калорий в любой день недели, за исключением, слава Богу, четверга. Так прошел месяц, но признаков потери веса я не замечал. Зато на следующий день после опубликования репортажа о слушаниях по условно-досрочному освобождению Дэнни Пэджита мисс Калли выглядела так, словно враз сбросила фунтов пятьдесят.

В тот день она запекла цыпленка, вместо того чтобы его пожарить. А вместо того чтобы сдобрить картофельное пюре сливочным маслом и густыми сливками, сварила картошку. Это тоже было вкусно, но мой организм уже привык к еженедельной дозе жиров.

После традиционной молитвы я вручил ей два письма от Сэма. Как всегда, она немедленно их вскрыла, пока я, не дожидаясь окончания чтения, принялся наслаждаться обедом. И как всегда, в процессе чтения мисс Калли то улыбалась, то смеялась вслух, а в заключение уронила слезу.

— У него все хорошо, — сообщила она. Я это и сам знал.

С типично раффиновской целеустремленностью Сэм окончил колледж и теперь зарабатывал деньги на учебу на юридическом факультете. Он страшно скучал по дому и страдал от непривычного климата. А пуще всего — скучал по маме. И ее кухне.

Президент Картер объявил амнистию уклонявшимся от службы в армии, и Сэм мучительно решал теперь для себя: остаться в Канаде или вернуться домой? Многие из его друзей-соотечественников, также оказавшихся в Канаде, предпочли остаться и добиваться канадского гражданства. Он испытывал сильное влияние с их стороны. Не обошлось и без женщины, хотя о ней он родителям ничего не писал.

Обсуждение газеты мы иногда начинали с новостей, но чаще — с некрологов или даже тематических объявлений. Мисс Калли, поскольку читала все от корки до корки, всегда знала, кто продает щенков из очередного помета коротконогой гончей, а кто хочет купить подержанную моторизованную газонокосилку в хорошем состоянии. И, не пропустив ни одного выпуска, она отлично помнила, как долго какая-нибудь маленькая ферма или жилой прицеп оставались выставленными на продажу. Она была в курсе цен и состояния рынка. Иногда во время обеда, обратив внимание на проезжавшую мимо машину, вдруг спрашивала:

— Какая это марка?

— «Плимут-дастер» семьдесят первого года выпуска, — сообщал я.

Она размышляла несколько секунд и говорила:

— Если он действительно чист, то должен стоить около двух с половиной тысяч.

Однажды Стэну Актаваджу понадобилось продать двадцатичетырехфутовую рыбацкую яхту, изъятую банком за неплатеж. Я позвонил мисс Калли. Она тут же подсказала:

— Да, некий джентльмен из Карауэя вот уже три недели ищет такую.

Я проверил раздел объявлений трехнедельной давности и действительно нашел объявление. Стэн на следующий же день продал яхту этому человеку.

Мисс Калли обожала юридический раздел — один из самых доходных в газете. Сделки, лишение должников права выкупа заложенного имущества, дела о разводах, о наследствах, объявления о банкротстве, слушания об отторжении имущества... Десятки совершаемых юридических актов в соответствии с законом требовали публикации объявлений в местной печати. Мы принимали все и неплохо на этом зарабатывали.

— Интересно, кому мистер Эверет Уэйнрайт оставил свое наследство? — бывало вдруг интересовалась она.

— Я даже не помню, что мы давали его некролог, — с полным ртом отвечал я. — Когда он умер?

— Месяцев пять, может быть, шесть назад. Некролог был весьма скромным.

— Я работаю с тем, что дает семья. Вы его знали?

— Он много лет держал бакалейный магазин у железной дороги. — По ее интонации можно было догадаться, что мистера Эверета Уэйнрайта она не жаловала.

— Хороший был человек или не очень?

— У него существовало два прейскуранта цен: для белых и — подороже — для черных. На товарах никогда не было маркировки, и он был единственным, кто принимал только наличные. Белый покупатель мог крикнуть ему: «Мистер Уэйнрайт, скажите, сколько стоит банка сгущенного молока?» — он в ответ: «Тридцать восемь центов». А минуту спустя я спрашивала: «Простите, мистер Уэйнрайт, сколько стоит эта банка сгущенного молока?», и он рявкал: «Пятьдесят четыре цента». И делал это совершенно открыто. Ему было все равно.

Почти девять лет я слушал рассказы о старых временах. Порой мне казалось, что я знаю уже их все. Но собрание историй мисс Калли было бесконечным.

— Зачем же вы делали у него покупки?

— Это был единственный магазин, в котором мы могли покупать. Магазин мистера Монти Гриффита, за старым кинотеатром, был гораздо лучше, но туда нам разрешили ходить лишь двадцать лет тому назад.

— А раньше кто запрещал?

— Мистер Монти Гриффит. Его не интересовало, есть ли у вас деньги, просто он не желал видеть негров в своих владениях.

Она рассказала мне историю о негритянском парнишке. Как-то раз тот слонялся возле магазина, что очень не понравилось мистеру Уэйнрайту, хозяин выскочил и прогнал его, ударив метлой. С тех пор, чтобы отомстить, парень раза два в год непременно залезал в магазин и ни разу не был пойман. Он крал сигареты, конфеты и всегда ломал древки всех метел.

— Это правда, что он оставил все свои деньги методистской церкви? — спросила мисс Калли.

— Так говорят.

— И сколько?

— Около ста тысяч.

— Люди считают, что он хотел купить себе место в раю, — заметила она. Я давно уже научился не удивляться тому, что мисс Калли известны все слухи, имевшие хождение по ту сторону железной дороги. Многие ее приятельницы работали экономками в тамошних домах, а прислуга ведь знает все.

Не раз и не два мисс Калли подводила разговор к теме загробной жизни. Ее искренне беспокоило, что я так и не стал истинным христианином, а следовательно, «не спасусь» и «не обрету жизнь вечную». С ее точки зрения, моего крещения в младенчестве, коего я, разумеется, не помнил, было явно недостаточно. По достижении определенного возраста, «возраста ответственности», для того чтобы быть «спасенным» от вечных мук ада, человек должен проследовать через центральный проход церкви (какой именно — это был еще один предмет вечных споров) и публично дать клятву веры в Иисуса Христа.

То, что я до сих пор не сделал этого, тяжким бременем лежало на душе мисс Калли. И, посетив семьдесят семь разных местных церквей, я вынужден был признать, что подавляющее большинство жителей округа Форд разделяли ее убеждения по этой части. С некоторыми вариациями. Церковь Христа представляла собой очень влиятельную общину. Члены ее придерживались того мнения, что им и только им суждена жизнь вечная на небесах. Все же прочие, с их точки зрения, исповедовали «сектантские доктрины». Верили они, как и последователи иных конфессий, что, обретя спасение, человек может в дальнейшем лишиться этой благодати из-за дурного поведения. А вот баптисты, самая распространенная в наших местах конгрегация, твердо веровали в то, что «однажды спасенный спасен навек».

Это, очевидно, было весьма удобным оправданием для некоторых баптистов-вероотступников, я знавал таких в городе. Так или иначе, для меня не все еще было потеряно. Мисс Калли страстно желала, чтобы я посещал церковь и читал Евангелие. Она была убеждена и регулярно молилась за это, что недалек тот день, когда Господь прострет длань свою и коснется ею моей души. Тогда я последую за Ним, и мы с ней будем рядышком коротать вечность.

Мисс Калли искренне жила в ожидании того дня, когда душа ее «возвратится Домой, в рай».

— В это воскресенье преподобный Смолл будет причащать, — мягко сказала она. Она каждую неделю приглашала меня пойти с ней в церковь. Но преподобный Смолл с его длиннющими проповедями был не для меня.

— Спасибо, но в это воскресенье я продолжу свои церковные изыскания, — ответил я.

— С Богом. И куда вы направитесь?

— В Первобаптистскую церковь Маранаты.

— Никогда о такой не слыхала.

— Я нашел ее в телефонной книге.

— И где она находится?

— Где-то в Дьюмасе, кажется.

— Черная или белая?

— Не знаю точно.

* * *

Номер семьдесят восьмой в моем списке, Первобаптистская церковь Маранаты, являла собой маленький драгоценный камешек, притаившийся у подножия горы возле небольшой речушки, под сенью купы болотных дубов, которым наверняка сравнялось не меньше двух сотен лет. Это было небольшое строение с белыми стенами, узкое и длинное, с остроконечной крышей, крытой жестью, и красной колокольней, такой высокой, что верхушка ее терялась в кронах дубов. Главная дверь была приветливо распахнута, словно бы зазывая всякого зайти помолиться. На краеугольном камне высечена дата: 1813 год.

Я привычно проскользнул на место в заднем ряду и оказался рядом с хорошо одетым джентльменом, который производил впечатление ровесника церкви. Кроме него, я насчитал еще пятьдесят шесть прихожан. Окна были широко открыты, и, просквозив через кроны дубов, в зал проникал свежий умиротворяющий ветерок. Полтора века люди собирались в этом доме, садились на те же самые скамьи и молились тому же Богу. Хор, состоявший из восьми человек, пел благостный гимн, под его звуки я словно бы перенесся в прошлый век.

Пастором оказался общительный, жизнерадостный человек по имени Джей-Би Купер. Я встречался с ним дважды в предыдущие годы, когда собирал материалы для некрологов. Одним из преимуществ моего тура по местным церквам была возможность познакомиться со всеми здешними священниками. Это на самом деле помогало сделать некрологи более насыщенными.

Окинув взглядом прихожан, пастор Купер понял, что я — единственный пришелец со стороны. Он назвал меня по имени, сказал, что они рады меня видеть, и безобидно-шутливо выразил надежду, что мой репортаж о нынешней службе будет благоприятным. После четырех лет моих «религиозных» странствий и публикации семидесяти семи весьма великодушных и ярких репортажей под рубрикой «Заметки о церквах» для меня стало невозможно проникнуть в какую-либо из них, не будучи узнанным.

Никогда не знаешь, чего ждать в этих сельских церквушках. Чаще всего службы проходили бурно и долго, я удивлялся, как это люди каждую неделю заставляют себя тащиться на такую «проработку». Существовали проповедники — прямо-таки садисты по части проклятий, они гневно обрушивались на малейшие промахи, допущенные их прихожанами на истекшей неделе. В сельских районах Миссисипи все считалось грехом, отнюдь не только то, что перечислено в Десяти заповедях. Мне доводилось слышать, как людей сурово отчитывали за то, что они смотрят телевизор, ходят в кино, играют в карты, читают популярные журналы, следят за спортивными соревнованиями; слышал я проклятия в адрес спортивных болельщиков с их фривольной униформой, в адрес десегрегации, смешанных церквей, диснеевских мультиков, поскольку их показывают вечером по воскресеньям, танцев, употребления спиртных напитков в общественных местах, секса в браке — словом, чего только не!

Но пастор Купер ни на кого не гневался. Его проповедь (двадцать восемь минут) была посвящена терпимости и любви. Любовь — вот главный завет Христа. Единственное, чего хотел от нас Христос, — это чтобы мы любили друг друга. По призыву от алтаря мы спели три стиха из «Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя!». При этом никто не шелохнулся. Множество раз молящиеся преклоняли колена.

Как обычно, по окончании службы я немного задержался, чтобы несколько минут поговорить с пастором Купером. Сказал ему, что мне очень понравилась служба, — она мне действительно понравилась, сознавал я это тогда или нет, — записал имена хористов для своей колонки. Прихожане были сердечны и дружелюбны, но на этом этапе моей эпопеи большинство из них стали очень разговорчивы со мной и непременно хотели сообщить что-нибудь особенное, что могло, с их точки зрения, оказаться полезным для газетной заметки. «Мой дед в 1902 году покрыл это здание крышей»... «В 1938 году смерч пронесся прямо над нами во время религиозного бдения»...

Уходя, я заметил человека в инвалидной коляске, которого вез по специально проложенным на лестнице сходням пожилой мужчина. Лицо инвалида было мне знакомо, и я подошел поздороваться. Состояние Ленни Фаргарсона, того самого калеки, присяжного номер то ли семь, то ли восемь, явно ухудшилось. Во время суда в 1970 году он мог ходить, хотя зрелище и тогда было не из приятных. Теперь он был прикован к инвалидной коляске. Его отец представился мне сам. Мать стояла в группе дам, которые никак не могли распрощаться.

— У вас есть минутка? — спросил Фаргарсон. В Миссисипи подобный вопрос означает: «Надо поговорить, это потребует некоторого времени».

Я сел на лавку под дубом. Мистер Фаргарсон подкатил коляску сына и оставил нас наедине.

— Я регулярно читаю вашу газету, — начал Ленни. — Вы считаете, что Пэджита выпустят?

— Не сомневаюсь в этом. Вопрос лишь в том когда. Он имеет право каждый год подавать прошение об условно-досрочном освобождении.

— И он вернется сюда, в округ Форд?

Я пожал плечами — откуда мне знать — и ответил:

— Вероятно. Пэджиты стараются держаться вместе.

Ленни несколько минут думал — изможденный и скрюченный, как старик. Если память мне не изменяла, во время суда ему было лет двадцать пять. Мы были приблизительно ровесниками, хотя теперь он выглядел вдвое старше меня. Я вспомнил, что он получил травму, работая на лесопильне.

— Вас это пугает? — спросил я.

Он улыбнулся и сказал:

— Меня, мистер Трейнор, ничто не пугает. Господь мой пастырь.

— Да, это так, — согласился я, все еще пребывая под впечатлением проповеди. Как это обычно бывает с инвалидами, по лицу Ленни было трудно понять, что он думает. Ему ведь столько пришлось пережить. Вера его была крепка, но на какую-то долю секунды мне показалось, что я уловил в его взгляде тень страха.

К нам направлялась миссис Фаргарсон.

— Вы будете присутствовать при его освобождении, если это случится? — поспешно спросил Ленни.

— Хотелось бы, но я не знаю, какова процедура.

— Позвоните мне, пожалуйста, когда узнаете, что он на свободе.

— Конечно.

Оказалось, что у миссис Фаргарсон мясо для воскресного обеда стояло в духовке, и она не принимала никаких отказов. Я вдруг почувствовал голод, а в доме Хокутов, как водится, ничего такого, что можно было бы назвать вкусным, не было. Мой воскресный обед обычно состоял из холодного сандвича и стакана вина на веранде, после чего следовала долгая сиеста.

Ленни жил с родителями в двух милях от церкви, к их дому вела дорога, посыпанная щебнем. Его отец был сельским почтальоном, мать — школьной учительницей. Старшая сестра жила в Тьюпело. За обедом, состоявшим из запеченного с картошкой мяса и чая, почти такого же сладкого, как у мисс Калли, мы вспоминали процесс по делу Роды Кассело и говорили о первых слушаниях об условно-досрочном освобождении Пэджита. Ленни, быть может, не слишком страшился вероятного освобождения Дэнни, а вот его родители были очень напуганы.

 

Глава 35

Сенсационная новость обрушилась на Клэнтон весной 1978 года: грядет «Багин-сити»! Наряду с «Макдоналдсом», заполонившим Америку своими предприятиями быстрого питания, «Багин-сити», быстро шагая по стране, достиг наконец и маленьких южных городков. Большинство жителей Клэнтона радовались, однако некоторые, в том числе и я, считали это началом конца.

Компания завоевывала мир своими мелкооптовыми магазинами, предлагавшими практически что угодно по очень низким ценам и предоставлявшими крупные скидки тем, кто набирал «большую корзину» товаров. Ее торговые центры были просторными, чистыми, на их территории всегда располагались кафе, аптеки, отделения банков, даже магазины оптики и туристические агентства. Маленький город, не имевший своего «Багин-сити», считался не соответствующим духу времени и ничтожным.

Компания арендовала пятьдесят акров земли на Маркет-стрит, приблизительно в миле от главной площади. Кое-кто из живших в том районе возражал, так что городскому совету пришлось провести специальные слушания по вопросу о том, разрешать или не разрешать строительство торгового центра. «Багин-сити» и прежде встречался с подобным противодействием, на этот случай у компании имелась хорошо отлаженная и очень эффективная стратегия.

Зал городского совета был забит людьми с плакатами, на которых под красно-белым логотипом компании красовались лозунги: «„Багин-сити“ — отличный сосед» и «Нам нужны новые рабочие места». Присутствовали инженеры, архитекторы, адвокаты и подрядчики со своими секретаршами, женами и детьми. Рупор их идей нарисовал розовую картинку: экономический рост, рост доходов от налогов с продаж, сто пятьдесят рабочих мест для горожан и самые лучшие товары по самым низким ценам.

От оппозиции выступала миссис Дороти Хокет. Ее земельный участок непосредственно прилегал к участку, отведенному под строительство, она не желала терпеть шум и яркое освещение. Городской совет, похоже, сочувствовал ей, но результат голосования был предопределен. Когда выяснилось, что больше никто не желает высказаться против «Багин-сити», поднялся я и подошел к возвышению для ораторов.

Мной руководило убеждение, что сохранение исторического облика городского центра требует защиты маленьких магазинов, мастерских, кафе и офисов, находящихся на главной площади. Стоит начать процесс беспорядочного роста города, и конца ему не будет. Город расползется в десятке разных направлений, каждое из которых отхватит свой маленький кусочек от старого Клэнтона.

Большинство предлагаемых «Багин-сити» рабочих мест будут низкооплачиваемыми. Увеличение доходов от налогов с продаж пагубно скажется на скромном бизнесе местных торговцев, которых компания-монстр быстро выкинет из бизнеса. Население округа Форд, проснувшись в один прекрасный день, не кинется вдруг приобретать больше велосипедов и холодильников только потому, что «Багин-сити» предоставляет такие головокружительные скидки.

Я привел в пример город Титус, находящийся в часе езды к югу от Клэнтона. Там «Багин-сити» открыл свой торговый центр два года назад. С тех пор закрылись четырнадцать розничных магазинов и одно кафе. Главная улица почти опустела.

Я привел в пример город Маршалл, в Дельте. За три года после открытия там «Багин-сити» почти все семейные предприятия — две аптеки, два маленьких специализированных магазинчика, продовольственный, скобяной, бутик дамской одежды, магазин подарков, небольшой книжный магазин и два кафе — тоже закрылись. Я обедал в одном из уцелевших еще городских кафе, и официантка, проработавшая в нем тридцать лет, пожаловалась, что их доходы сократились более чем вдвое против прежних времен. Главная площадь в Маршалле очень напоминала клэнтонскую, но большая часть мест для стоянки машин у них теперь пустовала, редко встретишь прохожих на тротуарах.

Я привел в пример город Такервилл с такой же численностью населения, что и в Клэнтоне. Через год после открытия там «Багин-сити» город был вынужден истратить миллион двести тысяч долларов на улучшение дорог, чтобы разгрузить движение в районе торгового центра.

Я вручил мэру и членам городского совета копии исследования, проведенного профессором экономики из университета Джорджии. Тот в течение шести лет подсчитывал выгоды, полученные городами Юга от строительства торговых центров «Багин-сити», и пришел к выводу, что для каждого из них они составили менее десяти тысяч. Доходы от налогов с продаж остались на том же уровне, просто поступали теперь не от прежних торговцев, а от «Багин-сити». Занятость населения почти не увеличилась, служащие закрытых старых магазинов, располагавшихся в центре города, в новой компании работы не получили, там были свои люди. Компания не сделала сколько-нибудь существенных инвестиций в экономику ни одного городка, не считая аренды земли и строительства здания. Даже свои деньги администрация торгового центра не желала хранить в местных банках. Ровно в полночь каждые сутки дневная выручка переводилась в «родной» офис, находящийся в Гейнсвилле, Флорида.

Исследование показало, что экспансия «Багин-сити» была явно выгодна акционерам компании, но для большинства маленьких городов оказалась экономически пагубной. Однако самый большой урон она нанесла культуре. С заколоченными витринами и пустынными тротуарами, главные улицы и центральные площади перед зданиями судов, традиционно являвшиеся в провинциальных южных городках средоточием жизни, быстро приходили в упадок, а вместе с ними и сама общественная жизнь.

Петицию в поддержку «Багин-сити» подписали 480 человек. Нашу — всего 12. Городской совет единогласно проголосовал за то, чтобы разрешить строительство.

Я сочинил по этому поводу резкую статью и в течение месяца получал недоброжелательные письма. Впервые в жизни меня назвали человеком, «цепляющимся за прошлое».

Всего за месяц бульдозеры полностью «выбрили» пятьдесят акров земли, были проложены необходимые коммуникации. Торжественное открытие торгового центра планировалось на первое декабря — как раз вовремя, чтобы не упустить рождественскую покупательскую лихорадку. Выделив деньги, «Багин-сити» времени даром не терял, строительство шло полным ходом. Компания была известна суровым и решительным стилем руководства.

Сам торговый центр и его автостоянка заняли около двадцати акров земли. Остальные участки были моментально сданы в субаренду другим торговым и обслуживающим компаниям, и не успел город оглянуться, как там уже построили заправочную станцию самообслуживания на шестнадцать мест, магазин полуфабрикатов, три ресторана быстрого питания, дисконтный обувной магазин, дисконтный мебельный магазин и огромную бакалею.

Я не мог позволить себе отказаться от рекламы «Багин-сити». Не то чтобы мне так уж были нужны их деньги, но, поскольку «Таймс» была единственной общеокружной газетой, им приходилось давать свою рекламу нам. (В ответ на шумиху, которую я спровоцировал в 1977 году вокруг проблемы районирования, возник выражавший интересы правого крыла листок под названием «Клэнтон кроникл», но он едва сводил концы с концами.)

В середине ноября я встретился с представителем компании, и мы составили план публикации весьма дорогостоящей рекламы к открытию торгового центра. Я постарался содрать с них по максимуму; они и глазом не моргнули.

Первого декабря мэр, сенатор Мортон и прочие шишки разрезали ленточку. Возбужденная толпа хлынула в магазин и набросилась на прилавки, как умирающий от голода на еду. На подъездах к городу образовались чудовищные пробки.

Я не стал посвящать этому событию первую полосу, а запрятал весьма скромный репортаж на седьмой странице, что рассердило мэра, сенатора Мортона и других персон. Они рассчитывали, что разрезание ленточки станет центральным снимком на первой полосе.

Месяц накануне Рождества обернулся катастрофой для торговцев с центральной площади. Через три дня после праздника появилась первая жертва: салон «Вестерн авто» объявил о закрытии. Он сорок лет проработал в одном и том же помещении, продавая велосипеды, запасные части к ним и телевизоры. Его владелец, мистер Холлис Бар, сказал мне, что после многочисленных уценок пытался продать цветной телевизор, приобретенный им за 438 долларов, — за 510. Но идентичная модель на распродаже в «Багин-сити» стоила всего 399.

Закрытие «Вестерн авто» стало, разумеется, главной новостью первой полосы.

В январе последовало закрытие аптеки Суэйна, располагавшейся рядом с чайной, а потом лавки подарков «Мэгги», находившейся рядом с магазином мужской одежды мистера Митло. О каждом таком закрытии я писал как о человеческой кончине, мои статьи чем-то напоминали некрологи.

В магазине скобяных товаров близнецов Стьюков я провел целый день. Это было чудесное старинное здание с пыльными деревянными полами, с обшарпанными полками, на которых хранился миллион всевозможных предметов, с дровяным камином в глубине помещения, где велись очень серьезные дебаты, когда дела пошли на спад. В этом магазине самому ничего найти было невозможно, да это и не требовалось. Процедура была такова: вы спрашивали одного из близнецов, есть ли у них «такая плоская штуковина, которая прикручивается в бачке на кончик того стержня, который вставляется в то устройство, которое запускает слив». Один из близнецов нырял в кучи каких-то железок и через несколько минут выныривал оттуда именно с тем, что вам нужно. В «Багин-сити» обратиться с подобной просьбой было немыслимо.

Холодным зимним днем мы сидели у камина и слушали напыщенную тираду некоего отставного майора по имени Сесил Клайд Пул, который, дай ему волю, сбросил бы ядерные бомбы на всех, кроме канадцев. На «Багин-сити» он атомной бомбы тоже не пожалел бы: с помощью удивительно цветистых и отборно грубых ругательств, каких я в жизни не слышал, он изничтожал и топтал компанию с большим смаком. Недостатка во времени на разговоры мы не испытывали, поскольку покупателей в магазине не наблюдалось. Один из близнецов признался мне, что их доходы упали на семьдесят процентов.

Через месяц после этой встречи они в последний раз закрыли дверь магазина, который их отец основал в 1922 году. Я поместил на первой полосе снимок отца-основателя за прилавком, сделанный в 1938-м, и разразился новой гневной филиппикой в стиле «я же вас предупреждал!», обращенной к тем, кто все еще читал эти мои тирады, если таковые вообще оставались.

— Вы слишком много проповедуете, — не уставал повторять мне Гарри Рекс. — И не видите, что вас никто уже не слушает.

* * *

В вестибюле редакции редко когда кто-нибудь дежурил. Там имелись столы, на которых лежали последние номера газеты, и стойка, которую Маргарет иногда использовала для того, чтобы раскладывать объявления, верстая полосы. Колокольчик на входной двери беспрерывно звякал: люди приходили и уходили. Пару раз в неделю какой-нибудь незнакомец решался подняться наверх, где дверь в мой кабинет всегда оставалась открытой. Чаще всего этим человеком оказывался скорбящий родственник, пришедший обсудить некролог.

Однажды в марте 1979 года, подняв голову, я увидел стоящего в дверях джентльмена в хорошем костюме. В отличие от Гарри Рекса, приближение которого было слышно еще на улице, а уж появление в самой редакции ни для кого не могло пройти незамеченным, этот господин поднялся по лестнице совершенно бесшумно.

Его звали Гэри Макгру, он был юрисконсультом из Нэшвилла, в круг интересов которого входили газеты маленьких городов. Когда я поставил перед ним чашку кофе, он сообщил, что некий его весьма состоятельный клиент собирается в 1979 году скупить несколько миссисипских газет. Поскольку наша подписка, без сомнения, составляла теперь не менее семи тысяч экземпляров, мы имели офсетную печать и предоставляли типографские услуги шести более мелким изданиям, а также сами выпускали путеводители для покупателей, его клиент был весьма заинтересован в покупке «Форд каунти таймс».

— Насколько заинтересован? — уточнил я.

— Чрезвычайно, — ответил он. — Если вы позволите нам ознакомиться с вашей финансовой документацией, мы сможем точно оценить ваш бизнес.

После того как он ушел, я сделал несколько звонков, чтобы проверить кредитоспособность его клиента. У того все оказалось в полном порядке, и я подбил свой текущий баланс. Через три дня мы встретились снова, на сей раз вечером: мне не хотелось, чтобы Уайли, Бэгги или кто-либо еще околачивались поблизости. Слух о том, что «Таймс» собирается перейти в другие руки, мог бы стать такой горячей новостью, что кофейни пришлось бы открывать не в пять утра, а в три часа ночи.

Макгру изучал цифры, как дотошный аналитик. Я ждал, нервничая, к собственному удивлению, словно его вердикт мог радикально изменить мою судьбу.

— Ваша чистая прибыль после уплаты налогов составляет сто тысяч, плюс к этому вы получаете пятьдесят тысяч жалованья. Компенсация за лишение собственности — еще двадцать тысяч. Никаких процентных вычетов, поскольку у вас нет долгов. Итого в движении денежной наличности это составляет сто семьдесят тысяч, умножаем, как обычно, на шесть, получаем миллион двадцать тысяч.

— А здание? — спросил я.

Он обвел комнату глазами так, будто потолок мог обвалиться в любую минуту.

— Такие помещения обычно стоят недорого.

— Сто тысяч, — сказал я.

— Хорошо. И еще сто за офсетное и прочее оборудование. Таким образом, общая стоимость будет в районе одного и двух десятых миллиона.

— Это можно считать предложением?

— Вполне вероятно. Я должен все обсудить со своим клиентом.

У меня не было намерения продавать «Таймс». Я случайно набрел на этот бизнес, несколько раз мне повезло — я совершил удачные прорывы, прилежно трудился, сочиняя статьи и некрологи, зарабатывая на рекламе, и вот девять лет спустя моя маленькая компания была оценена в сумму более миллиона долларов.

Я был молод, все еще не женат, хотя мне уже и надоела холостяцкая жизнь в огромном доме в обществе трех оставшихся от Хокутов кошек, которые категорически отказывались умирать. Я смирился с реальностью: в округе Форд мне жены не найти. Все хорошие девушки к двадцати годам оказывались разобраны, да и я был слишком стар, чтобы составить конкуренцию их избранникам в этой возрастной категории. Я встречался со всеми молодыми разведенными женщинами, почти каждая из которых готова была в любой момент прыгнуть в мою постель и проснуться хозяйкой прекрасного имения, а в мечтах уже тратила бешеные деньги, которые я, по слухам, зарабатывал. Но у единственной из них, которая мне действительно нравилась и с которой мы время от времени встречались в течение года, на шее висело трое маленьких детей.

Тем не менее удивительно, что делает с человеком миллион долларов. Стоило этой цифре замаячить у меня в голове, и я уже не мог от нее избавиться. Работа стала казаться более скучной. Мне все труднее давались все эти смехотворные некрологи, и постоянная гонка — успеть к последнему сроку сдачи в набор! — все больше меня раздражала. По меньшей мере раз в день я говорил себе, что не обязан больше носиться по улицам в поисках рекламных объявлений. Можно наконец бросить писать статьи и никогда впредь не видеть злобных читательских писем.

Через неделю я сообщил Гэри Макгру, что «Таймс» не продается. Он ответил, что его клиент намеревается приобрести три газеты лишь к концу года, так что у меня еще есть время подумать.

Невероятно, но переговоры удалось сохранить в полной тайне.

 

Глава 36

Как-то в начале мая, в четверг после полудня мне позвонил адвокат совета по условно-досрочным освобождениям. Второе прошение Пэджита должно было обсуждаться в следующий понедельник.

— Время выбрано отлично, — сказал я.

— В каком смысле? — притворно удивился он.

— Мы выходим по средам, значит, у меня не будет возможности сообщить о предстоящих слушаниях в газете.

— Мы за вашей газетой не следим, мистер Трейнор.

— Вот в это позвольте мне не поверить.

— Верите вы или нет, не имеет никакого значения. Совет решил, что вы не будете допущены в зал, поскольку в прошлый раз нарушили наши правила, напечатав репортаж о заседании.

— Это запрет?

— Совершенно верно.

— Тем не менее я приеду.

Повесив трубку, я тут же позвонил шерифу Макнэту. Его тоже уведомили о слушаниях, но он не был уверен, что сможет участвовать, так как был занят поисками пропавшего ребенка (из Висконсина). Я не сомневался, что, помимо всего прочего, он не хотел сталкиваться с Пэджитами.

У нашего районного прокурора Руфуса Бакли в понедельник начинался суд по делу о вооруженном ограблении в округе Ван-Бюрен. Он обещал направить послание с выражением своего несогласия, однако никакого письма в совет так и не поступило. Выездной судья Омар Нуз председательствовал на том же суде, так что и он сорвался с крючка. Я уже начинал думать, что на слушаниях не будет никого, кто мог бы оспорить условно-досрочное освобождение Пэджита.

Исключительно смеха ради я предложил поехать Бэгги. Тот аж задохнулся от ужаса и тут же выложил целый список причин, по которым он якобы никак не мог этого сделать.

Я отправился к Гарри Рексу. У этого в понедельник в Тьюпело начинался безобразный бракоразводный процесс, иначе он, вероятно, поехал бы со мной в Парчмен.

— На сей раз парня выпустят, Уилли, — предрек он.

— Но в прошлом году удалось ведь предотвратить беду.

— Раз уж дело об условно-досрочном освобождении начато, его доведут до конца, это лишь вопрос времени.

— Ну должен же хоть кто-то бороться!

— А зачем? Он все равно в конце концов выйдет. К чему зря дразнить Пэджитов? Добровольцев вы не найдете.

Добровольцев отыскать оказалось действительно трудно: весь город спрятал голову в песок. А я-то представлял себе разъяренные толпы, осаждающие зал заседаний и в конце концов срывающие слушания.

Моя «разъяренная толпа» ограничилась тремя персонами.

Уайли Мик согласился поехать, хотя выступать не собирался. Если мне действительно запретят присутствовать, он должен был посидеть в зале и потом все подробно мне рассказать.

Приятной неожиданностью стало появление шерифа Макнэта.

Охранник у входа в зал был неумолим. Когда адвокат совета увидел меня в коридоре, он страшно разозлился, мы обменялись парой нелицеприятных реплик. Люди в форме окружили меня. Я оказался в абсолютном меньшинстве, был разоружен, выдворен из здания и препровожден к машине, где и просидел все время под неусыпным наблюдением двух мужланов с бычьими шеями и низким коэффициентом умственного развития.

По словам Уайли, все прошло как по маслу. Люсьен со сворой Пэджитов, разумеется, был на месте. Адвокат совета зачитал сообщение, в котором Дэнни предстал как юный скаут. Социальная работница поддержала прошение. Люсьен говорил десять минут, нес обычный адвокатский вздор. Последним выступал отец Дэнни, который прочувствованно умолял освободить сына. Тот очень, мол, нужен дома, где семья усердно трудится на ниве производства пиломатериалов, щебенки, асфальта, а также берет подряды на грузоперевозки по суше и по воде. У сына будет столько работы, что свободного времени не останется вовсе, так что ни в какие неприятности он попасть не сможет.

Шериф Макнэт отважно выступил от имени граждан округа Форд. Он нервничал и вообще не был златоустом, но постарался подробно воспроизвести обстоятельства преступления. Разумеется, Макнэт не счел нужным напомнить о том, что присяжным, принадлежащим к тому же сообществу людей, которые выбрали его шерифом, Дэнни Пэджит угрожал во время суда.

Четырьмя голосами против одного Дэнни Пэджит был выпущен из тюрьмы под честное слово.

* * *

Клэнтон был раздосадован, но не взорвался. Пока шел суд, город жаждал крови и испытывал горькое разочарование по поводу того, что присяжные не вынесли смертного приговора. Однако минуло девять лет, и уже после первых слушаний об условно-досрочном освобождении все смирились с тем, что Дэнни в конце концов выйдет на свободу. Никто не ожидал, что это случится так скоро, но шоком происшедшее уже не стало.

Два фактора повлияли на спокойное отношение горожан к случившемуся.

Во-первых, у Роды Кассело в здешних краях не было родственников, чей незатухающий гнев не позволил бы умереть памяти о чудовищном злодеянии. Люди не видели рядом с собой скорбящих родителей, что постоянно подогревало бы чувство сострадания и жажду справедливости. Детей Роды увезли, и вскоре все о них забыли. Убитая вела затворническую жизнь, так что не осталось у нее и близких друзей, которые не дали бы сойти на нет ненависти к убийце.

Во-вторых, Пэджиты словно бы существовали в каком-то ином мире. Они так редко появлялись на публике, что нетрудно было себя убедить: Дэнни просто сгинет на своем острове, и никто его больше никогда не увидит. Какая, собственно, разница для жителей округа, где он: в тюрьме или на острове? Раз он не будет мозолить глаза, ничто по-прежнему не будет напоминать и о его преступлении. За все девять лет после суда я ни разу не встречал в Клэнтоне ни одного из Пэджитов. В своей весьма острой статье после его освобождения я написал: «Хладнокровный убийца снова среди нас», однако, в сущности, это не было правдой.

Ни информационные материалы первой полосы, ни моя статья не вызвали ни единого читательского отклика. Об освобождении посудачили, но недолго.

Через неделю после выхода Дэнни на свободу, как-то утром Бэгги проскользнул в мой кабинет и прикрыл за собой дверь. Это всегда было хорошим знаком: значит, он принес такой слух, которым можно поделиться только без лишних ушей.

Обычно я приезжал на работу к одиннадцати, а он отправлялся на поиски жареного около полудня, так что у нас оставался час на то, чтобы обсудить дела и обменяться сплетнями.

На этот раз, с опаской оглядев стены, словно они могли быть нашпигованы «жучками», он сообщил:

— Вытащить парня из тюрьмы стоило Пэджитам ста тысяч кусков.

Ни сумма, ни сам факт подкупа меня не потрясли, удивило то, что Бэгги сумел раскопать эту информацию.

— Не может быть, — сказал я исключительно для того, чтобы раззадорить его.

— Это я тебе говорю! — ответил он, как отвечал всегда, когда раздобывал сенсационную новость.

— И кому достались деньги?

— Это самое интересное. Ты не поверишь.

— Так кому же?

— Упадешь.

— Да кому же, говори!

Даже медленнее, чем обычно, он выполнил ритуал прикуривания сигареты. В первые годы я чуть ли не кидался на стену, когда Бэгги вот так затягивал паузу, чтобы произвести больший эффект своей драматической новостью, но со временем научился ждать спокойно. Вот и теперь я просто продолжил писать то, что начал до его прихода.

— Вообще-то это не должно ни для кого быть сюрпризом, — нелогично продолжил он, попыхивая сигаретой. — Я-то нисколько не удивился.

— Ты скажешь наконец или нет?

— Тео.

— Сенатору Мортону?

— Именно так.

Признаться, я таки удивился, и немало. И не стал этого скрывать, иначе Бэгги утратил бы интерес к продолжению рассказа.

— Тео?! — воскликнул я.

— Он вице-председатель сенатского комитета по исправительным учреждениям. Сто лет заседает в нем и отлично знает, за какие ниточки надо дергать. Ему нужны были сто тысяч, Пэджиты были готовы их заплатить, они договорились, и парень вышел. Все просто.

— Я думал, Тео не берет взяток, — сказал я на сей раз искренне.

Бэгги театрально фыркнул.

— Не будь таким наивным, — произнес он с обычным видом всезнайки.

— Где ты это услышал?

— Не могу сказать.

Существовала вероятность, что его покерная команда просто сочинила свежую басню, чтобы посмотреть, быстро ли она облетит площадь и вернется к ним. Но не менее вероятно было и то, что Бэгги действительно что-то разнюхал. Впрочем, разница особого значения не имела. Прохождение наличности все равно отследить невозможно.

* * *

В тот момент, когда я перестал думать о ранней пенсии, о том, чтобы обналичить свое имущество, уйти на покой, улететь в Европу, пешком пересечь Австралию, в тот момент, когда я вернулся к рутине и снова погрузился в проблемы отражения жизни города на страницах газеты, сочинение некрологов и охоту на каждого клэнтонского торговца как источник доходной рекламы, в мою жизнь снова вошел мистер Макгру. И не один. На сей раз он привез с собой своего клиента.

Рей Ноубл был одним из трех высших руководителей компании, которая уже владела тридцатью еженедельниками в южных штатах и желала расширить свою империю. Так же как мой друг и коллега Ник Динер, он вырос в семье, испокон веков занимавшейся газетным бизнесом, поэтому плавал в нем как рыба в воде. Он поклялся, что все останется в секрете, и выложил свой план. Его компания хотела приобрести «Таймс» вместе с газетами округов Тайлер и Ван-Бюрен. Оборудование двух последних они собирались продать и все производство сосредоточить в Клэнтоне, потому что качество нашей печати было гораздо лучше, а также консолидировать счета и централизовать работу всех изданий с рекламой. В прошлый раз Макгру утверждал, что миллион двести тысяч — предельная цена.

Теперь они предлагали миллион триста.

— После уплаты налогов вы получите миллион чистенькими, — сказал Ноубл.

— Считать я умею, — заявил я таким тоном, будто совершал подобные сделки каждую неделю. Слова «миллион чистенькими» эхом отдались во всем моем организме.

Макгру и Ноубл немного давили на меня: мол, что касается двух остальных газет, вопрос можно считать решенным. У меня создалось впечатление, что дела у них как раз складывались не совсем так, как им хотелось бы. «Таймс» была ключевым звеном. У нас и оборудование было классом повыше, и тираж побольше.

Я снова отверг предложение, и они удалились. Однако мы все трое знали, что это не последняя наша встреча.

* * *

Через одиннадцать лет после того, как тайком бежал из округа Форд, Сэм Раффин вернулся туда весьма похожим манером — на автобусе, под покровом ночи. К тому времени, когда я узнал об этом, он уже два дня жил дома. Явившись, как обычно, в четверг к обеду, я увидел Сэма — он раскачивался в кресле-качалке на веранде. Улыбка у него была такой же лучезарной, как у его матери. С его возвращением мисс Калли помолодела лет на десять. Она нажарила цыплят и приготовила массу блюд из всех овощей, какие только росли у нее в огороде. Исав тоже был дома, и мы провели за праздничной трапезой не меньше трех часов.

У Сэма в кармане уже лежал один диплом, но он планировал продолжить образование, поступив на юридический факультет университета. Он чуть было не женился на своей канадке, но брак расстроился, поскольку ее семья оказалась категорически против. Мисс Калли восприняла известие о разрыве с явным облегчением, хотя в письмах Сэм ей о своем романе не писал.

Он планировал пробыть в Клэнтоне несколько дней, далеко от дома не отходить и пределы Нижнего города покидать только ночью. Я обещал поговорить с Гарри Рексом и вообще прощупать почву, чтобы разведать все, что можно, о Дюране и его сыновьях. Из официальных сообщений, которые мы печатали в газете, я знал, что он снова женился, а потом опять развелся.

Сэм хотел узнать, многое ли изменилось в Клэнтоне за время его отсутствия, и к концу дня я повез его на экскурсию в своем «спитфайре». Глубоко надвинув на лицо бейсболку с надписью «Детройт тайгерз», он жадно впитывал виды родного города. Я показал ему свой офис, торговый центр «Багин-сити» и разросшуюся западную окраину. Мы обогнули здание суда, я рассказал ему историю о снайпере и драматическом «исходе» Бэгги. В общих чертах он уже знал все это из писем мисс Калли.

Когда я высадил его у дома Раффинов, Сэм спросил:

— Пэджита действительно выпустили из тюрьмы?

— Его никто не видел. Он наверняка вернулся к себе на остров, — ответил я.

— Вы считаете, что возможны неприятности?

— Не думаю.

— Я тоже. Но никак не могу убедить в этом маму.

— Сэм, ничего плохого не случится.

 

Глава 37

Единственная пуля, убившая Ленни Фаргарсона, была выпущена из охотничьего ружья калибра 30.06. Убийца находился в двух сотнях ярдов от веранды их дома. Густой лес начинался прямо за лужайкой, так что, вполне вероятно, стрелок, кем бы он ни был, влез на дерево, откуда бедняга Ленни был ему виден как на ладони.

Выстрела никто не слышал. Ленни сидел на веранде в своей инвалидной коляске и читал одну из тех книг, что во множестве брал в городской библиотеке каждую неделю. Его отец разносил почту, мать поехала за покупками в «Багин-сити». Судя по всему, Ленни умер мгновенно, не успев почувствовать боли. Пуля вошла в правый висок прямо над скулой и вышла над левым ухом, образовав огромное рваное отверстие.

Когда миссис Фаргарсон нашла сына, она оцепенела и некоторое время не могла двинуться с места, потом кое-как взяла себя в руки и сообразила, что ни к чему нельзя прикасаться. Вся веранда была залита кровью, кровь капала даже со ступенек.

Уайли услышал сообщение по полицейскому каналу и, позвонив мне, сказал:

— Началось. Фаргарсон, тот парень-калека, убит.

Он подхватил меня возле редакции, и мы помчались к месту преступления. По дороге не было произнесено ни слова, но мы оба, несомненно, думали об одном и том же.

Тело Ленни еще не увезли. Выстрелом его выбросило из коляски, он лежал на боку лицом к дому. Шериф Макнэт попросил нас не делать снимков, и мы без возражений повиновались. Все равно напечатать их в газете мы бы не смогли.

Друзья и родственники группами собирались возле дома, помощники шерифа направляли их в боковую дверь. Макнэт велел своим людям заслонить тело Ленни. Я отошел назад, пытаясь охватить взглядом ужасную сцену в целом: помощники шерифа сгрудились вокруг тела Пенни, а те, кому он был дорог, проходя в дом, чтобы выразить соболезнования его родителям, старались заглянуть в любой просвет, чтобы увидеть хоть что-то.

Когда тело наконец положили на носилки и отнесли в санитарную машину, шериф подошел к нашему пикапу и, опершись на капот, сказал:

— Знаете, о чем я думаю?

— Ага.

— Вы можете распечатать для меня список присяжных?

Хотя мы никогда не публиковали состав жюри, список лежал у меня в старой папке.

— Конечно, — сказал я.

— Сколько вам понадобится времени?

— Дайте мне час. Что вы собираетесь делать?

— Нужно предупредить всех этих людей.

Когда мы отъезжали, люди шерифа начали прочесывать лес вокруг дома Фаргарсонов.

* * *

Я привез список в офис шерифа, и мы вместе его просмотрели. В 1977 году я сам писал некролог на смерть присяжного номер пять, мистера Фреда Билроя. В прошлом лесничий, он вышел на пенсию и внезапно скончался от скоротечной пневмонии. Остальные десять, насколько мне было известно, пока здравствовали.

Макнэт раздал экземпляры списка трем своим сотрудникам, и те отправились разносить тревожную весть. Я вызвался предупредить Калли Раффин.

Она сидела на веранде, наблюдая за схваткой Сэма с Исавом над шахматной доской. Все были рады видеть меня, но настроение сразу же испортилось, как только я объявил:

— У меня неприятная новость, мисс Калли.

Они застыли в ожидании.

— Ленни Фаргарсон, молодой человек, инвалид, который заседал вместе с вами в жюри, убит сегодня днем.

Она вскрикнула, прикрыла рот ладонью и упала в кресло-качалку. Сэм остановил начавшее раскачиваться кресло, потом ласково похлопал мать по плечу. Я коротко рассказал о том, как все случилось.

— Он был такой добрый христианин, бедный мальчик, — вздохнула мисс Калли. — Мы вместе молились перед началом обсуждения. — Она не плакала, но была на грани слез. Исав принес ей пилюлю от давления. Они с Сэмом сели по обе стороны ее кресла, я — напротив. Сгрудившись на маленькой веранде, мы долго молчали. Мисс Калли бормотала какую-то длинную молитву.

Стоял теплый весенний вечер, на небе висел ясный полумесяц, Нижний город жил обычной жизнью: дети носились на велосипедах, соседи мирно переговаривались через забор, в конце улицы шел бурный баскетбольный матч. Стайка любопытных ребятишек лет десяти облепила мой «спитфайр», и Сэм в конце концов отогнал их от машины. Я всего второй раз оказался в Нижнем городе после захода солнца.

— Здесь так всегда по вечерам? — спросил я.

— Да, когда погода хорошая, — ответил Сэм, ему хотелось поговорить. — Мне здесь так нравилось в детстве. Все друг друга знают. В девять лет я как-то нечаянно разбил лобовое стекло машины бейсбольной битой. Поджав хвост, бросился домой. Мама ждала меня на крыльце. Она уже все знала и заставила меня вернуться, сознаться, извиниться и пообещать возместить ущерб.

— И он его возместил, — добавил Исав.

— Да, пришлось трудиться полгода, чтобы заработать сто двадцать долларов.

Мисс Калли это воспоминание едва не заставило улыбнуться, но она не смогла забыть о том, что случилось с Ленни Фаргарсоном. Хоть ни разу и не видела его за эти девять лет, она хранила о нем самую добрую память. Его гибель не только искренне опечалила ее, но и испугала.

Исав принес сладкий чай с лимоном и по дороге незаметно сунул двустволку за кресло, в котором сидела мисс Калли, так, чтобы ружье было под рукой, но жена его не видела.

Текли часы, оживление на улице спало, соседи разошлись по домам. Я считал, что, если мисс Калли не будет никуда выходить, убийца не сможет до нее добраться: рядом и напротив, почти впритык, стояли дома. Нигде, сколько хватало взора, не было ни гор, ни башен, ни пустырей.

Я не стал говорить об этом вслух, но не сомневался, что и Сэм, и Исав думали о том же. Когда она собралась идти спать, я пожелал ей доброй ночи и поехал в тюрьму. Она кишела сотрудниками шерифа, и в ней царила карнавальная атмосфера, какую может создать лишь «хорошее» убийство. Помимо воли я вспомнил ту ночь девятилетней давности, когда Дэнни Пэджита арестовали и привезли сюда в окровавленной рубашке.

Только двух членов жюри не удалось разыскать. Оба уехали из здешних мест, и шериф Макнэт пытался выйти на их след. Он спросил, как мисс Калли, я сказал, что она в безопасности. О том, что Сэм дома, говорить не стал.

Уведя меня к себе в кабинет, шериф закрыл дверь и попросил об услуге:

— Не могли бы вы поговорить завтра с Люсьеном Уилбенксом?

— Почему я?

— Видите ли, я бы и сам мог, но я на дух не переношу этого ублюдка, а он меня.

— Люсьена все ненавидят, — возразил я.

— Кроме...

— Кроме... Гарри Рекса?

— Точно. Что, если вам с Гарри Рексом вместе пойти к нему? Узнайте, не согласится ли он выступить посредником между мной и Пэджитами? В какой-то момент мне придется поговорить с Дэнни, так ведь?

— Думаю, да. Вы ведь шериф.

— Просто поговорите с Люсьеном Уилбенксом, вот и все. Прощупайте его. Если получится, то, может, и я с ним побеседую. Когда шериф первым напрашивается на контакт, это совсем другое дело.

— Я бы предпочел, чтобы меня выпороли кнутом, — сказал я, и это не было шуткой.

— Но вы сделаете это?

— Надо подумать.

* * *

Гарри Рекс тоже не пришел в восторг от идеи. Зачем нам обоим встревать в это дело? Мы прикидывали так и эдак за ранним завтраком в кофейне — весьма необычной трапезой для обоих, — но оба не хотели пропустить первую волну шумихи, которая должна была вот-вот подняться. Как и ожидалось, кофейня оказалась битком набита возбужденными знатоками, которые обменивались всевозможными подробностями и теориями относительно убийства Фаргарсона. Мы больше слушали, чем говорили, и покинули заведение около половины девятого.

Дом Уилбенксов находился через два здания от кофейни, и, когда мы проходили мимо, я предложил:

— Давайте все же сделаем это.

До Люсьена семья Уилбенкс являла собой краеугольный камень клэнтонского общества и была представлена коммерсантами и юристами. В золотые годы XIX века они владели землями и банками, все мужчины в роду получали юридическое образование, некоторые действительно учились в университетах «Лиги плюща». Но затем наступил спад. Люсьен оказался последним в роду мужчиной, занимавшимся традиционной для семьи профессией, и существовала большая вероятность, что его лишат права на юридическую практику.

Этель Твитти, его бессменная секретарша, встретила нас неприветливо и с презрением взглянула на Гарри Рекса, когда тот шепнул мне на ухо: «Это самая злобная сука в городе». Боюсь, она услышала. Похоже, эти двое были давними врагами. Ее босс на месте, сообщила Этель. Что нам угодно?

— Мы хотели бы поговорить с Люсьеном, — сказал Гарри Рекс. — Иначе зачем бы еще мы сюда явились?

Она принялась звонить шефу. Мы ждали.

— Я не собираюсь торчать здесь целый день! — не выдержал Гарри Рекс.

— Ладно, проходите, — сдалась она, скорее чтобы отделаться от нас, чем по какой-либо другой причине.

Мы поднялись по лестнице. Кабинет у Люсьена оказался огромным, тридцать на тридцать футов, не меньше, с высоким, футов под десять, потолком и рядом французских дверей, выходивших на площадь. Дом располагался строго напротив моей редакции, нас разделяло лишь здание суда. Слава Богу, балкон Люсьена с моего не просматривался.

Адвокат поздоровался отрешенно, словно мы застали его в процессе глубокой медитации. Хотя было еще рано, стол был завален так, будто он всю ночь работал. Его длинные седые волосы падали на затылок, подбородок украшала вышедшая из моды эспаньолка, а глаза были усталыми и красными, как у алкоголика со стажем.

— Чем обязан? — очень медленно произнес он. Мы смотрели друг на друга с нескрываемой неприязнью.

— Люсьен, вчера произошло убийство, — начал Гарри Рекс. — Убит Ленни Фаргарсон, калека присяжный.

— Надеюсь, это не для печати? — заметил Люсьен, глядя на меня.

— Нет, — подтвердил я. — Исключено. Шериф Макнэт попросил меня заглянуть к вам поздороваться. А я пригласил с собой Гарри Рекса.

— Значит, мы просто общаемся?

— Может быть. Об этом убийстве ходят слухи, — сказал я.

— Я в курсе.

— Вы давно в последний раз видели Дэнни Пэджита? — поинтересовался Гарри Рекс.

— На слушаниях об условно-досрочном освобождении.

— Он находится в пределах округа?

— В пределах штата, где точно — не знаю. Если он пересечет границу штата без разрешения, это будет означать нарушение условий освобождения.

И почему они не поставили условием его освобождения проживание, скажем, в Вайоминге? Странно, что убийце было определено жить вблизи от места, где он совершил преступление. Надо было избавиться от его присутствия!

— Шериф Макнэт хотел бы с ним поговорить, — продолжал я.

— Неужели? И почему это должно заботить нас с вами? Скажите шерифу, если хочет, пусть поговорит.

— Это не так просто сделать, Люсьен, и вы это прекрасно понимаете, — вступил Гарри Рекс.

— У шерифа есть какие-нибудь улики против моего клиента? Свидетельства? Вы когда-нибудь слышали такой термин — «резонные основания»? Нельзя, знаете ли, просто устраивать облаву на обычный круг подозреваемых. Требуется кое-что посущественней.

— Но с его стороны была высказана открытая угроза в адрес присяжных, — напомнил я.

— Девять лет тому назад.

— Угроза остается угрозой, и мы все ее помним. Тем более что один из присяжных был убит спустя всего две недели после того, как ваш клиент вышел на свободу.

— Этого, ребята, недостаточно. Дайте что-нибудь еще, тогда я, может быть, поговорю со своим клиентом. А пока все это лишь голые спекуляции. Их-то полно, но в этом городе никогда не было недостатка в слухах.

— Вы действительно не знаете, где он сейчас, Люсьен? — спросил Гарри Рекс.

— Думаю, на острове, вместе с ними. — Слова «с ними» прозвучали как «с этой крысиной стаей».

— Что, если еще кто-нибудь из присяжных подвергнется нападению? — настаивал Гарри Рекс.

Люсьен швырнул на стол блокнот и оперся подбородком на руки.

— Чего вы от меня хотите, Гарри Рекс? Чтобы я позвонил парню и сказал: «Привет, Дэнни, я уверен, что это не ты отстреливаешь присяжных, но если, случайно, это все-таки ты — слушай, будь хорошим мальчиком, перестань это делать»? Думаете, он меня послушает? Этого не случилось бы, если бы идиот следовал моим советам. Я настаивал, чтобы он не выступал в качестве свидетеля. Да, он идиот, согласен, Гарри Рекс! Вы же адвокат, у вас что, никогда не было клиентов-кретинов? Их невозможно контролировать.

— Что, если еще кто-нибудь из присяжных подвергнется нападению? — повторил свой вопрос Гарри Рекс.

— Тогда, полагаю, еще один присяжный умрет.

Я вскочил и рванулся к выходу, бросив напоследок:

— Вы гнусный ублюдок!

— Чтобы ни слова в печати! — прорычал он мне в спину.

— Идите вы к черту! — заорал я и шваркнул дверью.

* * *

В конце дня мистер Магаргел, хозяин похоронного бюро, позвонил и попросил меня немедленно приехать. Прибыли мистер и миссис Фаргарсон, чтобы сделать последние распоряжения. Как это уже неоднократно бывало, я прошел в зал "С", самый маленький траурный зал, которым пользовались редко.

С ними был пастор Джей-Би Купер из Первобаптистской церкви Маранаты, для них он был почти святым, они беспрекословно слушались его.

По меньшей мере два раза в год мне приходилось общаться с родственниками, только что понесшими трагическую утрату — обычно в результате автокатастрофы или какой-нибудь производственной травмы, то есть внезапно потерявшими близкого человека. Эти люди всегда находились в состоянии шока и, конечно, были не способны хладнокровно принимать решения. Самые сильные стоически несли свое бремя, однако выглядели как сомнамбулы. Слабые плакали. В этой паре сильным звеном была миссис Фаргарсон, однако после того, как обнаружила сына со снесенным наполовину черепом, и она превратилась в дрожащее привидение. Мистер Фаргарсон стоял, молча уставившись в пол.

Пастор Купер деликатно расспрашивал родителей о жизни сына, хотя многое уже знал. Пятнадцать лет после травмы позвоночника, полученной на лесопильне, Ленни мечтал о том, чтобы отправиться на небеса, где он исцелится и пребудет рядом со Спасителем. Мы обсудили, как лучше построить некролог, миссис Фаргарсон выразила мне свою признательность и вручила фотографию Ленни, сидевшего на берегу с удочкой в руке. Я пообещал, что снимок будет на первой полосе.

Как это обычно случается со скорбящими родителями, они проникновенно благодарили меня и на прощание крепко обняли. В горе люди льнут к людям, особенно в ритуальном доме.

Я заехал к Пепе, купил мексиканской еды навынос и отправился в Нижний город. Сэм играл в баскетбол, мисс Калли спала в доме, Исав сторожил дом с ружьем. Когда мисс Калли проснулась, мы уселись есть на веранде. Она осилила лишь несколько кусочков чужеземной еды, к тому же не была голодна. Исав сказал, что она в последнее время вообще мало ест.

Я привез с собой доску для игры в нарды и стал обучать Сэма. Исав предпочитал шахматы. Мисс Калли была убеждена, что любая игра, в которой используются кости, потенциально греховна, но была не в том состоянии, чтобы читать мораль. Мы просидели дотемна, наблюдая за обычаями Нижнего города. У детей только что начались летние каникулы, дни становились все длиннее и жарче.

Бустер, мой верный питбуль, каждые полчаса проезжал мимо дома. У дома Раффинов он притормаживал, я махал ему рукой — все, мол, в порядке, он уезжал и отправлялся к дому Хокутов. В двух шагах от жилища Раффинов остановилась и долго стояла патрульная машина. Шериф Макнэт нанял трех новых чернокожих помощников, двоим из них было приказано держать дом под неусыпным наблюдением.

Других присяжных тоже охраняли. Когда мисс Калли отправилась спать, Исав указал на затемненную веранду дома напротив, где жили Брекстоны.

— Вон видите, это Талли, — сказал он. — Тоже бдит.

— Он говорил мне, что не будет спать всю ночь, — подхватил Сэм. В Нижнем городе открыть стрельбу было бы опасно.

После одиннадцати я распрощался и поехал домой по пустынным улицам Клэнтона. Напрягшийся город словно замер в дурном предчувствии, ибо то, что началось, чем бы оно ни было, еще далеко не закончилось.

 

Глава 38

Мисс Калли настояла на том, чтобы присутствовать на похоронах Ленни Фаргарсона. Сэм и Исав энергично пытались ее отговорить, но, как всегда, она заявила, что приняла решение, и уговоры закончились. Я поставил в известность шерифа Макнэта, который ответил: «Она взрослая дама». Больше никто из присяжных, насколько ему было известно, не собирался на отпевание, но уследить за подобными вещами трудно.

Я позвонил пастору Куперу, чтобы предупредить и его.

Он ответил:

— Мы будем очень рады видеть ее в нашей маленькой церкви. Только приезжайте пораньше.

За редкими исключениями, белые и черные не молились в округе Форд вместе. И те, и другие горячо веровали в одного и того же Бога, но ритуалы поклонения были разными. Ожидалось, что большая часть белых прихожан соберется у здания церкви в воскресенье в пять часов. Поминальный обед был назначен на половину первого. Для черных было не важно, когда начинается служба. В ходе своего церковного тура я посетил двадцать семь черных конгрегаций и ни разу не видел, чтобы молебен начался раньше половины второго; три часа пополудни можно было считать нормой. Многие службы вообще продолжались весь день с короткими перерывами на обед в общинном доме, потом все возвращались в храм, и начинался второй раунд.

Белого христианина подобные бдения просто угробили бы.

Но похороны — дело иное. Когда мисс Калли в сопровождении Сэма и Исава вошла в Первобаптистскую церковь Маранаты, несколько человек лишь мельком взглянули на нее. Если бы чернокожие явились на обычную воскресную службу, прихожане наверняка выразили бы недовольство.

Мы приехали на сорок пять минут раньше назначенного срока, но очаровательная церквушка оказалась уже почти полностью забита, сквозь высокие открытые окна я видел, что машины продолжали прибывать. На одном из древних дубов висел динамик, и после того, как мест внутри не осталось, люди стали собираться под ним. Хор исполнил «Тяжкий крест», и многие сразу заплакали. Пастор Купер начал свое слово с того, что не следует спрашивать, почему плохое случается с хорошими людьми. Бог ведает, что творит, и, хотя мы слишком ничтожны, чтобы постичь Его бесконечные мудрость и величие, настанет день, когда Он явит себя нам. Теперь Ленни с Ним, там, где всегда мечтал быть.

Ленни похоронили на уютном маленьком кладбище за церковью, обнесенном чугунной оградой. Когда гроб опускали в могилу, мисс Калли, сжав мою руку, горячо молилась. Регентша исполнила «Удивительную благодать», потом пастор Купер поблагодарил всех, кто пришел попрощаться с усопшим. В общинном доме за храмом были приготовлены пунш и печенье, большинство присутствующих, прежде чем войти, несколько минут топтались снаружи, каждый хотел выразить мистеру и миссис Фаргарсон соболезнование и сказать слова утешения.

Мы встретились взглядами с шерифом Макнэтом, тот кивнул: надо поговорить. Мы прошли в церковный придел, где никто не мог нас услышать. Он был в форме, с традиционной зубочисткой в зубах.

— Удалось уговорить Уилбенкса? — спросил шериф.

— Нет, просто побеседовали, — ответил я. — Гарри Рекс еще раз ходил к нему вчера, и снова безуспешно.

— Думаю, я сам с ним поговорю.

— Можете попробовать, но это тоже ни к чему не приведет.

Переместив зубочистку из одного угла рта в другой точно так же, как Гарри Рекс перемещал свою сигару, что не мешало говорить ни тому ни другому, Макнэт заметил:

— Ничего другого не остается. Мы прочесали лес вокруг дома и не нашли ни одного отпечатка ноги, ни одной улики. Только не пишите об этом, ладно?

— Ладно.

— Вокруг дома Фаргарсонов, далеко в лесу, есть старые следы трелевки леса. Мы обследовали там все — пусто.

— Стало быть, единственная улика — пуля?

— Если не считать трупа.

— Кто-нибудь видел Дэнни Пэджита?

— Пока нет. Я держу на шоссе номер 401, у въезда на остров, две патрульные машины. Мои люди, конечно, не могут видеть всего, но, по крайней мере, Пэджиты будут знать, что за ними наблюдают. Существуют сотни способов попасть на остров и выехать оттуда, но они известны лишь Пэджитам.

К нам медленно приближались Раффины, беседуя на ходу с черными помощниками шерифа.

— Она, пожалуй, в наибольшей безопасности, — сказал Макнэт, глядя на мисс Калли.

— Если кто-то вообще может считать себя сейчас в безопасности.

— Увидим. Помяните мое слово, Уилли, он попытается сделать это снова. Я в этом совершенно уверен.

— Я тоже.

* * *

Нед Рей Зук владел четырьмя тысячами акров земли в восточной части округа. Он выращивал хлопок и соевые бобы, хозяйство было достаточно крупным и эффективным, чтобы приносить значительные доходы. В сущности, он был одним из немногих оставшихся фермеров, которые еще зарабатывали хорошие деньги земледелием. Именно в его поместье, глубоко в лесу, в приспособленном для этого бывшем хлеву, я первый и последний раз в жизни видел петушиные бои — меня возил туда Гарри Рекс.

14 июня, на рассвете, какой-то вандал пробрался в обширный гараж Зука и слил масло из двигателей двух его больших тракторов. Масло было перекачано в канистры, канистры спрятаны за полками с инструментами, поэтому, когда в шесть часов утра трактористы явились на работу, никаких следов проникновения они не заметили. Один из них, как положено, проверил уровень масла, увидел недостачу, счел это странным, но ничего никому не сказал, просто долил четыре кварты. Другой же имел обыкновение проверять масло накануне, в конце рабочего дня. Его трактор неожиданно замер через час после выезда на поле, двигатель заклинило. Тракторист пробежал полмили обратно в гараж и сообщил о поломке управляющему.

Еще два часа спустя зелено-желтый ремонтный микроавтобус примчался по грунтовой дороге и, маневрируя по полю, подъехал к обездвиженному трактору. Два мастера не спеша вышли, лениво посмотрели на безоблачное небо и палящее солнце, потом обошли трактор, обследовали, нехотя открыли дверцу своего микроавтобуса и принялись доставать инструменты. Солнце палило нещадно, мужчины вспотели.

Чтобы хоть немного скрасить утомительную работу, они включили радио в микроавтобусе на полную мощность. Завывания Мерла Хаггарда были слышны даже на другом краю поля.

Музыка заглушила ружейный выстрел, донесшийся издалека. Пуля попала Мо Тиле в верхнюю часть спины, разорвала легкие и на выходе образовала дыру в груди. Напарник Тиле Ред потом все время повторял, что слышал лишь отчаянный рык за секунду до того, как Мо рухнул под переднюю ось трактора. Поначалу Ред подумал, что какая-то оторвавшаяся деталь вылетела из трактора и ранила Мо. Он подтащил напарника к микроавтобусу и помчался за помощью, думая о том, как спасти приятеля, а не о том, чем того ранило. Из гаража управляющий вызвал «скорую», но было слишком поздно. Мо Тиле умер на цементном полу пыльного кабинета управляющего, отделенного от гаража стеклянной перегородкой. Во время суда мы шутливо называли его «мистер Джон Дир». Он сидел в середине первого ряда, всегда в угрожающей позе.

В момент смерти на нем был такой же ярко-желтый фирменный комбинезон, в каком он ходил на заседания суда. В нем Мо являл собой отличную мишень.

Я видел тело только издали, через открытую дверь. Шериф Макнэт позволил нам войти лишь в гараж, сделав ставшее уже привычным предупреждение: ничего не снимать. Уайли даже оставил камеру в машине.

В этот раз я опять узнал новость от него: он — а в последнее время не только он — постоянно следил за полицейской частотой и услышал сообщение: «Выстрелы на ферме Неда Рея Зука!» Учитывая высокую степень напряженности, царившую в городе, многие прослушивали в те дни полицейскую волну, и любая информация о стрельбе заставляла людей прыгать в машины и мчаться на место преступления.

Вскоре Макнэт попросил нас освободить помещение. Его люди нашли канистры с машинным маслом, выкачанным из тракторов, а также заметили сломанный шпингалет на окне, через которое преступник, видимо, и пробрался в гараж. Они проверили все вокруг на отпечатки пальцев, но не нашли ни одного. Как обычно, прочесали лес, окружавший поле, и, опять же, как обычно, не обнаружили следов убийцы. В земле возле трактора была найдена гильза от пули калибра 30.06, она оказалась точно такой же, как та, что убила Ленни Фаргарсона.

* * *

Я долго торчал возле конторы шерифа после наступления темноты. Как и ожидалось, народу здесь собралось много; помощники шерифа и констебли обменивались подробностями, строили догадки. Телефоны звонили не смолкая. Появилось и нечто новое: отдельные горожане, не в силах побороть любопытство, останавливались поблизости и спрашивали у всех, кто соглашался с ними говорить, нет ли новостей.

Новостей не было. Макнэт забаррикадировался в кабинете со своими главными помощниками, они пытались сообразить, что делать дальше. Главной задачей было обеспечить безопасность восьмерых живых присяжных. Трое к тому времени умерли: мистер Фред Билрой (от пневмонии), Ленни Фаргарсон и Мо Тиле (убиты). Один переехал во Флориду через два года после окончания процесса. У дверей дома каждого из остальных восьми в настоящий момент дежурили патрульные машины.

Я отправился в редакцию работать над статьей о гибели Мо Тиле, но по дороге был привлечен светом в окнах конторы Гарри Рекса, завернул и нашел его в зале заседаний по уши зарывшимся в папки с показаниями свидетелей, досье и прочей адвокатской макулатурой, от одного вида которой у меня начинала болеть голова. Мы достали по банке холодного пива из его маленького холодильника и отправились объезжать город.

В рабочем районе, называвшемся Ковентри, на узкой улочке стоял дом, перед которым автомобили были припаркованы врассыпную, как упавшие костяшки домино.

— Здесь живет Максин Рут, — объяснил Гарри Рекс. — Она тоже заседала тогда в жюри.

Я смутно помнил миссис Рут. Терраска ее маленького краснокирпичного дома была такой крохотной, что не поместившиеся там соседи расселись на складных стульях под навесом для машин. Многие держали в руках ружья. Все огни в доме были погашены. Патрульная машина стояла возле почтового ящика, двое помощников шерифа, облокотившись на капот, курили и внимательно наблюдали за нашим приближением. Гарри Рекс остановился и сказал одному из них:

— Привет, Трой.

— Здорово, Гарри Рекс, — ответил Трой, делая шаг навстречу.

— Они собрались, будто на вечеринку, правда?

— Нужно быть идиотом, чтобы сейчас затеять здесь что-нибудь дурное.

— Мы просто проезжали мимо, — сказал Гарри Рекс.

— Вот и проезжайте от греха подальше, — посоветовал Трои. — У них пальцы на спуске.

— Вы сами тут поосторожней.

Мы поехали дальше, обогнули животноводческую ферму к северу от города и очутились на тенистой аллее, упиравшейся в водонапорную башню. До половины аллеи обочины были заставлены машинами.

— А здесь кто живет? — спросил я.

— Мистер Эрл Юри. Он сидел в заднем ряду, на дальнем от зрителей конце.

На веранде его дома тоже было полно людей. Они сидели и на ступеньках, и на складных стульях, вынесенных на лужайку. Где-то среди них находился сам Эрл Юри, охраняемый друзьями и соседями.

Мисс Калли защищали не хуже. По улице перед ее домом было не проехать из-за вереницы автомобилей. Мужчины группами сидели на капотах, кто-то курил, кто-то не выпускал из рук винтовку. Веранды соседних домов и тех, что располагались напротив, тоже кишели людьми. Пол-Нижнего города собралось здесь, чтобы обеспечить ее безопасность. Атмосфера царила почти праздничная, потому что все ощущали себя сплоченным единым целым.

Как белые, мы с Гарри Рексом удостоились самого пристального внимания. Только когда мы подъехали к патрульной машине и наши личности были «одобрены» людьми шерифа, толпа несколько расслабилась. Я пошел к дому, Сэм встретил меня на пороге. Гарри Рекс остался поболтать с патрульными.

Мисс Калли находилась внутри, в спальне, они с подругой по приходу читали Библию. Сэм и Исав сидели на веранде вместе с дьяконами из церкви. Все желали узнать подробности убийства Тиле, и я, насколько мог — возможности мои, впрочем, были небогаты, — удовлетворил их любопытство.

Около полуночи толпа начала потихоньку редеть. Сэм с патрульными организовали посменное дежурство так, чтобы как у парадного, так и у черного хода постоянно дежурили вооруженные люди. Недостатка в добровольцах не наблюдалось. Мисс Калли никогда не мечтала о том, чтобы ее милый богобоязненный дом превратился в неприступную крепость, однако в сложившихся обстоятельствах не возражала.

Мы поехали по заполненным людьми улицам к дому Хокутов, где нашли мирно спящего в машине на подъездной аллее Бустера. Налив себе бурбона, уселись на крыльце и, время от времени прихлопывая москитов, попытались оценить ситуацию.

— Он очень терпелив, — сказал Гарри Рекс. — Наверняка выждет несколько дней, пока соседи устанут дежурить на верандах и бдительность немного ослабеет. Присяжные тоже не смогут долго жить взаперти в своих домах. Он будет дожидаться...

Тревожным фактом, который держался в секрете, был телефонный вызов, поступивший в сервисный центр за неделю до убийства. При схожих обстоятельствах был выведен из строя трактор на ферме Андерсона. Мо Тиле, бывшего одним из четырех основных механиков, туда не послали. Убийца увидел сквозь окошко прицела чей-то другой ярко-желтый комбинезон.

— Он терпелив и осторожен, — согласился я. Между двумя убийствами прошло одиннадцать дней, никакого ключика к разгадке преступник не оставил. Если это действительно был Дэнни Пэджит, то налицо был разительный контраст между его первым убийством — Роды Кассело — и двумя последними. От жестокого преступления, совершенного в состоянии аффекта, он продвинулся к хладнокровным казням. Вероятно, этому научили его девять лет тюрьмы. У него было достаточно времени, чтобы вспомнить лица всех двенадцати присяжных, отправивших его в заточение, и разработать план мести.

— Это еще не конец, — сказал Гарри Рекс.

Одно убийство можно счесть единичным актом. Два свидетельствовали о том, что это замысел. Третье могло привести к тому, что небольшая армия полицейских и членов «комитета бдительности» будет послана на остров с объявлением войны.

— Он будет ждать, — повторил Гарри Рекс. — Вероятно, долго.

— Знаете, я подумываю о том, чтобы продать газету, — неожиданно признался я.

Он сделал большой глоток, потом спросил:

— Зачем?

— Деньги. Компания из Джорджии предложила мне весьма солидную сумму.

— Сколько?

— Много. Больше того, о чем я мог мечтать. Я смогу долго не работать. Может быть, вообще никогда.

Идея о том, что можно не работать, произвела на Гарри Рекса впечатление. Его ежедневная рутина представляла собой десятичасовой безостановочный хаос общения с чрезвычайно нервными, возбудимыми разводящимися клиентами. Адвокат часто трудился по ночам, когда в офисе было тихо и он мог спокойно размышлять. Жил он недурно, но, разумеется, считал каждое пенни.

— Сколько времени вы владеете газетой? — спросил он.

— Девять лет.

— Трудновато будет представить ее без вас.

— Может быть, именно поэтому дело и пора продать? Я не хочу стать еще одним Уилсоном Коудлом.

— Что вы собираетесь делать?

— Устроить себе передышку, попутешествовать, посмотреть мир, найти какую-нибудь милую даму, жениться на ней, заиметь детей. Дом-то у меня вон какой большой.

— Значит, вы не уедете отсюда?

— Куда? Здесь мой дом.

Еще один долгий глоток.

— Не знаю. Нужно подумать, — сказал он и с этими словами отбыл.

 

Глава 39

При таком нагромождении трупов история неизбежно должна была привлечь больше внимания, чем могла обеспечить ей «Таймс». На следующее утро в редакцию прибыл знакомый репортер из Мемфиса, а еще через двадцать минут к нам присоединился газетчик из Джексона. И тот, и другой освещали жизнь севера Миссисипи, где самыми горячими новостями бывали обычно взрывы на какой-нибудь фабрике или очередное обвиненное в правонарушении должностное лицо.

Я ознакомил коллег со сложившейся у нас накануне убийств ситуацией: освобождение Пэджита под честное слово и страх, охвативший округ. Мы не были конкурентами — они писали для крупных ежедневных изданий, которые и между собой тоже почти не пересекались. Большинство моих подписчиков читали либо одну, либо другую из этих газет. Популярностью пользовалась еще тьюпелская.

К тому же, признаться честно, я начинал утрачивать интерес — не к возникшему кризису, а к журналистике как профессии. Меня уже манил большой широкий мир. Сидя за кофе и обмениваясь информацией с этими двумя ветеранами, каждый из которых был старше меня и зарабатывал около сорока тысяч в год, я размышлял о том, что, как ни невероятно, могу прямо сейчас все бросить и спокойно удалиться на покой с миллионом в кармане. Словом, мне было нелегко сосредоточиться.

В конце концов они уехали заниматься своими делами, а несколько минут спустя позвонил весьма взволнованный Сэм:

— Вы должны приехать немедленно.

Маленькая команда стражей продолжала охранять дом Раффинов. У всех четверых глаза покраснели от бессонной ночи. Сэм проложил мне дорогу через лагерь защитников, и мы прошли на кухню, где мисс Калли лущила бобы. В прежние времена она всегда занималась этим на заднем крыльце. Тепло улыбнулась мне, как обычно, по-медвежьи крепко обняла, но я заметил, что она чем-то весьма обеспокоена.

— Пойдемте, — сказала она. Сэм кивнул, и мы последовали за ней в маленькую спальню. Мисс Калли закрыла дверь, словно снаружи шныряли вражеские лазутчики, и исчезла в узкой кладовке. Мы в недоумении ждали, пока она там что-то искала.

Наконец она появилась с каким-то старым блокнотом, который, надо полагать, был глубоко запрятан в этой кладовке.

— Что-то здесь не так, — начала она, присаживаясь на край кровати. Сэм сел рядом с матерью, я — в качалку напротив.

Мисс Калли листала страницы своих заметок.

— Вот! — Она наконец нашла то, что искала. — Мы торжественно поклялись никогда не рассказывать никому о том, что происходило в комнате совещаний, но сейчас это слишком важно, чтобы продолжать хранить тайну. Виновным мы признали мистера Пэджита быстро и единогласно. Но когда речь зашла о смертной казни, несколько человек высказали несогласие. Мне, разумеется, не хотелось никого посылать на смерть, но я поклялась следовать требованиям закона. Обсуждение проходило очень бурно, было сказано немало резких слов, прозвучали даже оскорбления и угрозы. Не очень-то приятно было там находиться. Когда линия фронта определилась окончательно, оказалось, что трое присяжных категорически выступают против смертной казни и менять своего решения не намерены.

Она показала мне соответствующую страницу своих записей. Четким разборчивым почерком там в две колонки были написаны имена — в одной девять, в другой — три: Л. Фаргарсон, Мо Тиле и Максин Рут. У меня, глядя на эти три имени, челюсть отвалилась от изумления, а следом пришла мысль: возможно, передо мной список убийцы.

— Когда вы это писали? — спросил я.

— Я делала заметки по ходу процесса, — ответила она.

Почему же Дэнни Пэджит стал убивать присяжных, которые отказались послать его на казнь? Тех, кому удалось спасти ему жизнь?

— Он не тех убивает, верно? — вырвалось у Сэма. — То есть я хотел сказать — все это ужасно, но, если человек решил мстить, зачем охотиться за людьми, которые пытались его спасти?

— Вот и я говорю: что-то здесь не так, — согласилась мисс Калли.

— Вы исходите из того, что он знает слишком много, — возразил я. — То есть что ему известно, как кто голосовал. Я, например, долго пытался это выяснить, но никто из присяжных ни разу не проговорился о том, как распределились голоса. Процесс очень скоро вообще отошел в тень — началась десегрегация. Пэджита отправили в Парчмен в тот самый день, когда суд объявил приговор. Вполне вероятно, что первыми он отстреливает просто тех, кого легче достать, а мистер Фаргарсон и мистер Тиле оказались самыми уязвимыми.

— Все это как-то странно, — заметил Сэм.

Мы долго прикидывали, что и как. Мне ни одна из версий не казалась правдоподобной, впрочем, я ни в чем не был уверен. Потом в голову пришла другая мысль:

— Надо иметь в виду, что все двенадцать присяжных признали его виновным.

— Может быть, может быть... — Судя по всему, мисс Капли мои соображения не убедили.

— Так или иначе, я обязан передать эту информацию шерифу, — сказал я.

— Мы пообещали друг другу никогда не разглашать тайну совещательной комнаты.

— Мама, это было девять лет назад, — укоризненно произнес Сэм. — К тому же, кто мог тогда предположить такой поворот событий?

— Это очень важно для Максин Рут, — добавил я.

— А не может быть, что кто-то другой из присяжных уже рассекретил эти сведения?

— Возможно, но все было так давно, а записей, кроме меня, никто не вел.

Внизу у входа послышался какой-то шум. Оказалось, прибыли Бобби, Леон и Эл. Они собрались в Сент-Луисе и всю ночь ехали оттуда в Клэнтон на машине. Пока мы пили кофе за кухонным столом, я посвятил их в самые свежие новости. Мисс Калли впервые за последние дни оживилась, начала планировать обед и вручила Исаву список овощей, которые следовало нарвать в огороде.

* * *

Шериф Макнэт делал объезд, посещая одного за другим всех присяжных. Мне же требовалось с кем-нибудь поделиться, поэтому я без приглашения явился к Гарри Рексу и с нетерпением дожидался, пока тот закончит опрашивать свидетеля. Когда мы наконец остались вдвоем, я рассказал ему о списке мисс Калли и о том, как разделились голоса присяжных. Предыдущие два часа Гарри Рексу пришлось вести ожесточенные споры с целой кучей адвокатов, так что он пребывал в отнюдь не радужном настроении.

Как всегда, у него нашлась другая, более циничная версия.

— Эти трое, вероятно, должны были помешать жюри прийти к единогласному решению по вопросу о виновности, — высказался он, быстро проведя в голове свой анализ. — По какой-то причине они этого не сделали, возможно, думали, что поступают правильно, спасая его от газовой камеры, но Пэджит, разумеется, рассудил по-своему. Девять лет он кипел от злости из-за того, что трое марионеток не сумели «подвесить» жюри, поэтому решил убрать их первыми, а потом приняться за остальных.

— Ленни Фаргарсон никак не мог быть марионеткой Пэджитов, — возразил я.

— Только потому, что он калека?

— Потому, что он был глубоко верующим христианином.

— Он был безработным, Уилли. И знал, что состояние его с годами будет только ухудшаться. Может, ему были нужны деньги. Черт, деньги всегда всем нужны. А у Пэджитов их куры не клюют.

— Нет, в это я не верю.

— В том, что я говорю, во всяком случае, больше смысла, чем во всех ваших сумасбродных теориях. Вы что же, хотите сказать, что присяжных отстреливает кто-то другой?

— Я этого не говорил.

— Вот и хорошо, не то я назвал бы вас безмозглым идиотом.

— Бывало, вы меня и хуже обзывали.

— Сегодня еще нет.

— Значит, согласно вашей теории, Мо Тиле и Максин Рут тоже взяли деньги у Пэджитов, потом надули их при голосовании о виновности-невиновности, а потом попытались реабилитировать себя тем, что не согласились на смертную казнь, и вот теперь для них наступил последний расчет за то, что они не «подвесили» жюри? Вы это хотите сказать?

— Да, черт возьми!

— Тогда это вы безмозглый идиот, вы это знаете? Как мог такой честный, трудолюбивый, нетерпимый к преступности, богобоязненный человек, как Мо Тиле, взять деньги у Пэджитов?

— Может быть, ему чем-нибудь пригрозили.

— Может быть! А может быть — нет?

— Ну а что вы можете предложить в качестве объяснения?

— В том, что это Пэджит, я не сомневаюсь, а то, что первые двое, которых он выбрал, случайно оказались двумя из троицы, проголосовавшей против смертной казни, — просто совпадение. Он же не знает, как распределились голоса. Через двенадцать часов после вынесения приговора он был уже в Парчмене. У него свой список. Фаргарсон стал первым, потому что был самой легкой мишенью. Тиле — вторым, потому что обстоятельства его работы были удобными для Пэджита.

— А кто будет третьим?

— Не знаю, но эти люди не могут весь свой век провести взаперти. Он дождется своего часа, пусть только уляжется шумиха, а потом продолжит осуществлять свой гнусный план.

— Знаете, а у него ведь могут быть помощники.

— Точно.

Телефон у Гарри Рекса звонил не переставая. В наступившей паузе он посмотрел на аппарат и сказал:

— Мне нужно работать.

— А я пойду искать шерифа. Пока. — Я уже выходил из кабинета, когда он крикнул мне вслед:

— Эй, Уилли! Еще одно. — Я обернулся. — Продавайте, берите деньги и дайте себе немного отдохнуть. Вы это заслужили.

— Спасибо.

— Но только не уезжайте из Клэнтона, слышите?

— Не уеду.

* * *

Мистер Эрл Юри работал на дорожном грейдере. Он ровнял сельские дороги в самых отдаленных районах округа — от Поссум-Ридж до Шейди-Гроув и еще дальше. Поскольку работал он в одиночку, было решено, чтобы в ближайшие дни он далеко от окружной автобазы не отъезжал, там у него много друзей, у всех винтовки, и все — в состоянии боеготовности. Шериф Макнэт договорился об этом с мистером Юри и приставленным к нему охранником, вместе они выработали меры безопасности.

Однажды мистер Юри позвонил шерифу и сказал, что у него есть важная информация. Память у него, как он сам признал, не блестящая, но он был уверен, что парень-калека и мистер Мо Тиле пламенно возражали против смертного приговора. Он думал также, что с ними заодно был кто-то третий, кажется, женщина и, кажется, цветная. Точно он припомнить не мог, в конце концов, девять лет прошло. Мистер Юри задал шерифу тот же вопрос: «Почему Дэнни Пэджит убивает присяжных, которые проголосовали против того, чтобы его казнить?»

Когда я вошел в кабинет Макнэта, шериф как раз повесил трубку, поговорив с мистером Юри, и казался совершенно ошеломленным. Я закрыл дверь и пересказал ему свой разговор с мисс Калли.

— Шериф, я видел ее записи. Третьей была Максин Рут.

Приблизительно с час мы спорили, приводя друг другу те же аргументы, какие приводились в доме мисс Калли и в кабинете Гарри Рекса, но все равно никакого смысла в происходящем не нашли. Макнэт тоже не верил, что Пэджиты могли купить или запугать Пенни или Мо Тиле; насчет Максин Рут он не был так уверен, поскольку она принадлежала к менее благородной семье. Шериф согласился со мной в том, что два первых убийства могли быть совпадением и Пэджиты, по всей вероятности, не знали, кто как голосовал.

Но мы оба считали, что, имея адвокатом Люсьена Уилбенкса, Пэджиты вполне могли узнать о том, что происходило в комнате совещаний. Все было возможно.

И все казалось бессмысленным.

Пока я сидел у него в кабинете, Макнэт позвонил Максин Рут. Она работала счетоводом на обувной фабрике к северу от города и утверждала, что не может не пойти на работу. Макнэт побывал у нее в конторе тем утром, осмотрел все вокруг, поговорил с ее шефом и коллегами, убедился, что место безопасное. Двое его людей остались дежурить снаружи здания и получили указание после работы отвезти Максин домой.

Макнэт и миссис Рут несколько минут поговорили как старые друзья, потом он сказал:

— Послушайте, Максин, я знаю, что вы, Мо Тиле и Фаргарсон проголосовали против смертной казни Дэнни Пэджита... — Она, видимо, перебила его, потому что шериф замолчал. — Не важно, откуда я это узнал. Важно, что это заставляет нас особо волноваться за вашу жизнь. Очень сильно волноваться.

Он опять слушал ее несколько минут, время от времени лишь вставляя что-нибудь вроде: «Максин, я не могу просто так взять и арестовать парня», или «Скажите братьям, чтобы держали свои ружья в машине», или «Я работаю в этом направлении, Максин, и когда у меня будет достаточно доказательств, получу ордер на его арест», и еще: «Поздно теперь говорить о смертной казни, вы сделали то, что считали в тот момент правильным».

К концу разговора она плакала.

— Бедняга, — посочувствовал Макнэт, — у нее нервы уже на пределе.

— У кого повернется язык ее в этом винить? — заметил я. — Я сам шарахаюсь от каждого окна.

 

Глава 40

Отпевание Мо Тиле проходило в методистской церкви на Уиллоу-роуд, в самой южной оконечности города. Храм значился в моем списке под номером тридцать шесть и был одним из любимых. Не будучи знаком с мистером Тиле, на похороны я не пошел, хотя траурную церемонию почтили своим присутствием многие из тех, кто не знал покойного при жизни.

Если бы он умер в возрасте пятидесяти одного года от сердечного приступа, смерть была бы неожиданной и трагичной, и значительное число людей пришло бы с ним попрощаться. Но то, что он был застрелен из мести только что освобожденным под честное слово убийцей, оказалось неодолимым искушением для целой толпы любопытствующих. В церковь явились давно забытые школьные приятели четырех взрослых детей мистера Тиле, вездесущие старые вдовы, редко пропускающие «интересные» похороны, репортеры из других городов, а также несколько джентльменов, которых с Мо Тиле связывало лишь то, что они тоже владели тракторами фирмы «Джо Дир».

Я остался в редакции сочинять некролог. Старший сын мистера Тиле любезно заехал ко мне, чтобы сообщить некоторые факты из жизни отца. Ему было тридцать три года — Мо рано женился, — и он торговал «фордами» в Тьюпело. Просидев у меня почти два часа, он отчаянно старался заставить меня «пообещать», что Дэнни Пэджита поймают и навсегда запрут в тюрьме. Погребение происходило на клэнтонском кладбище. Траурная процессия растянулась на много кварталов и, обогнув главную площадь, заполонила Джексон-авеню, позади редакции «Таймс». Уличного движения это не нарушило, потому что все автовладельцы были на похоронах.

* * *

При посредничестве Гарри Рекса Люсьен Уилбенкс встретился-таки с шерифом Макнэтом. По поводу моей персоны Люсьен поставил отдельное условие: чтобы меня там не было. Это не имело значения: Гарри Рекс делал записи и все мне подробно пересказал, оговорив, разумеется, что это не для печати.

На встрече в кабинете Люсьена присутствовал также Руфус Бакли, сменивший Эрни Гэддиса на посту окружного прокурора в 1975 году. Бакли был любителем саморекламы, поэтому, отказавшись в свое время вмешиваться в процесс условно-досрочного освобождения Пэджита, теперь страстно желал возглавить толпу, жаждавшую линчевать преступника. Гарри Рекс презирал Бакли, тот отвечал ему тем же. Люсьен тоже его презирал, но Люсьен презирал практически всех, поскольку все презирали его. Шериф Макнэт Люсьена ненавидел, Гарри Рекса терпел, а с Бакли был вынужден работать в одной упряжке, хотя в душе испытывал к нему отвращение.

Учитывая столь конфликтные отношения между собравшимися, я был только рад, что меня не пригласили.

Люсьен начал с сообщения, что он побеседовал с Дэнни Пэджитом и его отцом Джилом. Они встретились где-то за пределами Клэнтона, не на острове. У Дэнни все было в порядке, он ежедневно трудился в конторе семейной подрядной фирмы по строительству автодорог, которая была надежно укрыта в глубине острова.

Никого не удивило, что Дэнни отрицал какую бы то ни было свою причастность к убийствам Ленни Фаргарсона и Мо Тиле. Он был шокирован и рассвирепел оттого, что почти все считали его главным подозреваемым. Люсьен подчеркнул, что долго и с пристрастием допрашивал Дэнни, даже разозлил его, но ни разу не заметил и намека на неискренность.

Ленни Фаргарсона убили днем 23 мая. В это время Дэнни находился в конторе, что могли подтвердить четыре сотрудника, работавшие там же. Дом Фаргарсонов расположен минимум в получасе езды от острова Пэджитов, а все четыре свидетеля были уверены, что видели Дэнни весь день либо в офисе, либо поблизости от него.

— Сколько из этих свидетелей носят фамилию Пэджит? — ехидно поинтересовался Макнэт.

— Мы пока не раскрываем имен, — с непроницаемым, как положено адвокату, видом отбрил шерифа Люсьен.

Мо Тиле был застрелен одиннадцатью днями позже, 3 июня, приблизительно в четверть десятого утра. В этот момент Дэнни стоял у обочины только что заасфальтированного шоссе в округе Типпа и подписывал документы у одного из прорабов. Этот прораб, а также двое рабочих были готовы засвидетельствовать, что Дэнни был именно там и именно в это время. Место находилось не менее чем в двух часах езды от хозяйства Неда Рея Зука, на востоке округа Форд.

Люсьен представил железное алиби Дэнни на каждый из моментов убийств, хотя маленькая аудитория отнеслась к его информации скептически. Разумеется, Пэджиты будут все отрицать. А учитывая их умение лгать, ломать ноги и давать хорошие взятки, они легко найдут свидетелей, которые подтвердят все, что угодно.

Шериф Макнэт не стал скрывать своих сомнений. Он объяснил Люсьену, что расследование продолжается и что если, точнее, когда ему представится возможность, он получит ордер на арест и вступит на остров. Он уже несколько раз говорил с представителями полиции штата и получил заверения в том, что, если ему понадобится сотня полицейских, чтобы выудить оттуда Дэнни, он немедленно получит их в свое распоряжение.

Люсьен сказал, что в подобных мерах не будет необходимости: если законный ордер будет получен, он сам сделает все от него зависящее, чтобы передать своего клиента властям.

— Но если произойдет третье убийство, — предупредил Макнэт, — город взорвется. Вы увидите, как тысяча крепких парней перейдут через мост, стреляя в каждого Пэджита, который встретится им на пути.

Бакли сообщил, что они с судьей Омаром Нузом дважды обсуждали случившиеся убийства, и у него есть основания думать, что Нуз «практически готов» выписать ордер на арест Дэнни Пэджита. Люсьен накинулся на него с вопросами о «достаточных основаниях» и «достоверных доказательствах». Бакли отвечал, что угроза, высказанная Пэджитом в адрес присяжных во время суда, является вполне весомым основанием подозревать его в этих убийствах.

Жаркая дискуссия забуксовала, когда эти двое слишком уж углубились в юридические дебри. Шериф в конце концов прервал ее, заявив, что наслушался достаточно, и покинул кабинет Люсьена. За ним последовал и Бакли. В несколько разрядившейся после этого обстановке Гарри Рекс еще немного поболтал с Люсьеном.

* * *

— Мы имеем дело с круговой порукой лжецов, — рычал Гарри Рекс час спустя, нервно меряя шагами мой кабинет. — Люсьен говорит правду только тогда, когда она ему на руку, что, учитывая обстоятельства его клиента, случается не часто. Пэджиты в принципе понятия не имеют, что такое правда.

— Помните Лидию Винс? — спросил я.

— Кого?

— Потаскушку, которую Люсьен вытащил давать показания и заставил лжесвидетельствовать под присягой. Она заявила, что Дэнни находился у нее в постели, когда убивали Роду. Это же Пэджиты ее нашли, купили и передали в руки Люсьена. Все они там — шайка воров и лжецов.

— А потом еще, кажется, убили ее бывшего мужа?

— Да, сразу после суда. Скорее всего, кто-то из пэджитовских головорезов его и застрелил. И тоже никаких улик, кроме гильз. И никаких подозреваемых. Ничего. Стиль знакомый, не так ли?

— Макнэт не поверил ни единому слову Люсьена, равно как и Бакли.

— А вы?

— Да что вы! В былые времена мне доводилось даже видеть, как Люсьен проливал слезы перед присяжными. Порой — не часто, но иногда — он умеет быть весьма убедительным. Однако у меня создалось впечатление, что он слишком уж старательно пытался нас убедить. Конечно же, это Дэнни, и не без чьей-то помощи.

— Макнэт тоже так считает?

— Ага, только у него нет доказательств. Арест обернется пустой тратой времени.

— Но, по крайней мере, Дэнни не будет разгуливать на свободе.

— Временно. Не имея доказательств, невозможно вечно держать его в тюрьме. А он терпелив. Как-никак девять лет ждал.

* * *

Хотя шутников так и не установили и им хватило ума хранить свой секрет до могилы, в течение нескольких последующих месяцев ходили упорные слухи, будто эти подростки — сыновья нашего мэра. Два парня были замечены убегающими с места происшествия слишком быстро, чтобы их можно было догнать. Мальчишки мэра имели длинный и весьма впечатляющий «послужной список», за ними числились весьма изобретательные и наглые розыгрыши.

Под покровом темноты они нахально пробрались сквозь густую кустарниковую изгородь, окружавшую дом мистера Эрла Юри, и подобрались к углу веранды примерно на пятьдесят футов. Терпеливо выжидая подходящего момента, они видели и слышали друзей и соседей мистера Эрла Юри, во множестве собравшихся у него на лужайке, чтобы охранять бывшего присяжного.

Сразу после одиннадцати в направлении веранды понеслась очередь из восьмидесяти четырех петард «Черный кот», и когда они начали взрываться, в Клэнтоне чуть не разразилась настоящая война. Мужчины орали, женщины визжали, мистер Юри рухнул на пол и на четвереньках уполз в дом. Те, кто сидел на лужайке, накрывшись своими складными креслами, поползли за ружьями, люди распластывались на траве, когда «Черные коты» проносились у них над головами, разрываясь со страшным треском и наполняя воздух густым дымом. Это длилось всего полминуты, но за это время более десятка мужчин успели вооружиться до зубов и рассыпаться в разные стороны с оружием наперевес, готовые не задумываясь стрелять по любой движущейся мишени.

Помощник шерифа по имени Тревис, который до начала «атаки» дремал, прислонившись к капоту своего автомобиля, вскинулся, выхватил свой «магнум» сорок четвертого калибра и, пригибая голову, ринулся в направлении летящих «Котов». По какой-то причине, коей ни сам Тревис, ни его начальник никогда так и не дали официального объяснения, если таковое вообще существовало, он выстрелил в воздух. Звук получился очень громким, он перекрыл треск разрывающихся петард и спровоцировал еще чей-то нетерпеливый палец. Кто-то, кто в этом так и не признался, нажал на курок, выпустив в деревья заряд из своего дробовика. Нет никаких сомнений, что и многие другие начали бы стрелять, и кто знает, сколько народу случайно попало бы под пули, если бы другой помощник шерифа, Джимми, не крикнул во все горло: «Спрячьте свои пукалки, идиоты!»

Стрельба тотчас прекратилась, но несколько «черных котов» после этого еще разорвались. Когда все стихло окончательно, толпа защитников мистера Юри потянулась к дымящемуся островку травы и исследовала его. Люди стали передавать друг другу, что это всего лишь петарды. Мистер Эрл Юри высунул нос за дверь, прислушался и, наконец, вышел из дома.

Жившая чуть дальше по той же улице миссис Элис Вуд, услышав шум, поспешила к черному ходу, чтобы запереть его, и в этот момент заметила двух подростков, которые, заливаясь смехом, промчались мимо. По ее словам, это были белые ребята лет пятнадцати.

А в миле от этого места, в Нижнем городе, я в этот момент, спускаясь по ступенькам с крыльца мисс Калли, тоже услышал отдаленные взрывы. Дежурившие охранники — Сэм, Леон и два дьякона — вскочили с мест и стали всматриваться в даль, туда, откуда доносились звуки, напоминающие гаубичные залпы. Однако, когда все стихло, Леон заключил:

— Похоже на петарды.

Сэм сбегал домой посмотреть, как мама, и, вернувшись, сообщил:

— Она спит.

— Поеду посмотрю, что там случилось, — сказал я. — Если что-то важное, позвоню.

Улица, на которой жил мистер Юри, мигала яркими всполохами синих и красных проблесковых маячков — здесь стояло не меньше дюжины полицейских машин, и к месту старалось пробиться множество личных автомобилей: люди хотели узнать, что происходит. Я заметил машину Бустера, припаркованную у кювета, подошел к нему, и он мне все рассказал, сделав экспертное заключение:

— Какие-то сопляки.

Мне происшествие показалось забавным, но я был в явном меньшинстве.

 

Глава 41

За те девять лет, что оставался владельцем «Таймс», я ни разу не покидал редакцию больше чем на четыре дня. Мы отправляли очередной номер в печать каждый вторник, каждую среду он выходил в свет, а каждый четверг снова начиналась запарка.

Одной из причин моего успеха было то, что я очень много писал о городе, в котором практически ничего не происходило. Газета выходила на тридцати шести страницах. За вычетом пяти полос частных объявлений, трех — юридических извещений и приблизительно шести полос рекламы, я должен был заполнить примерно двадцать две полосы местными новостями.

Минимум одна страница отводилась под некрологи, которые все, до последнего слова, писал тоже я. Дейви Болтун Босс забирал две полосы под спорт, хотя и тут мне порой приходилось помогать ему, сочиняя то отчет об игре футбольной команды младшей лиги, то репортаж о победном проходе с мячом в зону противника, выполненном каким-нибудь двенадцатилетним героем. Маргарет делала подборку для полосы «Религиозная жизнь» и еще одну полосу заполняла объявлениями о свадьбах и прочих семейных торжествах. Бэгги, чья продукция и за девять лет до того была, мягко выражаясь, не слишком обильной, почти спился и теперь годился лишь на то, чтобы от силы раз в неделю давать один материал, который, разумеется, требовал помещать на первой полосе. Штатные репортеры сменялись у нас с удручающим постоянством. Обычно в штате числился один, изредка двое, и от них чаще всего было больше неприятностей, чем пользы. Мне приходилось редактировать их опусы до такой степени, что легче было бы написать самому.

Так я и делал. Хоть и изучал журналистику, способностью выдавать большое количество слов в короткий промежуток времени я не отличался. Но, оказавшись владельцем газеты и будучи поставлен в ситуацию, когда оставалось либо утонуть, либо научиться плавать, я открыл в себе неожиданный дар с ходу сочинять красочные истории почти о чем угодно и даже ни о чем. Скромная автомобильная авария без человеческих жертв становилась первополосным материалом с захватывающими дух цитатами из рассказов очевидцев и водителей машин «скорой помощи». Незначительное расширение местной фабрики представало событием, коему суждено оказать решающее влияние на рост валового национального продукта. Благотворительная продажа домашней выпечки в баптистской церкви могла воодушевить меня на материал в восемьсот слов. Арест застуканных с марихуаной подростков вырастал в массированное и целенаправленное наступление колумбийской мафии на невинных клэнтонских детей. Кампания членов «Клуба гражданского долга» за привлечение доноров освещалась как чрезвычайное положение сродни военному. Три угона пикапов за одну неделю описывались как свидетельство активизации в городе организованной преступности.

Писал я также о людях округа Форд. Мисс Калли была героиней моего первого произведения из серии «Очерки об интересных людях», и в течение последующих лет я старался печатать такие материалы минимум раз в месяц. Я написал о выжившем участнике Батаанского марша смерти, о последнем в округе ветеране Первой мировой войны, о моряке, пережившем трагедию Перл-Харбора, о бывшем священнике, который прослужил в маленькой сельской церкви сорок пять лет, о старом миссионере, прожившем тридцать один год в Конго, о недавнем выпускнике клэнтонской школы, который танцевал в мюзикле на Бродвее, о даме, которая успела на своем веку сменить место жительства двадцать два раза, притом в двадцати двух разных штатах, о мужчине, который был женат семь раз и горел желанием поделиться своим опытом с будущими молодоженами, о мистере Митло — нашем пресловутом эмигранте, знатоке мужской моды, о баскетбольном тренере, уходящем на пенсию, о поваре из местной чайной, который, по его словам, жарил яичницу сколько себя помнил, и так далее и тому подобное. Все эти истории пользовались огромной популярностью.

Однако по истечении девяти лет список интересных людей округа Форд значительно поиссяк.

А я устал от писания. И немудрено: двадцать страниц в неделю, пятьдесят две недели в год.

Каждое утро я просыпался и начинал придумывать либо новую историю, либо новый поворот старой. Любая кроха новостей или малозначительное, но необычное событие служили импульсом к тому, чтобы разродиться очередным опусом и пристроить его где-нибудь на газетной странице. Я писал о собаках, раритетных автомобилях, легендарных смерчах, домах с привидениями, пропавшем пони, сокровищах Гражданской войны, рабе без головы, миф о котором бытовал в наших краях, о взбесившемся скунсе. Ну и, конечно же, о рутинных делах — судебных процессах, выборах, преступлениях, новых бизнесах, банкротствах, новоприбывших жителях города. Я устал писать.

И я устал от Клэнтона. Неохотно, постепенно, город принял меня, особенно после того, как стало ясно, что я не собираюсь его покидать. Но он был слишком мал, и порой я чувствовал, что задыхаюсь здесь. Я провел столько выходных дома, где делать было совершенно нечего, кроме как читать и писать, что начал привыкать к подобному образу жизни. И это приводило меня в отчаяние. Я пытался играть в покер с компанией Баббы Крокета в его «лисьей норе» и участвовать в сельских пикниках Гарри Рекса, но никогда не чувствовал себя своим среди этих людей.

Клэнтон менялся, и то, как он менялся, меня не радовало. Подобно большинству маленьких городков Юга, он расползался по всем направлениям совершенно бессистемно. «Багин-сити» процветал, его окрестности привлекали к себе всевозможные предприятия быстрого питания. Центральная часть города приходила в упадок, хотя здания суда и окружных органов власти по-прежнему привлекали немало людей. Требовались сильные политические лидеры, люди с даром предвидения, а их явно недоставало.

С другой стороны, я подозревал, что и город устал от меня. Из-за моей проповеднически-антивоенной позиции меня воспринимали здесь как радикального либерала, а я ничего не делал, чтобы смягчить репутацию человека непримиримого. По мере того как тираж газеты рос, а вместе с ним росли мои доходы, шкура моя становилась все более толстой, и я все больше морализаторствовал. Восставал против закрытых заседаний городского совета и окружного совета инспекторов. Требовал большей гласности в деятельности официальных служб. Целый год потратил на критику отсутствия четкого плана землепользования и отвода земель в округе, а когда в город нагрянул «Багин-сити», вообще вышел из берегов. Высмеивал законы финансирования избирательных кампаний, позволяющие богатым людям выбирать тех, кто им нужен. А когда Дэнни Пэджита выпустили из тюрьмы, обрушился на систему условно-досрочных освобождений в целом.

В течение всех семидесятых я не сходил с импровизированной трибуны. И хоть моя позиция способствовала привлечению читательского интереса и увеличивала тираж газеты, она же превратила меня в своего рода городского чудака. Меня воспринимали как вечного оппозиционера, всем читающего нотации. Не думаю, что меня считали пламенным брюзгой, во всяком случае, я старался им не быть, но, оглядываясь назад, понимаю, что порой затевал борьбу не только из принципиальных соображений, но и от скуки.

Становясь старше, я все больше хотел превратиться в обычного обывателя. Здесь меня все равно воспринимали бы как чужака, но это меня уже не беспокоило. Я хотел уезжать и приезжать, жить в Клэнтоне, когда мне этого захочется, потом на время покидать городок, когда станет скучно. Поразительно, как перспектива обладания деньгами может изменить представление о собственном будущем.

Мечта о том, чтобы уехать, с год пожить где-нибудь, где я никогда не бывал, посмотреть мир, все больше овладевала мной.

Следующая встреча с Гэри Макгру состоялась в Тьюпело, в одном из тамошних ресторанов. Он уже несколько раз наведывался ко мне в редакцию. Еще один визит — и сотрудники начали бы шептаться. За обедом мы еще раз просмотрели мои бухгалтерские книги, поговорили о планах его клиента, обсудили кое-какие детали. Моим непременным условием было, чтобы в случае продажи газеты новый хозяин подтвердил пятилетний контракт, который я подписал с Дейви Болтуном Бассом, Харди и Маргарет. Бэгги в ближайшее время должен был либо уйти на пенсию, либо умереть от цирроза печени. Уайли всегда был внештатным сотрудником, и его способность оказываться с фотоаппаратом в нужный момент в нужном месте при любом хозяине оставалась в цене. Он был единственным коллегой, которому я рассказал о переговорах, и активно поддержал мой план взять деньги и убежать с ними подальше.

Клиент Макгру хотел, чтобы я остался в газете еще хотя бы на год, чтобы подготовить нового редактора, сулил очень высокое жалованье. Но я решил: если уходить, то сразу. Мне не хотелось иметь над собой начальника и присутствовать при той буче, которая поднимется, когда станет известно, что я продал окружную газету крупной фирме, базирующейся за пределами штата.

Их предложение оставалось в силе — миллион триста тысяч. Консультант, которого я нанял в Ноксвилле, оценил «Таймс» в миллион триста пятьдесят.

— Скажу по секрету, мы уже купили газеты округа Тайлер и округа Ван-Бюрен, — сообщил Макгру, когда наш затянувшийся обед подходил к концу. — Все улаживается.

Он был почти честен. Владелец тайлерской газеты дал принципиальное согласие, хотя документы пока не были подписаны.

— Тем не менее, есть одна загвоздка, — продолжил он. — Вполне вероятно, что будет выставлена на продажу газета округа Полк. Откровенно говоря, мы подумываем о том, чтобы купить ее, если вы откажетесь. Это обойдется намного дешевле.

— Снова давите? — заметил я.

У «Полк каунти геральд» было четыре тысячи подписчиков и очень слабое руководство. Я регулярно просматривал это издание.

— Я не давлю, просто выкладываю все карты на стол, — возразил Макгру.

— По-настоящему я хочу полтора миллиона, — заявил я.

— Уилли, это слишком.

— Согласен, немало, но вы все себе вернете. Конечно, это потребует некоторого времени, но постарайтесь заглянуть на десять лет вперед.

— Я не уверен, что мы согласимся на такую сумму.

— Придется, если хотите заполучить мою газету.

Было очевидно, что они торопятся. Макгру намекал на крайний срок, потом признался:

— Мы ведем переговоры уже несколько месяцев, мой клиент хочет прийти наконец к какому-нибудь результату. Ему нужно покончить с этим делом до первого числа следующего месяца, иначе он обратится к другим вариантам.

Его тактика меня не поколебала. Я тоже устал от разговоров. Либо продавать, либо нет. Пора принимать решение.

— Значит, у меня есть еще двадцать три дня, — сказал я.

— Именно.

— Вот и отлично.

* * *

Настали долгие летние дни, а вместе с ними ежегодный трехмесячный период невыносимой жары и влажности. Я продолжал свои обычные дела — совершал тур по церквям согласно списку, посещал площадки для софтбола, местные соревнования по гольфу, присутствовал на празднике срезания дынь. Но Клэнтон ждал, и разговоры вертелись только вокруг этого ожидания.

Конечно, петля, накинутая на шею каждому присяжному, неизбежно немного ослабевала. Люди, что вполне естественно, устали быть пленниками в собственных домах, вынужденно менять привычный распорядок жизни, видеть по ночам толпы соседей, охраняющих их жилища.

Терпение убийцы нервировало. Он располагал преимуществом выбора времени и понимал, что его жертвам скоро надоедят все эти меры безопасности. Он знал, что рано или поздно они ослабят бдительность и совершат ошибку. Мы тоже это знали.

Впервые в жизни пропустив три воскресенья подряд, мисс Калли настояла на походе в церковь. В сопровождении Сэма, Исава и Леона она вошла в храм в воскресенье утром и начала молиться с таким усердием, будто не делала этого целый год. Прихожане, братья и сестры во Христе, обнимали ее и тоже горячо за нее молились. Преподобный Смолл, перестроившись на ходу, посвятил проповедь заступничеству, которое Бог ниспосылает своим верным последователям. Сэм сказал, что он вещал почти три часа.

Спустя два дня мисс Калли втиснулась на заднее сиденье моего «мерседеса». Исав сел рядом, Сэм с ружьем — впереди. Помощник шерифа в своей машине сопровождал нас до границы округа. Дальше мы поехали сами и час спустя оказались в Мемфисе. В восточной части города открылся новомодный торговый пассаж, и мисс Калли непременно хотела его увидеть. Шутка ли: более ста магазинов под одной крышей! Впервые в жизни она ела пиццу, впервые видела каток, двух мужчин, трогательно державшихся за руки, и смешанную черно-белую семью. Одобрила она из всего этого только каток. После часа утомительных блужданий под предводительством Сэма мы нашли наконец кладбище в южной части города. Сверяясь с картой, которую нам дали в конторе, не без труда отыскали могилу Николь Россети де Жарнетт. Мисс Калли положила на могильную плиту букет цветов, привезенных из дома, и мы, поняв, что ей хочется побыть немного одной, отошли в сторонку.

В память о Николь мисс Калли пожелала отведать итальянской еды. Я забронировал столик в «Грисанти», знаменитом итальянском ресторане Мемфиса, и у нас получился восхитительный долгий обед — лазанья и равиоли с начинкой из козьего сыра. Видимо, мисс Калли отчасти удалось преодолеть свое предубеждение против «покупной еды», а чтобы окончательно избавить ее от мыслей о грехе, я настоял на том, чтобы заплатить.

Нам не хотелось уезжать из Мемфиса. Так хорошо было хоть на несколько часов избавиться от страха перед неизвестностью и тревоги ожидания, представить себе, что Клэнтон где-то далеко-далеко, за тысячу миль. Но всему приходит конец. На обратном пути я поймал себя на том, что по мере приближения к городу еду все медленнее и медленнее.

Хоть мы и не говорили о своих страхах, но чем ближе к дому, тем молчаливее становились: там, в округе Форд, на свободе гулял убийца. Имя мисс Калли значилось в его списке. Если бы не два реальных трупа, в это трудно было бы поверить.

По словам Бэгги, подтвержденным моими изысканиями в архивах «Таймс», в округе в текущем столетии не было нераскрытых убийств. Почти все совершенные убийства являли собой импульсивные акты, и в каждом случае имелись свидетели, видевшие еще дымившееся после выстрела оружие. Аресты, следствия и суды были скорыми. И вот впервые где-то рядом бродил очень ловкий преступник, и весь город знал, на кого он охотится. Для такого законопослушного и богобоязненного общества, как клэнтонское, это было просто невероятно.

Бобби, Эл, Макс и Леон много раз горячо пытались убедить мать пожить месяц-другой у кого-нибудь из них. Сэм, я и даже Исав активно поддерживали их, но она оставалась непреклонна: ее жизнь в руках Божиих, и Он ее защитит.

За все девять лет я единственный раз вышел из себя в разговоре с мисс Калли, а она единственный раз сделала мне замечание, и случилось это именно тогда, когда мы спорили, следует ли ей уехать на месяц к Бобби в Милуоки.

— Большие города слишком опасны, — заявила она.

— Сейчас нет места опасней Клэнтона, — возразил я.

Чуть позже, когда я позволил себе повысить голос, она сухо заметила, что не одобряет моего неуважительного тона, и я вмиг заткнулся.

Как только мы поздно вечером пересекли границу города, я стал то и дело поглядывать в зеркало заднего вида. Это было глупо, но в то же время и не совсем. В Нижнем городе дом Раффинов охраняли патрульная машина, стоявшая перед ним на улице, и друг Исава, сидевший на веранде.

— Ночь прошла спокойно, — сообщил он. Иными словами, никого не убили и ни в кого не стреляли.

Мы с Сэмом около часа поиграли в шахматы, сидя на веранде, пока мисс Калли не отправилась спать.

Ожидание продолжалось.

 

Глава 42

Тысяча девятьсот семьдесят девятый был годом выборов в штате Миссисипи, я в третий раз участвовал в них в качестве законно зарегистрированного избирателя. Эта кампания проходила гораздо спокойнее, чем две предыдущие. У шерифа конкурентов вообще не оказалось — беспрецедентный случай. Ходили слухи, будто Пэджиты купили себе было нового кандидата, но после шумихи вокруг освобождения Дэнни дали задний ход. Оппонент сенатора Мортона принес в газету свое программное выступление. Его главным пунктом был вопрос, на который он сам же и отвечал: «ПОЧЕМУ СЕНАТОР МОРТОН ПОЗВОЛИЛ ВЫПУСТИТЬ ДЭННИ ПЭДЖИТА НА СВОБОДУ? ДЕНЬГИ! ВОТ ПРИЧИНА!» Как бы мне ни хотелось это опубликовать, у меня не было ни сил, ни времени на то, чтобы выступать ответчиком по неизбежному иску о диффамации.

В Четвертом районе тринадцать кандидатов претендовали на место констебля, в остальном избирательная кампания носила летаргический характер. Округ по-прежнему был зациклен на убийствах Фаргарсона и Тиле, а пуще всего — на том, кто может стать следующей жертвой. Шериф Макнэт со следователями и сотрудниками криминалистической лаборатории штата досконально изучили все вероятные ключи к разгадке и проанализировали все версии — увы, тщетно. Единственное, что нам оставалось, — это ждать.

По мере приближения Четвертого июля становилось все очевиднее, что на сей раз празднование пройдет без обычной торжественности. Почти все ощущали, что над городом нависло черное облако. Почему-то ходили настойчивые слухи, будто беда разразится именно в тот момент, когда все соберутся на площади, чтобы отметить День независимости. Впрочем, никогда прежде слухов не возникало так много и они не распространялись так быстро, как в том июне.

* * *

25 июня в Тьюпело, в конторе одной из ведущих адвокатских фирм, я подписал пакет документов, согласно которым право владения «Таймс» переходило к медиа-холдингу, совладельцем которого являлся мистер Рей Ноубл из Атланты. Мистер Ноубл вручил мне чек на полтора миллиона долларов, и я поспешно, в некотором возбуждении проследовал в расположенный на той же улице «Мерчантс банк», где в просторном кабинете меня поджидал мой новый друг Стью Холланд. Новость о помещении на депозит такой суммы в Клэнтоне стала бы известна на следующее же утро, поэтому я положил деньги в банк Стью, после чего отправился домой.

Это была самая долгая поездка в моей жизни, хоть и продолжалась она всего один час. И самая волнующая, потому что мне удалось совершить сделку в самый подходящий с точки зрения конъюнктуры момент. Я выжал из богатого и уважаемого покупателя, не собиравшегося радикально менять газету, максимальную сумму. Меня манили приключения, и теперь у меня были средства на это.

Но поездка была и немного грустной, потому что знаменовала конец большого и очень успешного периода моей жизни. Я и моя газета росли вместе: я стал взрослым мужчиной, она — процветающим предприятием. Газета в моих руках превратилась в то, чем и должен быть печатный орган маленького города, — в заинтересованного обозревателя текущих событий, летописца местной истории, комментатора отдельных политических и социальных проблем. Что касается меня, то я являл собой образец молодого человека, который, действуя почти вслепую, благодаря собственному упорству сумел создать нечто стоящее, начав практически с нуля. Думаю, мне пора было остепениться, однако единственное, чего я хотел, — это найти свой берег. А потом — девушку.

По возвращении в Клэнтон я зашел в кабинет Маргарет, закрыл дверь и сообщил ей о только что совершившейся сделке. Она разрыдалась, и у меня, признаться, тоже на глаза навернулись слезы. Ее безоговорочная преданность всегда восхищала меня, и хотя Маргарет, как и мисс Калли, с моей точки зрения, чрезмерно тревожилась за мою душу, она меня, безусловно, любила. Я объяснил ей, что новые владельцы — прекрасные люди, которые не собираются перекраивать газету до неузнаваемости, и что я выговорил как отдельное условие ее новый пятилетний контракт с повышением жалованья. Узнав об этом, она заплакала еще горше.

Харди, печатавший нашу газету к тому времени уже более тридцати лет, плакать не стал. Он был угрюмым, неуживчивым, как всякий наборщик, слишком много пьющим человеком, готовым, коли отношения с новыми хозяевами не сложатся, просто уволиться и поискать другое место. Тем не менее условия своего нового контракта он оценил.

Так же, как и Дейви Басс Болтун. Его новость потрясла, но перспектива получать больше денег примирила с будущим.

Бэгги пребывал в отпуске где-то на Западе, куда отправился не с женой, а с братом. Мистер Рей Ноубл не пожелал подписывать контракт на пять лет с таким ленивым репортером, и я, будучи в здравом уме, не стал настаивать на включении этого пункта в условия сделки. Бэгги предстояло действовать по собственному усмотрению.

В штате редакции работали еще пять сотрудников, и я лично сообщил новость каждому. На это ушло полдня, и, когда дело было сделано, я чувствовал себя выжатым как лимон. С Гарри Рексом мы встретились в заветной комнате у Пепе и отметили событие множеством «Маргарит».

Мне хотелось немедленно покинуть город и отправиться куда глаза глядят, но поступить так, пока не прекратились убийства, было бы нечестно.

* * *

Почти весь июнь профессора Раффины то и дело наезжали в Клэнтон. Они придумывали себе командировки и каникулы так, чтобы, по крайней мере, двое из них постоянно находились возле матери. Сэм редко выходил из дома и, уж во всяком случае, не удалялся от Нижнего города, чтобы иметь возможность защитить ее и в то же время не слишком светиться самому. Дюран все еще представлял для него угрозу, хотя снова женился, а его сыновья-отступники разъехались кто куда.

Сэм часами сидел на веранде, жадно глотая книгу за книгой, играя в шахматы с Исавом или с кем-нибудь еще, кто приходил помочь в деле охраны хозяйки дома. В нарды он играл со мной до тех пор, пока досконально не изучил стратегию игры, после чего предложил играть на деньги — доллар за каждый выигрыш. Яне успел и глазом моргнуть, как проиграл ему 50 долларов. Разумеется, подобное азартное занятие хранилось в глубокой тайне от мисс Калли.

За неделю до Четвертого июля состоялось срочное совещание. Поскольку в моем доме имелось пять пустующих спален и наблюдался удручающий недостаток человеческого присутствия, я настоял на том, чтобы Раффины остановились у меня. С тех пор, как я впервые познакомился с ними в 1970 году, семейство значительно выросло. Все, кроме Сэма, состояли теперь в браке, количество внуков достигло двадцати одного. Общая же численность Раффинов равнялась тридцати пяти членам семьи, не считая Сэма, мисс Калли и Исава. Тридцать четыре из них прибыли в Клэнтон. Жена Леона осталась в Чикаго с больным отцом.

Двадцать восемь Раффинов на несколько дней поселились в доме Хокутов. Они съезжались из разных частей страны, большей частью с Севера, прибывали группами в любое время суток, и каждому вновь прибывшему оказывалась торжественная встреча. Когда в три часа ночи из Лос-Анджелеса приехали Карлотта с мужем и двумя маленькими детьми, все окна в доме осветились, и Бонни, жена Бобби, принялась жарить оладьи.

Бонни вообще оккупировала мою кухню и три раза в день посылала меня в магазин со списком продуктов, которые требовалось доставить немедленно. Я покупал мороженое тоннами, и дети вскоре сообразили, что я готов мчаться за ним в любое время дня.

Веранды моего дома были широкими, длинными и редко использовались. Раффины любили проводить время именно там. Сэм привозил мисс Калли и Исава ближе к вечеру. Мисс Калли с огромной радостью покидала Нижний город. Ее уютный маленький дом в последнее время превратился для нее в темницу.

Я много раз слышал, как дети с большой озабоченностью говорили о матери. Однако обсуждалась не столько очевидная угроза оказаться жертвой убийцы, сколько ее здоровье. За несколько последних лет ей удалось худо-бедно сбросить приблизительно фунтов восемьдесят — в отношении цифры мнения расходились. Но теперь она набрала их снова, и ее артериальное давление очень тревожило врачей. Стресс наносил дополнительный, весьма тяжелый ущерб состоянию мисс Калли. Исав говорил, что она плохо спит, она относила это на счет лекарств. Мисс Калли не была уже такой лучезарной, как прежде, не так часто улыбалась, и энергии у нее заметно поубавилось.

Во всем винили «этот кошмар с Пэджитами» и пытались убедить друг друга, что, как только он закончится, мать семейства снова станет сама собой, придет в норму.

Это был оптимистический прогноз развития событий, к которому склонялась большая часть ее потомства.

Второго июля, в понедельник, Бонни приготовила легкий обед, состоявший из салатов и пиццы. Все имевшиеся в наличии Раффины собрались вместе, и мы расселись за столом на боковой веранде под медленно вращавшимися и практически бесполезными вентиляторами. Однако дул легкий ветерок, так что, несмотря на жару, мы с удовольствием посидели за трапезой.

Мне нужно было найти подходящий момент, чтобы сообщить мисс Калли о своем уходе из газеты. Я знал, что она будет шокирована и весьма разочарована, но не видел причины, которая могла бы помешать нам по-прежнему встречаться по четвергам за обедом. Может быть, будет даже еще более забавно подсчитывать опечатки и ошибки, допущенные кем-то другим.

За девять лет мы пропустили лишь восемь традиционных четвергов — либо из-за болезни, либо из-за протезирования зубов.

Нашу ленивую послеобеденную беседу внезапно оборвал вой полицейских сирен, донесшийся откуда-то с другого конца города.

* * *

Белая коробка размером двенадцать на пять дюймов была разукрашена звездами и полосами, как американский флаг. Судя по штемпелю и надписи, ферма Болана (специализация — выращивание орехов-пекан, Хейзелхерст, штат Миссисипи) прислала посылку миссис Максин Рут по просьбе ее сестры, проживавшей в Конкорде, Калифорния. Прекрасный подарок ко Дню независимости — истинно американские орехи. Посылка пришла по почте, почтальон доставил ее около полудня, положил в почтовый ящик Максин Рут, откуда ее достал одинокий страж, сидевший под деревом в палисаднике, и принес на кухню, где она ее впервые и увидела.

Это случилось почти через месяц после того, как шериф Макнэт клещами вытянул из миссис Рут признание в том, как распределились голоса в тогдашнем жюри. Очень неохотно она все же рассказала, что выступила против смертной казни для Дэнни Пэджита и что двумя мужчинами, которые разделили ее точку зрения, были Пенни Фаргарсон и Мо Тиле. Поскольку оба теперь погибли, Макнэт с большой тревогой предупредил Максин, что она может оказаться следующей жертвой.

Несколько лет после окончания процесса ее терзали мысли о справедливости вердикта. Город был чрезвычайно враждебно настроен по отношению к тем, кто помешал вынести смертный приговор, и Максин мысленно возносила хвалу Господу, что никто из ее коллег по жюри не проговорился о том, кто именно проголосовал против. Но с течением времени острота воспоминаний притупилась, и Максин перестала опасаться последствий.

Теперь же все узнали, как она проголосовала, и этот чокнутый наверняка выслеживал ее. Она взяла отпуск на работе, поскольку находилась на грани срыва: не могла спать, устала прятаться в доме, устала от соседей, каждый вечер собиравшихся на ее лужайке, словно на пикник, устала пригибаться, проходя мимо окон. Она принимала столько разных таблеток, что они оказывали взаимоисключающее действие и ничуть не помогали.

Увидев подарок сестры, Максин заплакала: кто-то любит ее, обожаемая сестра Джейн думает о ней. О, как бы ей хотелось оказаться сейчас в Калифорнии, рядом с сестрой!

Максин начала разворачивать пакет, но вдруг задумалась, подошла к телефону и набрала номер Джейн. Они не разговаривали уже целую неделю.

Джейн была на службе и обрадовалась, услышав голос сестры. Они поболтали немного о том о сем, потом коснулись ужасной обстановки, царившей в Клэнтоне.

— Как мило, что ты прислала мне орехи, — сказала Максин.

— Какие орехи? — удивилась Джейн.

Пауза.

— Подарок с фермы Болана в Хейзелхерсте. Большая такая коробка, фунта три весом.

Снова пауза.

— Это не от меня, сестричка. От кого-то другого.

Повесив трубку, Максин внимательно осмотрела посылку. Наклейка на верхней плоскости гласила: «Подарок от Джейн Парем». Разумеется, никакой другой Джейн Парем Максин не знала.

Она очень осторожно подняла коробку, та, несомненно, весила больше, чем трехфунтовая банка орехов.

На счастье, в дом заглянул Тревис, помощник шерифа, в сопровождении Тедди Рея, веснушчатого парня в форме, которая была ему велика, и с револьвером, из которого он никогда в жизни не стрелял. Максин завела их в кухню, где на стойке безмятежно покоилась звездно-полосатая коробка. Подтянулся и добровольный страж-сосед. Вчетвером они долго стояли, неподвижно уставившись на посылку. Максин дословно пересказала разговор с Джейн.

После долгих колебаний Тревис взял коробку и слегка встряхнул ее.

— Тяжеловата для орехов, — заметил он и взглянул сначала на Тедди Рея, уже побледневшего, потом на соседа с ружьем, который, казалось, искал, куда бы спрятаться.

— Думаете, там бомба? — спросил сосед.

— О Господи! — пробормотала Максин, едва не падая в обморок.

— Не исключено, — ответил Тревис и вдруг с ужасом посмотрел на то, что держал в руках.

— Вынесите ее отсюда, — попросила Максин.

— Разве не следует позвонить шерифу? — с трудом выговорил Тедди Рей.

— Наверное, — согласился Тревис.

— А что, если там внутри таймер или что-нибудь в этом роде? — предположил сосед.

Трейвис с минуту колебался, потом абсолютно неубедительным тоном сказал:

— Я знаю, что нужно делать.

Они вышли через кухню на узкую веранду, тянувшуюся вдоль задней стены дома, и Тревис осторожно положил коробку на самый край, выступавший над землей фута на три. Когда он достал свой «Магнум-44», Максин испугалась:

— Что вы хотите делать?

— Сейчас посмотрим, действительно ли это бомба, — ответил Тревис. Тедди Рей и сосед, перемахнув через перила, рванули прочь с веранды и залегли в траве поодаль, футах в пятидесяти.

— Вы собираетесь стрелять в мою банку с орехами? — спросила Максин.

— А у вас есть другие предложения? — огрызнулся Тревис.

— Да нет...

Втянувшись, насколько было возможно, в кухню, Тревис выставил правую руку и массивную голову из-за раздвижной двери и прицелился. Максин стояла у него за спиной, согнувшись в три погибели и украдкой выглядывая из-за него на веранду.

Первая пуля не попала даже в пол, хотя у Максин от громкого хлопка перехватило дыхание.

— Отличный выстрел! — крикнул Тедди Рей, и они с соседом рассмеялись.

Тревис снова прицелился и выстрелил.

Взрывом веранду почти полностью оторвало от дома, в задней стене образовалась огромная дыра, осколки кирпичей разнесло в радиусе ярдов ста. Оконные стекла разлетелись вдребезги, поранив всех четверых участников действа. У Тедди Рея и соседа металлические осколки застряли в спине и ногах. Правую руку Тревиса разорвало в клочья. Максин осколок стекла оторвал мочку правого уха, а маленький гвоздь прошил правую скулу.

На несколько секунд все они потеряли сознание, сбитые с ног ударной волной от трех фунтов сдетонировавшей пластиковой взрывчатки, начиненной гвоздями, стеклом и металлическими шариками.

* * *

Под вой сирен, оглашавший весь город, я подошел к телефону и позвонил Уайли Мику. Он как раз сам собирался мне звонить.

— Пытались взорвать Максин Рут, — сообщил он.

Я сказал Раффинам, что произошел несчастный случай, и, оставив их на веранде, помчался к дому Рутов. Когда я подъезжал к району, где они жили, все основные дороги были уже перекрыты, машины заворачивали обратно. Я метнулся в больницу и нашел там знакомого молодого врача. Он сказал, что ранены четыре человека, но их жизни, похоже, ничто не угрожает.

* * *

В тот день судья Омар Нуз вел в Клэнтоне выездное заседание. Позднее он говорил, что слышал взрыв. Руфус Бакли и шериф Макнэт больше часа совещались в его кабинете, но что они обсуждали, так и осталось неизвестным. Пока мы томились ожиданием в зале, слонявшиеся там же Гарри Рекс и большинство других адвокатов пришли к единому выводу, что те решают, на каком бы основании выдать ордер на арест Дэнни Пэджита при столь скудных доказательствах вины.

Тем не менее нужно было действовать. Кого-то следовало арестовать. Шериф был обязан оградить население от опасности, даже если «что-нибудь» не будет строго соответствовать букве закона.

Пришла весть, что Тревиса и Тедди Рея отправили в Мемфис на операцию. Максин и ее соседа в эти минуты оперировали в местной больнице. Врачи продолжали утверждать, что их жизни ничто не угрожает. Однако существовала вероятность, что Тревис потеряет руку.

Сколько людей в округе Форд знали, как изготовить бомбу в виде посылки? У кого был доступ к взрывчатым веществам? Кто имел мотив? Пока мы обсуждали эти вопросы в зале, те, кто собрался в кабинете судьи, скорее всего ломали себе голову над ними же. Нуз, Бакли и Макнэт занимали выборные должности. И добропорядочные избиратели округа Форд имели право рассчитывать на защиту с их стороны. Поскольку Дэнни Пэджит был единственным подходящим подозреваемым, судья Нуз в конце концов решился выдать ордер на его арест.

Об этом поставили в известность Люсьена, тот не высказал возражений. В такой момент даже адвокат Пэджитов не мог оспорить необходимость взять Дэнни под стражу на период следствия. Потом его можно будет освободить.

В самом начале шестого конвой из полицейских машин помчался из Клэнтона по направлению к острову Пэджитов. У Гарри Рекса теперь тоже был полицейский сканер (в последнее время они появились не только у него), и мы, сидя в его кабинете, пили пиво и, не сдерживая ярости, прислушивались к пронзительным крикам, доносившимся из аппарата. Арест обещал стать самым волнующим событием в истории округа, и многим из нас хотелось бы при нем присутствовать. Интересно, заблокируют ли Пэджиты дорогу, чтобы не дать схватить Дэнни? Будет ли стрельба? Разразится ли война местного значения?

Слушая полицейскую волну, мы были в курсе большей части происходившего. На шоссе номер 42 Макнэт и его люди соединились с десятью «единицами» дорожной полиции. Как мы поняли, «единицами» назывались просто машины, но звучало это гораздо суровее. Вместе они проследовали к шоссе номер 401, свернули на дорогу местного значения, ведущую к острову, и остановились перед мостом, на котором, как все ожидали, должны были развернуться самые драматические события. Однако на мосту в машине вместе со своим адвокатом сидел... Дэнни Пэджит.

Голоса по рации звучали взволнованно, перебивая друг друга.

— Он с адвокатом!

— С Уилбенксом?

— Ага...

— Давайте пристрелим обоих!

— Они выходят из машины.

— Уилбенкс поднял руки. Ловкий мерзавец!

— А вот и Дэнни Пэджит, тоже с поднятыми руками.

— Эх, врезать бы ему, чтоб не скалился!

— На него надели наручники!

— Черт! — заорал Гарри Рекс. — А где же стрельба, как в былые времена?

* * *

Когда колонна сверкающих красно-синими проблесковыми маячками автомобилей приближалась к тюрьме, мы уже ждали на месте. Шериф Макнэт предусмотрительно посадил Пэджита в машину дорожной полиции, чтобы его помощники по дороге не разорвали мерзавца на части. Ведь по его вине двое их коллег лежали сейчас в Мемфисе на операционном столе в тяжелом состоянии.

У ворот тюрьмы собралась толпа. Пэджита, когда того вели от машины ко входу, осыпали проклятиями и обзывали, пока шериф Макнэт не велел горячим головам разойтись.

Вид Дэнни в наручниках принес большое облегчение. Для всего округа известие о том, что мерзавец снова за решеткой, было как бальзам на раны. Тяжелое облако, висевшее над городом, постепенно рассеивалось. В тот вечер Клэнтон начал возвращаться к жизни.

Вернувшись в дом Хокутов, я застал Раффинов в приподнятом настроении. Мисс Калли казалась такой, какой была в прежние времена и какой я уже давно ее не видел. Мы долго еще сидели на веранде, рассказывали разные истории и смеялись под доносившееся откуда-то пение Ареты Франклин и группы «Темптейшнз», а время от времени даже под разрывы праздничных петард.

 

Глава 43

В лихорадочные часы, предшествовавшие аресту, Люсьен Уилбенкс и судья Нуз встретились втайне ото всех и заключили соглашение. Судью тревожило, что Дэнни может спрятаться в глубине острова или, того хуже, оказать сопротивление при аресте. Последствия могли оказаться непредсказуемыми. Округ являл собой в тот момент пороховую бочку, и подобный ход событий мог сыграть роль запала. Полицейские и сотрудники шерифа жаждали крови из-за Тедди Рея и Тревиса, идиотизм действий которого временно, пока тот оправлялся от ран, не обсуждался. А Максин Рей принадлежала к семье лесорубов — обширному, свирепому клану, известному тем, что большую часть года они проводили на охоте, жили за счет своей земли и никому никогда не спускали ни одной обиды.

Люсьен здраво оценил ситуацию и согласился передать своего клиента властям при одном условии: слушания об освобождении под залог должны состояться немедленно. У него было не меньше дюжины свидетелей, которые горели желанием подтвердить «железное» алиби Дэнни, и Люсьен требовал, чтобы весь Клэнтон выслушал их показания. Сам он искренне верил, что за убийствами стоял кто-то другой, но было важно убедить в этом и горожан.

Кроме того, не позднее чем через месяц Люсьену грозило лишение права на адвокатскую практику, так что эти слушания были для него последним шансом покрасоваться на публике.

Нуз согласился и назначил заседание на следующий день, 3 июля, на десять утра. В обстановке, зловеще напоминавшей слушания девятилетней давности, Дэнни Пэджита вновь доставили в здание окружного суда, осажденного толпой, жаждавшей посмотреть на негодяя, а быть может, и растерзать прямо на месте. Члены семьи Максин Рут прибыли заранее и сидели в передних рядах. Это были в основном сердитые дородные мужчины с бородами и в рабочей одежде. Их вид несколько напугал меня, хотя предполагалось, что мы союзники. По сообщениям из больницы, Максин поправлялась, через несколько дней ее обещали выписать.

У Раффинов в то утро особых дел не было, поэтому и они не преминули явиться в суд. Сама мисс Калли настояла на том, чтобы приехать загодя и занять хорошее место. Ей было приятно снова оказаться в центре города и сидеть в праздничном наряде в окружении всей своей семьи при таком большом стечении публики.

Информация из мемфисской больницы была разноречивой. Тедди Рею зашили раны, и он шел на поправку. Тревис пережил тяжелейшую ночь, и то, что ему удастся сохранить руку, вызывало большие сомнения. Его коллеги в полном составе и при полном параде явились в суд, чтобы еще раз продемонстрировать свой гнев бомбисту.

В задних рядах я заметил мистера и миссис Фаргарсон и представил себе, что они чувствуют в этот момент.

Пэджитов видно не было; им хватило ума держаться подальше от зала суда. Вид любого члена этого клана мог спровоцировать бунт. Гарри Рекс шепнул мне, что они сидят наверху, в совещательной комнате, за запертой дверью. Их мы так и не увидели.

Руфус Бакли в сопровождении свиты прибыл представлять интересы штата. Одним из положительных следствий продажи «Таймс» было то, что мне больше никогда не предстояло сталкиваться с этим типом. Все, что делал этот самонадеянный и напыщенный человек, было направлено к единственной цели: занять кресло губернатора.

Разглядывая зал в ожидании начала слушаний, я вдруг осознал, что освещаю подобное событие для «Таймс» в последний раз, и не испытал ни малейшего сожаления по этому поводу. Мысленно я уже попрощался со своим окружением и прикидывал, как лучше потратить полученные деньги. Теперь, когда Дэнни был пойман, мне еще больше не терпелось сбежать из Клэнтона и отправиться смотреть мир.

Через несколько месяцев состоится суд, на котором Пэджиты, несомненно, снова устроят цирк, хотя я серьезно сомневался, что на сей раз заседания не перенесут из округа Форд в другое место. Однако мне уже было все равно. Освещать этот процесс предстояло кому-то другому.

К десяти часам все места были заняты, зрители плотными рядами выстроились даже вдоль стен. С пятнадцатиминутным опозданием дверь за судейской скамьей открылась, и на пороге возник Люсьен Уилбенкс. Было такое ощущение, будто происходит некое спортивное событие и Люсьен — один из игроков на поле. Возникло острое желание, как на стадионе, освистать его. Вслед за ним вошли два пристава, один из них провозгласил: «Встать, суд идет!»

Судья Нуз в черной мантии быстрым шагом проследовал к своему «трону» и воссел на нем.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он в микрофон, оглядел аудиторию и вроде бы удивился количеству собравшихся. Потом кивнул в сторону боковой двери, пристав открыл ее, и три помощника шерифа ввели Дэнни Пэджита, в наручниках, со скованными цепью ногами, в оранжевом, как прежде, тюремном комбинезоне. Прошло несколько минут, пока его освобождали от оков, потом он перегнулся через барьер и стал шептать что-то в ухо Люсьену.

— Объявляется слушание об освобождении под залог, — сказал судья Нуз, и зал замер. — Надеюсь, оно пройдет в спокойной обстановке и будет кратким.

Слушание оказалось более кратким, чем кто-либо мог предположить.

* * *

Выстрел раздался где-то у нас над головами, и на долю секунды у меня мелькнула мысль, что все мы — покойники. Громкий треск, разорвавший уплотнившийся от людской скученности воздух, заставил зал, и без того взвинченный до предела, замереть в немой мизансцене ужаса. Потом последовала запоздалая реакция Дэнни: он громко хрюкнул, и в зале разверзся ад. Женщины визжали. Мужчины вопили. Кто-то заорал: «Ложись!», и половина присутствующих полезли под кресла, кто-то плашмя плюхнулся на пол, кто-то крикнул: «Его убили!»

Я лишь немного пригнул голову: не хотел ничего пропустить. Все помощники шерифа выхватили табельное оружие и, озираясь по сторонам, искали того, кто стрелял. Они беспорядочно указывали вверх, вниз, туда-сюда.

По этому поводу спорили потом много лет, но я уверен, что второй выстрел раздался секунды через три, не более. Пуля попала Дэнни в грудь, но в этом уже не было необходимости, потому что первая пробила ему голову. Зато один из помощников шерифа, находившийся в передней части зала, увидел, откуда был сделан выстрел. Хоть в этот момент еще ниже пригнулся, я все же заметил, что он указывал на балкон.

Двойная дверь распахнулась, и люди в панике бросились бежать. Посреди поднявшейся истерики я продолжал сидеть на своем месте, жадно впитывая детали происходящего. Помню Люсьена Уилбенкса, склонившегося над своим клиентом. Руфуса Бакли, ползущего на четвереньках к выходу мимо ложи жюри. И никогда не забуду судью Нуза, невозмутимо сидящего в своем кресле и в очки, сдвинутые на кончик носа, наблюдающего за хаосом в зале так, словно подобную картину ему приходилось видеть чуть ли не еженедельно.

Время, казалось, замерло, каждая секунда длилась по меньшей мере минуту.

Пули, сразившие Дэнни, были выпущены из-под потолка над балконом. Но, хоть весь балкон был битком забит людьми, никто не заметил дула, торчавшего на высоте десяти футов над их головами. Как и все остальные, зрители смотрели исключительно на Дэнни Пэджита.

За последние десятилетия округ не раз ремонтировал и подновлял зал судебных заседаний, как только удавалось выжать из казны несколько лишних долларов. В конце шестидесятых, чтобы улучшить освещение, здесь был устроен подвесной потолок. Снайпер нашел идеальную позицию в межэтажном перекрытии над подвесными панелями, в вентиляционном коробе. Там, лежа в темноте, он терпеливо ждал, наблюдая за происходящим сквозь щель шириной в пять дюймов, которую устроил, приподняв одну из панелей.

Когда стало ясно, что стрельбы больше не предвидится, я осторожно подполз к барьеру, отделявшему зал от судейского возвышения. Полицейские кричали, требуя очистить помещение, подталкивали зрителей в спины и давали самые противоречивые указания. Окруженный несколькими помощниками шерифа, Дэнни лежал под столом. Мне были видны лишь его ноги, они не двигались. Люсьен Уилбенкс стоял рядом. Прошло минуты две, паника начала стихать. И тут снова поднялась стрельба, на сей раз, к счастью, за пределами зала. Я выглянул из окна и увидел, как люди разбегаются, заскакивая в первые попавшиеся двери. Какой-то старик показывал пальцем наверх, на что-то, находившееся у меня над головой, видимо, на крыше здания.

Шериф Макнэт как раз обнаружил лежбище снайпера, когда раздались новые выстрелы. С двумя своими помощниками он взбежал по лестнице на четвертый этаж, потом по полуразрушенной винтовой лестнице вскарабкался к фонарю на крыше. Дверь была забаррикадирована, но они слышали над головой топот снайпера и цоканье падающих гильз.

Единственной мишенью стрелка была теперь контора Люсьена Уилбенкса, особенно ее верхние окна. Он целенаправленно расстреливал их одно за другим. Этель Твитти, находившаяся в тот момент на нижнем этаже, залезла под стол, вереща и рыдая одновременно.

Выбежав из зала, я бросился вниз по лестнице, туда, где толпилось множество людей. Я совершенно не представлял, что именно собираюсь делать. Шеф полиции велел всем оставаться в здании. В перерывах между очередями все начинали нервно переговариваться, как только стрельба возобновлялась — шикать друг на друга, призывая к тишине. Мы думали лишь об одном: «Сколько еще это будет продолжаться?»

Я стоял вместе с Раффинами. После первого выстрела в зале мисс Калли упала в обморок. Макс и Бобби, поддерживая мать, не могли дождаться, когда можно будет увезти ее домой.

* * *

Продержав в заложниках весь город в течение часа, снайпер расстрелял наконец все патроны, оставив лишь один — для себя, и, в последний раз нажав на курок, тяжело рухнул на дверцу, ведущую в фонарь. Выждав несколько минут, шериф Макнэт высадил ее. Хенк Хатен снова был наг. И мертв, как пешеход, сбитый на дороге тяжелым грузовиком.

Помощник шерифа помчался вниз по лестнице, вопя:

— Все кончено! Он мертв! Это Хенк Хатен!

Было почти забавно смотреть на обескураженные лица людей. Хенк Хатен? Все лишь повторяли имя, не находя слов. Хенк Хатен?!

— Тот адвокат, у которого съехала крыша?

— Я думал, его держат взаперти.

— Разве он не в Уайтфилде?

— А я вообще считал, что он давно умер.

— Кто такой Хенк Хатен? — спросила у меня Карлотта, но я был в таком шоке, что не мог произнести ни слова. Люди собрались в тени под деревьями и топтались там, не зная, оставаться на месте в ожидании новых невероятных событий или ехать домой и попытаться осмыслить то, из которого только что удалось выйти живыми. Семья Раффин уехала немедленно, без колебаний: мисс Калли было плохо.

Машина «скорой помощи» безо всякой спешки увезла тело Дэнни Пэджита. Вынести труп Хенка Хатена из здания оказалось труднее, но в конце концов его удалось спустить по лестнице и, завернутого с головы до ног в белую простыню, положить на носилки.

Я отправился в редакцию, где, ожидая меня, Маргарет и Уайли пили кофе. Мы были слишком потрясены, чтобы вести осмысленный разговор. Казалось, весь город потерял дар речи.

Немного придя в себя, я сделал несколько звонков, нашел того, кто был мне нужен, и около полудня покинул редакцию. Проезжая по площади, я увидел, как мистер Декс Пратт, владелец стекольной мастерской — он еженедельно давал в «Таймс» рекламу ее услуг — остекляет окна и двери в конторе Люсьена. Я не сомневался, что сам Люсьен сидит дома на веранде, откуда виден купол здания суда, и накачивается виски.

До Уайтфилда было три часа езды на юг от Клэнтона. Я не был уверен, что смогу туда добраться, потому что меня все время тянуло повернуть направо, взять курс на запад, пересечь реку и к заходу солнца оказаться где-нибудь в глубине штата Техас. Или свернуть налево, направиться на восток и найти какую-нибудь работающую допоздна забегаловку поближе к Атланте.

Какое безумие! Как могло случиться, что на такой тихий маленький городок, как Клэнтон, обрушился подобный кошмар? Я мечтал поскорее убраться оттуда.

Так и не успев оправиться от шока, я подъехал к Джексону.

* * *

Психиатрическая клиника располагалась в двадцати милях к востоку от Джексона, на автомагистрали, соединявшей два штата. Я пробился через пост охраны, козыряя именем врача, которое удалось выяснить в результате телефонных переговоров.

Доктор Веро оказался очень занят, так что мне пришлось около часа листать журналы в приемной. И лишь после того, как я заверил девушку-администратора, что не уйду из клиники и, буде понадобится, поеду за доктором к нему домой, тот выкроил несколько минут для разговора со мной.

У Веро были длинные волосы и борода с проседью. Акцент явно выдавал жителя северной части Среднего Запада. Судя по двум дипломам, висевшим на стене захламленного кабинета, он учился в Северо-западном университете и Университете Джонса Хопкинса, хотя подробнее разобрать тексты дипломов в сумерках возможности не представлялось.

Я рассказал ему, что произошло утром в Клэнтоне, после чего он заявил:

— Я не имею права давать информацию о мистере Хатене. Как вам уже объяснили по телефону, мы обязаны хранить врачебную тайну.

— Были обязаны, больше не обязаны.

— Это не зависит от факта смерти больного, мистер Трейнор. Тайна остается тайной, и, боюсь, я не смогу обсуждать с вами этого пациента.

Я достаточно долго общался с Гарри Рексом, чтобы знать, что ответ «нет» никогда нельзя принимать как окончательный, поэтому пустился в подробный рассказ о деле Пэджита: начал с девятилетней давности суда над ним и закончил условно-досрочным освобождением, красочно описав жуткую панику, последние месяцы царившую в городе. Я поведал психиатру о том, что однажды воскресным вечером видел Хенка Хатена в Независимой церкви Калико-Ридж и что, как мне показалось, никто из прихожан понятия не имел о событиях последних лет его жизни.

Я был убежден: город имеет право знать, что заставило его сорваться. Насколько этот человек был болен? Почему его выписали? Существовало множество вопросов, и пока «мы» не узнаем правды, «мы» не сможем преодолеть, пережить этот трагический для города эпизод. Я поймал себя на том, что вполне профессионально «выжимаю» информацию. И лед наконец тронулся.

— Что из мной сказанного вы собираетесь опубликовать? — спросил он.

— Лишь то, что вы сами разрешите. Если что-то не для печати, просто скажите.

— Давайте пройдемся.

Прихватив кофе в картонных стаканчиках, мы уселись на бетонной скамейке в тенистом больничном дворике.

— Вот то, что вы можете напечатать, — начал Веро. — Мистера Хатена привезли сюда в январе 1971 года. С диагнозом «шизофрения» он был помещен в клинику, прошел курс лечения и в октябре 1976 года выписан.

— Кто поставил диагноз? — спросил я.

— А это уже не для печати. Согласны?

— Согласен.

— Это строго конфиденциально, мистер Трейнор. Вы должны дать мне слово.

Я отложил ручку, блокнот и сказал:

— Клянусь на Библии: то, что вы мне сейчас расскажете, опубликовано не будет.

Веро долго колебался, не спеша глотал кофе, в какой-то момент мне даже показалось, что он вот-вот замкнется и попросит меня уехать. Но, немного расслабившись, доктор продолжил:

— Я лечил мистера Хатена с самого начала. Шизофрения была у него в роду. Его мать, а вероятно, и бабка страдали шизофренией. Это заболевание довольно часто передается по наследству. Еще во время учебы в колледже он время от времени лежал в стационаре, но, заметьте, сумел получить диплом. В середине шестидесятых, после второго развода, он переехал в Клэнтон, чтобы начать жизнь сначала. Но последовал еще один развод. Он обожал женщин, однако никогда не мог сохранить семью. В Роду Кассело он был очень влюблен и неоднократно просил ее выйти за него замуж. Думаю, этой молодой даме он немного надоел. Ее убийство оказалось страшной травмой для его психики. А когда присяжные отказались вынести смертный приговор ее убийце, он, я бы сказал, перешел грань.

— Спасибо за столь деликатное выражение, — сказал я, припомнив диагноз, которым припечатал Хенка в свое время город: «законченный кретин».

— Он слышал голоса, — продолжил свое повествование Веро, — главным образом голос мисс Кассело. Двое ее маленьких детей тоже «разговаривали» с ним. Дети умоляли его защитить их и спасти их мать, описывали кошмар, свидетелями которого оказались: как их мать насиловали и убивали в ее собственной постели. Они винили мистера Хатена за то, что он не пришел ей на помощь. Ее убийца, мистер Пэджит, своими насмешками тоже донимал его из тюрьмы, причиняя невыносимые муки. Много раз я наблюдал в смотровое окошко, как он у себя в палате кричал на мистера Пэджита.

— А присяжных он не упоминал?

— Как же, как же! Очень часто. Он знал, что трое — мистер Фаргарсон, мистер Тиле и миссис Рут — отказались подписать смертный приговор, и по ночам, бывало, выкрикивал их имена.

— Странно. Ведь присяжные поклялись не разглашать тайну совещательной комнаты. Горожане узнали эти имена всего месяц назад.

— Видите ли, он ведь был помощником обвинителя на том процессе.

— Да, был. — Я живо припомнил Хенка Хатена, то, как он сидел рядом с Эрни Гэддисом, не раскрывая рта, и выглядел усталым и совершенно безучастным. — Он говорил что-нибудь о мести?

Веро отпил кофе и помолчал, видимо, решая, стоит ли отвечать на мой вопрос, потом сказал:

— Да. Он их ненавидел. И желал им смерти так же, как мистеру Пэджиту.

— Тогда зачем его отпустили?

— О его выписке я ничего сказать не могу, мистер Трейнор. В тот момент меня здесь не было. Вероятно, клиника имела на этот счет какие-то соображения.

— Вас здесь не было?

— Я два года преподавал в Чикаго. Когда вернулся, мистера Хатена здесь уже не было.

— Но вы просматривали историю его болезни?

— Да, и, судя по записям, его состояние за время моего отсутствия радикально улучшилось. Врачам удалось найти наилучшее сочетание препаратов, так что симптомы его психоза были в значительной мере сняты. Его перевели для дальнейшей реабилитации в специальную коммуну в Тьюпело, а потом его следы как-то затерялись. Излишне вам объяснять, мистер Трейнор, что в этом штате, как, впрочем, и во многих других, лечение душевнобольных не является одной из приоритетных задач. У нас катастрофически не хватает персонала и средств.

— А вы бы его выписали?

— Не могу утверждать. Мне кажется, мистер Трейнор, что я и так уже сказал достаточно.

Я поблагодарил доктора Веро за откровенность и еще раз пообещал хранить тайну. Он попросил прислать ему экземпляр газеты с тем, что я об этом напишу.

В Джексоне я остановился у первого попавшегося «Макдоналдса» и купил чизбургер, потом из автомата позвонил в редакцию, испытывая некоторое любопытство: не пропустил ли я еще какой-нибудь стрельбы? Маргарет вздохнула с облегчением, услышав мой голос.

— Уилли, возвращайтесь как можно скорее, — сказала она.

— Почему?

— С Калли Раффин случился удар. Она в больнице.

— Что-то серьезное?

— Боюсь, что да.

 

Глава 44

Благодаря облигациям, выпущенным округом в 1977 году, нашу больницу удалось отлично отремонтировать. На первом этаже, в конце коридора, имелась современная, хотя несколько мрачноватая, на мой вкус, часовня, в которой мне однажды довелось побывать с Маргарет и ее родственниками после смерти ее матери. Именно там я нашел Раффинов — всех восьмерых детей с супругами (кроме жены Леона) и двадцать одного внука. Там же был и преподобный Терстон Смолл в сопровождении внушительного количества служителей из его церкви. Исав находился наверху, в отделении интенсивной терапии, возле палаты мисс Калли.

Сэм рассказал, что, проснувшись, она почувствовала резкую боль в левой руке, потом у нее отказали ноги, и вслед за этим стала отниматься речь. «Скорая» отвезла ее в больницу. Врачи были уверены, что изначально случился инсульт, спровоцировавший сердечный приступ. Она была вся опутана проводами и находилась под глубоким воздействием множества лекарств. Последнюю информацию врачи сообщили в восемь часов вечера, состояние мисс Калли описывалось как «тяжелое, но стабильное».

Посетителей к ней не пускали, так что оставалось лишь ждать, молиться и встречать друзей, которые постоянно, сменяя друг друга, приезжали и уезжали. Проведя в часовне около часа, я едва держался на ногах, страшно хотелось спать. Макс, третий по старшинству, но безусловный лидер в семье, распределил ночные часы дежурства. В любой момент по меньшей мере двое детей мисс Калли должны были находиться в больнице.

Около одиннадцати мы еще раз встретились с врачом, он довольно оптимистично заверил нас, что «она по-прежнему стабильна» и «спит», как он выразился, но в ходе дальнейших расспросов вынужден был признать, что ее держат в состоянии забытья, чтобы предотвратить повторный удар.

— Идите домой и отдохните, — посоветовал он. — Завтра предстоит долгий день.

Оставив в часовне Марио и Глорию, мы дружно отправились в дом Хокутов, где, усевшись на боковой веранде, поели мороженого. Сэм повез Исава в Нижний город. Я был рад, что остальные Раффины остались у меня.

Из тринадцати взрослых, находившихся в доме, лишь Леон и Стерлинг, муж Карлотты, не были трезвенниками. Я откупорил бутылку вина, и мы втроем запили им мороженое.

Все чувствовали себя вконец обессиленными, особенно дети. Убийство в здании суда, перестрелка, паника, самоубийство человека, так долго терроризировавшего город, — все случилось утром, но казалось, будто с тех пор прошла целая неделя. Около полуночи Эл собрал всю семью в холле на последнюю в тот день молитву «цепочкой», как он выразился: каждый взрослый и каждый ребенок должны были возблагодарить Бога за что-то свое и попросить его исцелить мисс Калли. Сидя на диване между Бонни и женой Марио и крепко держа их за руки, я ощущал присутствие Господа и веровал, что с моим бесценным другом, а их матерью и бабушкой все будет хорошо.

Два часа спустя я лежал в постели без сна, и в голове звучали ружейные выстрелы, глухой звук пули, вонзившейся в Дэнни, и крики, последовавшие за этим. Я прокручивал в голове каждое слово из того, что поведал мне доктор Веро, и пытался представить себе, в каком душевном аду несчастный Хенк Хатен прожил свои последние годы. Зачем же ему позволили снова жить среди нормальных людей?

И конечно, я тревожился за мисс Калли, несмотря на то что она находилась под надежным и неусыпным врачебным присмотром.

Наконец я все же заснул часа на два. Проснувшись, спустился вниз. Марио и Леон пили кофе на кухне. Марио час назад вернулся из больницы, там все оставалось без перемен. Они уже обсуждали строгий план снижения веса: семья намеревалась заставить мисс Калли неукоснительно придерживаться диеты после выхода из больницы, пить витамины, совершать ежедневные долгие прогулки на свежем воздухе и регулярно консультироваться с врачом.

Говорили они о новом режиме здоровой жизни очень серьезно, хотя все знали, что мисс Калли будет делать только то, чего захочет сама.

* * *

Несколькими часами позже я начал паковать в коробки кучу хлама, скопившегося у меня в редакции за девять лет, и расчищать кабинет. Новым редактором оказалась приятная дама из Меридиана, штат Миссисипи, она хотела приступить к работе уже к концу недели. Маргарет предложила мне свою помощь, но я хотел все сделать сам, не спеша, предаваясь воспоминаниям, которые вызывала каждая папка, каждая бумажка из ящика стола.

Книги мистера Коудла в конце концов были сняты с пыльных полок, где покоились с незапамятных времен, задолго до моего прибытия. Я собирался перевезти их домой и сложить где-нибудь на случай, если вдруг обнаружится какой-нибудь наследник и станет задавать вопросы.

Меня одолевали смешанные чувства. Каждый предмет, к которому я прикасался, вызывал воспоминания: то о поездке в глубь округа за важной информацией, то об интервью, взятом у очевидца происшествия, то о встрече с человеком, который, по моим представлениям, мог стать интересным героем очерка. По мере того как разборка вещей подходила к концу, я все больше приближался к моменту, когда последний раз выйду из здания редакции и направлюсь в аэропорт.

Бобби Раффин позвонил в половине десятого. Мисс Калли очнулась, сообщил он, она уже сидит, пьет чай, и к ней на несколько минут пускают посетителей. Я помчался в больницу. Сэм встретил меня в вестибюле и через анфиладу холлов и рекреаций проводил в отделение интенсивной терапии.

— Только не надо упоминать о том, что случилось вчера, ладно? — попросил он по дороге.

— Разумеется.

— Вообще ни о чем, что может ее разволновать. К ней даже не разрешили привести внуков, боятся, что при виде их начнется сердцебиение. Ей необходим полный покой.

Мисс Калли действительно пришла в себя, но словно бы не окончательно. Я ожидал увидеть сверкающий взгляд, лучезарную улыбку, но сознание ее не было полностью ясным. Она узнала меня, мы обнялись, я погладил ее по правой руке. К левой была подсоединена капельница. В палате находились Сэм, Исав и Глория.

Мне хотелось побыть с мисс Калли хоть несколько минут наедине, сообщить наконец, что я продал газету, но она была не в том состоянии, чтобы воспринимать подобные новости. Прошло уже почти два часа с того момента, как она очнулась, и ей явно требовалось снова поспать. Возможно, через денек-другой мы сможем, как всегда, оживленно поболтать.

Минут пятнадцать спустя явился врач и попросил всех посетителей удалиться, что мы и сделали. Весь день Четвертого июля мы пребывали в приподнятом настроении, хотя в палату к мисс Калли нас больше не пустили.

* * *

Мэр решил отменить праздничный фейерверк. Хватит с нас взрывов и пороха. Учитывая царившую в городе нервозность, никто не возражал. Марш оркестров состоялся, равно как и парад, политические речи ничем не отличались от тех, что произносились в предыдущие годы, но ораторов на сей раз было меньше. Общее внимание привлекло отсутствие сенатора Мортона. На площади повсюду продавали мороженое, лимонад, барбекю, сахарную вату — обычный для такого случая набор лакомств.

И все же чувствовалась какая-то подавленность. Или это мне только чудилось? Быть может, я просто настолько устал от Клэнтона, что все в нем казалось мне не так? Слава Богу, у меня имелось лекарство от этого.

Немного послушав речи, я поехал обратно в больницу — короткий маршрут становился уже привычно-монотонным. Перекинулся словечком с Фаззи, подметавшим больничную автостоянку, с Ральфом, мывшим окна в вестибюле. Зашел в буфет, попросил у Хейзел еще стакан лимонада. Потом обменялся парой фраз с дежурившей за столом информации миссис Эстер Эллен Трассел, членом «Розового дамского клуба», оказывавшего добровольную помощь больнице. В комнате ожиданий на третьем этаже нашел Бобби и жену Эла, они сидели, уставившись в телевизор, словно два зомби. Не успел я открыть какой-то журнал, как влетел Сэм.

— У нее опять сердечный приступ! — в панике крикнул он.

Мы все трое вскочили, готовые немедленно куда-то бежать. Но бежать было некуда.

— Я позвоню домой, — предложил я и пошел к автомату. Трубку снял Макс, и уже через четверть часа все Раффины гуськом потянулись в часовню.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мы получили новую информацию. Было почти восемь часов, когда лечащий врач мисс Калли вошел в часовню. Обычно по лицу врача, как известно, трудно что-либо прочесть, но тяжелый взгляд и нахмуренный лоб безошибочно сказали нам все раньше, чем он открыл рот. Когда доктор произнес: «Внезапная остановка сердца», все восемь детей Раффинов сплотились в единую группу. Мисс Калли, сообщил он, подключена к аппарату искусственного дыхания, дышать самостоятельно больная больше не может.

Не прошло и часа, как часовня заполнилась ее друзьями. Преподобный Смолл в окружении небольшой группы самых стойких прихожан без перерыва молился у алтаря, другие время от времени присоединялись к их молитве, потом отходили, подходили другие. Бедный Исав сидел на задней скамье, ошеломленный, совершенно обессилевший. Его окружали притихшие почтительные внуки.

Ожидание длилось несколько часов, и, хоть мы старались сохранять оптимизм, настроение у всех было подавленным, словно уже начались похороны.

Заехала Маргарет, мы немного поболтали в вестибюле. Потом появились мистер и миссис Фаргарсон, они хотели поговорить с Исавом. Я повел их в часовню, где их тепло встретили Раффины, выразившие искренние соболезнования в связи с утратой сына.

К полуночи уже никто не пытался разговаривать, мы потеряли счет времени. Минуты тянулись так медленно, что, взглянув в какой-то момент на часы, висевшие на стене, я удивился: куда делось столько времени? Хотелось выйти ненадолго, пройтись по улице, вдохнуть свежего воздуха. Но врач предупредил, что отлучаться не следует.

Тяжкое испытание обрушилось на нас, когда он собрал всех и мрачно сообщил: настал момент ее «последнего прощания с семьей». Послышались всхлипы, рыдания. Никогда не забуду, как Сэм срывающимся голосом переспросил:

— Последнего прощания?!

— Вы уверены? — в ужасе прошептала Глория.

Испуганные, обескураженные, мы, словно приговоренные к казни, последовали за врачом по коридору и поднялись на один лестничный пролет. Медсестры деликатно проводили нас через холл в отделение интенсивной терапии, на их лицах было написано то, чего мы больше всего боялись.

Когда почти вся семья набилась в маленькую палату, врач тронул меня за локоть и сказал:

— Это только для членов семьи.

— Понимаю, — ответил я. Но Сэм, услышавший наш разговор, остановил его:

— Все в порядке, доктор. Он с нами.

Мы сгрудились вокруг мисс Калли, опутанной проводами, впрочем, большая их часть была к тому времени отключена. Двух младших внуков усадили в изножье кровати. Исав стоял ближе всех и нежно гладил жену по лицу. Ее глаза оставались закрытыми; казалось, она не дышит.

У нее был очень умиротворенный вид. Муж и дети старались в последний раз прикоснуться к ней, их рыдания разрывали мне сердце. Я стоял в углу, за спинами Глории и жены Эла, и не мог до конца осознать, где нахожусь и что здесь делаю.

Когда Максу удалось справиться с собой, он положил ладонь на руку мисс Калли и сказал:

— Давайте помолимся. — Мы склонили головы, рыдания, по крайней мере ненадолго, стихли. — Господи милосердный, да исполнится воля Твоя. В руки Твои вручаем мы душу верной рабы Твоей. Прими ее в царствие Свое. Аминь.

* * *

На рассвете я сидел на балконе своего кабинета в редакции. Мне хотелось побыть одному и в тишине как следует выплакаться. Я не мог вынести рыданий, оглашавших мой дом.

Мечтая о путешествии по миру, я всегда представлял себе, как возвращаюсь в Клэнтон с подарками для мисс Калли. Я мысленно привозил ей серебряную вазу из Англии, постельное белье из Италии, которой она так и не увидела, духи из Парижа, шоколад из Бельгии, старинную вазу из Египта, маленький бриллиант из Южной Африки. Я воображал, как вручаю ей все это на ее веранде перед обедом, а потом мы ведем долгую беседу о тех местах, где я побывал и откуда регулярно посылал ей открытки. Мы бы долго разглядывали привезенные мной фотографии, и моими глазами она бы тоже повидала мир. Она ждала бы моего возвращения дома, предвкушая сюрпризы. Весь ее дом наполнился бы моими безделушками и предметами, которых в Клэнтоне ни у кого — ни у белых, ни у черных — никогда не было.

Я скорбел об утрате моего бесценного друга. Внезапность утраты была настолько жестокой, а горечь такой острой, непоправимой, что временами мне казалось, будто я никогда не оправлюсь от горя.

Когда город внизу, под балконом, начал постепенно оживать, я, отшвырнув с дороги несколько коробок, подошел к столу, сел, взял ручку и долго невидящим взглядом смотрел на чистый лист бумаги. Потом медленно, с мучительной болью начал писать некролог.