Любимая женщина Кэссиди; Медвежатник; Ночной патруль

Гудис Дэвид

Герои криминальных и одновременно драматических историй известного американского писателя - бывший летчик и его взбалмошная возлюбленная («Любимая женщина Кэссиди»), взломщики, похитившие изумруды («Медвежатник»), бывший бандит, припрятавший полтора миллиона долларов, и преследующий его бывший полицейский («Ночной патруль»).

Содержание

Любимая женщина Кэссиди

Медвежатник

Ночной патруль

 

Любимая женщина Кэссиди

 

Глава 1

Кэссиди вел автобус по забитой машинами Маркет–стрит, а в Филадельфии лил сильный дождь. Он терпеть не мог эту улицу в суетные субботние вечера, особенно в апреле, когда ливни досаждают дорожным копам, а те вымещают раздражение на шоферах такси и автобусов. Он сочувствовал дорожным копам и в ответ на свирепые взгляды и вопли только пожимал плечами и беспомощно жестикулировал. Если им туго приходится на оживленном перекрестке, ему не легче за рулем автобуса. Автобус и правда был жалкий, старый и дряхлый, коробка передач без конца жалобно тарахтела.

Автобус был одним из трех, принадлежавших небольшой компании, расположенной на Арч–стрит. Все три автобуса каждый день отправлялись на север в Истон, а потом назад в Филадельфию. Мотаться между Истоном и Филадельфией было скучно и тяжко, но Кэссиди страшно нуждался в работе, а человеку с его биографией всегда трудно ее раздобыть.

Кроме жалованья, ему было психологически важно сидеть за баранкой. Неотрывно глядя на дорогу и думая о маршруте, скорости, правилах движения, он как будто возводил преграду, защищавшую от катастрофы изнутри и извне.

Автобус свернул с Маркет–стрит, доехал под хлещущим дождем до Арч–стрит и прибыл на стоянку. Кэссиди вылез, открыл дверь и встал рядом, помогая выходить пассажирам. Он привык изучать появляющиеся из автобуса лица, гадая, о чем люди думают, какой жизнью живут. Старушки и девушки, хмурые тучные мужчины с отвисшим двойным подбородком, юноши, словно ничего не видя, тупо глядящие вперед. Кэссиди смотрел на их лица с мыслью, что может разглядеть корень их проблем. Он крылся в том факте, что это обыкновенные люди, понятия не имеющие о настоящих проблемах. Кэссиди мог бы им рассказать. Черт возьми, вполне мог бы.

Последний пассажир вышел из автобуса, и Кэссиди, закурив сигарету, пошел через узкий сырой зал ожидания к диспетчеру отчитаться о рейсе. Выйдя с автостанции, сел в трамвайчик, направлявшийся вниз по Арч на восток к большой, темной, медлительной реке Делавэр. Он жил близ Делавэра, в трехкомнатной квартире с видом на Док–стрит, пирсы и реку.

Трамвайчик его высадил, он побежал к киоску на угол купить газету. Развернул ее над головой, спеша под дождем к дому. В глаза бросилась неоновая вывеска маленькой пивной, и он секунду обдумывал мысль о выпивке. Но отбросил ее, ибо в данный момент ему требовалась еда. Была половина десятого, а он с полудня ничего не ел. Должен был пообедать в Истоне, да некий гений в компании внезапно изменил расписание, так что ни одного свободного водителя в тот момент рядом не оказалось. С ним всегда происходят подобные вещи. Одна из многочисленных прелестей вождения автобуса из дешевой шарашки.

Дождь припустил сильнее, и Кэссиди, промчавшись последние несколько ярдов, влетел в подъезд многоквартирного дома. Он запыхался и совсем промок, и теперь ему особенно приятно было оказаться под крышей, взбираться по лестнице к себе домой.

Он прошел вниз по коридору, отпер дверь квартиры, вошел. Потом замер на месте, присматриваясь. Потом моргнул несколько раз. Потом вытаращил глаза.

В квартире был полный разгром. Комнату будто сильно взболтали и несколько раз перевернули вверх дном. Почти всю мебель опрокинули, диван швырнули в стену с такой силой, что с нее осыпалась штукатурка и образовалась зияющая дыра. Небольшой столик валялся вверх ножками. По всей комнате раскатились бутылки из–под виски, среди них – несколько разбитых. Кэссиди долго хладнокровно рассматривал все это, но вдруг взгляд его застыл. На полу была кровь.

Кровь стояла маленькими лужицами, тянулась там и сям красными нитями. Кровь высохла, но еще блестела, и от этого блеска мозг Кэссиди пронзило жгучей иглой. Он сказал себе: это кровь Милдред. Что–то стряслось с Милдред!

Бесчисленное множество раз он просил ее не устраивать пьянок, когда он в рейсе. Они ссорились из–за этого. Они жарко ссорились, порой доходя до рукоприкладства, но он всегда чувствовал, что не сможет победить. В глубине души знал, что получит именно то, против чего скандалит. Милдред – дикое животное, живая шашка динамита, периодически взрывающаяся и заставляющая взорваться Кэссиди, а квартира – не столько дом, сколько поле боя. И все–таки, глядя на окровавленный пол, он испытывал гложущий, разъедающий душу страх. Мысль о том, что он может потерять Милдред, парализовала его. Он мог только стоять и смотреть на кровь.

За спиной Кэссиди услышал шум. Дверь открылась. Он медленно повернулся, почему–то зная, что это Милдред, еще до того, как увидел ее. Она закрывала дверь, улыбаясь ему, глядя на него, потом мимо него, обвела рукой разоренную комнату. Жест был только отчасти пьяным. Он знал, что она много выпила, но обладает истинным даром поглощать спиртное и всегда полностью сознавать, что делает. Сейчас она бросала ему вызов. Заявляла таким способом, что устроила пьянку и гости разгромили квартиру, и спрашивала, не желает ли он как–нибудь отреагировать.

На молчаливый вопрос Милдред он ответил без слов. Очень медленно кивнул. Шагнул к ней, она не шевельнулась. Шагнул еще раз, ожидая, что она отступит. Поднял правую руку. Она стояла и улыбалась. Рука рассекла воздух, открытая ладонь сильно и звонко хлестнула ее по губам.

С лица Милдред только на миг исчезла улыбка. Потом вновь появилась, но взгляд женщины был обращен не на Кэссиди, а в другую сторону. Она медленно двинулась в том направлении. Схватила пустую бутылку из–под виски и швырнула ему в голову.

Бутылка слегка задела его и разбилась о стену. Он бросился на Милдред, но она схватила другую бутылку и начала ею размахивать, описывая широкие круги. Кэссиди шарахнулся в сторону, прикрываясь руками, споткнулся об упавший стул и свалился на пол. Милдред приближалась, он ждал удара бутылкой по голове. Милдред выпала отличная возможность, а она никогда не упускала случая воспользоваться любой возможностью.

Но сейчас, по каким–то особым соображениям, оставшимся загадкой, она предпочла отойти от Кэссиди, медленно прошагав в спальню. Когда она закрыла дверь, он поднялся, потер голову, где от удара первой бутылкой вскочила шишка, и полез в карман за сигаретой.

Сигареты не нашлось. Он бесцельно обошел комнату, обнаружил бутылку, в которой осталось виски на пару глотков, поднес к губам, выпил залпом. Потом пристально посмотрел на дверь спальни.

Ощущение смутного беспокойства укоренялось в душе, росло, обострялось, становилось пронзительным. Он знал, что разочарован незавершенностью битвы. Конечно, сказал он себе, это не имеет смысла. Но ведь очень мало деталей его жизни с Милдред имеют смысл. А потом, вспомнил он, абсолютно ничто не имеет смысла. И все время становится хуже.

Кэссиди пожал плечами. Даже не столько пожал плечами, сколько вздохнул. Пошел в маленькую кухоньку и увидел дальнейший разгром. Раковина была готова рухнуть под тяжестью пустых бутылок и грязной посуды. На столе настоящий кошмар, на полу еще хуже. Он открыл холодильник, увидев жалкие остатки того, чем надеялся нынче вечером поужинать. Захлопнув дверцу холодильника, ощутил, как беспокойство и разочарование уходят, а гнев возвращается. На столе валялось несколько сигарет. Он закурил, сделав пару быстрых затяжек, позволяя злобе дойти до высшего накала. Достигнув этой точки, ворвался в спальню.

Милдред стояла спиной к Кэссиди у туалетного столика и, наклонясь к зеркалу, обводила губы помадой. Она увидела его в зеркале и наклонилась над столиком еще ниже, выгнув спину и выставив напоказ пышный зад.

– Повернись, – велел Кэссиди.

Она еще сильней прогнула спину:

– Если я повернусь, ты его не увидишь.

– Я и не смотрю.

– Ты всегда на него смотришь.

– Ничего не могу поделать. Он чертовски здоровый, больше мне ничего и не видно.

– Конечно, здоровый. – Она продолжала подкрашивать губы, и голос ее был текучим и сладким. – Иначе ты не интересовался бы им.

– Вот тебе кое–что новенькое, – сказал Кэссиди. – Я не интересуюсь.

– Врешь. – Она очень медленно повернулась, изогнув полное тело мощной плавной волной, и оказалась к нему лицом – крепкая, сочная, немыслимо сладкая, изысканно пряная. И пока они так стояли, глядя друг на друга, Кэссиди чувствовал полный покой в комнате, покой в своих мыслях, где осталось одно лишь сознание присутствия Милдред, ее цветов и линий. Он пожирал Милдред глазами, смаковал ее с перехваченным горлом, где словно ворочалось что–то тяжелое, не давая дышать. Будь она проклята, говорил он себе, будь она, черт возьми, проклята, и пробовал оторвать от нее взгляд, но не мог.

Он видел черные, словно ночь, волосы Милдред, тяжелую беспорядочную массу спутанных блестящих волос. Видел глаза коньячного цвета с длинными, очень длинными ресницами. И вызывающе вздернутый, гордый нос. Он изо всех сил старался почувствовать отвращение к полным, точно фруктовые дольки, губам, к выставленной напоказ и сводящей с ума необъятной груди, торчащей, нацеленной на него, как орудие. Он стоял и смотрел на женщину, на которой был женат почти четыре года, с которой каждую ночь спал в одной постели, но видел сейчас не супругу. Он видел жестокий, кусачий объект невыносимо навязчивого желания.

Видя и зная, что это такое, он был способен понять, что есть только это и ничего больше. Он говорил себе, что бесполезно пытаться найти здесь нечто большее. Он жаждал тела Милдред, не мог без него обойтись, и это оставалось одной–единственной причиной, по которой он продолжал с ней жить.

В этом он был уверен и с такой же уверенностью знал, что Милдред испытывает к нему то же чувство. Он всегда привлекал женщин определенного типа – гедонистического, – ибо тело его было сильным, плотно сбитым и очень крепким. В тридцатишестилетнем возрасте эта крепкая плоть была упакована в прочный каркас, плечи широкие, мускулистые, твердый плоский живот, мощные, как скала, ноги. Он знал: Милдред клюнула на его внешность, на пышную копну светлых непокорных кудрей, темно–серые глаза, дважды сломанный, но по–прежнему вполне ровный прямой нос. Кожа румяная, жесткая и упругая. Это тоже нравилось Милдред. Он кивнул самому себе, подтверждая, что во всем остальном она до смерти ненавидит его.

Он был на четыре года старше Милдред, и все–таки то и дело чувствовал себя гораздо моложе ее, наивным и придурковатым молодым идиотом, которого как магнитом притягивала сильная опытная женщина. Иногда все было по–другому. Он представлял себя старой побитой развалиной, соблазненной роскошным уютом сладких губ и груди, возбуждаемой весенним ритмом вертящихся бедер.

Она и сейчас ими покачивала, поворачиваясь назад к зеркалу. Взяла помаду, докрасила губы. Кэссиди присел на край кровати. Сделал последнюю затяжку, уронил сигарету на пол, наступил на нее. Потом сбросил ботинки, растянулся на кровати, заложил руки за голову и стал ждать, когда Милдред придет в постель.

Прождал несколько минут, не замечая времени, предвкушая совместное пребывание в постели. Закрыв глаза, он слушал дождь, барабанивший по наружной стене дома. Заниматься любовью в дождь было совсем особенным делом. Шум дождя всегда приводил Милдред в дикий экстаз. Иногда в очень сильный дождь она вытворяла с ним черт знает что. Во время летних электромагнитных бурь казалось, будто она хватает молнии с неба и подзаряжается. Он начал думать об этом. Велел себе не заводиться и вдруг преисполнился нетерпения в ожидании Милдред.

Кэссиди открыл глаза и увидел ее у столика. Она укладывала волосы. Он сел и увидел, как она одобрительно кивнула своему отражению в зеркале. А потом направилась к двери.

Кэссиди спустил ноги с кровати.

– Ты куда это собралась? – спросил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали ошеломление и тревога.

– Ухожу на весь вечер.

Он быстро вскочил, охваченный какой–то лихорадкой, и схватил ее за руки:

– Ты останешься дома.

Милдред широко улыбнулась:

– Похоже, тебе этого жутко хочется.

Его пальцы горячими клещами сжимали ее запястья. Он велел себе успокоиться. Она его просто дразнит. Может, это какой–нибудь новый способ его рассердить. Всегда кажется, будто он доставляет ей больше всего наслаждения, когда злится. Он решил не удовлетворять ее желание видеть его вскипевшим. Разжал пальцы, отпустил ее руки, изобразил угрожающую усмешку и сказал:

– Ошибаешься. Я хочу только есть. С утра ничего не ел. Иди на кухню и приготовь мне ужин.

– Ты не калека. Приготовь сам. – И она снова повернулась к двери.

Кэссиди схватил ее за плечи, развернул обратно. Ему не удалось скрыть злобу, она горела в его глазах, смешиваясь с тревогой.

– Я плачу за квартиру и покупаю еду. А когда возвращаюсь домой вечером, имею право на приготовленный ужин.

Милдред не ответила, потянулась и сбросила с плеч его руки. Потом быстро отвернулась и вышла из спальни. Кэссиди последовал за ней в разгромленную гостиную, метнулся вперед и загородил дверь.

– Не выйдет, – рявкнул он. – Я сказал, ты останешься здесь.

И приготовился к очередной битве. Он хотел, чтобы бой начался здесь, сейчас, пронесся по комнате в спальню и закончился там, в постели, под шум дождя на улице. Как всегда заканчивались их битвы, независимо от погоды. Но сегодня шел сильный дождь, так что бой будет особенным.

Милдред не пошевелилась и не сказала ни слова. Просто смотрела на него. Теперь он был уверен, что события развиваются каким–то новым, тревожным образом, и снова почувствовал опустошающее беспокойство.

Он опустил взгляд, увидел на полу кровь, указал на нее рукой и спросил:

– Чья это?

Она пожала плечами:

– Кто–то расквасил нос. Или рот. Не знаю. Мои друзья слегка повздорили.

– Я сказал, чтобы твои друзья держались отсюда подальше.

Милдред оперлась на одну ногу и подбоченилась.

– Сегодня, – объявила она, – мы не будем из–за этого драться.

Тон ее был необычно бесстрастным, и Кэссиди медленно проговорил:

– Что происходит? В чем дело?

Она шагнула назад. Это было не отступление. Просто хотела как следует на него взглянуть.

– В тебе, Кэссиди. Дело в тебе. Я сыта тобой по горло.

Он несколько раз моргнул. Попытался придумать, что сказать, но мысли в голову не приходили, и в конце концов пробормотал:

– Давай. Говори.

– Ты что, оглох? Говорю: просто по горло сыта, вот и все.

– Это еще почему?

Она улыбнулась почти с жалостью:

– Сам знаешь.

– Ну–ка, теперь послушай, – сказал он. – Мне не нравятся эти игры в загадки. Раньше ты никогда этим не увлекалась, и теперь я тебе не позволю. Если у тебя бзик, я хочу знать, в чем дело.

Она не ответила. Даже не посмотрела. Уставилась в стену позади него, словно была одна в комнате. Он хотел что–то сказать, восстановить словесный контакт, но мозги будто заело. Он не знал, что стряслось, и не желал знать. Единственным желанием оставалась жгучая похоть, обуявшая его от шума дождя на улице, от присутствия в комнате рядом с ним соблазнительных сладких форм женского тела.

Он шагнул к ней. Она взглянула и угадала его планы. Покачала головой и заявила:

– Не сегодня. Я не в настроении.

Это звучало странно. Она никогда раньше так не говорила. Он задумался, серьезно ли это. В комнате стояла холодная тишина, пока он глазел на нее, сознавая, что это серьезно.

Сделал еще один шаг. Милдред не сдвинулась с места, и Кэссиди убеждал себя, что она выжидает, когда он пустит в ход руки, и тогда уж начнет драться. Так и должно быть. Тогда разгорится огонь. Они затеют чертовски горячую битву и жаркое дело в постели. А потом ей никак не удастся насытиться им, и он будет не, в состоянии оторваться. И все будет хорошо. Просто прекрасно.

Шум бушующего дождя неумолчно звучал у него в голове, он дотянулся, схватил ее за руку. Рванул к себе и в тот же миг в полной мере почувствовал изумление и тревогу. Борьбы не было. Сопротивления не было. Лицо ее оставалось бесстрастным, она смотрела на него как на пустое место.

Где–то глубоко в душе предупреждающий голос велел ему отпустить ее и оставить в покое. Когда женщина не в настроении, она просто не в настроении. А в таком случае нет ничего хуже форсирования событий.

Но сейчас, когда его рука стискивала ее плоть, он не мог отступиться. Забыл, что она не вступила в борьбу, что тело ее оставалось пассивным и вялым, когда он тащил ее в спальню. Помнил лишь о торчащей груди, о роскошных округлых бедрах и ягодицах, о разрядах высокого напряжения, пронизывающих в ее присутствии каждый нерв, каждую клетку его существа. Он был полон желания, намеревался удовлетворить его, а все прочее не имело значения.

Он толкнул ее на кровать, и она повалилась, как неодушевленный предмет. Лицо ее лишено было всякого выражения. Она смотрела на него снизу вверх, точно находилась от происходящего за много миль. Он начинал ощущать тошнотворную безуспешность своих лихорадочных попыток ее возбудить. Она просто лежала плашмя на спине, как большая тряпичная кукла, и позволяла ему делать все, что угодно. Он старался войти в раж, даже занес руку, чтобы ударить ее и добиться какой–то реакции – какой угодно, – но знал, что ничего хорошего не получится. Она даже не почувствует этого.

И все же, хотя сознание ее равнодушия доставляло почти физическую смертельную боль, ревущий внутри него огонь был сильнее. Он мог только поддаться ему. Он овладевал своей женщиной, а огонь оставался лишь его собственным, породив жалкое и пугающее, а потом, наконец, совсем жуткое впечатление, будто он лежит в постели один.

Через несколько минут он действительно лежал в постели один, слыша шаги Милдред в гостиной. Кэссиди выбрался из постели, быстро оделся, прошел в комнату. Милдред закурила сигарету, медленно выпустила изо рта дым, задумчиво разглядывая горящий табак. Он ждал, когда она что–нибудь скажет.

Но ей нечего было сказать. Он обнаружил, что не может объяснить ее поведение. Молчание его тревожило, постепенно дела становились все хуже, в конце концов он признал, что теряется, и погрузился в раздумья, пытаясь припомнить, происходило ли между ними когда–нибудь что–то подобное. Бывало всякое, но такого – никогда.

Сейчас она взглянула на него и обыденным тоном проговорила:

– Сегодня мой день рождения. Поэтому я пригласила гостей.

– А… – На физиономии Кэссиди долго царило непонимающее выражение. Потом он попробовал улыбнуться: – Я знал, что ты злишься на что–то. Наверно, я должен был вспомнить.

Он полез в брючный карман, вытащил десятидолларовую бумажку. Улыбнулся пошире, протянув ей деньги, и сказал:

– Купи себе что–нибудь.

Она опустила глаза на десять долларов у себя на ладони и спросила:

– Что это?

– Подарок на день рождения.

– Ты уверен? – Ее голос был тихим и ровным. – Может быть, ты мне попросту платишь за постель? Если так, не хочу тебе врать. Это не стоило ломаного гроша.

Она смяла бумажку, швырнула в лицо Кэссиди. Потом распахнула дверь и выбежала вон, пока он стоял там и хлопал глазами.

 

Глава 2

На кухне Кэссиди попытался расчистить хаос из бутылок, посуды, объедков, но через какое–то время сдался, пришел к выводу, что умирает с голоду, и решил заглянуть, не найдется ли в холодильнике чего–нибудь для пустого желудка. Разогрел картошку, намазал хлеб маслом, поставил готовую еду на стол и не смог даже взглянуть на нее.

Может быть, кофе поможет. Он разжег огонь под кофейником, сел за стол и уставился в пол. Медленно повернул голову, глядя в кухонное окно. Дождь сбавил силу, слышался слабый стук по стенам и крыше. Даже если в дождь лил целый месяц, он бы все равно не отмыл эти жалкие дома, подумал Кэссиди. Безобразные булыжные мостовые, похожие на лицо в оспинах. И люди. Прибрежные подонки. Развалины. Замечательный образец сидит сейчас в кухне.

Кофе кипел. Кэссиди налил чашку, глотнул, и горячая черная жидкость без сахара потекла по гортани. Вкус жуткий. Только кофе не виноват. В таком настроении, как у него, все кажется отвратительным. Даже шампанское не отличалось бы по вкусу от мыльной воды. Почему он вдруг вспомнил о шампанском? Что–то влекло его назад по коридорам памяти, в прошлое, когда он знал вкус шампанского, когда имел деньги и мог себе это позволить. Он попробовал выкинуть мысль о шампанском из головы.

Но воспоминания уже вырвались на волю. Он видел, как от кофе идет пар и в клубах пара опять возникают события, словно спроецированные невидимым волшебным фонарем. Кэссиди уплывал назад, назад, очень далеко назад, в маленький городок в Орегоне, в маленький домик с маленькой лужайкой и маленьким велосипедом. Он вновь оказался там, в чудесных сияющих школьных днях, когда ревели и грохотали трибуны, а правый защитник Джеймс Кэссиди рвался заткнуть дыру в линии. Вот Джеймс Кэссиди в Орегонском университете. В посвященном выпускникам ежегоднике сказаны очень приятные вещи: «Блестящие достижения в учебе и на футбольном поле. Специализируясь в технологии машиностроения, Джеймс Кэссиди занимает в своей группе третье место. В последнем сезоне в команде «Веб–фут» он был признан лучшим защитником в Ассоциации университетских команд Тихоокеанского побережья».

Крепкий, коротко стриженный Джеймс Кэссиди. Он делает честь своему старому родному городу. Это вновь повторили в 1943 году, когда он вернулся домой, выполнив пятьдесят полетных заданий. А потом отправился обратно в Англию и пилотировал Б–24, совершив еще тридцать боевых вылетов. По окончании грандиозного шоу ему пришлось думать о будущем, и нью–йоркская авиакомпания с большой охотой приняла его в штат.

Четырехмоторный самолет. Восемьдесят пассажиров. Широкое зеленое поле аэропорта Ла–Гуардиа. Точное, четко налаженное расписание. Рейс 534 прибыл вовремя. Докладывает капитан Джей Кэссиди. Вот ваш чек. Год, другой, третий – его перевели на трансатлантические авиалинии. Пятнадцать тысяч в год. Квартира в Нью–Йорке в районе семидесятых восточных улиц. Спускаясь с небес, он носит костюмы за сто двадцать пять долларов, получает приглашения на лучшие приемы, и многие самые элегантные девушки, только что выведенные в свет, мечтают, чтобы он бросил взгляд в их сторону.

Когда стряслась беда, власти объявили ее непростительной. Газеты назвали одной из страшнейших трагедий в истории авиации. Большой самолет оторвался от земли, взлетел в воздух в дальнем конце летного поля, потом вдруг клюнул носом, рухнул в болото и мгновенно взорвался. Из семидесяти восьми пассажиров и членов экипажа в живых остались всего одиннадцать. А из команды уцелел лишь пилот, капитан Джей Кэссиди.

На слушаниях на него просто смотрели, и он знал, что ему не верят. Ни одно его слово не вызывало доверия. Но он говорил правду. Жуткую правду. У второго пилота неожиданно, без всякого предупреждения, произошел нервный срыв, фантастический взрыв отрицательных эмоций, разрывающий человека на части, как землю во время землетрясения. Второй пилот обрушился на Кэссиди, оттолкнул от штурвала и направил вниз самолет, не набравший высоты и в сто футов.

Представители властей сидели и слушали, а потом, не сказав ни единого слова, объявили Кэссиди лжецом. Газеты говорили, что он хуже лжеца. Утверждали, будто он пытается свалить вину на ни в чем не повинного мертвеца. Семья покойного уверяла, что у него не было даже малейших признаков эмоциональной неуравновешенности, безусловно не имелось никаких причин для внезапного срыва, и требовала наказать Кэссиди. Очень многие требовали его наказать, особенно после подброшенных кем–то сведений о присутствии Кэссиди вечером перед аварией на приеме с шампанским.

Этим все и объяснили. Обратились к экспертам за подробным описанием психологического воздействия шампанского. Подчеркивали тот факт, что шампанское имеет весьма причудливые последствия – после него человеку достаточно выпить утром стакан воды, и он снова пьянеет. Вот как все это преподнесли. И сказали, что так и было. Кэссиди сообщили, что с ним покончено.

Он не мог поверить. Пытался бороться. Его не слушали. На него даже не смотрели. В Нью–Йорке было плохо, но целиком и полностью он осознал свою личную трагедию, оказавшись в маленьком городке в Орегоне. Через неделю после отъезда из Орегона Кэссиди начал пить.

Время от времени он изо всех сил старался завязать, порой добивался успеха, шел искать работу. Но его имя и фотографии фигурировали в газетах по всей стране, и ему велели убираться, да побыстрей. Однажды даже попытались вышвырнуть, дело закончилось дракой, и он неделю провел в тюрьме.

Под горку катилось быстро и гладко. В промежутке между хаотическими запоями он решил послать всех к чертям, поехал в Неваду и стал играть. За годы работы в авиакомпании он успел скопить чуть больше десяти тысяч долларов, и ему хватило ровно четырех дней, чтобы в Неваде за столами для игры в кости спустить все до единого цента. Из Невады он уезжал в товарном поезде.

Отправился из Невады в Техас, нашел работу в порту Галвестона. Его кто–то узнал, завязалась еще одна потасовка, из которой он вышел со сломанным носом. В Новом Орлеане отсидел десять дней за бродяжничество, в Мобиле уложил троих и в придачу себя самого в больницу, после чего просидел два месяца за оскорбление действием. В Атланте его опять обвинили в бродяжничестве и дали двенадцать дней каторжных работ. Он нагрубил охраннику, и ему вторично перебили нос, выбив вдобавок три зуба. В Северной Калифорнии вскочил в товарняк, тот привез его в Филадельфию, где он провел несколько недель в пользующихся дурной славой кварталах в районе восьмидесятых улиц и Рейс, а потом попытался найти работу в порту. Получил работу грузчика с почасовой оплатой, снял комнатушку рядом с доками, умоляя себя утихомириться, продолжать работать, бросить пить.

Но Кэссиди ненавидел работу вместе с комнатушкой, уже доходил до точки, начиная испытывать отвращение к самому себе, и по этой причине решил, что нуждается в выпивке. На третьей неделе работы он зашел в прибрежный салун под названием «Заведение Ланди» с грязным полом, потрескавшимися стенами, буйными посетителями и заказал порцию хлебной водки. Потом другую. А допивая третью, увидел яркое алое платье, обтягивающее пышные формы, и ее, сидевшую и смотревшую на него.

Он подошел к столику. Она сидела одна. Он спросил, почему она так смотрит. Милдред сказала, что он был бы посимпатичней, будь у него во рту больше зубов. Он рассказал, каким образом потерял зубы. Еще через восемь–девять порций рассказал все. Закончив, взглянул на нее, ожидая реакции.

Реакция заключалась в пожатии плеч. Через несколько дней он пригласил ее к себе в комнату, она снова пожала плечами, встала, и они пошли вместе.

На следующий день Кэссиди побывал у дантиста, который снял слепки для изготовления моста с тремя зубами. Через месяц зубы красовались во рту и он женился на Милдред. В свадебное путешествие они отбыли на пароме за пять центов по Делавэру в Кэмден. Спустя несколько дней Милдред велела ему пойти поискать полноценную работу. Сказала, что можно ее получить в какой–нибудь мелкой автобусной компании на Арч–стрит. Кэссиди пошел по Арч–стрит на автовокзал и выяснил, что компания еле держится на ногах. Ему не собирались задавать чересчур много вопросов, а на те, которые задавали, было легко ответить. Он назвал им свое настоящее имя, настоящий адрес, и в ответ на вопрос об опыте вождения автобуса врать не пришлось. В колледже он подрабатывал, водя школьный автобус.

В компании сказали: ладно. В тот день ему выдали форменную фуражку и Кэссиди повез в Истон восемнадцать пассажиров. Вечером возвращался, чтобы рассказать Милдред о своей удаче, но решил идти не прямо домой, а заскочить к Ланд и выпить. Приближаясь, увидел вываливающихся от Ланди нескольких женщин, включая Милдред, и мужчин – все в доску пьяные. И в тот миг посмеялся глубоко в душе, зная, что все это ни черта не стоит, не имеет значения, лучшего ждать ему не приходится. Важно, что он получил автобус. Не такой большой, как четырехмоторный самолет, но движущуюся машину, причем с колесами. И он ею управлял. Вот что важно. Именно это ему было нужно. Больше всего на свете. Он знал, что утратил способность управлять Кэссиди, безусловно никогда не сумеет управлять Милдред, но оставалась на свете одна вещь, которой он может и будет управлять. Эта единственная вещь была реальной, обладала смыслом, надежностью, целью. Эта вещь позволяла ему ухватиться за руль, запустить мотор и максимально приблизиться к смутно помнящимся временам, когда он пилотировал в небе лайнер. Это был всего–навсего старый, побитый, ломающийся автобус, но чертовски хороший автобус. Просто великолепный автобус. Потому что он будет делать то, что велит ему Кэссиди. Потому что на месте водителя снова сидит Джей Кэссиди.

Он радовался в тот вечер и сейчас, глядя на дымящийся черный кофе, умудрился отчасти почувствовать то же самое. У него еще есть автобус. Он еще сидит на месте водителя. Еще несет ответственность за пассажиров. У Ланди он просто один из подонков, в квартире – один из жителей портового района, но в автобусе, черт побери, – водитель, капитан. От него зависит доставка пассажиров в Истон. А в Истоне ему доверяют в целости и сохранности привести автобус в Филадельфию. Им нужно, чтобы он сидел за рулем.

За это надо было выпить. Кэссиди поспешил в гостиную, нашел бутылку с остатками виски, сделал щедрый глоток. Выпятил грудь и хлебнул еще. Тост за капитана корабля, за пилота самолета, за водителя автобуса. А теперь тост за капитана Джея Кэссиди. И тост за четыре колеса автобуса. А еще лучше за каждое колесо в отдельности. Пьют все. Давайте–ка, все! Пейте! Пейте!

Кэссиди грохнул пустую бутылку об стену. Она разлетелась, и он увидел брызнувшие во все стороны осколки. Дико захохотал и выскочил из квартиры. Дождь перестал, но на улицах еще было сыро, и он ухмылялся своему размытому отражению в поблескивающем тротуаре, шагая вдоль берега к «Заведению Ланди».

 

Глава 3

Он шел к Ланди в унылом и размягченном расположении духа, пары виски кружили голову, притупляли зрение. Не было никаких целей и мыслей, за исключением того факта, что он идет к Ланди выпить. Пропустить несколько рюмок. Столько рюмок, сколько захочется. Ничто не помешает ему прийти туда, куда он идет. Он идет хлебнуть спиртного, и пускай они лучше не возникают у него на пути. Он понятия не имел, кого представляют собой эти «они», но, кем бы «они» ни были, пускай лучше займутся собственными делами, освободив перед Кэссиди путь к «Заведению Ланди».

У прибрежной стороны Док–стрит на черной воде мягко покачивались большие корабли, как гигантские наседки, разжиревшие и умиротворенные на насесте. Помигивали судовые огни, бросая желтые блики на булыжную мостовую у пирса. На другой стороне Док–стрит стояли закрытые темные ларьки рыбного рынка, лучики света просачивались лишь изнутри, где поставщики делавэрской сельди, барнегатских крабов и моллюсков, мелкой камбалы, добываемой в Оушн–Сити, готовили товар к ранней утренней торговле. Когда Кэссиди проходил мимо рыбного рынка, открылась створка, из окна выплеснулись рыбьи потроха, которые должны были попасть в большой мусорный бак. В бак потроха не попали, а шлепнулись на ногу Кэссиди.

Он двинулся к открытой ставне и сердито уставился на толстую потную физиономию над белым фартуком.

– Ты, – сказал Кэссиди, – смотри, куда что швыряешь.

– Ой, заткнись, – буркнул рыбный торговец и принялся закрывать ставню.

Кэссиди ухватился за створку и удержал:

– Ты кому это говоришь «заткнись»?

В проеме возникло другое лицо. Кэссиди смотрел на два лица как на двухголовое чудовище. Две физиономии переглянулись, и жирная объявила:

– Никому. Просто пьяному лодырю Кэссиди.

Снова высунулась рука закрыть ставню. Кэссиди снова ее удержал.

– Ладно, – сказал он, – значит, я пьяница. Ну и что? Хочешь поспорить на этот счет?

– Проходи, Кэссиди. Иди прогуляйся. Двигай к Ланди вместе с остальным отребьем.

– С отребьем? – Кэссиди сильно рванул створку, петли жалобно заскрипели. – Выходи–ка оттуда и назови меня отребьем. Давай, вылезай!

– В чем дело, Кэссиди? Ты разозлился? Снова с женой подрался?

– Оставь мою жену в покое. – Он еще сильней дернул створку. Петли начали поддаваться.

Жирная физиономия стала встревоженной и сердитой.

– Пусти створку, пьяный ублюдок…

– Ох! – вздохнул Кэссиди и рассмеялся. – Значит, вот я кто? А я и не знал. Спасибо, что сказали. – Он яростно дернул ставню, так что петли вылетели из стены, и под тяжестью створки качнулся назад.

Две физиономии высунулись из окна. Кэссиди швырнул в них створку, и они исчезли за долю секунды до того, как ставня влетела в ларек. Кэссиди услыхал грохот, крики, проклятия. Он знал, что за ним не погонятся. Подобный инцидент уже раньше случался, и тогда он подбил толстяку левый глаз, а его приятеля отправил в нокаут. В каком–то смысле он даже жалел, что они не вышли, страстно желая хорошей жестокой драки.

Он повернул от рыбного ларька, продолжив путь по тротуару. Возня со ставней вполне его протрезвила, так что удалось лучше представить намеченное. Планы больше сосредоточивались на Милдред, чем на дополнительной выпивке. Он намеревался найти ее в «Заведении Ланди», вытащить, привести домой и заставить приготовить достойный ужин. Черт возьми, мужчина, занятый днем тяжелой работой, имеет право на достойный ужин. А потом лечь в постель. При мысли о постели, о том, что там будет твориться, личность Милдред стерлась. Думая о том, что будет, чем он там займется и с кем, он при этом не думал о Милдред, только о ее теле.

И все–таки, размышляя подобным образом, он вновь остро почувствовал беспокойство и недоумение. В голове все больше прояснялось, и он вспоминал ее необычное поведение, отказ от драки, уход в самый разгар спора. Никогда раньше она так не делала. Что с ней стряслось? Что за новый фокус она хочет выкинуть?

Он остановился, тяжело привалившись к кирпичной стене. Об этом стоит подумать. Стоит попробовать разобраться. От этого просто так не отмахнешься. Вопрос серьезный. Подходит под рубрику «домашние проблемы». Конечно, в конце концов, эта женщина, Милдред, за ним замужем. Она его жена. Кольцо на ее пальце можно заложить за два бакса, но это обручальное кольцо, надетое в присутствии настоящих добропорядочных мировых судей. На законной церемонии в три утра в Элктоне, штат Мэриленд. Согласно закону и Божьей воле, сказал тот мужчина. Ничего тайного и противозаконного. Абсолютно законный брак, она – его законная жена, у него есть свои права, и об этом ей лучше не забывать.

Да в любом случае, чего она бесится? Он каждую неделю приносит домой деньги, вовремя платит за квартиру, следит, чтобы у нее задница была прикрыта одеждой. Если часть наличных идет на спиртное, то по взаимному согласию. Она пьет не меньше его, иногда даже больше. Если подумать, то в финансовом смысле она гораздо больше выиграла от сделки. Подрабатывает парикмахером, как и раньше – до замужества, – а он с нее заработанных денег никогда не требует. Вполне возможно, она тратит каждый цент на виски, как, должно быть, и делала до их знакомства.

Ради Господа Бога, чего она взбеленилась? Она подбивала ему глаз столько же раз, сколько он ей навешивал синяки. Может, больше, хотя синяков слишком много, не пересчитаешь. Он охотно бы согласился получать новенький пятицентовик за каждую метко брошенную ею тарелку, крышку от кастрюли или пустую бутылку из–под виски. В одном примечательном случае бутылка была не пустой, и ему пришлось наложить три шва на черепе.

Мысли барахтались на поверхности. Были глубокие коридоры памяти, ожидавшие размышлений, но, когда дело касалось Милдред, он никогда не испытывал склонности углубляться. Взял за правило думать об этой женщине и о себе на примитивном уровне, и не больше. Потому что все прочее чересчур сложно, а он вляпался в такие трудности, что нечего осложнять себе жизнь еще больше.

Но все–таки, приближаясь к «Заведению Ланди», видя грязно–желтый свет, пробивающийся из немытых окон салуна, Кэссиди испытал приступ острого сомнения в самом себе. Его опять обуял страх. Он вдруг понял, в чем дело. Милдред нашла другого мужчину!

С не менее сильной досадой он припомнил и личность мужчины, сообразил, почему ее потянуло именно в эту конкретную сторону. Указав себе, что давно следовало догадаться, он принялся нажимать в мозгу кнопки, вызывая в памяти сцены и эпизоды, которые в свое время оставил без внимания. Хотя почти все мужчины, впервые увидев Милдред, таращили глаза и начинали сопеть, это особенно явно демонстрировал тип по имени Хейни Кенрик. Фактором, превратившим Кенрика в особого кандидата, были наличные у него в кармане. Конечно, не капитал, но его финансовые возможности значительно превосходили всех прочих мужчин – завсегдатаев «Заведения Ланди».

Так вот, значит, как. Кэссиди вдохновенно кивнул. Очень ясно и просто. Догадаться было до смешного легко. Легко понять, почему она заявила, что сыта им по горло. Конечно, сыта. Сыта дешевой одеждой и туфлями за пять долларов. И косметикой из грошовой лавчонки. Сыта убогой квартирой у самой воды. Теперь ясно, почему она бросила ему в лицо десять долларов. Этого ей было мало. И его воображение превратилось в холст, на котором размашисто, грубо нарисовалась рука Хейни Кенрика, протягивающая банкнот в пятьдесят долларов, и принимающая деньги Милдред.

Кэссиди, расставив руки со сжатыми кулаками, зашагал к салуну.

«Заведение Ланди» напоминало кадры из старого фильма на потрескавшемся экране. Просторное, с высокими потолками и мебелью, не имеющей цвета, блеска и определенной формы. Деревянные столы и стойка бара исцарапаны, посерели от времени, пол в слежавшейся пыли словно мхом порос. Сам Ланди был просто добавочным предметом обстановки, старым, тусклым и пустотелым, перемещавшимся от бара к столам, взад–вперед за стойкой бара с каменной физиономией. Почти все регулярные посетители сидели из вечера в вечер за одним и тем же столом на одном и том же стуле. Кэссиди, стоя на улице, всматриваясь в затуманенное окно, точно знал, куда надо смотреть.

Он увидел Милдред, сидевшую за столиком Хейни Кенрика. Так вдвоем они там и сидели, Кенрик оживленно болтал, Милдред кивала и улыбалась. Потом Кенрик положил ладонь на руку Милдред, чуть подался вперед и прошептал что–то Милдред на ухо. Милдред запрокинула голову и рассмеялась.

Кэссиди сгорбился, наклонился, ткнувшись лбом в стекло. Ему еще удавалось сдерживаться, зная, что, если дать сейчас себе волю, он вломится через окно. Он умолял себя успокоиться. Велел себе обождать и подумать.

Но не сводил глаз со стола, за которым сидела она с Хейни Кенриком. Она все смеялась. А потом Кенрик сказал что–то, от чего Милдред захохотала еще сильней. Они смеялись вместе. Кэссиди дрожал, стоя у окна и внимательно глядя на стол, как на вражескую траншею, расположенную в восьми–девяти ярдах от него.

Несколько раз Кэссиди прямо в лицо называл Кенрика жирным гадом. К его внешности это практически не относилось, хотя Кенрик весил больше двухсот фунтов и сильно смахивал на медузу. Он был на пару дюймов выше среднего роста и, вставая, всегда старался казаться еще выше. Всегда старался уменьшить объем живота и за счет этого раздаться в груди, но через пару минут живот опять отвисал.

Кэссиди сосредоточил взгляд, сфокусировал его на Кенрике, увидел жирное, лоснящееся лицо, редкие темно–русые волосы, зализанные вниз и поперек круглого черепа. Увидел дешевый, крикливый наряд Кенрика, сильно накрахмаленный воротничок, остро заглаженные складки на брюках, начищенные башмаки, казавшиеся лакированными.

Хейни Кенрику было сорок три года, а зарабатывал он на жизнь продажей хозяйственных товаров, которые доставлял по домам, предоставляя рассрочку. Жил в нескольких кварталах от «Заведения Ланди», заявляя, что любит портовый район, «Заведение Ланди» и всех своих здешних добрых и дорогих друзей.

Все добрые и дорогие друзья знали, что это вранье. Почти ни в одном обществе Кенрика не принимали, и посещения Ланди вселяли в него ощущение удовлетворенного самолюбия и превосходства. Он никогда не мог полностью скрыть презрение и надменность, и, когда громко приветствовал всех и похлопывал по спине, они просто сидели и молча терпели, спрашивая про себя, кого это он собирается одурачить?

И вот она сидит там с этим жирным уличным разносчиком. Заигрывает с ним. Хохочет над его шутками. Позволяет приблизить расплывшуюся, точно медуза, физиономию. Разрешает ощупывать свою руку поближе к пышному плечу, доставляя ему дешевое удовольствие. Кэссиди закусил губу и сказал себе, что пора войти.

Что–то словно держало его на поводьях. Что – он понятия не имел, но почему–то считал определенной стратегией. Оторвал взгляд от столика, где сидела она с Кенриком, обратил внимание на другие столы, добравшись наконец до четырех выпивающих за дальним угловым столиком, за которым обычно сидели трое.

Трое его ближайших друзей. Спан, портовый бездельник, тощий, хитрый, но с любимыми им людьми честный, как логарифмическая линейка. Подружка Спана, Полин, фигурой похожая на зубочистку, а цветом лица на чистый газетный лист. А вот Шили, белоснежно–седой в сорок лет, способный заглотить поразительное количество спиртного, с мозгами, которые некогда создали колледжские учебники по экономике. Теперь Шили стоял за прилавком дешевой лавочки на задворках Док–стрит. Для заведения такого сорта он был хорошим продавцом, ибо никогда не старался продать что–нибудь. Вообще никогда не старался что–нибудь сделать. Только сидел и пил. Все они только этим и занимались, сидя в спертой духоте «Заведения Ланди». В порту для кораблей без руля и без ветрил.

Четвертого члена компании Кэссиди никогда раньше не видел. Маленькая, хрупкая, бледная женщина. На вид где–то около тридцати. Кэссиди видел в ней простоту, кротость. Что–то милое, чистое. Что–то здоровое и целительное. И все–таки, глядя, как она поднимает стакан, мигом понял, что это алкоголичка.

Это видно. Всегда можно сказать. Они выдают себя сотнями мелких жестов. Кэссиди их никогда не жалел, вечно слишком занятый жалостью к самому себе. А сейчас на него волной нахлынула жалость к бледной женщине с золотистыми волосами, сидевшей там вместе с Шили, Полин и Спаном. Важно выяснить, кто она такая, решил он.

Вошел в «Заведение Ланди», медленно, почти небрежно прошагал через зал, поприветствовал Шили. Слегка улыбнулся Полин и Спану, а потом перевел взгляд на хрупкую женщину, ожидая ответного взгляда. Она сосредоточилась на стакане, до половины наполненном виски. Он знал, она не хочет его оскорбить. Просто не может оторвать взгляд от виски.

– Дождь перестал? – спросил Шили. Кэссиди кивнул.

– Что новенького? – спросил Шили.

Кэссиди пододвинул стул к столику, сел, призывно махнул Ланди, заказал подошедшему старику пять порций хлебной водки. Хрупкая женщина взглянула на него с улыбкой, и Кэссиди улыбнулся в ответ. Он заметил, что глаза у нее светло–серые. Она была даже хорошенькой.

– Ее зовут Дорис, – сказал Шили.

– А его как зовут? – спросила Дорис.

– Его зовут Кэссиди, – сообщил Шили.

– Мистер Кэссиди пьет? – осведомилась Дорис.

– Иногда, – сказал Кэссиди.

– А я все время пью, – призналась Дорис.

Шили ей улыбнулся отцовской улыбкой:

– Давай, детка, пей дальше. – Он пристально взглянул на Кэссиди и кивнул в сторону столика, где сидела Милдред с Хейни Кенриком. – Что это, Джим? – спросил он. – Что происходит?

Кэссиди положил руки на колено:

– Она выпивает с Хейни Кенриком. Больше я ничего не знаю.

– А я знаю больше, – вставила Полин.

Спан прищурился на Полин и сказал:

– Заткнись. Слышишь? Сиди и помалкивай.

– Не смей говорить мне «заткнись»! – потребовала Полин.

Голос у Спана был просто бархатный.

– А я тебе говорю. Меня раздражает, что ты суешься не в свое дело.

– Это мое дело, – возразила Полин. – Кэссиди мой друг. Не люблю, когда моим друзьям поганят настроение.

Спан принялся разминать пальцы:

– По–моему, лучше заставить ее заткнуться.

– Оставь ее в покое, – посоветовал Шили. – Как бы ты ни старался, она все равно скажет раньше или позже. Пускай говорит.

К столику подошел Ланд и с бутылкой. Кэссиди расплатился за выпивку, откупорил бутылку, наполнил стаканы. В стакан Дорис плеснул чуть–чуть и с улыбкой смотрел, как она продолжает держать стакан, ожидая добавки. Налил до половины, она все ждала, пришлось налить почти до краев, только тогда она кивнула.

– Слушай, Кэссиди, – продолжала Полин. – Слушай как следует. Мы сегодня у тебя были. Милдред устраивала вечеринку.

Кэссиди облокотился о стол, почесал в затылке:

– Это я сам понял.

– И про драку? – спросила Полин.

– Я подумал, что была драка. – Как только Кэссиди это сказал, он заметил под носом у Шили красноту, небольшую припухлость, и спросил, плотно стиснув губы: – Кто тебя ударил, Шили?

– Я тебе скажу, кто его ударил, – вызвалась Полин. – Эта жирная свинья, что сидит там с твоей женой.

Кэссиди хлопнул о стол ладонями.

– Ну–ка полегче, Джим, – сказал Шили. – Притормози.

Полин сложила на груди руки, наклонила голову к Кэссиди:

– И я скажу тебе, из–за чего это вышло. Кенрик лапал Милдред. Щупал и тискал, будто апельсин выжимал. А Милдред? Просто стояла и позволяла…

– Не совсем так, – перебил Шили. – Милдред была пьяна, не понимала, что происходит.

– Черта с два не понимала, – фыркнула Полин. – Все она понимала, и, если хотите знать мое мнение, ей это нравилось.

Спан вежливо улыбнулся Полин и предупредил:

– Придержи язык. Просто держи это все при себе, а не то до конца вечера я успею выдрать твои волосы вместе с корнями.

– Ничего ты не сделаешь, – отвечала Полин. – Ты ноль без палочки. Будь ты хоть на десятую долю мужчиной, доказал бы сегодня это, когда Кенрик принялся колотить Шили. А ты просто смотрел, как с трибуны у ринга.

Шили улыбнулся Кэссиди:

– Наверно, я пролил немного крови тебе на пол.

– Это была просто жуть, – не умолкала Полин. – Шили не нарывался на неприятности. Просто вежливо попросил. Как настоящий джентльмен. Да, Шили, ты настоящий джентльмен.

Шили пожал плечами:

– Я просто попросил Кенрика прекратить это. Напомнил, что Милдред пьяна…

– Кенрик только смеялся, – перебила Полин. – Потом Шили снова ему сказал. А он без предупреждения заехал Шили в лицо.

Кэссиди отодвинул свой стул от стола на несколько дюймов. Посмотрел через зал на Милдред и Хейни Кенрика. Задержал взгляд, пока Кенрик его не увидел. Увидев Кэссиди, он широко улыбнулся, приветственно махнул рукой и еще раз махнул, приглашая выпить.

– Полегче, – попросил Шили. – Полегче, Джим.

– Меня только одно беспокоит, – пробормотал Кэссиди. – Мне не нравится тот факт, что он тебя ударил.

– Да ничего, – отмахнулся Шили с небольшим смешком. – Всего–навсего удар по носу.

Полин наклонилась к Кэссиди:

– А как насчет Милдред? Ты слышал, что он делал с Милдред?

Кэссиди опустил взгляд на свои руки:

– К черту Милдред.

– Она твоя жена, – напомнила Полин.

Дорис улыбнулась Кэссиди и спросила:

– Можно мне еще выпить?

Он налил Дорис еще. Немного пролилось на стол, и он услышал голос Полин:

– Ты меня слышишь, Кэссиди? Я с тобой разговариваю. Она твоя жена.

– Вопрос не в этом, – сказал Кэссиди. – Это значения не имеет. – Поднял стакан, сделал большой глоток, потом другой, допил до дна, снова налил.

Потом на время воцарилась тишина, все сосредоточились на выпивке. Эти мгновения тишины походили на странное затишье на палубе медленно тонущего корабля, где удивительно спокойные люди карабкаются в спасательные шлюпки. Они забыли друг о друге, спокойно погрузившись в выпивку.

Наконец Полин провозгласила:

– Я заявляю, что Шили настоящий джентльмен.

– Сомневаюсь, – сказал Шили.

– Это правда, – со слезами в голосе твердила Полин. – Правда, ты очень славный.

Спан улыбнулся в пустое пространство.

– А я? – полюбопытствовал он. – Я кто?

– Ты ящерица, – объявила Полин. И взглянула на Дорис: – Ради Христа, скажи что–нибудь.

Дорис подняла стакан, сделала медленный долгий глоток, как будто пила холодную воду.

Кэссиди встал. Он стоял твердо, сохраняя равновесие, слыша слова Шили:

– Полегче, Джим. Пожалуйста, ну, потише.

– Я в полном порядке, – сказал Кэссиди.

– Нет, – возразил Шили. – Прошу тебя, Джим. Пожалуйста, сядь.

– Все в порядке.

– Нет, Джим.

– Он тебя ударил. Ведь так?

– Пожалуйста. – Шили дернул его за рукав.

– Ты что, не понимаешь? – мягко спросил Кэссиди. – Ты мой друг. Шили. Ты иногда говоришь как по книжке и действуешь мне на нервы, но ты мой друг. Ты дрянная пьяная развалина, но ты мой друг, и он не имел права тебя ударить.

Он оторвал руку Шили от своего рукава и зашагал через зал прямо к столику, за которым они сидели. Кенрик, видя его приближение, широко, очень широко улыбался. Милдред взглянула, чему улыбается Кенрик, увидела Кэссиди, секунду посмотрела и отвернулась.

Кэссиди подошел к столику, Кенрик приподнялся, потянулся за стулом и проговорил:

– Чего ты так долго? Мы тебя ждем. Давай, садись. Выпей.

– Ладно, – сказал Кэссиди.

Кенрик кликнул Ланди, чтобы тот принес бутылку и еще один стакан, потом похлопал Кэссиди по плечу и спросил:

– Ну, Джим, старина, как дела?

– Отлично.

– Как бегает старый автобус?

– Отлично.

Кэссиди смотрел на Милдред, а она на него.

– Как жизнь в Истоне? – продолжал Кенрик, снова хлопая Кэссиди по плечу.

– Хороший городок.

– Так я и слышал. – Кенрик вертел в толстых пальцах зажигалку. – Я слышал, что Истон замечательный старый город. Говорят, там неплохо сбывать товар партиями.

– Не знаю, – сказал Кэссиди.

– Ну, так я тебе расскажу. – Кенрик откинулся на спинку стула. – Все дело, на мой взгляд, в количестве улиц. Население с низким доходом. Фабричные рабочие. Много детей. Вот в чем дело. Сложи вместе все факты, прикинь площадь района, иди и торгуй.

– Я про это ничего не знаю.

– Стоит узнать, – утверждал Кенрик. – Это очень интересно.

– Не для меня, – сказал Кэссиди. – Я просто вожу автобус.

– Тоже доброе, трудное, честное дело. – Кенрик опять стукнул Кэссиди по плечу. – Стыдиться нечего. Добрый, честный и простой тяжкий труд.

Ланди подошел к столику с бутылкой и стаканом, Кенрик налил три стакана. Поднял свой, открыл рот, чтобы что–то сказать, быстро передумал и стал поднимать стакан дальше. Кэссиди остановил его, придержав за руку:

– Скажи, Хейни.

– Что?

– Тост. – Кэссиди улыбнулся Милдред. – Тост, который ты собирался сказать.

– Какой тост?

– За Милдред. За день рождения Милдред.

Губы Кенрика зашевелились, словно он старался затолкнуть под нижнюю жевательную резинку.

– День рождения? – быстро и нервно переспросил он.

– Конечно. Ты разве не знаешь, что у нее день рождения?

– Ах да. Разумеется. – Кенрик с бульканьем засмеялся. Церемонно поднял стакан и провозгласил: – За день рождения Милдред.

– И за руки Милдред, – добавил Кэссиди. Кенрик уставился на него.

– За мягкие белые руки Милдред, – продолжал Кэссиди. – За приятные, мягкие, сладкие руки.

Кенрик снова попробовал засмеяться, но не издал ни звука.

– И за роскошный вид Милдред спереди. Только взгляни на него. Смотри, Хейни.

– Ну, уж ты в самом деле, Джим…

– Взгляни. Посмотри. Потрясающе, правда?

Кенрик с трудом сглотнул.

– Смотри, как у нее выгнуты бедра. Рассмотри их с обеих сторон. Большие, полные, круглые. Смотри на всю эту пышную плоть. Видел когда–нибудь что–то подобное?

На лице Кенрика выступил пот.

– Давай, Хейни, смотри. Не спускай глаз. Вот она. Можешь на нее смотреть. Можешь ее потрогать. Дотянись и дотронься. Обхвати ее руками. Я тебя не останавливаю. Обхвати ее всю руками. Давай, Хейни.

Кенрик снова сглотнул, сумел принять серьезное, даже суровое выражение и сказал:

– Ну прекрати, Джим. Эта женщина твоя жена.

– Когда ты об этом узнал? – поинтересовался Кэссиди. – Нынче днем ты уже знал об этом?

Милдред встала:

– Хватит, Кэссиди.

– А ты сядь, – велел он. – И молчи.

– Кэссиди, ты мертвецки пьян и лучше убирайся отсюда, пока не начал буянить.

– Он в полном порядке, – вставил Кенрик.

– Он мертвецки, до одурения пьян, – повторила Милдред. – И наделает дел.

– Конечно, – с шипением сорвалось с губ Кэссиди. – Ни на что не годный пьяный бездельник. Недостаточно для тебя хорош. Зарабатывает маловато. Не может покупать нужные тебе вещи. Знаешь, мне никогда не стать лучше, чем я есть. Думаешь, можешь найти получше? Вот этого, например. – И он указал на Хейни Кенрика.

Кенрик пытался на глаз оценить опьянение Кэссиди. Ему показалось, что он в самом деле совсем пьян и особых хлопот не доставит. Вдобавок он чувствовал, что ему выпала неплохая возможность. Способ повысить свое положение в глазах Милдред.

– Иди домой, Джим, – сказал Кенрик. – Иди домой и ложись спать.

Кэссиди рассмеялся:

– Если я пойду домой, куда ты с ней отправишься?

– Об этом не беспокойся.

– Ты чертовски прав. Конечно, мне не о чем беспокоиться. – Кэссиди встал. – Я это и в голову не возьму. С какой стати? Какое мне дело, чем она занимается? Думаешь, я разозлился, что ты ее сегодня лапал? Меня это нисколько не огорчает. Я на это ничуть не сержусь. Для меня это не имеет значения. Я тебе говорю, никакого значения.

– Ладно, – сказала Милдред. – Ты сказал нам, что это значения не имеет. Что еще?

– Давай это все прекратим, – предложил Кенрик. – С ним все будет в порядке. Он будет вести себя хорошо и пойдет домой. – Кенрик поднялся, крепко взял Кэссиди под руку и потащил от стола.

Кэссиди вырвался, потерял равновесие, налетел на другой столик и упал на пол. Кенрик нагнулся, поднял его, снова потащил к дверям. Он опять вырвался из рук Кенрика.

– Ну, веди себя прилично, Джим.

Кэссиди заморгал, глядя мимо Кенрика и видя, как Милдред направляется к столику, где сидел Шили с остальной компанией.

Он увидел, как Милдред схватила Полин за руку. Он услышал, как Милдред сказала:

– Ну что, скандалистка? Не успокоишься, пока пасть не раскроешь? Сейчас я ее тебе закрою.

Милдред вздернула Полин на ноги и сильно хлестнула ее по лицу. Полин выругалась, вцепилась Милдред в волосы, Милдред ударила еще раз, отбросив Полин к стене, после чего та качнулась вперед и нарвалась на следующий удар по губам. Полин заверещала, как дикая птица, бросилась на Милдред, а Шили пытался вклиниться между ними. Кенрик оглянулся, наблюдая за ними, а когда Шили попробовал разнять женщин, скомандовал:

– Держись от них подальше. Шили.

Шили проигнорировал приказание. Кенрик сделал несколько шагов в его сторону, и тут заговорил Кэссиди:

– Повернись, Хейни. Смотри на меня. Сегодня ты с Шили уже позабавился. Нынче вечером мой черед.

Тон Кэссиди был холодным, четким и беспрекословным, так что вся публика в зале уставилась на него. Битва Милдред с Полин завершилась, Полин всхлипывала, лежа на полу. Спан, не обращая внимания на Полин, дожидался, когда станут ясными планы Кэссиди. Все гадали, что сделает Кэссиди.

Кенрик выглядел обеспокоенным. Казалось, что Кэссиди как–то сам по себе протрезвел. Кенрику не понравилась твердая стойка Кэссиди на прямых ногах. Он лишь слегка поводил руками на манер пловца, так крепко сжав кулаки, что косточки пальцев были точно каменные.

– Ты гад, Кенрик, – сказал Кэссиди. – Ты дешевый гад.

– Ну, Джим, не надо нам неприятностей.

– Мне надо.

– Только не со мной, Джим. Тебе не в чем законно меня обвинить.

Кэссиди чуть улыбнулся:

– Давай просто скажем, что ты мне не нравишься. А сегодня вечером ты особенно мне не нравишься. Меня огорчает известие, что ты избил Шили. Шили мой друг.

Милдред направилась к ним, встала, приблизив лицо к лицу Кэссиди, и объявила:

– Дело вовсе не в Шили, и ты это знаешь. Ты ревнуешь, и все. Просто–напросто ты ревнуешь.

– Тебя? – уточнил Кэссиди. – Это смешно.

– Неужели? – поддразнила она. – Так давай, покажи, как ты смеешься.

Вместо смеха он ткнул ей в лицо открытой ладонью и сильно толкнул. Милдред качнулась назад, рухнула на пол, потеряв равновесие, с громким стуком приземлилась, села, оскалила зубы и прошипела:

– Все в порядке, Хейни. Отделай его за это. Не позволяй ему так со мной обращаться.

На физиономии Кенрика появилось выражение человека, загнанного в ловушку. Но он смертельно хотел Милдред, и это желание выросло до таких пропорций, что полностью заслонило в его сознании все остальное. Он знал, что должен получить Милдред и, возможно, сейчас выпадал шанс ее завоевать. Кенрик втянул живот, расправил грудь, ринулся к Кэссиди, со всей силой нанес удар.

Кэссиди среагировал недостаточно быстро и получил прямо в челюсть удар правой. Опрокинулся на спину, наткнулся на столик, упал на него, Кенрик снова его ударил, потом схватил за ноги, прижал к столешнице, обошел вокруг столика, пнул по ребрам и прицелился для следующего пинка. Кэссиди скатился со стола, вскочил, попробовал защититься и не сумел. Кенрик прямым слева разбил ему рот, потом опять левой заехал по носу, а правой в голову. И Кэссиди снова упал.

Для Кенрика это был прекрасный, упоительный миг. Он убедился, что покончил с Кэссиди, и начал отворачиваться от него. Но краешком глаза заметил, что Кэссиди поднимается.

– Не дури, Джим, – предупредил он. – Окажешься в «скорой».

Кэссиди собрал во рту слюну с кровью, плюнул в лицо Кенрику, бросился, нанеся левой прямой удар в зубы, потом правой в висок. Кенрик вцепился в него, схватил обеими руками поперек туловища, сдавил, и оба свалились на пол. Катаясь вместе с Кэссиди по полу, Кенрик наращивал преимущество. Он пустил в ход всю силу могучих рук, вытесняя из Кэссиди воздух, пока тот не почувствовал боль и не начал задыхаться.

– Что, хватит? – улыбнулся Кенрик.

Кэссиди собирался кивнуть, но не смог довести кивок до конца – его голову прижимал подбородок Кенрика. Кенрик издал нечто среднее между стоном и вздохом и выпустил Кэссиди. Тот поднялся, увидел, что Кенрик встает, и позволил ему нарваться на прямой удар в глаз. От этого Кенрик очнулся и выпрямился, а Кэссиди нанес оглушительный удар правой, обрушившийся кузнечным молотом Кенрику в челюсть.

Кенрик пошатнулся и плашмя грохнулся на спину. Глаза его закрылись, он потерял сознание. Кэссиди смотрел на него несколько секунд, чтобы наверняка убедиться в победе, ухмыльнулся, потом тихо уплыл в мягкий белый туман и рухнул сверху.

 

Глава 4

В лицо Кэссиди плескали водой. Его перенесли в одну из не обставленных мебелью комнат над баром. Открыв глаза, он увидел встревоженные склонившиеся над ним лица. Ухмыльнулся, попробовал сесть. Шили посоветовал не торопиться. Тогда он изъявил желание выпить, и Спан протянул бутылку. Он сделал длинный глоток и, еще не закончив, заметил Милдред. Допил, глядя прямо на нее. Потом оторвался от пола и двинулся к ней:

– Убирайся отсюда ко всем чертям.

– Я отведу тебя домой.

– Домой? – тихо проговорил он. – Кто сказал, что у меня есть дом?

– Перестань, – сказала она, взяла его за руку. – Пошли.

Он оттолкнул ее руку:

– Держись от меня подальше. Я серьезно.

– Ладно, – бросила она. – Как хочешь.

Милдред повернулась, ушла, и он услыхал голос Шили:

– Это неправильно, Кэссиди. Это несправедливо.

Он взглянул на Шили:

– Ты–то тут при чем?

– Просто говорю, это несправедливо. Она старается шагнуть тебе навстречу.

– Расскажи мне об этом на следующей неделе.

Кэссиди отвернулся от Шили, сунул в рот палец и вытащил окровавленным. Начинала чувствоваться боль от ушибов. Ни к кому конкретно не обращаясь, он полюбопытствовал:

– Где мой друг Хейни?

Спан беспечно рассмеялся:

– Его к врачу повели.

Кэссиди ощупал свою челюсть.

– Знаете, – признал он, – этот жирный ублюдок здорово дрался.

Все пошли вниз по лестнице в бар. Кэссиди объявил, что вполне в состоянии выдержать еще одну выпивку.

Шили покачал головой:

– Думаю, тебе лучше на этом покончить. Мы отведем тебя домой.

– Я сказал, домой не собираюсь. – Он махнул Ланди, старик взглянул мимо него на Шили, продолжавшего отрицательно качать головой. – Кто назначил тебя моим опекуном?

– Я просто твой друг.

– Тогда окажи мне любезность, – попросил Кэссиди. – Отвали.

– Очень жалко, – посетовал Шили.

– Чего жалко?

– Что ты слепой, – пояснил Шили. – Ты попросту не способен видеть.

Кэссиди устало отмахнулся и повернулся к седовласому мужчине спиной. Ланди за стойкой бара наливал Кэссиди выпить. Ланди совершенно не волновало, что Кэссиди поднял сегодня в его заведении адскую бузу. В «Заведении Ланди» всегда поднималась адская буза. Драки и побоища были неотъемлемым атрибутом его профессии, а отказ от вмешательства стал одним из достоинств, снискавших Ланди особую популярность в прибрежном районе. Другое пользующееся особой популярностью качество заключалось в его готовности подавать спиртное и после того, как клиенты уже нагрузились. Он даже зарезервировал заднюю комнату для выпивки после «комендантского часа». Наливая сейчас Кэссиди, он хотел только получить от него тридцать центов за порцию хлебной водки.

Кэссиди выпил три порции и решил угостить всех и каждого. Повернувшись, чтобы предложить всем присутствующим выпить вместе, он увидел, что все ушли, кроме единственного клиента, сидевшего в дальнем углу зала.

Там она и сидела перед пустым стаканом. Смотрела в стакан, как на страницу книги, будто бы читала какой–то рассказ. Кэссиди направился к ней, стараясь припомнить имя. Дороти или как ее там… Дора. Он прикинул, не слишком ли пьян, чтоб вступить с ней в беседу. Встал, пошатываясь, глядя в центр стола, который как будто вертелся.

– Не могу вспомнить, как тебя зовут.

– Дорис.

– А, точно.

– Садись, – пригласила она, улыбаясь любезно, но отчужденно.

– Если сяду, засну.

– У тебя вид усталый, – подтвердила Дорис.

– Я пьян.

– И я тоже.

Кэссиди прищурился на нее:

– Ты не кажешься пьяной.

– Я очень пьяная. Я всегда знаю, когда очень пьяная.

– Это плохо, – заключил Кэссиди. – Значит, с тобой дело плохо.

Дорис кивнула:

– Да, я очень больна. Говорят, допьюсь до смерти.

Кэссиди потянулся за стулом, сшиб его, с трудом поставил и наконец уселся.

– Я тебя тут никогда раньше не видел, – сказал он. – Откуда ты?

– Из Небраски. – Она медленно подняла руку и ткнула в него пальцем. – С тобой что–то случилось. Все лицо разбито.

– Господи Иисусе! Ты где была? Разве не видела, что тут творилось?

– Какую–то возню слышала, – признала Дорис.

– Неужели не видела? Не видела драку?

Она опустила голову и посмотрела в пустой стакан. Кэссиди не сводил с нее глаз, а после долгого молчания произнес:

– Даже не знаю, как тебя понять.

Дорис грустно улыбнулась:

– Меня легко понять. Я просто больная, и все. Мне только одного хочется – выпивать.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать семь.

Кэссиди попытался скрестить на груди руки, но так и не сумел их приладить, просто свесил вниз, чуть подался вперед и сказал:

– Знаешь, ты ведь совсем молодая. Просто девчонка. Маленькая девчонка. Могу поспорить, весишь не больше девяноста.

– Девяносто пять.

– Ну вот, – продолжал он, стараясь припомнить, о чем говорил, пытаясь пробиться сквозь стену опьянения. – Молодая, маленькая, и это стыдно.

– Что стыдно?

– Пить. Не должна ты так пить. – Он медленно поднял руку, попробовал сжать кулак, чтобы стукнуть по столу. Рука вяло шлепнулась на стол, и он спросил: – Хочешь выпить?

Дорис кивнула.

Кэссиди оглядел зал в поисках Ланди, но бармена нигде не было видно. Он подумал, что тот в задней комнате, встал из–за стола, кликнул Ланди по имени, сделал несколько шагов, упал на колени и пробормотал:

– Ох, Господи Иисусе. Я совсем ослаб.

Ощутив на плечах руки Дорис, Кэссиди понял, что она силится поднять его с пола, попытался встать, но колени опять подогнулись, и Дорис повалилась с ним вместе. Они сидели на полу и смотрели друг на друга. Она дотянулась, взяла его за руку, оперлась на него, поднялась. Потом постаралась поднять его, и на сей раз они справились, очень медленно встали, как загнанные задыхающиеся животные, ошеломленно блуждающие в дымном лесу. Кэссиди закинул руку ей на плечи, она согнулась под его тяжестью, и они побрели через зал к выходу.

Вышли на улицу в тихую тьму, царившую в половине третьего ночи, с реки на них плыл туман. Где–то на пирсах были огни, шум, на каких–то баржах, стоявших посередине реки, царила оживленная суета. Полисмен на прибрежной стороне Док–стрит глянул на них, нахмурился, сделал несколько шагов, а потом решил – это всего–навсего пара пьяниц, черт с ними.

Тротуар кончился, и они пошли по булыжнику очень аккуратно, словно каждый шаг вперед превращался в проблему, требующую изучения, очень осторожного, очень медленного подхода. Было крайне важно держаться на ногах, не впасть в бессознательное состояние, продолжать переход улицы. Для них это было не менее важно, чем для лосося в нерест идти в тихую заводь, борясь с течением. Не менее важно, чем неумолимая тяга раненой пантеры к воде. Отравленные и ослабленные алкоголем, они превратились в какие–то сгустки животной субстанции, лишенные мыслей и чувств, в тела, которые только двигались, двигались, стараясь пережить ужасную переправу с одной стороны улицы на другую.

Посреди дороги они вновь упали, и Кэссиди удалось ее подхватить, не дав удариться головой о булыжник. По ее лицу проплыл слабый свет уличного фонаря, и он увидел, что оно лишено всякого выражения. Взгляд ее глаз казался безнадежно, неизлечимо мертвым, в нем не было и намека на желание излечиться.

Он вступил с ней в борьбу, и они снова встали, двинулись по пути, не имеющему направления, то в одну сторону, то в другую, возвращаясь назад, кружа, отступая и наступая, в конце концов перебрались на другую сторону и тяжело привалились к фонарному столбу.

Пока они там отдыхали, сырой воздух с реки оживил их немного, так что им удалось посмотреть и припомнить друг друга.

– Что мне требуется, – сказал Кэссиди, – так это еще выпить.

Взгляд Дорис ожил.

– Давай купим выпивку.

– Пойдем назад к Ланди, – предложил он, – и выпьем еще.

Но тут она вдруг задрожала, и он ощутил, как рядом с ним бьется в ознобе нежное, хрупкое тело, почуял ее лихорадочное старание не упасть еще раз, поддержал и сказал:

– Я с тобой, Дорис. Все в порядке.

– Я, наверно, пойду домой. Мне надо идти домой?

Он кивнул:

– Я тебя отведу.

– Не могу… – начала она.

– Чего не можешь?

– Не могу вспомнить адрес.

– Постарайся вспомнить. Если будем тут слоняться, приедет полицейский фургон и дело кончится в каталажке.

Дорис пристально смотрела на поблескивающий под фонарем булыжник. Опустила голову, прикрыла рукой глаза. И через какое–то время ей удалось вспомнить адрес.

К пяти утра с северо–востока налетела буря с грохочущим дождем и ветром, обрушилась на весь город, кажется сосредоточив ярость на прибрежном районе. Река бурлила, расплескивалась, бешеные волны накатывались на пирсы, порой перемахивали через те, что пониже, оставляя клочья пены на середине Док–стрит. Рушились ослепляющие убийственные каскады дождя, точно с неба сыпались миллиарды заклепок. Вся деятельность в ларьках вдоль Док–стрит и Франт–стрит, на стоянках грузовиков дальше по Делавэр–авеню прекратилась, люди бежали в укрытия, зная, что нынче работы не будет.

Яростный шум дождя разбудил Кэссиди, он сел и мгновенно сообразил, что спал на полу. Призадумался, что он делает на полу. Потом пришел к выводу о несущественности своего местонахождения, ибо чувствовал себя как нельзя хуже. В голове было ощущение, будто некто, не испытывающий к нему любви, воткнул в мозг через глаза трубки и льет туда раскаленный металл. Желудок, похоже, упал до колен. Каждая нервная клетка в его организме испытывала смертельную боль разного рода. Случай, конечно, прискорбный, сказал он самому себе, перевернулся на бок и снова заснул.

Около половины одиннадцатого опять проснулся и услышал дождь. В довольно темной комнате было все же достаточно света, чтобы разглядеть окружающее. Кэссиди протер глаза и задался вопросом: Господи помилуй, что он делает в комнате, которую никогда раньше не видел? Потом, поднявшись с пола, заметил спящую в постели Дорис. И вспомнил, как она отключилась в каком–то закоулке, как он принес ее сюда, уложил на кровать, а потом отключился сам.

Он еще раз оглядел комнату. Она была очень маленькой, ветхой, но пахло здесь чистотой, одна дверь вела в ванную, другая – в крошечную кухню. Он решил, что сначала ему нужно в ванную. Выйдя оттуда, чувствовал себя немного лучше. На туалетном столике лежала пачка сигарет, спички, он закурил и пошел на кухню, думая о горячем кофе.

На кухне оказались часы. Кэссиди глянул на циферблат и испустил стон, осознав, что уже слишком поздно идти на работу. А потом вспомнил – сегодня воскресенье. И не только – из–за разбушевавшегося урагана улицы и дороги пришли в непригодное для езды состояние. Выглянул в кухонное окно, как будто посмотрел в иллюминатор затонувшего корабля. Канонада дождя гремела со всех сторон, и он сообщил себе, что в такой день хорошо находиться под крышей.

Мирно усевшись за кухонным столом, наслаждаясь сигаретой, ждал, когда вскипит кофе. Увидел на полке рядом с плитой несколько книжек, встал, просмотрел корешки и, читая названия, легонько прикусил нижнюю губу. Все это были руководства по самостоятельному избавлению от алкогольной зависимости. Открыв одно, обнаружил на полях пометки. В почерке явно присутствовали осмысленность, целенаправленность, толкающие на лихорадочные усилия. Но к середине книжки пометки стали попадаться все реже, а страницы заключительных глав оказались нетронутыми.

Кофе вскипел, он налил себе чашку, поморщился, когда горячая черная жидкость обожгла рот. Но ему полегчало, он допил до конца и налил вторую чашку. Теперь стало гораздо лучше, тяжелый металлической груз в голове испарился. Принявшись за третью чашку, Кэссиди услышал в комнате ее шаги, потом стук закрывшейся двери ванной и шум текущей из крана воды.

Это был хороший звук. Сильный, живительный звук льющейся в ванну из крана воды. Возможно, она поступает так каждое утро. Приятно знать, что она каждый день принимает ванну. Большинство обитателей портового района пользуются дешевым одеколоном, мажут под мышками разными кремами, но редко моются в ванне.

Он закурил вторую сигарету, выпил еще кофе. Сидел, слушал смешанный шум бури на улице и плеска воды в ванной. В душе жило уверенное чувство приятной надежды, абсолютно не связанное с рассудком, полностью успокаивающее, уютное ощущение. Просто приятно быть здесь. У кофе и у табака отличный вкус.

Потом он услышал, как дверь ванной открылась, женщина прошагала по направлению к кухне и появилась на пороге. Он приветствовал Дорис улыбкой. Она была причесана, в чистом платье простого покроя, бледно–желтом, хлопчатобумажном.

Она улыбнулась в ответ и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Оживаю, – кивнул он.

– Я приняла холодную ванну. Это мне всегда помогает.

Подошла к плите, налила себе чашку кофе, принесла к столу. Подняла чашку, поморщилась, опустила и посмотрела на Кэссиди:

– Где ты спал?

– На полу, – с особым ударением сообщил он, чтобы у нее наверняка не возникло ошибочной мысли. Но потом понял, что она думает не об этом, в ее глазах была только забота о нем.

– Ты, наверно, совсем закоченел. И должно быть, почти не спал.

– Отключился, как лампочка.

Сочувствие в ее глазах не исчезло.

– Ты действительно хорошо себя сейчас чувствуешь?

– Прекрасно.

Она сосредоточилась на кофе. Сделав несколько глотков, спросила:

– Хочешь выпить?

– Черт возьми, нет, – объявил Кэссиди. – Даже слова этого не упоминай.

– Не возражаешь, если я выпью?

Он хотел было сказать, что не возражает, конечно, не возражает, с чего бы ему возражать. Но губы почему–то одеревенели, глаза помрачнели, взгляд стал серьезным, отцовским. И он спросил:

– Тебе в самом деле нужно?

– Ужасно.

– Попробуй обойтись, – с нежной мольбой улыбнулся он.

– Не могу. Я правда не могу обойтись. Мне надо прийти в себя.

Он внимательно ее разглядывал, наклонив голову:

– Ты давно начала в этот раз?

– Не знаю, – сказала она. – Никогда не считаю дни.

– Хочешь сказать, недели, – поправил Кэссиди. И устало вздохнул: – Ладно, давай. Даже если веревкой свяжу, все равно тебя не остановлю.

Она слегка откинулась назад, с детской серьезностью глядя на него:

– Почему тебе хочется меня остановить?

Он открыл было рот, но обнаружил, что ему нечего сказать, уставился в пол и услышал, как она встала из–за стола и пошла в спальню. Думая о происходящем в спальне, он мысленно видел, как она целенаправленно идет к бутылке, жутко спокойно, тихо поднимает ее, вступая в отвратительное содружество с виски. Он видел, как бутылка поднимается к ее губам, потом губы встречаются с горлышком, словно виски живое и занимается с ней любовью.

Кэссиди содрогнулся, и в глубине сознания возник образ бутылки как гнусного фантастического существа, которое манит Дорис, берет в плен, наслаждается, выпивая из ее тела сладкий жизненный сок и вливая в нее мерзость. Он видел в алкоголе нечто ядовитое, целиком ненавистное и совсем беззащитную в его хватке Дорис.

Потом в голове у него затуманилось, взгляд стал невидящим, он медленно встал из–за стола и минуту просто стоял, абсолютно не зная, что собирается сделать. Но когда шагнул к спальне, в походке была непреклонность, когда вошел, решимость окрепла. Он шел к Дорис, стоявшей лицом к окну с запрокинутой головой и поднесенной к губам бутылкой.

Кэссиди вцепился в бутылку, стиснул, поднял высоко над головой, а потом изо всех сил швырнул об пол. Она грохнула, взорвалась, осколки стекла вместе с виски разлетелись серебристо–янтарными брызгами.

Стояла тишина. Он смотрел на Дорис, она – на битое стекло на полу. Тишина длилась почти минуту.

Наконец она посмотрела на Кэссиди и проговорила:

– Не пойму, зачем ты это сделал.

– Чтобы тебе помочь.

– Почему тебе хочется мне помочь?

Он подошел к окну, уставился на потоки дождя:

– Не знаю. Пытаюсь сообразить.

И услышал, как она сказала:

– Ты мне не можешь помочь. Ничего не сможешь сделать.

Дождь хлестал в окно, сверкал и клубился, стекая по стене дома на другой стороне переулка. Кэссиди хотел что–то сказать, но особых идей не нашлось. Он смутно гадал, не на целый ли день зарядил дождь.

И услышал, как Дорис твердит:

– Ничего сделать не сможешь. Совсем ничего.

Кэссиди смотрел в окно, в просвет между домами напротив через переулок. Просвет тянулся до Док–стрит и дальше, ему было видно почерневшее от дождя небо над рекой. И он услышал, как Дорис рассказывает:

– Три года. Я пью три года. В Небраске у меня были муж и дети. У нас была маленькая ферма. Несколько акров. Мне не нравилась ферма. Я всем сердцем любила мужа, но ферму ненавидела. Не могла спать по ночам, много читала и много курила в постели. Он говорил, курить в постели опасно.

Кэссиди очень медленно повернулся, увидев, что она сейчас одна, наедине с собой, разговаривает вслух сама с собой.

– Может, я делала это нарочно, – говорила она. – Не знаю. Если бы только Бог с небес мне сказал, что я не нарочно это делала… – Она поднесла к губам пальцы, словно пыталась зажать себе рот, остановить вылетающие слова, но губы продолжали двигаться. – Не знаю, нарочно ли я это делала. Не знаю. Знаю только, как сильно я ненавидела ферму. Я никогда не жила на ферме. Не могла привыкнуть. И в ту ночь я курила в постели, а потом заснула. А когда очнулась, меня нес на руках мужчина. Я увидела много людей. Я увидела дом в огне. Я смотрела, искала детей и мужа и не видела их. Как я могла их увидеть, если они были в доме? Видела только горящий дом. – Тут глаза ее закрылись, и он знал, она вновь это видит. – Все были очень ко мне добры. Родные и все друзья. Но это не помогало. Делалось только хуже. Однажды ночью я перерезала себе вены. В другой раз пыталась выпрыгнуть из окна больницы. А после этого вышло так, что мне дали выпить. В первый раз я почувствовала вкус спиртного. У него был хороший вкус. От него все горело внутри. Горело.

Она села на край кровати, глядя в пол.

Кэссиди начал расхаживать взад–вперед, сложив за спиной руки, стискивая и крутя пальцы, думая обо всем этом. Обо всех жертвах алкогольной зависимости. О том, до чего они допиваются и по какой причине.

Потом посмотрел на Дорис. И все мысли вылетели у него из головы. Он видел чистоту, доброту, нежное очарование Дорис, мягкую, кроткую невинность Дорис, вместе с тем источавшей какое–то могучее сияние добродетели. Он чувствовал ту же боль, как при виде искалеченного ребенка. И мгновенно преисполнился огромным желанием помочь Дорис.

Но не знал, что делать. Не знал, с чего начать. Смотрел, как она сидит на краю постели, безжизненно опустив на колени маленькие белые руки, с поникшими плечами, словно заплутавший в лабиринте ребенок.

Он произнес ее имя, она подняла голову, взглянула на него. В глазах была жалобная мольба. Он за долю секунды сообразил, что она вымаливает другую бутылку, но тут же отогнал эту мысль, не желая поддаваться. Боясь уступить ей. Он быстро пробормотал:

– Тебе это не нужно.

И вдруг понял, что ей нужно, что он сам давно искал и нашел наконец в мягко сияющей чистоте ее присутствия. Шагнул к ней с нежной улыбкой. Взял за руку. В этом прикосновении не было ничего физического. Поднес руку к губам, поцеловал кончики пальцев, и это было как легкий вздох. Она смотрела на него с каким–то пассивным ожиданием, а когда он ее обнял, глаза Дорис стали медленно открываться от изумления.

– Ты хорошая, Дорис, – сказал он. – Ты такая хорошая.

Дорис совсем широко открыла глаза. Сначала в них было лишь удивление от открытия, что она оказалась в его объятиях. Потом она ощутила успокоительное тепло его груди, надежную близость, чистую нежность в глазах и в прикосновении. Пришло чувство покоя, приюта и ласковой, мягкой защиты. Без слов, только взглядом ей удалось передать свое чувство Кэссиди. Он улыбнулся и обнял покрепче.

Потом чуть приподнял ей голову и наклонил свою, видя, как медленно закрываются серые глаза в счастливом умиротворенном сознании искренности и честности этого момента, в ожидании приближения его губ. Они мягко приблизились, мягко коснулись ее губ, продолжали касаться, когда ее руки легли на широкие плечи, ладони прижались к тугим сильным мускулам плеч.

Казалось, они, не двигаясь, плывут назад к постели, падают, не разомкнув мягко сомкнутых губ, тела разогревает мягкое тепло, и происходит то, что должно было произойти.

Все теплей и теплей. Доброе тепло. Благословенное тепло, говорил себе Кэссиди. Потому что это правда. Потому что о похоти не было речи. Желание было прежде всего духовным, плоть ощущала то же самое, что чувствовал дух.

Физическим это было лишь потому, что чувство имело физическое выражение. Но нежность намного превосходила страсть. Она смущенно покусывала губы, безмолвно пытаясь сказать, что стыдится своей наготы, он склонился и поцелуями разогнал стыд. Она водила губами по его губам, словно молча говоря: я тебе благодарна, спасибо, теперь не стыжусь, только счастлива, просто счастлива, пусть все будет.

Он поднял голову, посмотрел на нее, увидел крошечную грудь, тонкие руки, младенческую гладкость кожи. Все мягкое, светлое, деликатное, как стайка бледных цветочных лепестков. Мягкие, едва заметные изгибы тела, прозрачность, почти худоба. Именно эта хрупкость и беззащитность пробудила в Кэссиди желание ласкать ее, передать ей часть своей силы.

Потом, положив ей на грудь руку, он почувствовал, что желание разгорается и она говорит без слов: прошу тебя, пусть все будет сейчас. Он знал, что готов, и очень радовался тому, что должно было произойти. И теперь все началось с мягкого, очень мягкого, почти нежного приближения. Потому что она была хрупкой. Нельзя было причинять ей боль. Ни малейшей боли или неудобства, ничего даже близко похожего на борьбу. Он нес ей дар, чудесный, ничем не запятнанный дар, и она, принимая, вздохнула. Еще раз вздохнула. И снова, и снова, и снова.

Он слышал вздохи. И ничего больше. За стенами дома на улицах портового района бушевал шторм, его свирепые звуки рвались в уши Кэссиди. А он слышал лишь тихие вздохи Дорис.

* * *

Позже, днем, непогода достигла такой силы, что небо почернело, город съежился в страхе под грохочущими потоками. Казалось, корабли на реке жмутся к докам, словно ища укрытие. Глядя в окно на дома в переулке, Кэссиди видел только поблескивающие смутные очертания темных соседних стен. Он улыбнулся дождю и велел ему продолжаться. С удовольствием лежал в постели, глядя на льющийся дождь, с удовольствием слушал его шум – сердитый, как бы слегка огорченный, потому что дождю не удавалось добраться до Кэссиди.

Дорис была на кухне. Предложила что–нибудь поесть и настояла, что приготовит обед сама. Она посулила Кэссиди очень хороший обед.

Он поднялся с кровати, пошел в ванную. Посмотрел в зеркало и решил привести себя в порядок к обеду с Дорис. Нашел в аптечном шкафчике маленькую изогнутую бритву для женщин. Сперва было трудновато, но постепенно он выскреб лицо, избавившись от щетины. Потом наполнил ванну тепловатой водой, погрузился и посидел какое–то время, говоря себе, что уж очень давно не видел ничего, близко похожего на дом.

Он посчитал совершенно естественным воспользоваться расческой Дорис и лосьоном для освежения выбритой кожи. Казалось невероятным, что до вчерашнего вечера он не знал о существовании Дорис.

Потом, войдя в спальню и одеваясь, он сообразил, что должен был знать. Почему–то он должен был знать, должен был ждать появления в своей жизни Дорис. Он сказал себе, что ждал, надеялся и страдал от надежды. И вот это произошло. На самом деле. Вот она, здесь, на кухне, готовит ему обед.

Он услыхал сообщение Дорис, что обед готов, вышел на кухню, увидел аккуратно накрытый стол, почуял приятный запах настоящей домашней еды. Жареный цыпленок. Она испекла бисквиты, открыла банку оливок. Стоя у плиты, слегка улыбнулась и проговорила:

– Надеюсь, что вкусно.

Кэссиди шагнул к ней, обнял и сказал:

– Ты знала, что я голоден, пошла и приготовила мне обед.

Она не находила ответа и неопределенно пожала плечами:

– Ну конечно, Джим. Почему бы и нет?

– Знаешь, что это для меня значит?

Дорис застенчиво опустила голову.

Он взял ее за подбородок, чуть–чуть приподнял, договаривая:

– Чертовски много. Больше, чем я могу объяснить.

Она коснулась его плеч кончиками пальцев, посмотрела снизу вверх, и глаза ее расширились от изумления. Едва шевеля губами, шепнула:

– Слушай дождь.

– Дорис…

– Слушай, – повторила она. – Слушай дождь.

– Ты мне нужна, Дорис.

– Я? – автоматически переспросила она.

– Ты мне нужна, – сказал он. – Я хочу быть с тобой. Здесь. Я хочу, чтобы всегда так было. Ты и я.

– Джим, – пробормотала она, глядя в пол, – что я могу сказать?

– Скажи: хорошо.

Она по–прежнему смотрела в пол:

– Конечно, хорошо. Просто… шикарно.

– Но по правде ведь не шикарно, да? Ведь по–твоему все не так.

Она подняла руки, стиснула виски пальцами:

– Пожалуйста, Джим. Потерпи. Я стараюсь подумать.

– О чем? Что тебя беспокоит?

Она хотела отвернуться. Он развернул ее назад, и она сказала:

– Это нечестно. У тебя есть жена.

Он удержал ее за руки:

– Слушай, Дорис. Просто смотри на меня и слушай, дай мне сказать. Я с женой никогда и не жил. Я, конечно, женат, но она не жена. Я скажу тебе, кто она. Это распутница. Дурная распутница. И я с ней покончил. Слышишь? Покончил. Я никогда не вернусь назад. Хочу остаться здесь, с тобой.

Дорис положила голову ему на грудь. И ничего не сказала.

– Отныне, – сказал Кэссиди, – ты моя женщина.

– Да, – выдохнула она. – Я твоя женщина.

– Правильно, – заключил он. – Договорились. Теперь давай сядем и поедим.

 

Глава 5

Ночью ветер резко переменился, отогнал тучи от города, утром улицы были сухими. Кэссиди был обязан явиться в депо к девяти и быстро проглатывал на завтрак кофе с тостом, жалуясь Дорис на ужасное обращение компании с водителями, которых заставляют приходить за два часа до первого рейса. Компания, сообщил он, зарабатывает себе на хлеб, рассчитывая, что водители будут ремонтировать автобусы, убирать в депо, выполнять всю дурацкую работу, не имеющую никакого отношения к вождению автобусов. Но жалобы были несерьезными. Типичное понедельничное ворчанье. Он все высказал, Дорис кивнула, соглашаясь с его точкой зрения, и Кэссиди напрочь это позабыл, приготовившись к дневной работе.

В дверях перед самым уходом спросил о ее планах на день. Она замешкалась с ответом, и он заявил, что его не волнуют ее занятия, пока она держится в стороне от бутылки и от «Заведения Ланди». Она обещала слушаться его приказов, заметив, что, может быть, стоит пройтись по Маркет–стрит, вдруг ей подвернется место за прилавком какого–нибудь универмага. С этого момента, сказал он, ей нечего беспокоиться о работе. Отныне, сказал он, ей вообще не о чем беспокоиться. Поцеловал ее, а в дверях обернулся и послал воздушный поцелуй.

По дороге к остановке трамвайчика на Арч–стрит Кэссиди проходил мимо лавочки, где работал Шили. Заметив мелькнувшую в витрине седую голову, решил заглянуть, пожелать Шили доброго утра. По какой–то неизвестной причине ему очень хотелось поболтать с Шили, хоть он не имел ни малейшего представления, о чем пойдет речь.

Шили хлопотал над новой партией моряцких свитеров и рабочих брюк, стоял высоко на лестнице, раскладывал товар на верхней полке. Услыхав голос Кэссиди, немедленно стал спускаться, не глядя на него. Вышел из–за прилавка, озабоченно положил руки ему на плечи и сказал:

– Господи Боже мой, где ты был? Я вчера целый день ждал у Ланди. Думал, хоть забежишь рассказать, что стряслось.

Кэссиди пожал плечами:

– Ничего не стряслось.

Шили отодвинулся, чтобы получше его разглядеть:

– Мы знаем, что ты не вернулся домой. Спросили Милдред, она сказала, ты не появлялся.

Кэссиди отвернулся, пошел к боковому прилавку и стал разглядывать разложенные в витрине солнечные очки. Положил на прилавок руки, низко нагнулся и объявил:

– Я был с Дорис.

И принялся ждать, а через какое–то время услышал слова Шили:

– Теперь все складывается. Мне следовало бы знать, что выйдет в итоге.

Кэссиди оглянулся, посмотрел на Шили и спокойно спросил:

– Ну и что тут такого?

Шили не отвечал, пристально глядя в глаза Кэссиди, словно желая проникнуть в сердцевину его души.

– Ладно, – сказал Кэссиди, – послушаем скорбную песню.

Седовласый мужчина скрестил на груди руки, уставился вдаль за плечо Кэссиди и произнес:

– Оставь ее в покое, Джим.

– Это еще почему?

– Она беспомощная, больная девушка.

– Знаю, – заявил Кэссиди, – и потому не оставлю. Как раз поэтому останусь с ней. – Он не собирался полностью излагать свои планы, но сейчас, когда Шили бросал ему вызов, принял его и отважно провозгласил: – Не хочу возвращаться к Милдред. Больше не буду жить с Милдред. Я остаюсь с Дорис.

Шили шагнул к лестнице, оглядел верхнюю полку, где лежали рубашки и рабочие брюки. Взгляд его был оценивающим, раскладка в конце концов удовлетворила его. Все еще глядя вверх на товар, он спросил:

– Почему бы тебе не пойти еще дальше? Если собираешься помогать всем несчастным созданиям на свете, почему не открыть миссию?

– Иди к черту, – бросил Кэссиди и пошел к дверям.

– Подожди, Джим.

– Нечего ждать. Я пришел пожелать тебе доброго утра, а ты мне шпильки суешь.

– Ты пришел не желать доброго утра. – Шили догнал его у дверей и не позволил открыть. – Ты пришел потому, что нуждаешься в одобрении. Ты хотел от меня услышать, что правильно поступил.

– От тебя? Я хотел от тебя услышать? – Кэссиди попытался саркастически улыбнуться, но только оскалился. – Почему это ты стал такой важной персоной?

– Потому что стою в стороне от всего, – объяснил Шили. – Совсем не участвую в шоу. Просто единственный зритель, сижу на балконе. Поэтому вижу полную картину. Могу рассмотреть под любым углом.

Кэссиди нетерпеливо скривился:

– Не разводи тягомотину. Скажи прямо.

– Хорошо, Джим. Скажу со всей прямотой, на какую способен. Я всего лишь медленно догнивающий, потрепанный придурок. Но одно во мне живет, работает, держит меня в строю. Это мои мозги. Мои мозги, и только мозги, советуют тебе держаться подальше от Дорис.

«Начинается», – мысленно сказал Кэссиди, обращаясь к стенке.

– Теперь начнешь проповедовать.

– Проповедовать? Я? – рассмеялся Шили. – Только не я, Джим. Кто угодно, только не я. Я давно растерял понятия о моральных ценностях. Нынешнее мое кредо опирается на простую арифметику, ни на что больше. Все мы можем выжить и отлично справиться, умея прибавить один к одному и получить два.

– Какое отношение это имеет ко мне и к Дорис?

– Если ты не оставишь ее в покое, – сказал Шили, – она не выживет.

Кэссиди отступил на шаг, прищурился:

– Слушай, Шили, спустись на землю. Сойди с небес.

Шили снова скрестил на груди руки, прислонился к прилавку.

– Джим, – продолжал он, – до вчерашнего вечера я никогда не встречал этой девушки. Только, сидя за столиком, наблюдал, как она выпила первую порцию. И мне все стало ясно. Дорис требуется одно – виски.

Кэссиди глубоко вздохнул, топнул и объявил:

– Тебе надо снять офис. И вывесить табличку: меня зовут доктор Шили, за пять баксов я вас научу, как испоганить себе жизнь.

– Я никого ничему не могу научить, – возразил Шили. – Могу только показать то, что у тебя перед глазами.

Он взял Кэссиди под руку и подвел к витринному окну. За окном была булыжная мостовая, узкая, пыльная, кривая, замкнутая покосившимися ветхими стенами многоквартирных домов. Воздух был серым от бензиновой копоти портового района.

– Вот, – сказал Шили. – Это твоя жизнь. Моя жизнь. Никто нас сюда не затаскивал. Мы сами сюда притащились. По собственному желанию. Надо только знать, что именно этого мы желали, и нам будет вполне уютно. Как свиньям, которые лезут в грязь, потому что там нету кочек, мягко…

– Гнусно, – подхватил Кэссиди, – и мерзко. С меня хватит. Я вылезаю.

Шили вздохнул, опечаленно покачал головой:

– Снова мечты. Я здесь уже восемнадцать лет и слышал тысячи всякий мечтаний. И все одинаковые. Я вылезаю. Я выкарабкиваюсь. Беру ее за руку, и мы вместе найдем дорогу. Сияющую дорогу ввысь.

Кэссиди устало махнул рукой и сказал:

– Что толку? Бесполезно с тобой разговаривать.

Повернулся спиной к Шили, пошел к дверям, открыл и вышел. Он был сердит на себя за то, что зашел в лавку и позволил этому алкоголику выступить в роли советчика. Но был в равной мере доволен сознанием, что полностью отверг его точку зрения. Он объявил себе, что и в дальнейшем будет отвергать подобные рассуждения, преодолевать их, бежать от них и держаться подальше. Может быть, в этой связи разумно держаться подальше от Шили. И, безусловно, он будет держаться подальше от «Заведения Ланди».

Кэссиди словно укладывал свои планы на краю трамплина, давал чуть–чуть покачаться, сгребал в охапку и выпускал из рук. Планы хорошие, он это знает, и они парили у него в душе. Он видел, как они вместе с Дорис укладывают чемоданы и уезжают от застоявшейся серой воды. Перебираются куда–нибудь в верхнюю часть города в один из новых кварталов с недорогим жильем, где перед каждым маленьким домиком есть крошечная зеленая лужайка. Он попросит у автобусного начальства прибавки. Ему наверняка не откажут. Он определенно заслуживает прибавки, а как раз сейчас более или менее припер начальство к стене. Водители то и дело злятся и увольняются, недавно компания потеряла двух хороших шоферов. Он остался единственным, на кого можно по–настоящему положиться. Дело может дойти до шестидесяти в неделю, это уже довольно приличная сумма, так что все в полном порядке.

Единственное, что беспокоило Кэссиди, – это возможный скандал с Милдред. Однако есть шанс откупиться от нее, расплачиваться по частям, пока он не получит развод и не покончит с этим. А если подумать, то есть вероятность совсем избежать финансовых затрат, при условии что по счетам заплатит Хейни Кенрик. А все шансы за то, что Хейни возьмется за это с большой охотой.

Он дошел до конца узкой боковой улочки, свернул на Франт–стрит и направился к Арч. Впереди через несколько кварталов улица была забита ранними утренними грузовиками, но здесь, вдоль рваной шеренги убогих заброшенных строений и пустых домов, еще было пусто и тихо. Из–под сломанного забора выскочил кот в погоне за крысой, и Кэссиди остановился на миг, следя за охотой. Крыса была почти такой же крупной, как ее преследователь. Она очень старалась не попасться, но на другой стороне улицы несколько растерялась, забилась меж грудами кирпичей. Кот метнулся туда, припал к земле у стены, готовясь прыгнуть на крысу.

Больше Кэссиди ничего не увидел, ибо в этот момент почувствовал, как что–то летит на него, почти услышал, словно воздух вокруг его головы вдруг уплотнился и загустел. Он автоматически чуть шевельнул головой, слыша свист и шипение, и увидел пронесшийся мимо прямоугольный предмет. Увидел, как кирпич разбивается о стену заброшенного склада, и немедленно пожелал узнать, кто его бросил.

И заметил Хейни Кенрика, шмыгнувшего в переулок. Первым побуждением Кэссиди было погнаться за Кенриком и закончить битву. События субботнего вечера должны были положить конец спору, но Хейни явно чувствовал необходимость продолжить разборку. Кэссиди сделал несколько шагов по направлению к переулку, потом остановился, пожал плечами и решил, что не стоит терять время. Хейни в любом случае должен знать, что был замечен, и, можно поставить сто к одному, больше не совершит подобных попыток.

Кэссиди продолжил путь к Арч–стрит. Выйдя на Арч, перешел дорогу и направился на восток к Второй улице, где на углу люди ждали трамвай. Солнце высоко стояло и жарко светило, днем наверняка будет пекло. Уже чувствовалась сила солнца, ослепительно бившего в витрины магазинов вдоль Арч–стрит. Кэссиди сообщил себе, что было бы чертовски разумно осмотреть задние покрышки автобуса. На прошлой неделе другой шофер выехал в жаркий день, еле–еле тащился по раскаленной дороге и получил прокол. Почти несчастный случай, а если в автобус перевернулся, было бы совсем плохо. Кэссиди торжественно повторил про себя: в такой жаркий день очень важно проверить покрышки. Он пересек Первую улицу, думая о покрышках, и тут кто–то окликнул его по имени.

Это был голос Милдред. Он увидел ее. Она стояла подбоченившись на другой стороне Арч, в юбке с блузкой и в туфлях на высоком каблуке. Некоторые из проходивших мимо мужчин оглядывались украдкой. Другие, похрабрее, останавливались на минутку, чтобы как следует посмотреть. Милдред представляла собой крупное пышное декоративное украшение на углу Арч и Первой улицы.

– Кэссиди! – прокричала она в полный голос, который, как реактивный снаряд, рассек спокойный монотонный шум раннего утра. – Иди сюда! Мне надо с тобой поговорить.

Он не шевельнулся, сказав себе, что поговорит с ней, когда будет хорошо себя чувствовать и подготовится.

– Ты меня слышишь? – кричала Милдред. – Иди сюда.

Кэссиди пожал плечами, решил, что вполне можно поговорить и сейчас, покончив с этим. Посоветовал себе отнестись ко всему как можно легче, не обращать внимания, не выходить из себя, что бы она ни сказала, как бы его ни обозвала. Будь похолоднее, велел он себе. Прямо как лед. Перешел улицу, приблизился и спросил:

– Что ты затеяла?

– Жду тебя.

– Ну?

Она выставила бедро, опершись на одну ногу:

– Хочу знать, где ты был.

– Позвони в справочную.

Она выпятила нижнюю губу и сказала:

– Ну–ка, слушай, ублюдок…

– Кругом люди, – напомнил он.

– Пошли они в задницу.

– Ну ладно, – согласился он. – Тогда скажем так: еще слишком рано.

– Не для меня, – объявила Милдред. – Для меня никогда не рано.

Она покрутила головой, оглядываясь вокруг, как он понял, в поисках молочной или какой–то другой бутылки, какого–нибудь тяжелого орудия.

– С этим покончено, – предупредил он. Она захлопала глазами:

– С чем покончено?

– С драками. С адскими побоищами. Со всем.

Милдред уставилась на него. На лице его было определенно написано, что все кончено, но она не поверила и, скривив губы, проговорила:

– Посмотрите–ка на него, сплошное спокойствие и порядочность. Кто водил тебя в церковь?

– Дело не в церкви.

– А в чем?

Он ничего не ответил.

Милдред шагнула к нему:

– Считаешь себя умником, да? Думаешь, будто чего–то добился? Так позволь мне сказать тебе пару вещей. Меня не так легко одурачить. У меня хорошее зрение, и я знаю, что происходит.

Она ткнула пальцем ему в грудь, потом толкнула обеими ладонями, принялась толкать снова, но он схватил ее за запястья и сказал:

– Перестань. Предупреждаю тебя, перестань.

– Пусти руки.

– Чтобы ты на меня бросилась?

– Я сказала – пусти. – Она попыталась освободиться. – Я тебе глаза выцарапаю. Физиономию разорву…

– Нет, не выйдет. – Непоколебимое смертельное спокойствие Кэссиди заставило Милдред прекратить борьбу, и, когда он выпустил ее руки, она не пошевелилась. – Я один раз сказал, – продолжал он, – ты услышала, вот и все. Разбегаемся.

– Слушай, Кэссиди…

– Нет. Говорить буду я. Слышишь? Я сказал: разбегаемся.

– Ты что, переезжаешь?

– В общем, да. Сегодня отработаю, приду на квартиру и соберу вещи.

– Вот так просто? – прищелкнула она пальцами.

– Вот так, – кивнул он.

Милдред долго не произносила ни слова. Только смотрела на него. Потом спокойно сказала:

– Ты вернешься.

– Думаешь? Сиди жди.

Она пропустила это мимо ушей:

– Чего ты хочешь, Кэссиди? Хочешь увидеть спектакль? Я должна разразиться слезами? Умолять тебя остаться? Упасть на колени? Чего тебе… – Она занесла кулак, секунду подержала его перед ним и уронила руку.

Он отвернулся, пошел было прочь, она метнулась за ним, схватила, повернула к себе.

– Прекрати, – сказал он. – Я сказал: это конец. Уже не починишь.

– Будь ты проклят, – прошипела она. – Разве я говорю, что хочу починить? Я хочу только…

– Чего? Чего?

– Я хочу, чтобы ты все выложил. Кто она?

– Дело не в этом.

– Врешь. – Милдред взмахнула рукой и в полную силу хлестнула его по лицу. – Врешь, погань. – Ударила еще раз, другой рукой вцепилась в рубашку, придержала, ударила в третий раз и провизжала: – Ублюдок поганый!

Он потер щеку и пробормотал:

– Люди смотрят.

– Пускай смотрят! – завопила она. – Пускай хорошенько посмотрят. – Бросила горящий взгляд на стоявших вокруг зевак и крикнула им: – Черт с вами!

Дородная женщина средних лет проговорила:

– Какой стыд! И позор.

– На себя посмотри, – ответила Милдред женщине, потом повернулась к Кэссиди. – Дело, конечно, во мне. Я бездельничаю. У меня дурные манеры, у меня дурное происхождение. Я просто хамка, юбка. Но у меня все равно есть права. Я знаю, что у меня есть свои права. – Она налетела на Кэссиди, вцепилась обеими руками в волосы, оттянула назад голову и прокричала: – Я имею право знать! И ты мне скажешь. Кто эта женщина?

Кэссиди схватил ее за руки, высвободился, отступил назад и сказал:

– Хорошо. Ее зовут Дорис.

– Дорис? – Она посмотрела по сторонам, потом перевела взгляд на Кэссиди. – Это ничтожество? Костлявая пьянчужка? – Глаза ее затуманились. – Господи Иисусе, так вот это кто. Это моя соперница?

Кэссиди умолял себя не ударить ее. Он знал: если ударить ее сейчас, можно все испортить. Крепко закусил губу и сказал:

– Я понял, что хочу жениться на Дорис. Дашь развод?

Милдред по–прежнему смотрела на него во все глаза.

– Дашь развод? – повторил он. – Отвечай.

И она ответила. Рванулась к нему и плюнула в лицо. Пока слюна стекала по щеке, он увидел, как Милдред поворачивается и уходит. Услышал, как люди переговариваются, кое–кто смеется, а один мужчина сказал:

– Ну и ну!

 

Глава 6

В трамвае, катившем по раскаленной колее вниз к автобусной станции, он сидел, глядя в пол, чувствовал себя озадаченным и гадал, почему озадачен. Дело с Милдред улажено, причем все вышло так, как и следовало ожидать. Безусловно, не стоило рассчитывать, что она примет это с любезной улыбкой, дружески хлопнет его по плечу, пожелает удачи и скажет, как было приятно с ним познакомиться. Реакция была типичной для Милдред, в тот момент Кэссиди не удивился и не понимал, почему удивлен сейчас.

Может быть, это не удивление? Если нет, тогда что? Может, просто хандра, спросил он себя. Не может у него быть хандры, тут нет смысла. Он должен быть счастлив. У него есть все причины для счастья. Положение сильно поправилось. Он открыл в себе что–то здоровое и достойное, решил сохранить и развивать это в себе и создать таким образом лучшую жизнь для себя и для Дорис.

Для себя и для Дорис. Не совсем правильно. Надо перевернуть. Для Дорис и для себя. Так лучше. Правильнее. Хорошее слово: правильно. Ему понравился вкус слова, и он повторил его про себя. Большими буквами «правильно» и подчеркнуть. Правильно, что он встретил Дорис. Правильно, что увидел в ней не просто алкоголичку, разглядел хорошую основу, почувствовал к ней влечение, не похоть и не соблазн, а медленное и неуклонное влечение благочестивого к святыне. И это правильно. Все его мысли, все планы, касающиеся Дорис и его самого, целиком и полностью правильные. Трамвайчик приближался к остановке, и он выбросил из головы инцидент с Милдред на углу улицы. Думал о Дорис и о себе, о правильности всего этого и чувствовал себя просто прекрасно.

Хорошее настроение усилилось, когда он вошел в депо и увидел автобус. Пошел в маленькую раздевалку, надел джемпер и провел почти час, осматривая покрышки, налаживая карбюратор, проверяя контакты. Поднял автобус домкратом, смазал трансмиссию, подтянул сцепление. Ползая на спине под автобусом, увидел, что нужны новые рессоры. Поговорил об этом с инспектором, инспектор похвалил его за усердие. Кэссиди отыскал в заднем чулане новые рессоры, поставил и вылез из–под автобуса с перепачканной маслом физиономией, со спокойным счастливым взглядом.

Умылся, надел чистую униформу. В зале ожидания клерк объявил пассажирам об отправлении утреннего рейса в Истон. Они торопливо пошли к автобусу, а Кэссиди стоял у двери и помогал им войти. Он им улыбался, они улыбались в ответ. Перед дамами старшего возраста он дотрагивался до фуражки и услышал, как одна из них сказала: «Какой вежливый. До чего же приятно, когда они любезны».

Он устроил своим пассажирам идеальную поездку в Истон. Не слишком быстро, не слишком медленно, просто идеально рассчитав скорость. Выигрывал время на широком хайвее, когда движение было не слишком оживленным, осторожно вел автобус по узкой извилистой дороге, граничившей с верхним течением Делавэра. Там были участки, где требовался опытный водитель: дорога резко шла вверх и внезапно ныряла вниз. И он продемонстрировал своим пассажирам что значит быть по–настоящему опытным водителем. По прибытии в Истон мужчина средних лет улыбнулся ему и сказал:

– Вы безусловно знаете, как надо водить автобус. Я в первый раз чувствовал себя в безопасности всю дорогу.

Этот человек как будто пришпилил ему на грудь яркую наградную ленту, и Кэссиди просиял от удовольствия. Он чувствовал, что держится прямее, грудь у него расширилась, плечи распрямились. Стоя и глядя, как его пассажиры выходят, он переживал нечто подобное давно прошедшим минутам, когда стоял рядом с большим четырехмоторным самолетом, уверенно и спокойно перелетев на нем океан и совершив образцовую посадку, стоял и смотрел, как выходят его пассажиры. Хорошее, надежное ощущение сделанной – и хорошо сделанной – работы.

Входя в здание истонского автовокзала, он обернулся и посмотрел на свой автобус. Он управляет прекрасным автобусом, компактным механизмом из передач, втулок, колес, который обеспечивает его работой, предоставляет возможность ежедневно трудиться и по–настоящему жить в этом мире. Он улыбнулся автобусу, окинув его благодарным любовным взглядом.

Днем было страшно жарко, слишком жарко для апреля и почти невыносимо душно. Но он не обращал на это внимания, уверяя себя, что день просто прекрасный. Из Истона в Филадельфию, круговой рейс, потом снова в Истон, часы текли быстро и гладко. Он солидно сидел за рулем, мысленно нежно беседовал со своим автобусом.

«Ну, давай–ка возьмем эту горку, давай–ка на сорока… Так, просто замечательно, а теперь поворот – легче – идеально… А теперь еще раз поворот. Здорово, парень, отлично справляешься, ты чертовски хороший автобус, великолепнейшая вещица на четырех колесах…»

Через ветровое стекло Кэссиди видел весеннюю зелень полей и холмов, яркую, желто–зеленую под солнцем. Один за другим до него долетали чудесные луговые ароматы, он различал запах жимолости, фиалок, терпкую свежесть листьев мяты. Восхитительные ароматы весны в долине Делавэра. Он смотрел на серебристое сияние сверкающей под солнцем реки на фоне ярко–зеленых склонов берега Джерси. Такие пейзажи всегда стараются изобразить на полотнах или заснять камерой. Но никто не способен видеть все это так, как он видит. Он видит все это так, что чувствует во рту вкус нектара. Ощущает все это с возвышенным и волнующим, полным, уверенным осознанием, что в конце концов и помимо всего прочего жить действительно стоит.

Это как бы вступало в благородное противостояние со всем отрицательным, грязным, испорченным, составляя самую суть надежды и тихой силы, спокойно отвергающей грязь и гниль на стенах многоквартирных домов, на булыжных мостовых портового района Филадельфии. Здесь, высоко на холмах и в долинах, смысл всего, чистый, светлый и безмятежный, заключался в стремлении вперед и ввысь, в тихом, но решительном утверждении, что на этой земле поистине есть сокровища, за которые не требуется платить, нужно лишь видеть, чувствовать, знать, что они означают.

Кэссиди смотрел на поля, на реку, на спокойный Делавэр. Тот же самый Делавэр, что течет через портовый район Филадельфии. У торговых причалов он грязный, издает вонь, которую называют «вшивым речным запахом». Казалось почти невозможным, что это тот же Делавэр. Словно эта река текла не только в другом месте, но в другом времени. Словно этот пейзаж в верхнем течении Делавэра отражал ход времени. Словно Делавэр между Филадельфией и Кэмденом принадлежал далекому, давным–давно умершему прошлому.

Все действительно умерло, сообщил себе Кэссиди. Для него лично это старая история, недостойная воспоминания. Это уже не улицы, а ряды булыжных могил, где похоронены они все, где заглохли все крики, ругань, стук ударов кулаками, звон бьющегося стекла. С этим покончено, это прошло, будет быстро забыто. Так бывает, когда проезжаешь мимо дохлой собаки на мостовой с вылезшими наружу кишками, на миг чувствуешь жалость, потом едешь дальше и все забываешь.

Ему не понадобится много времени, чтоб забыть «Заведение Ланди». Полин, Спана, Шили. И всех остальных. Он велел себе включить в этот список Милдред. Ладно, это очень просто. Всех, включая Милдред. Конечно, включая. Почему нет? Почему, черт возьми, нет? Включение Милдред доставило чистое удовольствие. Забыть Милдред – все равно что вырваться из шума, рева, ослепляющей жары бойлерной и очутиться в тихом месте на чистом, свежем воздухе.

Ибо Милдред принадлежит промежуточному периоду, вот и все. Промежуточному периоду падения, когда он сознательно опускался, яростно вышвыривая из своего существа все благородное. Он наказывал себя, глуша спиртное, и точно так же женился на Милдред в буйном безумном желании осквернить свою душу женитьбой на сквернословящей портовой шлюхе. Сам этот брак был издевкой, причудливым эпизодом, как на маскараде. Брачная церемония, тот самый момент, когда он назвал кольцо на палец Милдред, вспоминались как живо расцвеченная карикатурная обложка журнальчика ужасов. Сцену обрамляет пылающий балдахин, вместо пола – горящие угли. Там были подружки невесты в облегающих ярко–красных атласных нарядах, с рогами. Невесту отдавало замуж тощее ухмыляющееся чудовище, которое тыкало в жениха огромной трехзубой вилкой. Жених улыбался и просил чудовище продолжать, испытывая большое удовольствие.

Дорога впереди за ветровым стеклом поворачивала, выплыл склон холма и заслонил Кэссиди вид на реку. Холм усыпали одуванчики и маргаритки. Это был прелестный холм, и тут, подняв глаза вверх по склону, он увидел огромный рекламный щит с обращенным ко всем призывом пить виски определенного сорта.

В восемь сорок, когда Кэссиди завершил последний рейс из Истона, небо потемнело, взошла полная яркая луна. Выходя из трамвайчика на углу Первой и Арч, он ощутил мягкость вечера, почуял бриз, освежающий и очищающий воздух от удушливой жары, и решил, что неплохо было бы прогуляться с До–рис в парке.

Он направился к ее дому, думая, как они замечательно пообедают вместе. Вполне возможно, она приготовила ему еще один превосходный обед, а если нет, он ее поведет в хороший ресторан, а потом они пойдут в парк Фэрмаунт, пройдутся вокруг фонтана рядом с музеем Парквей. Погуляют, а когда устанут, сядут на скамеечку, наслаждаясь вечерним ветерком.

Но сперва, до обеда, он нальет в ванну воды, влезет и хорошенько намылится. Ему безусловно нужна ванна. Тело под шоферской униформой спеклось от пота и грязи. Он с наслаждением предвкушал ванну, потом бритье, потом чистую рубашку…

И прищелкнул пальцами, вспомнив, что вся его одежда и вещи находятся в спальне квартиры на втором этаже. Стал гадать, там ли в данный момент Милдред. Объявил себе, что не имеет значения, там она или нет. Он вправе, черт побери, забрать свою одежду. Только, может, она опять начнет драться, а ему этого определенно не хочется. Он сжал губы. В ее интересах не затевать очередную бузу. Черт возьми, лучше ей с ним не связываться. Есть предел его терпению по отношению к этой дрянной шлюхе. По правде сказать, он и так уже чересчур много вытерпел на углу улицы нынче утром. Если вечером она снова начнет, ей придется ходить в бинтах. Ладно, пускай начнет. Пусть будет дома и поджидает его. Пускай только начнет.

Он пошел быстрее, не сознавая, что правда надеется застать ее там затевающей что–то. Вошел в многоквартирный дом, сжав кулаки. Пронесся по темной лестнице, распахнул дверь, ворвался в квартиру.

Гостиная пребывала все в том же разгромленном состоянии. Либо Милдред устроила еще одну вечеринку, либо пальцем не шевельнула, чтобы убрать хлам трехдневной давности. Кэссиди пинком отшвырнул стул, прошел в спальню, направился к шкафу. И сразу остановился, глядя на пепельницу.

Пепельница стояла на столике у кровати. Он посмотрел на окурок сигары, лежавший в пепельнице. Потом взглянул на скомканные простыни, на валявшуюся на полу подушку.

Ну? – спросил он себя. Ну и что? В чем дело? Об этом и думать не стоит. Разумеется, он ни капли не сердится. Нет, конечно. Чего злиться? При нынешнем положении дел она имеет полное право делать все, что заблагорассудится, черт побери. Если ей хочется пригласить сюда Хейни Кенрика и прыгнуть в постель с этой жирной грязной свиньей, все в порядке. Если хочет, пускай занимается этим с Хейни каждый вечер. Пускай Хейни ей дарит подарки, дает деньги, всю белиберду, за которую пожелает платить.

Кэссиди отвернулся от постели, пошел к шкафу, велев себе поторапливаться, собрать вещи и выметаться к чертям.

Он открыл дверцу шкафа. Тот был пуст. Он стоял и хлопал глазами. В шкафу должны были быть три костюма, несколько брюк и несколько пар обуви. На верхней полке должны были лежать, как минимум, дюжина рубашек, столько же трусов, носки, носовые платки.

Ничего этого не было. Просто пустой шкаф.

Потом он увидел клочок бумаги, прицепленный к вешалке. Сорвал бумажку, уставился на написанные от руки строчки, прочел сообщение вслух: «Если хочешь забрать одежду, ищи в реке».

Кэссиди скомкал бумажку в кулаке, высоко поднял руку, швырнул комок об пол. Прицелился в дверцу шкафа, ударил, пробил, полетели щепки.

Круто повернулся и увидел дверцу другого шкафа, где хранилась ее одежда. Мрачно ухмыльнулся, пошел через комнату, обещая себе замечательно позабавиться, разорвав в клочья голыми руками все платья до единого.

Рывком открыл дверцу, но и этот шкаф был пуст. Зиял пустотой, смахивая на ухмыляющуюся над Кэссиди физиономию. И тут он заметил другой клочок бумаги, тоже прицепленный к вешалке, схватил его, прочел свистящим шепотом. Там стояли всего три слова с ее излюбленным глаголом посередине.

Листок вылетел у него из рук. По какой–то безотчетной причине гнев улетучился, осталась какая–то непонятная грусть, в которой присутствовала доля жалости к себе. Он заметил про себя, что каким–нибудь дуракам это могло бы показаться забавным. Но не было ничего забавного в мужчине, потерявшем последнюю рубашку.

Он уставился в пол и медленно покачал головой. Что за дешевый трюк. Какой гнусный, дрянной и постыдный поступок. Господи Иисусе, если ей хочется его вернуть, можно ведь было попробовать как–нибудь по–другому, правда? По крайней мере, могла бы оставить ему хоть рубашку прикрыть спину, всего одну рубашку.

Ярость снова вскипела, он резко огляделся, увидел туалетный столик. Подумал о бутылочках с туалетной водой, о баночках с кремом, о белье, о чем угодно. Обо всем, что может попасть ему в руки.

Ящики туалетного столика были пусты. Последний пустой ящик – это было уже чересчур, он выдернул его и швырнул в другой конец комнаты. Ящик вылетел через дверь в гостиную и ударился в стол.

Она переехала, сообщил он себе. Бросила всю его одежду в Делавэр, потом собрала свои вещи и переехала. В данный момент, говорил он себе, ей лучше всего сидеть в поезде, который мчится из города. Если она, оказав ему подобную услугу, находится где–то поблизости и он до нее доберется…

Когда он вышел из квартиры и спускался по лестнице, беспомощная злоба почти душила его. Когда вышел из дома, оказавшись на вечернем воздухе, кулаки просто зудели от необходимости нанести удар. Завернув за угол, он себе посоветовал связаться с Шили. Попросить Шили открыть лавочку и продать ему какую–нибудь одежду. Ему было известно, что Шили должен сидеть в «Заведении Ланди», потому что Шили всегда сидел в «Заведении Ланди» по окончании рабочего дня.

Кэссиди зашагал вниз по Док–стрит по направлению к Ланди. Он знал, что торопится, и не мог понять, почему не ускоряет шаг, полностью сознавая, что идет медленно, почти осторожно. А потом остро почувствовал темноту на улице. И тишина на улице была плотной, он ощущал ее почти физически у себя за спиной. Это чувство росло, постепенно превращаясь в смутное предвидение приближающейся опасности.

Он не имел представления, что и почему должно случиться. Но нисколько не меньше, чем в том, что стоит обеими ногами на земле, был уверен, что за ним идут и вот–вот набросятся.

Придя к этому убеждению, он сразу стал поворачивать голову, чтобы посмотреть назад. И тут на него напали. Он почувствовал оглушительный удар чего–то очень твердого по плечу, сообразив, что метили ему в голову и промахнулись на несколько дюймов. Споткнулся, обернулся, увидел троих.

Троих громадных портовых мужиков с бычьими шеями. Один очень высокий, абсолютно лысый, с гигантскими руками. Другой формами смахивал на гранитную глыбу, а физиономией с расплюснутым носом и перекрученными ушами – на мопса. Третий, очень низенький, очень широкий, держал длинный отрезок свинцовой трубы. Кэссиди знал только, что перед ним трое, которым кто–то заплатил, чтобы они его отделали.

Свинцовая труба снова свистнула над головой, и Кэссиди шарахнулся в сторону. Он думал не о свинцовой трубе, а о своей одежде на дне Делавэра, о грязной шутке, которую с ним сыграли, о том факте, что несколько минут назад ему хотелось поразмять кулаки. Увидев еще один взмах свинцовой трубы, он не стал уклоняться, взмахнул рукой, схватил, удержал, дернул, вырвал ее у маленького широкого мужчины и начал размахивать тяжелой трубой в воздухе.

Двое мужчин повыше надвигались с обеих сторон, но он не обращал на них внимания, шел на коренастого недомерка, нанося трубой рубящие удары, целя ему по ребрам. Другие приблизились, бросились, и лысый нанес Кэссиди сокрушительный удар в голову сбоку. Пошатнувшись назад, он выронил свинцовую трубу, а полная луна раздробилась в его глазах на множество лун разных цветов. Он сказал себе, что все не так плохо, что он еще не совсем готов отключиться. И как–то умудрился устоять на ногах.

Ухмыльнулся двум подходившим мужчинам, а когда они прибавили шаг, налетел на них. Левая рука, действуя словно поршень, заехала лысому в глаз. А потом еще раз. Он пытался поскорее расправиться с лысым, ибо главной проблемой оставался другой, мужчина с расплющенным носом и перекрученными ушами. Это был профессионал, выходивший на ринг, и не однажды, о чем свидетельствовало изуродованное лицо. Но он еще мог и умел работать. Он еще мог бить.

Лысый пробовал уворачиваться от ударов Кэссиди, который описывал круг, видя зловещее приближение мужчины с расплющенным носом. Кэссиди сделал финт правой, добавил левой, потом подошел совсем близко для сокрушительного удара правой, сильного и окончательного, в челюсть прямо под ухом. Лысый медленно поднял руки, растопырил пальцы и упал без сознания.

В этот самый момент мужчина с расплющенным носом нанес хук левой, пришедшийся прямо под сердце, и Кэссиди рухнул. Мужчина усмехнулся, вежливо предложил ему встать. Кэссиди начал вставать, мужчина наклонился, подхватил его под мышки, помог, а потом снова сбил с ног хуком правой в голову.

Поднялся коротенький крепыш, подобрал свинцовую трубу. Держась другой рукой за переломанные, огнем горевшие ребра, подошел и сказал:

– Ну, давай я его прикончу.

– Нет, – ответил здоровяк с лицом мопса, – он мой.

– Ты с ним просто играешь, – упрекнул коренастый.

– Играю? – Мопс наклонился, чтобы поднять Кэссиди с земли. – Я бы так не сказал. – Он держал Кэссиди в вертикальном положении и даже не смотрел на него. – По–моему, я работаю честно.

Это было слишком неосторожно. Мопс был чересчур самонадеянным. Кэссиди снизу вверх нанес ему целенаправленный удар правой ниже пояса. Рот мопса широко открылся, из него вырвался вопль.

– Ох нет! – визжал мопс, отступая и зажимая ушибленное место руками. – Ох нет, Иисусе!

Потом сел в сточную канаву, вопя, всхлипывая и сообщая, что он умирает. Коротышка опасливо шагнул к Кэссиди, но, увидев, что тот окончательно пришел в себя и готов им заняться, решил не рисковать. Бросил свинцовую трубу, попятился и бросился бежать.

Визг мопса в канаве прекратился. Всхлипывания постепенно утихли. Кэссиди подошел к нему и спросил:

– Кто тебе заплатил?

– Не могу говорить. Очень больно, – простонал тот.

– Просто скажи его имя.

– Не могу.

– Слушай, Джон…

– Ой, оставь меня в покое, – всхлипнул мужчина.

– Ты скажешь, Джон. Скажешь мне его имя, или мы повидаемся с полицией.

– С полицией? – Мужчина забыл всхлипнуть. – Эй, слушай, дай мне передышку.

– Ладно. Просто скажи его имя.

Мопс отнял от паха руки. Глубоко вздохнул, голова его запрокинулась, и он сказал:

– Его зовут Хейни. Хейни Кенрик.

Кэссиди пошел прочь, быстро шагая по Док–стрит к «Заведению Ланди».

Войдя, увидел Полин, Спана, Шили за их столиком в дальнем углу. Пробравшись к столику, заметил, что они уставились на его лицо. Вытер с губ кровь и уселся.

– Кто это тебя? – спросил Спан.

– Не имеет значения, – сказал Кэссиди и посмотрел на Шили. – Окажи мне любезность. Мне нужна какая–то одежда. У тебя в магазине есть что–нибудь моего размера?

Шили встал:

– Сюда принести?

Кэссиди кивнул:

– Если вернешься, а меня тут не будет, оставь все у Ланди. Захвати несколько рубашек, штаны, комплект белья. Расплачусь в пятницу.

Шили заложил руки за спину, посмотрел сверху вниз на стол:

– Я сэкономил бы время, если бы сразу занес вещи к Дорис.

– Держись подальше от Дорис, – предупредил Кэссиди и перевел взгляд на Полин и Спана. – Все держитесь от Дорис подальше.

– Что это тут происходит? – спросила Полин.

– Преображение, – пробормотал Шили.

– Ну–ка, слушай, – сказал ему Кэссиди. – Я тороплюсь, не хочу никаких дискуссий. Принесешь одежду или нет?

Шили кивнул, грустно улыбнулся Кэссиди и вышел из «Заведения Ланди».

Кэссиди наклонил голову к Спану:

– Скажи мне одну вещь. Только одну. Где живет Хейни?

Спан начал было открывать рот, но Полин схватила его за руку и выпалила:

– Не говори. Посмотри ему в глаза. Он вляпается в кучу неприятностей.

Спан взглянул на Полин и приказал:

– Вали отсюда.

– Да в глаза ему посмотри…

– Я сказал, вали отсюда. – И Спан сделал короткий, очень быстрый жест указательным пальцем.

Полин встала из–за стола, попятилась через зал, наткнулась на свободный столик, уселась за него и вытаращила глаза на Спана и Кэссиди.

– Она права, – признал Спан. – Вид у тебя нехороший.

– Где живет Хейни?

– У тебя очень плохой вид, Джим. Могу точно сказать, ты ни черта не соображаешь. Ты в плохом, ненормальном расположении духа. – Спан плеснул выпить и пододвинул стакан к Кэссиди.

Тот взглянул на выпивку, начал было отодвигать стакан, а потом очень быстро, словно чтобы разделаться с этим процессом, поднял, опрокинул спиртное в рот, поставил стакан, посмотрел на Спана и спросил:

– Скажешь?

– Я уверен, тебе не хочется в тюрьму. Спиртное подействовало эффективно. Кэссиди слегка расслабился и объявил:

– Мне хочется только немножко потолковать с Хейни.

Спан закурил сигарету, очень глубоко затянулся и, заговорив, выпускал маленькие облачка дыма.

– Хочешь разделаться с Хейни? Хочешь, чтобы он убрался отсюда? Давай я это сделаю. Могу это устроить.

– Нет, не так. Не таким макаром.

Как раз когда Кэссиди это произносил, Спан разглядывал длинное тонкое лезвие ножа, который как будто приплыл откуда–то ему в руку.

– Ничего серьезного, – заверил Спан. – Просто немножко пощекочу. Просто чтобы усвоил общую идею.

– Нет, – сказал Кэссиди.

Спан любовно смотрел на лезвие:

– Тебе это не будет стоить и пяти центов. – Он играючи высовывал нож из–под стола на несколько дюймов и прятал обратно. – Я ему только на вкус дам попробовать, вот и все. После этого он не доставит никаких проблем. Гарантирую, что он будет держаться подальше от Милдред.

Кэссиди нахмурился:

– Кто сказал, будто мне этого хочется?

– Разве дело не в этом?

– Ничего похожего. Дело во мне. Сегодня он дважды пытался отправить меня в больницу. Может быть, даже в морг. Мне просто надо узнать почему.

Спан слегка приподнял брови:

– Почему? Это легко понять. Он знает, что ты жутко бесишься после этих дел с Милдред. Считает, что собираешься до него добраться. И думает добраться до тебя первым.

Кэссиди покачал головой:

– Нет, Спан. Совсем не так. Он знает, что я покончил с Милдред. Мне плевать, пусть он имеет ее днем и ночью. Пусть ее кто угодно имеет.

– Ты серьезно?

– Хочешь, чтоб я объявление напечатал? Конечно, серьезно.

– Ну? Правда?

– Богом клянусь. – Кэссиди налил порцию, проглотил. – Слушай, Спан. Я нашел себе новую женщину…

– Ага, – сказал Спан. – Я все слышал. Нам Шили рассказывал. – Он улыбнулся Кэссиди. – Мне тоже такие нравятся. Худые. По–настоящему тощие. Как тростинки. Как вон та. – Он ткнул пальцем назад, указывая на Полин. – Не знал, что тебе они по душе. Ну и как она?

Кэссиди не ответил. Смотрел на бутылку, стоявшую на столе. По его оценке, там оставалось три порции. Он испытывал желание выпить все три одним долгим глотком.

– По–настоящему худенькие, – продолжал Спан, – похожи на змей. Вроде как бы сворачиваются в кольцо, правда? Тоненькие, как змейки, и изгибаются. Вот что мне нравится. Когда они изгибаются. Сворачиваются в кольцо. – Он немножко придвинулся к Кэссиди. – Дорис так делает?

Кэссиди все смотрел на бутылку.

– Я тебе расскажу, как Полин это делает, – предложил Спан. – Выгибает спину, хватается за спинку кровати, а потом…

– Ох, заткнись. Я тебя спрашиваю, где живет Хейни.

– А, да, – спохватился Спан, рисуя в мыслях свернувшуюся змею с лицом Полин. – Ну конечно. – Он быстро назвал адрес Хейни Кенрика и стал рассказывать дальше: – А потом она делает вот что. Она…

Кэссиди уже встал, отошел от стола, прошагал через зал и вышел на улицу.

* * *

Меблированные комнаты, где жил Хейни, располагались в четырехэтажном доме на Черри–стрит, в одном из тех домов, которые в случае пожара превращаются в ловушки. Хозяйка тупо смотрела на стоявшего в дверях Кэссиди. Женщина была очень старой, курила опиум, и Кэссиди представал в ее глазах лишь бессмысленным туманным пятном.

– Да, – сказала она, – мистер Кенрик платит за квартиру.

– Я вас не об этом спрашиваю. В какой комнате он живет?

– Он платит за квартиру, никого не беспокоит. Я знаю, что он платит, потому что я домовладелица. Он платит, и лучше пусть платит, или сразу же вылетит. Это всех касается. Я их всех вышвырну.

Кэссиди прошел мимо хозяйки, миновал узкий коридор, ведущий в холл. В холле сидели двое пожилых мужчин. Один читал греческую газету, другой спал. Кэссиди обратился к старику с газетой:

– В какой комнате живет мистер Кенрик?

Старик ответил по–гречески. Но тут вниз по лестнице сошла девушка лет двадцати, улыбнулась Кэссиди и спросила:

– Вы кого–то ищете?

– Хейни Кенрика.

Девушка замерла, в глазах ее появилась враждебность.

– Вы его приятель?

– Не совсем.

– Что ж, – сказала девушка, – мне подходит, лишь бы вы не были ему приятелем. Я его ненавижу. Ненавижу этого типа. Сигарета найдется?

Кэссиди протянул пачку, дал прикурить, и она сообщила, что комната Кенрика на третьем этаже, последняя.

Он взобрался по лестнице на третий этаж, пошел по коридору. В коридоре было тихо, и, подходя к двери последней комнаты, он велел себе быть поосторожней, решив воспользоваться преимуществом внезапности. Иначе Хейни вполне мог приготовиться и безусловно не погнушался бы чем–нибудь вооружиться.

Кэссиди подошел к двери. Взялся за ручку, повернул осторожно и очень медленно. Услыхал легкий щелчок, означавший, что дверь не заперта. Ручка повернулась до конца, дверь открылась, он шагнул в комнату.

И вытаращил глаза на Хейни Кенрика.

Хейни лежал на кровати лицом вниз, ноги свешивались, касаясь ступнями пола, плечи тряслись. Казалось, он корчится в приступе смеха. Потом Хейни перевернулся и посмотрел на Кэссиди. Лицо его было мокрым от слез, губы дрожали от отчаянных рыданий.

– Порядок, – проговорил Хейни. – Вот и ты. Пришел меня убить? Давай, убивай.

Кэссиди захлопнул дверь. Прошел через комнату, сел на стул у окна.

– Мне плевать, – рыдал Хейни. – Плевать, будь что будет.

Кэссиди откинулся на спинку стула. Посмотрел на Хейни, содрогавшегося на кровати всем телом. И сказал:

– Ты прямо как баба.

– Ох, Боже, Боже! Лучше бы я был бабой.

– Почему, Хейни?

– Будь я бабой, меня это не мучило бы.

– Не мучило бы? Что тебя мучит?

– О Боже, – всхлипнул Хейни. – Мне все равно, пускай я умру. Я хочу умереть.

Кэссиди сунул в рот сигарету, закурил и сидел, молча слушая плач Хейни. А через какое–то время тихо заметил:

– Как бы там ни было, дело, по–моему, плохо.

– Невыносимо, – прохрипел Хейни.

– Ну, – заключил Кэссиди, – как бы там ни было, не хочу, чтобы ты вымещал злобу на мне.

– Знаю, знаю…

– Я хочу наверняка убедиться, что знаешь. Затем и пришел. Сегодня утром мне в голову швырнули кирпич. Сегодня вечером на меня напали на Док–стрит. Ты заплатил им за это.

Хейни сел на кровати. Вытащил из кармана носовой платок, вытер глаза, высморкался.

– Поверь мне, – вымолвил он, – клянусь, я на тебя зла не держу. Просто прошедшая пара дней была сущим адом, вот и все. – Он слез с кровати, попытался поправить галстук, но пальцы дрожали и ничего не вышло. Он безжизненно уронил руки, вздохнул и повесил голову.

– Приятель, – сказал Кэссиди, – случай безусловно прискорбный.

– Я скажу тебе кое–что, – начал Хейни бесцветным от эмоционального напряжения тоном. – Последние сорок восемь часов я ни крошки не ел. Пробую, и каждый раз еда в горло не лезет.

– Попробуй закурить, – посоветовал Кэссиди и дал Хейни сигарету. Она лихорадочно затряслась у того в губах, и пришлось трижды зажигать спички, прежде чем он сумел прикурить.

– Так мне и надо, – объявил Хейни, конвульсивно затягиваясь сигаретой. – Что хотел, то и получил. Получил сполна. И еще получаю. – Он попытался улыбнуться, но физиономия вместо этого перекосилась в гримасу готового заплакать ребенка. Ему удалось взять себя в руки, и он спросил: – Можно с тобой поговорить, Джим? Можно тебе рассказать, что она со мной сделала?

Кэссиди кивнул.

– А с другой стороны, – рассуждал Хейни, – может, лучше не надо. Может быть, лучше держать язык за зубами.

– Нет, – сказал Кэссиди. – Вполне можешь со мной говорить.

– Ты уверен, Джим? В конце концов, она твоя жена. Я не имею права…

– Стой, ты меня слышишь? Говорю тебе, все в порядке. Я старался открыто сказать, что у меня с Милдред все кончено. Я говорил тебе это у Ланди и думал, все ясно.

– Так ты с ней правда порвал?

– Да, – громко провозгласил Кэссиди. – Да, да. Порвал. Развязался.

– А она знает?

– Если не знает или не хочет знать, придется отгонять ее камнями.

Хейни вытащил изо рта сигарету, посмотрел на нее и скривился.

– Не знаю, – сказал он. – Не могу понять. И это доведет меня до психушки. В первый раз в жизни со мной такая беда. У меня были женщины всяких сортов, доставляли мне всякие неприятности. Но такой – никогда. Ничего похожего.

Кэссиди тупо улыбнулся, вспоминая окурок сигары в пепельнице, смятые простыни, сброшенную на пол подушку.

– Не понимаю, чего ты ноешь. Ты ведь свое получил, правда?

– Получил? – вскричал Хейни. – Что получил? – Он широко взмахнул руками. – Получил дикую боль в желудке. Получил раны. Я тебе говорю, Джим, она меня дразнит. Доводит меня.

– Ты хочешь сказать, будто ничего еще не получил?

– Вот что я получил, – объявил Хейни, расстегнул рубашку и обнажил плечо. От плеча почти до середины груди тянулись три ярко–красные царапины от ногтей.

– Лучше смажь чем–нибудь, – пробормотал Кэссиди. – Глубокие царапины.

– Это не больно, – отмахнулся Хейни. – Вот где больно. Вот здесь. – Он попробовал указать место расположения души, гордости или другого какого–то ценного, по его мнению, внутреннего достоинства. – Говорю тебе, Джим, она разрывает меня на части. Она губит меня. Распаляет, пока не начинаю гореть, как в огне. А потом отталкивает. И смеется. Вот что больнее всего. Когда она на меня смотрит и смеется.

Кэссиди затянулся сигаретой, пожал плечами.

– Джим, скажи, что мне делать?

Кэссиди снова пожал плечами:

– Держись от нее подальше.

– Не могу. Просто не могу.

– Ну, дело твое. – Кэссиди встал со стула и пошел к двери. – Одно скажу: если ты вышибешь мне мозги, это не решит проблему.

– Джим, мне стыдно за это. Поверь и прости.

– Ладно, забудем.

Кэссиди повернулся, открыл дверь и вышел. Идя по коридору к лестнице, сказал себе, что все улажено. Но, шагая по ступенькам, чувствовал себя нехорошо. По каким–то туманным причинам он себя очень нехорошо чувствовал. Испытывал темное, навязчивое ощущение, точно видел, как на него надвигается какая–то бесформенная, злобная сила.

Он уверял себя, что это предчувствие исчезнет. Скоро он окажется с Дорис, и все будет хорошо. Все будет в полнейшем порядке, как только он окажется с Дорис.

* * *

Он легонько постучал в дверь костяшками пальцев. Ее открыла Дорис. Он вошел в комнату, заключил Дорис в объятия. Наклонился поцеловать и в тот же миг учуял в ее дыхании запах спиртного. А в следующий момент увидел на полу большой пакет, завернутый в бумагу. Прищурился, тяжело задышал. Оттолкнул Дорис. И уставился на пакет.

Она проследила за его взглядом:

– В чем дело, Джим? Что случилось?

Он указал на пакет:

– Это Шили принес?

Дорис кивнула:

– Он сказал, тебе нужна одежда.

– Я велел Шили сюда не ходить. – Он шагнул к пакету, пнул, перевернул, снова пнул, обернулся к Дорис, сердито глядя на нее.

Она медленно покачала головой:

– Что стряслось? Чего ты сердишься?

– Я велел этому седому идиоту держаться отсюда подальше.

– Но почему? Не понимаю.

Кэссиди не ответил. Повернул голову, заглянул в кухню, вошел. На столе стояла наполовину пустая бутылка и пара стаканов.

– Иди сюда! – крикнул он Дорис. – Смотри. И поймешь.

Она вошла на кухню, увидела, что он указывает на бутылку и стаканы. Указующий перст описал круг и теперь грозно показывал на нее.

– Не надолго же тебя хватило.

Она неправильно поняла. Широко открыла глаза в лихорадочной попытке оправдаться и проговорила:

– Ох, Джим, пожалуйста, не подумай ничего плохого. Мы с Шили просто выпили, вот и все.

Глаза его вспыхнули.

– Чья это была идея?

– Какая?

– Выпить, выпить. Кто открыл бутылку?

– Я. – Глаза ее были по–прежнему широко распахнуты, она еще не имела понятия, почему он злится.

– Ты, – повторил он. – Просто из вежливости? – Кэссиди протянул руку, схватил бутылку и сунул Дорис. – Когда я утром уходил, ее здесь не было. Ее принес Шили, правда?

Она кивнула.

Кэссиди поставил бутылку на стол, вышел из кухни, оказался у входной двери, взялся за ручку, распахнул дверь и собрался выйти, но почувствовал, как ее пальцы вцепились в рукав.

– Пусти!

– Джим, не надо, не надо, пожалуйста. Остановись. Шили не хотел ничего плохого. Он знает, что мне нужно, поэтому и принес бутылку.

– Ни черта он не знает, – рявкнул Кэссиди. – Только думает, будто знает. Думает, будто оказывает одолжение, таща тебя назад и толкая в грязь. Одурманивая тебя виски. Пойду сейчас взгрею его, если он не будет держаться отсюда подальше…

Дорис по–прежнему держала его за рукав. Он толкнул ее, не рассчитав силу, и она, пошатнувшись, упала на пол. И сидела на полу, потирая плечо, с дрожащими губами.

Кэссиди крепко прикусил губу. Он видел, что она не намерена плакать. Он хотел, чтобы она заплакала, издала хоть какой–нибудь звук. Хотел, чтобы она обругала его, швырнула в него чем–нибудь. Тишина в комнате была ужасающей и, казалось, усиливала в нем чувство ненависти к себе.

– Я не хотел, – тихо вымолвил он.

– Знаю, – улыбнулась она. – Все в порядке.

Он шагнул к ней, поднял с пола:

– Я очень виноват. Как я мог это сделать?

Она прислонилась к нему головой:

– По–моему, я заслужила.

– Нет, зачем ты так говоришь?

– Это правда. Ты велел мне не пить.

– Только ради тебя самой.

– Да, я знаю. Знаю. – И теперь она заплакала.

Дорис плакала тихо, почти беззвучно, но Кэссиди слышал плач, тупой бритвой медленно врезающийся ему в душу. Он чувствовал себя подвешенным над бездной безнадежности, над пропастью бесконечного разочарования. А режущая боль была напоминанием, что все бесполезно, не стоит даже стараться. Но потом Дорис сказала:

– Джим, я постараюсь. Изо всех сил.

– Обещай.

– Обещаю. Клянусь. – Она подняла голову, и он по глазам увидел, что Дорис говорит серьезно. – Клянусь, я тебя не подведу.

Он заставил себя в это поверить. Целуя ее, верил, лелеял эту веру. Боль ушла, и он ощутил нежную сладость ее присутствия.

 

Глава 7

На следующее утро Кэссиди прибыл в депо и увидел, что над автобусом трудится механик. Механик был из расположенной неподалеку авторемонтной мастерской и, должно быть, получал почасовую оплату. Кэссиди какое–то время понаблюдал за механиком, а потом велел ему отойти.

Дело было в карбюраторе. Механик только осложнил и ухудшил проблему, теперь она стала серьезной. Кэссиди сыпал проклятиями и потел почти сорок минут, а когда перешел к заключительной подгонке, увидел приближающегося вместе с механиком инспектора и приготовился к спору.

Инспектор сказал, что Кэссиди не имеет права вмешиваться в работу нанятого механика. Кэссиди сказал, что механику следует изучить свое дело, прежде чем наниматься на работу. Инспектор спросил, не хочет ли Кэссиди поскандалить. Кэссиди отвечал, что не хочет, но его дело – водить автобус, а водить его он не сможет, если автобус не будет двигаться. Механик что–то проворчал и ушел. Инспектор пожал плечами и решил замять дело. Повернулся к ожидающим пассажирам и сообщил, что автобус готов.

Автобусу предстояла полная загрузка, и Кэссиди это радовало, ибо они с автобусом были готовы доставить всех этих прекрасных людей в Истон. Пассажирами в основном оказались пожилые женщины, которые уже успели сплотиться в лишенный особого смысла, однако приятно беседующий кружок. Все они говорили о том, какое чудесное выдалось утро, о том, что надеются вовремя приехать в Истон и пообедать там–то и там–то. И о том, какой славный городок Истон. И о том, с каким облегчением уезжают для разнообразия из Филадельфии.

Были еще несколько пожилых мужчин, которые, кажется, ехали без особой цели. Некоторые прихватили с собой внуков, и дети носились вокруг, словно маленькие зверьки. Один вопил, выпрашивая конфетку, а получив отказ, взбунтовался, не желая садиться в автобус. Какая–то пожилая леди указала дедушке, что ему должно быть стыдно, конфетка безусловно не повредит милой крошке. Старик посоветовал ей заниматься своими делами. Дискутируя насчет конфет, они загородили дверцу автобуса, и Кэссиди попросил их доспорить в салоне.

Очередь пассажиров медленно двигалась мимо собиравшего билеты Кэссиди. Автобус заполнялся, наконец все места были заняты, кроме одного. Стоя у дверцы, Кэссиди увидел, как через турникет прошел последний пассажир. Это был Хейни Кенрик.

На Хейни была широкополая темно–коричневая шляпа с заткнутым за ленту ярким оранжевым пером. Он был одет в двубортный темно–коричневый костюм, казавшийся почти новым. Розовая физиономия лоснилась – последние полчаса он явно провел в парикмахерской. Хейни широко улыбался, подходя к Кэссиди и предъявляя билет.

Кэссиди проанализировал его улыбку. Она выражала преувеличенное веселье мужчины, проведшего ранние утренние часы за бутылкой виски. Похоже, Хейни принял достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым.

Кэссиди покачал головой:

– Нечего тебе тут делать, Хейни.

– Да смотри, вот билет. Еду в Истон.

– Зачем тебе в Истон?

– Да вот, думаю обработать сегодня городок.

– Для торговли вразнос нужен автомобиль, – возразил Кэссиди. – Где твой автомобиль? Где товар?

Хейни призадумался на секунду. Потом сказал:

– Ну и что? Осмотрюсь, изучу спрос.

Кэссиди заметил, что наблюдавший инспектор подходит послушать, в чем дело. Понял, что против билета Хейни не поспоришь, велел себе смириться и сказал:

– Ладно, садись.

Проследовал за Хейни в автобус и приказал себе позабыть про него. Представить Хейни просто одним из пассажиров. Уселся на место водителя, толкнул рычаг, закрыв дверь. Потом повернул ключ зажигания и запустил мотор.

Тут позади послышалась какая–то возня, и он, глянув через плечо, увидел, что Хейни теснит пожилую леди. Она гневно на него смотрела и тыкала двумя пальцами назад, указывая на единственное свободное место сзади. Хейни ее игнорировал и неуклюже, но достаточно быстро двигался, чтобы сесть прямо позади водителя. Леди, негодующе качая головой, направилась в заднюю часть автобуса.

Кэссиди вывел автобус со станции, проехал на запад по Арч к Брод–стрит, свернул направо, направляя машину в густой утренний поток автомобилей. Когда автобус остановился на красный сигнал светофора, заметил проплывшую мимо струйку дыма. Оглянулся, увидел во рту Хейни длинную толстую сигару.

– Ну–ка, давай гаси.

– Курить запрещается?

Кэссиди указал на печатную табличку над ветровым стеклом. Проследил, как Хейни тычет сигару зажженным концом в пол, стряхивает пепел и осторожно сует сигару в нагрудный карман.

– Почему курить запрещается? – полюбопытствовал Хейни.

– Такое правило у компании, – объяснил Кэссиди. – Есть и другое: во время движения автобуса с водителем разговаривать запрещается.

– А теперь слушай, Джим, я кое–что надумал…

– Потом поделишься.

– Это нельзя откладывать.

– Придется отложить.

Загорелся зеленый, перед автобусом вывернул «остин», и Кэссиди нажал на тормоза.

– Джим…

– Иди к черту!

– Джим, чего ты злишься? Я думал, мы все уладили вчера вечером.

– Я тоже так думал. А теперь ты начал день с новой дискуссии. Я на работе, Хейни. Не хочу, чтобы меня отвлекали во время работы.

– Я только хотел сказать…

– Заткнись, – приказал Кэссиди. – Просто сиди и заткнись.

Автобус вилял из стороны в сторону в плотном и беспорядочном параде автомобилей и грузовиков, которые двигались к северу по Брод–стрит. Маневрирование было трудным и тонким делом, требовавшим от Кэссиди полной сосредоточенности и постоянных манипуляций пневматическим тормозом. У машин, особенно у маленьких, была привычка выскакивать перед автобусом, обогнав его справа, внезапно останавливаться перед ним, без конца его беспокоя, как акулы–убийцы, шныряющие по бокам неуклюжего огромного кита. Этот участок пути был головной болью всех водителей истонских рейсов. Тащиться на север вверх по Брод–стрит – все равно что вдевать разлохмаченную нитку в игольное ушко: такое же нервное занятие.

Автомобили всегда осложняли Кэссиди жизнь. В иные моменты он испытывал искушение долбануть какого–нибудь паразита, помяв одно–другое крыло. Единственным приятным местом на Брод–стрит ранним утром оставался перекресток с бульваром Рузвельта, где оживленное движение прекращалось.

Кэссиди миновал бульвар, провел автобус через «зеленую улицу» светофоров, повернул на Йорк–роуд, пересек городскую границу. Теперь ехать было легко. Он пустил автобус на сорока, и тот гладко катился по широкому белому бетонному хайвею по направлению к Дженкинтауну. Сквозь шум мотора слышалась болтовня пожилых леди, смешки, восклицания, а время от времени нытье детей.

Сзади донесся гудок, Кэссиди взял чуть–чуть правее. Услышав еще гудок, глянул в зеркало заднего обзора и увидел, как вывернулся автомобиль, обгоняя автобус слева. Машина проехала, но Кэссиди задержал взгляд в зеркале, потому что отчасти там был виден Хейни, а в руке у него была фляжка. Он увидел, как Хейни отвинтил пробку, поднял фляжку, сделал длинный глоток.

Он слегка повернул голову и сказал:

– Спрячь фляжку.

– Выпивать запрещается?

Кэссиди ждал, когда Хейни уберет фляжку.

– Не вижу никаких табличек, – объявил Хейни.

– Убери эту чертову фляжку, или я остановлю автобус.

– Ладно, Джим. Никаких возражений.

Хейни сунул фляжку во внутренний карман пиджака. Автобус добрался до вершины холма и начал спускаться вниз по извилистой, бегущей меж ярко–зелеными склонами дороге. Солнце окрашивало асфальт в белый, а поля в желтовато–зеленый цвет. Ведущая вниз дорога была гладкой и хорошо огороженной. Сделав очередной поворот, автобус продолжал путь по ровному хайвею.

– Джим, мы вполне можем поговорить.

– Я сказал, не сейчас. Не здесь.

– Это важно. Я целую ночь не спал, думал об этом.

– Чего тебе надо, Хейни? Какого черта ты хочешь?

– По–моему, мы с тобой можем друг другу помочь.

– Слушай, – сказал Кэссиди, – ты мне только одним можешь помочь. Не забивай мне уши.

В зеркале заднего обзора можно было увидеть жирное, розовое от массажа лицо Хейни. Он потел, воротничок рубашки промок. Во рту торчала незажженная сигара, которую он жевал.

– Ну, все в твоих руках, – продолжал Хейни. – Можешь уладить так или иначе.

– Что уладить?

– Ситуацию.

– Нет никакой ситуации, – сказал Кэссиди. – Нет вопроса. По крайней мере, с моей стороны.

– Ошибаешься. Ты даже не представляешь, как ошибаешься. Я тебе говорю, ты вляпался в кучу неприятностей.

Это просто разговор, не имеющий никакого значения, сказал себе Кэссиди. Но опасения охватили его, не отступали, и он услыхал свой собственный вопрос:

– Каких неприятностей?

– Самых что ни на есть паршивых, – заявил Хейни. – Когда женщина начинает тебя ненавидеть. Когда у нее на тебя настоящий зуб. Вот я сижу в одной комнате с Милдред. Она сидит на кровати. Разговаривает вслух, как будто одна в комнате и рассуждает сама с собой. Начинает по–всякому тебя обзывать…

– Это не важно, – оборвал его Кэссиди и ухмыльнулся. – Я выслушал от нее все прозвища, какие есть в словаре.

– Ты не слышал того, что я слышал, – возразил Хейни серьезным, почти торжественным тоном. – Говорю тебе, Джим, она серьезно намерена испортить тебе жизнь. По–настоящему испортить.

Кэссиди все еще ухмылялся, отбрасывая опасения. Это удалось, и он беззаботно полюбопытствовал:

– Что она замышляет?

– Не знаю. Она своих планов не разглашает. Но очень много говорит о тебе и о той маленькой костлявой девчушке Дорис.

С лица Кэссиди пропала ухмылка.

– О Дорис? – Руки стиснули руль. – Я одно знаю наверняка. Милдред лучше дважды подумать, прежде чем попробовать обидеть Дорис.

– Милдред не из тех, кто думает дважды. Это дикая, злобная…

– Нечего мне рассказывать, – оборвал его Кэссиди. – Знаю, что она собой представляет.

– Знаешь? А может, и нет. Может, я ее знаю получше тебя. – Хейни вытащил изо рта сигару, отвел ее в сторону и осмотрел. – Милдред бьет сильно. Это настоящий кулачный боец. Может много вреда причинить.

– И это знаю. Расскажи что–нибудь новенькое.

– Она рвется размазать тебя, заставить ползать на брюхе. Вот чего она хочет. Увидеть, как ты ползаешь. Она добьет тебя до конца. А что сделает с Дорис, мне страшно подумать. Кэссиди неотрывно смотрел на бегущую широкую белую бетонную дорогу.

– Пожалуй, на это я не куплюсь. Если ты ведешь игру в покер, Хейни, я не играю.

– Это не покер. Я все карты перед тобой открываю. Знаешь ведь, как я хочу Милдред. Умираю медленной смертью, потому что не могу ее получить. По–моему, у меня есть единственный способ ее завоевать.

– Вот этого я как раз не пойму, – признался Кэссиди. – Эта женщина распаляет тебя, ты ее хочешь больше всего на свете. А сам сидишь здесь и уговариваешь меня к ней вернуться.

– Я этого не говорю.

– Ты чертовски ясно сообщил о ее желании меня вернуть.

– Ползком, – добавил Хейни. – Я сказал, она только этого хочет. Не тебя. Ты ей не нужен. Ей не терпится видеть одно. Видеть, как ты ползешь к ней на брюхе. Чтобы она могла разбежаться, врезать тебе ногой по морде и послать ползти дальше. Она хочет только расплаты.

– Ну и отлично. Знаешь, когда она ее получит? Когда Атлантический океан пересохнет.

Но Хейни в зеркале заднего обзора покачал головой:

– Она ее получит, Джим. Она такая. Найдет способ получить именно то, чего хочет.

– И что же я должен делать?

– Облегчи себе жизнь. – Хейни подался вперед, зашептал густым, маслянистым шепотом: – Ради себя самого. А если тебе действительно дорога эта девушка, Дорис, то ради нее.

– Говори, Хейни. Просто скажи.

– Ладно. – Шепот стал громче, еще маслянистей. – Говорю, тебе надо вернуться к Милдред. Но возвращайся не как мужчина – как червяк. На коленях, на брюхе, ползком. А когда она вышвырнет тебя за дверь, все кончится. Она расплатится, все развеется.

В этот самый момент навстречу автобусу вылетел огромный оранжево–белый грузовик. Автобус поднимался на холм, грузовик поворачивал на вершине холма и слишком широко развернулся. Когда автобус вынырнул снизу, грузовик вильнул к обочине. Казалось, машинам не разминуться. Автобус как бы содрогнулся и съежился, а потом грузовик мелькнул мимо, и все обошлось.

– Конец, – пробормотал Кэссиди.

– Джим!

– Я здесь. Слушаю.

– Ну как?

В ответ Кэссиди рассмеялся. Смех был натужным, сухим, с кислым привкусом.

– Не смейся, Джим. Пожалуйста, не смейся. – Хейни опять держал в руках фляжку и выпивал. – Ты должен это сделать, Джим. Ничего больше ты сделать не можешь. Если ты это не сделаешь…

– Господи Иисусе, заткнись же, наконец!

Хейни глотнул еще.

– Заявляю, что это единственный способ. Единственное, что можно сделать. – Он влил себе в глотку еще спиртного, потом еще, потом выпитого оказалось достаточно, чтобы он полностью принял субъективную точку зрения и признал: – Мне ужасно нужна Милдред. А это единственный способ ее получить. У нее сейчас только одно на уме. Она хочет расплаты. Так сделай это, Джим. Сделай, прошу тебя, сделай. Пойди к ней и разреши, чтобы она тебя вышвырнула. Я знаю, потом она будет смотреть только на меня.

Кэссиди опять рассмеялся. А Хейни опять выпил.

– У меня есть деньги в банке, – сообщил он.

– Я тебе говорю, заткнись.

– Около трех тысяч долларов.

– Ну–ка, слушай, – сказал Кэссиди. – Я хочу, чтобы ты заткнулся. И спрятал эту чертову фляжку в карман.

– Три тысячи долларов, – бормотал Хейни, кладя руку на плечо Кэссиди. – Точная сумма: две семьсот. Это мое состояние. Сбережения за всю жизнь.

– Убери от меня руки.

Хейни все держал руку на плече Кэссиди:

– Я тебе заплачу, Джим. Заплачу, чтобы ты это сделал.

Кэссиди схватил руку Хейни и сбросил с плеча.

– Джим, ты слышишь, что я говорю? Я сказал, что с тобой расплачусь.

– Прекрати.

Хейни хлебнул еще:

– Можешь воспользоваться деньгами. Деньги хорошие.

– Забудь об этом. Прекрати.

– Пятьсот! Как насчет пяти сотен?

Кэссиди впился зубами в нижнюю губу и сильно прикусил. Автобус снова шел вверх, а вершина холма была залита белым горячим бетоном под сияющим в полную силу солнцем. Автобус силился выбраться на вершину.

– Даю шесть сотен, – продолжал Хейни. – Я готов заплатить наличными шестьсот долларов.

Кэссиди открыл рот, глубоко вдохнул и плотно сжал губы.

– Семьсот, – не отступал Хейни, сунул в рот фляжку, запрокинул голову, сделал долгий глоток, оторвал фляжку от губ и опять заговорил, хрипло, громко:

– Знаю, что ты вытворяешь. Думаешь, будто загнал меня в угол. Ладно, гад. Ты меня одолел. Признаю, одолел. Даю тысячу долларов.

Кэссиди повернул голову, чтобы что–то сказать, понимая, что у него нет времени и что надо смотреть на дорогу. Но как только снова устремил взгляд вперед, почувствовал навалившуюся тяжесть Хейни, почуял сладкое от спиртного дыхание. Автобус уже выехал на вершину холма и начал спускаться.

С одной стороны вниз шла извилистая дорога, а с другой извивалась река Делавэр, так что дорога с рекой образовывали что–то вроде клещей. Река граничила с другой лентой воды – с узкой лентой канала Делавэр. А далеко внизу канал отделял от дороги барьер из крупных камней. За ним был другой холм, очень высокий. Чтобы его преодолеть, автобус должен был набрать большую скорость на спуске. Он все быстрее катился с холма, Кэссиди чувствовал его дрожание, слышал рев мотора.

Когда автобус быстрей покатился под горку, Кэссиди слышал радостные крики детей, видел в зеркале, как они подпрыгивают на сиденьях. Видел серьезные лица взрослых пассажиров, вцепившихся в ручки кресел. Потом в зеркале осталось одно лицо, лицо Хейни Кенрика, очень близкое, очень большое. Хейни наваливался на него и Кэссиди заорал, приказывая ему сесть.

Хейни был слишком пьян, чтобы слушать, слишком пьян, чтобы понимать происходящее. Потом попытался просунуться еще дальше, потеряв при этом равновесие. И протянул вперед обе руки. Правой рукой оперся сбоку на сиденье водителя. В левой держал отчасти полную фляжку. Он не соображал, что держит фляжку, что переворачивает ее вверх дном, что виски льется на голову, на лицо, на плечи Кэссиди. Правая рука соскользнула с сиденья, и он попробовал опереться левой, ударив фляжкой Кэссиди по голове.

Кэссиди моментально потерял сознание и упал грудью на руль. Одна его рука повисла, другая зацепилась за руль и повернула его. Нога сильно жала на акселератор. Автобус, визжа, полетел под гору.

Ближе к подножию холма автобус продолжал поворачивать, заскользил на двух колесах, налетев на обочину, стремительно понесся вниз. Он некоторое время держался на двух колесах, потом перевернулся и кубарем покатился по склону холма, переворачивался и переворачивался. Он переворачивался до тех пор, пока не разбился о крупные камни у канала Делавэр. В бензин попала искра, и он взорвался.

На залитых солнцем камнях обломки пылающего автобуса казались оранжево–черной кляксой.

 

Глава 8

Кэссиди казалось, будто ему оторвали голову, а вместо нее поставили на плечи новую, из бетона. Пришлось несколько раз повернуть ее, чтобы увидеть, где он находится. Последним запомнилось, как он был зажат меж камнями, как в рот совали что–то металлическое. Потом он увидел Хейни Кенрика, фляжку в руке Хейни, услышал дрожащий голос Хейни, который его уговаривал хлебнуть из фляжки. Помнил обжигающий вкус льющегося в горло спиртного, слишком большое количество попадало в рот, катилось ниже, так что в конце концов он захлебнулся. А прежде чем вновь отключиться, посмотрел прямо в лицо Хейни.

И теперь к нему приближалось лицо. Но оно принадлежало не Хейни. Это было худое стареющее лицо с тонкими губами и острым подбородком. За ним маячили другие лица. Кэссиди разглядел форму дорожной полиции штата. Сосредоточился на миг на этом, а потом вернулся к худому лицу семидесятилетнего врача, склонившегося над ним.

Чей–то голос спросил:

– Как он?

– Он в порядке, – ответил доктор.

– Кости сломаны?

– Нет, все цело. – И велел Кэссиди: – Давай, поднимайся.

– Похоже, он пострадал, – заметил один полисмен.

– Он вообще не пострадал. – Доктор крепко зажмурился, как бы пытаясь прояснить зрение. Веки были покрасневшими, словно он плакал. Он взглянул на Кэссиди с каким–то ненавидящим выражением. – Ты же знаешь, что не пострадал. Давай. Вставай.

Кэссиди оторвался от камней, чувствуя головокружение и что–то вроде похмелья. Он знал, что выпил много виски из фляжки Хейни. Гадал, зачем Хейни влил в него столько виски. Гадал, где Хейни и где автобус. Ощущал боль в затылке.

Солнце сильно ударило в глаза, и он несколько раз моргнул. Потом увидел остатки автобуса и снова захлопал глазами. Увидел полицейские мотоциклы, патрульные автомобили, машины «скорой». Толпа фермеров и сельских жителей стояла у камней и смотрела на него во все глаза. Вокруг было теперь очень тихо, и все смотрели на него.

Потом он заметил Хейни. Хейни спокойно разговаривал с несколькими полисменами. Кэссиди шагнул вперед, но ему в грудь уперлась рука. Это была рука доктора, и доктор сказал:

– Стой на месте.

– Чего вы от меня хотите?

– Ты пес. Жалкий пьяный пес.

– Пьяный? – Кэссиди прикрыл глаза рукой. А отняв руку, увидел, что доктор достает из кожаного саквояжа большой шприц.

Полисмен с сержантскими нашивками шагнул к нему и пробормотал:

– Не стоит здесь это делать.

– Я сделаю это здесь, – сказал доктор. – Возьму пробу прямо сейчас.

Он взял Кэссиди за руку, закатал рукав, с силой вогнал иглу шприца в предплечье. Кэссиди смотрел на стеклянную тубу шприца и видел, как она наполняется его кровью. Видел удовлетворение на лице доктора. Толпа приближалась. В ней были женщины, которые тихо плакали. Были дети с широко открытыми глазами, словно впервые видевшие нечто подобное.

Кэссиди хотелось выпить. Сейчас ему хотелось выпить сильней, чем когда–либо прежде. Он увидел, как тронулись «скорые». Они двигались медленно, точно у них не было особых причин для спешки. Он смотрел, как «скорые» едут вниз по дороге. «Скорых» было много, и ни одна не включила сирену. Кэссиди очень старался не плакать.

Доктор взглянул в напряженное лицо Кэссиди и сказал:

– Давай признавайся. Раньше или позже признаешься, так вполне можешь сделать это сейчас.

Высоко подняв шприц, как бы демонстрируя его толпе, он вынул из кожаного саквояжа маленькую стеклянную пробирку, перелил туда кровь Кэссиди, заткнул пробирку пробкой и передал полицейскому сержанту.

– Вот, – сказал он. – Вещественное доказательство.

Сержант полиции опустил пробирку в карман куртки, шагнул вперед и взял Кэссиди под руку:

– Пошли, парень.

Подошел другой полисмен, сержант кивнул, и они вдвоем повели Кэссиди к патрульной машине, стоявшей на дороге возле камней. Сержант сел за руль, сделав Кэссиди знак сесть позади него. Машина поехала вниз по дороге. Кэссиди открыл рот, чтобы что–то сказать, зная, что в действительности сказать нечего, зная, что говорить бессмысленно.

Его провезли двадцать миль по дороге к маленькому кирпичному строению с большой вывеской на фасаде, извещавшей, что это местное отделение дорожной полиции штата. Сержант прошел к столу и заговорил с лейтенантом. Другой полисмен завел Кэссиди в маленькую комнату, пододвинул стул.

Кэссиди сел, ероша пальцами волосы, глядя в пол, видя черные кожаные ботинки полисменов. Ботинки сильно блестели и, судя по виду, дорого стоили. Может быть, полисмены любят дорогие ботинки и предпочитают платить за них из своего кармана, вместо того чтобы брать дешевые, которые носят другие полисмены на мотоциклах. Кэссиди велел себе сосредоточиться на ботинках, думать о ботинках. Начал думать о разбитом автобусе и умолял себя вернуться к ботинкам.

Наконец он не смог выносить молчание, поднял голову, посмотрел на полисмена и спросил:

– Что случилось? Просто скажите мне, что случилось.

Полисмен закуривал сигарету. Он был молодой и высокий, снял кепку, прямые черные волосы были аккуратно причесаны. Он долго затягивался сигаретой, потом вынул ее изо рта, посмотрел на горящий кончик.

– Ты влип в чудовищные неприятности.

– Откуда вы знаете? – Кэссиди страстно хотел оправдаться.

– Ты был пьян. Мы взяли для проверки пробирку с твоей кровью. В пробирке больше виски, чем крови.

Полисмен прошел к стоявшему у окна стулу, сел и посмотрел в окно.

– Когда я вел автобус, я не был пьян, – сказал Кэссиди.

– В самом деле? – Полисмен по–прежнему смотрел в окно.

– Я пил виски после аварии.

– В самом деле?

– До аварии я не пил ни капли. – Кэссиди встал со стула, направился к полисмену. – У меня есть свидетель.

– Правда? – Полисмен медленно повернулся и посмотрел на Кэссиди. – Какой свидетель? Здоровый толстый тип в коричневом костюме?

Кэссиди кивнул:

– Он самый.

– Он не твой свидетель, – объявил полисмен. – Он наш. Он сказал, что ты пил всю дорогу от Филадельфии. Сказал, что ты даже его напоил.

– Ох. – Голос Кэссиди превратился почти в шепот. – А другие?

– Другие? – Полисмен приподнял брови. – Других нет.

Кэссиди медленно поднял руки и сильно прижал их к груди. Полисмен наблюдал за ним, изучал его. Кэссиди позабыл о необходимости защищаться и по–прежнему прижимал к груди руки.

– Ладно. Скажите, – попросил он.

– Все мертвы.

Кэссиди повернулся, пошел назад к стулу, упал на него.

– Все, – сказал полисмен. – До единого. Мужчины, женщины, дети. Двадцать шесть человек.

Кэссиди очень низко опустил голову. Закрыл глаза руками.

– Не смогли выбраться из автобуса, – сказал полисмен. – Сгорели насмерть.

Кэссиди крепко зажмурил глаза, но веки превратились в нечто вроде экрана, на котором он видел, как это происходило. Видел, как автобус катился по склону, переворачивался и переворачивался, летя вниз на камни. Видел, как распахнулась дверца, как его с Хейни Кенриком выбросило через дверцу в мягкую траву, отбросило от автобуса к камням. Он, должно быть, летел по воздуху, кувыркаясь в траве, и приземлился среди камней, а Хейни, наверно, упал поблизости. Автобус лежал на боку, заблокировав выходы, взорвался бензобак, вспыхнуло пламя, и никто не выбрался, ни один не сумел выбраться.

– Ты понимаешь, что сделал? – тихо спросил полисмен. – Ты убил их.

– Можно мне где–нибудь лечь?

– Сиди где сидишь.

Кэссиди полез в карман пиджака, нашел сигареты. Взял в рот сигарету, полез за спичками, не нашел и сказал:

– Можно прикурить?

– Конечно. – Полисмен подошел, чиркнул спичкой, дал ей разгореться как следует, держа у Кэссиди перед глазами. – Смотри. Смотри, как горит.

Кэссиди поднес сигарету к огню, втянул дым в легкие. Полисмен стоял и держал спичку перед глазами Кэссиди, пока она не догорела.

– Не сказал бы, что это справедливо, – заметил он. – Огонь их прикончил. А для тебя зажег сигарету.

– Что за детские шутки?

– Они тяжело умерли, мистер.

– Заткнись. – Кэссиди вцепился в сиденье стула. – Если б я был виноват, разрешил бы избить себя в кашу и не возражал бы. Но это не моя вина. Говорю тебе, не моя.

– Ты мне не говори. Себе скажи. Повторяй про себя, может, поверишь.

Дверь открылась, стоявший в ней сержант подал знак. Полисмен взял Кэссиди под руку, и они вышли из маленькой комнаты в главный офис, где лейтенант беседовал с группой полисменов, людей в штатском и с Хейни Кенриком. На щеке Хейни была полоска пластыря, один рукав костюма был оторван. Кэссиди кинулся к Хейни, схватил одной рукой за горло и начал душить. Хейни завопил, полисмены сомкнулись вокруг Кэссиди. Им пришлось разжимать ему пальцы, чтобы он выпустил горло Хейни.

– Держите его, – приказал лейтенант. – Если еще шевельнется, прибейте. – Он встал, обошел вокруг стола, подошел к Кэссиди. – Может, я его сам прибью.

Кэссиди не смотрел на лейтенанта. Он сверлил глазами лицо Хейни:

– Скажи правду, Хейни.

Лейтенант ткнул пальцем в грудь Кэссиди:

– Он сказал нам правду.

– Откуда вы знаете, черт возьми?

– Ну–ка, не корчи из себя крутого.

– Я нисколько не круче вас. Ваши люди не того держат. Лучше велите им отпустить мои руки.

Лейтенант момент поколебался, потом велел полисменам отпустить Кэссиди.

– В чем вы меня обвиняете?

Лейтенант придвинулся ближе.

– В управлении общественным транспортом в состоянии алкогольного опьянения. Это раз. А еще в убийстве.

Кэссиди кивнул на Хейни:

– Что сказал этот тип?

– Я должен тебе пересказывать, что он сказал?

– Да. Подробно.

– Ну ты крутой парень, а? – Лейтенант натужно улыбнулся. – Он сказал, что сидел прямо позади тебя. Сказал, что у тебя была бутылка и ты пил за рулем всю дорогу. И ему предложил. Он тоже выпил, только большая доля досталась тебе.

– Это сплошное вранье. – Кэссиди посмотрел на Хейни. Хейни в ответ взглянул на него абсолютно бесстрастно. Кэссиди оскалился. – Расскажи им про фляжку.

Хейни правдоподобно насупился:

– Про какую фляжку?

Кэссиди сделал глубокий вдох:

– У тебя была фляжка. Я валялся без сознания на камнях, ты подошел и протянул ее мне. Влил мне в глотку полфляжки.

Лейтенант повернулся, взглянул на Хейни. Мгновение стояла тишина. Потом Хейни пожал плечами:

– Он свихнулся. Признаю, иногда я ношу с собой фляжку. Но не сегодня.

Кэссиди стиснул губы.

Лейтенант переводил взгляд с Кэссиди на Хейни.

– Вы знакомы друг с другом?

– Немного, – ответил Хейни.

– Больше, чем немного. – Кэссиди шагнул было к Хейни, но лейтенант гранитной стеной преградил дорогу.

Кэссиди уставился на Хейни горящим взором.

– Идея блестящая, – сказал он, – только она не сработает. Рано или поздно расколешься и скажешь правду.

Хейни не отвечал. Лейтенант нахмурился, обратив к Хейни вопрошающий взгляд:

– О чем это он?

– По–моему, – смиренно начал Хейни, – просто пытается защититься. Хочет, чтобы вы думали, будто я его подставил. – Хейни небрежно и снисходительно махнул рукой. – В самом деле, не стоит его винить. Будь я на его месте, точно так же старался бы. Тоже попробовал бы сплести вам хорошую сказку.

Лейтенант серьезно кивнул, вернулся к Кэссиди, криво поджал губы:

– Так уж вышло, что меня легко не купишь. – Он отвернулся, посмотрел на других полисменов, ткнул пальцем в Кэссиди и сказал: – Посадите его в камеру.

В глубине души Кэссиди содрогнулся. Он знал, что нельзя позволять запереть себя в камере, потому что после этого он окажется в зале суда, а ему было ясно, что произойдет в зале суда. Ясно, что ничего похожего на доказательства у него нет. Будет доказано, что он пьяница, что у него позорное прошлое и в прошедшие после этого годы не было ничего хорошего. Будет доказано, что автобус только в одном случае мог потерять управление и скатиться со склона холма так, как было на самом деле. Причиной без тени сомнения было алкогольное опьянение водителя. Показания главного и единственного свидетеля подтвердят это, вот и все. Вот и все.

Он сказал себе, что не даст запереть себя в камере, не собирается сидеть три, пять, семь лет, а может, и больше. Его обуяла звериная ярость, охватила звериная лихорадка, и он вдруг стал действовать, точно зверь.

Налетел на ближайшего полисмена, отшвырнув его на стол. Другого, метнувшегося к нему, остановил ударом кулака в лицо, третьего сбил с ног крепким тычком в грудь, вскочил на стол лейтенанта. Лейтенант секунду смотрел, ничего еще не понимая, а потом схватил Кэссиди за ноги. Тот пинком отбросил его руку, всем телом ударил в оконное стекло, осколки брызнули, как вода из фонтана, выпрыгнул, слыша крики позади и звук удара о землю собственного плеча.

Вскочил с земли, ноги понесли его по гравию, потом по траве, на глаза попадались стоявшие мотоциклы, патрульные автомобили, но ни одного полисмена, все полисмены еще были в здании. Кэссиди бежал к хайвею, видя на другой стороне шоссе высокую траву, а за ней густую массу деревьев. Спеша к деревьям, видел низко вдали металлический блеск Делавэра, красноватые берега Нью–Джерси, границу между водой и небом.

Он бежал очень быстро, добрался до рощи, начал петлять между деревьями. Руки неустанно мелькали в воздухе, раздвигая мешавшие ветки и прутья. Он не оглядывался, но слышал их приближение, хриплые крики лейтенанта, пытавшегося одновременно ругаться и отдавать приказания. Кэссиди умолял себя бежать быстрее, зная, что не способен прибавить скорость, говорил себе, что схватят, обязательно схватят, только идиот мог подумать, что удастся сбежать. Он все твердил себе, что его вот–вот схватят, и быстро бежал через густые заросли. Почувствовал, что земля идет под уклон, увидел приближающийся Делавэр.

Потом деревья оказались позади, склон стал мягким, песчаным, там и сям торчали камни, дальше внизу виднелись утесы. С одной стороны склон резко обрывался, и он увидел рваный край скалы. Повернул туда, полез вверх, надеясь, что край выдается подальше и с него можно будет попробовать нырнуть в Делавэр. Прополз по выступу, посмотрел вниз и увидел воду.

Вода была очень далеко внизу. Он напомнил себе, что исследовать воду нет времени. Выступ торчал где–то футах в шестидесяти над водой, плещущейся о подножие утеса. Прямо внизу вода казалась довольно глубокой, рядом с обеих сторон, где она набегала на песок, а не на утес, было вроде бы мельче. Там внизу, сообщил он себе, нечто вроде лагуны, так что, может быть, все в порядке. Времени было совсем мало, значит, лучше не думать, а прыгать.

Он смотрел вниз и чувствовал, как сперва свешивает с края утеса ноги, потом очень быстро летит в воздухе, под ним течет вода, в ушах свистит ветер. Ударился о воду, ожидая встречи с острыми камнями, думая, что вот–вот погибнет. Но кругом была только вода, глубокая, спасительно глубокая. Кэссиди вынырнул, оглядел ширь Делавэра, увидел примерно в миле Нью–Джерси, прикинул, сможет ли туда добраться, прежде чем за ним погонятся в лодках или позвонят в город, чтобы его схватили, как только выйдет на берег, и понял, что не доплывет. Оглянувшись, увидел всего в тридцати футах стену утеса, увидел в стене отверстия, очень много отверстий, некоторые довольно большие, похожие на входы в пещеры.

Это был единственный шанс. Он проплыл тридцать футов, рванулся из воды, схватился за камень, подтянулся, нашел опору для другой руки, потом для ноги, еще подтянулся, поднялся на десять футов, на двадцать, добравшись, наконец, до одной из расщелин. Она оказалась недостаточно широкой. Взглянул вверх и примерно в десяти футах над собой, посередине между рекой и вершиной утеса, заметил отверстие побольше. Полез туда по диагонали и теперь услыхал высоко над собой крики. Крики были слабыми, но Кэссиди разбирал слова. Преследователи находились на левом склоне утеса и сообщали друг другу что он должен быть где–то здесь, просто должен быть где–то здесь, разумеется не в реке, в реке его не видно. Несколько истерический голос лейтенанта приказывал не торчать на месте, а лезть вниз по склону, обыскать каждый дюйм этого чертова склона.

Кэссиди карабкался дальше. Заглянул в пещеру, рванулся и потерпел неудачу, попробовал снова, опять не достал. Всунул правую ногу в щель в скале, уперся коленом, еще раз подался вверх и теперь почувствовал под рукой край отверстия. Вцепился покрепче, подтягиваясь выше, выше, просунулся в дыру всем телом и заполз в расщелину.

Потом пополз дальше, прерывисто дыша, внезапно осознав, как много двигался, как устал. Распластался на полу пещеры и закрыл глаза. Где–то далеко слышались крики лейтенанта.

Потом он обнаружил в пещере груду крупных камней и навалил их у входа, загородив его так, чтоб снаружи, с реки, отверстие казалось совсем маленьким, куда никак не способен пролезть человек. Скорчившись за камнями, слышал голоса, доносившиеся с обеих сторон утеса. Так продолжалось примерно с час. Он знал, что обыскивать склоны скоро закончат, начнут обследовать стену утеса, и гадал, очень ли тщательно ее будут обследовать. Услыхал шум моторов с реки и выглянул из–за камней.

Полицейские моторные лодки рыскали вверх и вниз по реке. В лодках стояли полисмены и разглядывали стену утеса. Он заметил, что они не вооружились биноклями, и проникся некоторым оптимизмом. На воде было много лодок, они носились туда–сюда, описывали круги, и через какое–то время действия флота показались Кэссиди довольно глупыми. Лодки путались на пути друг у друга. Он понял, что в самом деле их одурачил.

Со стороны Нью–Джерси с шумом и брызгами летели другие лодки. Солнце сильно и жарко било в воду, Кэссиди видел сверкающие на солнце металлические пуговицы на форме полицейских, красные, потные лица стоявших в лодках полисменов. Потом поднялись крики, началась общая суета, и все лодки направились в другую сторону от стены утеса. Высунув голову из–за камней, он обнаружил, что они движутся к узкой полоске песка справа. Разглядел, как лейтенант выскакивает из лодки, показывает жестами на склон, на рощу наверху, увидел, как все полисмены карабкаются на склон, некоторые вытаскивают оружие. Они заметили кого–то на склоне или среди деревьев и погнались за ним в явной уверенности, что именно он им и нужен. Лодка за лодкой причаливали к песку, полисмены выпрыгивали и лезли вверх по склону. Через какое–то время спустились, и на песке началось совещание. Совещание казалось довольно горячим, и Кэссиди слышал упорные оправдания лейтенанта перед громкими обвинениями со стороны крупного мужчины в соломенной шляпе и рыжевато–коричневом костюме. Видимо, крупный мужчина руководил всей операцией. Он всплеснул руками, потом пошел прочь, потом вернулся, сказал что–то громким голосом и снова ушел. Так продолжалось и продолжалось. Кэссиди заметил протянувшиеся вдоль реки тени и понял, что солнце садится.

А через несколько минут увидел, что полицейские уплывают в своих лодках. Одни лодки направились назад, в Нью–Джерси, другие мрачным и безутешным парадом двигались вниз по реке, куда–то в ближайший док, откуда пришли. Лодки постепенно исчезали в сумерках, потом тень накрыла все. Кэссиди посмотрел на темневшую реку и уполз в глубину пещеры.

Одежда была еще мокрой, но неудобств эта сырость не доставляла, ему было тепло, в пещеру шел сухой воздух, согревая и погружая в дремоту. Он растянулся на полу пещеры, положил голову на согнутую в локте руку и начал засыпать. Уже почти совсем заснул, как приятный туман прорезала одна мысль. Он поднял голову и посмотрел на часы. Несмотря на купание в Делавэре, часы еще шли. На светящемся циферблате было десять минут девятого.

Когда Кэссиди открыл глаза, часы показывали двадцать минут первого. Он оглянулся на отверстие пещеры. Там не было ничего, кроме тьмы. Он подполз к отверстию, взглянул вниз, на поблескивающую черную воду, взглянул вверх, на луну, и сказал себе, что пора идти.

И призадумался, куда идти. Казалось логичным убраться отсюда как можно дальше. Он принялся мыслить в масштабах больших расстояний. Автоматически разработал идею добраться до какого–нибудь порта, пролезть на корабль, уехать в другую страну. Идея почему–то не привлекала, и Кэссиди возмутился соображениями, толкнувшими его на эту мысль. У него нет желания покидать эту страну. Здесь он начал что–то строить, хотел продолжить строительство, хотел укрепить и упрочить фундамент, заложенный вместе с Дорис. Он должен вернуться к Дорис. Должен рассказать ей правду о катастрофе с автобусом.

Подобравшись к отверстию пещеры, увидел, что стена утеса залита лунным светом, поблескивающим на острых камнях. С одной стороны, слева, заметил выступы вроде ступенек, которые, кажется, шли до самого верха. Потоптался на краю, тщательно выбирая дорогу, шагнул на ближайший выступ, подтянулся к другому, дальше дело пошло сравнительно легко. Он поднялся по каменной лестнице на вершину утеса, оттуда начал спускаться по склону, вошел в рощу, вышел через нее к хайвею.

Одежда оставалась сырой, а ночной бриз теперь был прохладным. Стоя на обочине хайвея, Кэссиди дрожал от холода. Фары машин пронизывали тьму по всему шоссе, и он нырнул обратно в рощу, зная, что здесь никому нельзя попадаться на глаза в униформе водителя автобуса. Остановился подальше в чаще, глядя на машины, со свистом летящие по хайвею. За эти несколько минут проехало множество легковых и лишь несколько грузовиков. Наконец он сообразил, что не стоит надолго задерживаться в этом районе, и пошел через рощу параллельно шоссе по направлению к Филадельфии. Кэссиди хорошо знал дорогу, и, по его прикидке, до Филадельфии было около тридцати миль.

Он шел час, отдохнул, снова пошел и прошагал еще час. Теперь почти все легковушки исчезли с хайвея, царствовали большие грузовики, которые всю ночь курсировали в Филадельфию и обратно. Большие грузовики быстро неслись по дороге, одиноко светя фарами в темноте. Он жадно проводил глазами один грузовик, проехавший мимо и быстро его обогнавший. Потом грузовик повернул на дороге и мотор его зазвучал по–другому. Похоже, он замедлял ход. Кэссиди увидел за поворотом сияние света и живо вспомнил круглосуточную стоянку, где водители грузовиков останавливались перекусить и хлебнуть кофе.

Вместе со светом с дорожной стоянки до него долетели звуки музыкального автомата, и он перебежал дорогу, очутившись в высокой траве на другой стороне. Через минуту увидел закусочную и стоявшие широким полукругом на гравии грузовики. Кэссиди пробирался в высокой траве, рассматривая грузовики, приближаясь к ним, наконец приметил трейлер, который принадлежал грузовой компании, расположенной рядом с портовым районом Филадельфии. Задняя дверца была открыта. Он быстро прошмыгнул по гравию и залез в трейлер.

Грузовик вез помидоры, салат и перец. Понятно, не бог весть какая еда, но все–таки можно наполнить пустой желудок. Он уселся в темном трейлере и поел овощей. Через несколько минут услыхал, как шофер сел за руль. Грузовик тронулся по хайвею.

В Филадельфии грузовик свернул с Брод–стрит, направился на восток к Пятой улице, проехал по ней до Арч, потом по Арч на восток к Третьей. На Третьей остановился на красный сигнал светофора, и Кэссиди вылез, спрыгнул на землю, перебежал дорогу. Он чувствовал себя отдохнувшим и более или менее уверенным. Он думал о Дорис, теперь она была рядом и становилась все ближе, приближаясь с каждой секундой.

Кэссиди быстро прошел по Док–стрит, вниз по переулку, и увидел свет в окне ее комнаты. Подошел, тихо стукнул в окно.

Гостиная была пуста. Дорис, должно быть, на кухне. Он опять постучал. И не дождался ответа.

Он услышал в ответ не просто тишину, нечто большее. Это был некий символ, уведомление, пришедшее неизвестно откуда, из неведомой области, которая существует вне времени. Оно было абсолютно отрицательным, мрачным, пессимистичным, сообщая ему, что, несмотря на любые шаги, на любые попытки, он просто–напросто ничего не добьется. Острая опустошающая боль безнадежности была почти ощутимой, как внутреннее кровотечение. Он знал, Дорис сейчас в «Заведении Ланди». У нее свидание с дружком – с виски.

 

Глава 9

Он стоял у окна и медленно качал головой. Не было ни злобы, ни возмущения. Осталась только печаль, которая росла и тяжелела в душе, потому что он знал – уже ничего не исправить. Она предала его и теперь не сможет помочь, и все слишком плохо. Отнестись к этому можно единственным способом. Что в отныне ни произошло, надо помнить одно: он старался изо всех сил. Хотел только хорошего. Потерпел в результате провал, и это чересчур плохо, чертовски постыдно.

Из–за стен многоквартирных домов на другой стороне переулка донесся гудок парохода. Вдохновляющий звук в тишине глубокой ночи. Было в нем что–то манящее, и Кэссиди стал думать о реке, о стоящих у пирсов судах, о шансах пробраться на грузовой корабль. И собрался отойти от окна.

Тут ему пришло в голову, что он очень устал, и перед попыткой на пирсе вполне можно принять горячую ванну и немного вздремнуть. Повернулся, пошел мимо окна к дверям.

Дверь была открыта, как он и предполагал. Входя, смутно подумал, почему не вошел сразу, вместо того чтобы стучать в окно. Должно быть, в самом деле надеялся, что не получит ответа. Дьявольски глупо, зато вполне согласуется с каждым шагом, сделанным после рокового утра, когда рухнул и сгорел четырехмоторный самолет.

Странно, просто странно, что именно в этот момент вдруг припомнилось то самое утро. Непонятно. И он вмиг почувствовал ослепляющий, сокрушительный удар повторившейся катастрофы. В тот день самолет. А сегодня автобус. Множество жизней исчезли в пламени горящего самолета и горящего автобуса. Кэссиди начал считать погибшие жизни, и от ужаса голова пошла кругом. Он не помнил сейчас того, что оба крушения произошли не по его вине. Видел только себя за рулем, за штурвалом, ответственного за все. Крепко зажмурился и принялся умолять себя перестать думать об этом.

Но память не сдавалась: разбитый самолет и разбитый автобус, которыми управлял Кэссиди. Стоит взять этого Кэссиди на работу. Отличный парень, если кому–нибудь требуется ошибка природы, живой дьявол, поистине приносящий несчастье.

Ладно, все кончено. Больше этого никогда не случится. Нынче ночью он попытается улизнуть, и, если окажется на корабле, будет плыть и плыть, и проведет остаток жизни где–нибудь далеко, где его не найдут. Богом забытых мест много, не важно, какое доведется выбрать. Лишь бы туда попасть. Лишь бы спрятаться. Это была приятная мысль, на это можно было надеяться. Очень милое будущее для Кэссиди. По какой–то нелепой, идиотской причине он задумался вдруг, бывают ли на каком–нибудь очень далеком маленьком островке такие вещи, как снотворные таблетки.

В ванной Кэссиди побрился, налил в ванну горячей воды, шагнул, сел, ощутил, как в поры проникает обжигающий пар. Выйдя из ванной и одеваясь в чистое, чувствовал себя немножко лучше. А потом вновь подумал о Дорис, и о «Заведении Ланди», и о задней комнате, зарезервированной для клиентов, которые продолжают пить после закрытия в два часа. Подумал, что сам сейчас уезжает, а ее оставляет здесь.

Забудь об этом, велел он себе. Это все бесполезно, так что просто забудь. Но это не забывалось. Ну тогда ладно, что можно сделать? Безусловно, нельзя идти в «Заведение Ланди». Черт возьми, его там наверняка схватят. Можно сделать только одну вещь, а именно позабыть обо всем.

Кэссиди закурил сигарету, лег на спину на кровать, изо всех сил стараясь забыть. Какие–то тени еще шевелились в сознании, но прежде, чем они оформились, он выбросил их из головы. Тогда они расселись на маленькой невидимой полочке и таращились на него сверху вниз, а потом он разглядел в них два смешивающихся лица. Лицо Хейни Кенрика и лицо Милдред. Лица ухмылялись ему. Физиономия Хейни уплыла прочь, осталось лицо Милдред. Она стала смеяться над ним. Он почти слышал ее голос: «Я рада, я рада, это надо отметить, всем ставлю выпивку. Плесните Дорис двойную порцию. Эй, Хейни, а ты куда? Вернись, Хейни, все в полном порядке, можешь сесть со мной рядом. Теперь ты со мной, Хейни. Конечно, серьезно. Слышишь, как я смеюсь? Потому что все просто отлично. Потому что наш друг, шофер автобуса, получил по заслугам. Этот ублюдок как следует получил, по–настоящему, он размазан в лепешку. И знаешь, что я делаю? Я его доедаю. Ты здорово над ним поработал, Хейни, образцово справился и заслуживаешь награды. Сегодня я дам тебе награду. Правда дам, Хейни. И сделаю это так, как умеет одна Милдред. Ты получишь такое, чего в жизни не получал».

Потом видение приблизилось и обрушилось на него, ярость вспыхнула в полную силу. Он вскочил с кровати, повернулся к двери, слегка приподняв крепко сжатые кулаки с побелевшими костяшками пальцев. Шагнул к двери, зная, что направляется в «Заведение Ланди», к столику, за которым сидят Милдред с Хейни Кенриком. Представляя, как он рвется к столику, Кэссиди спрятал руки за спину, опустил и разжал кулаки. Отвернулся от двери, велел себе бросить подобные мысли. Они из вчерашнего дня, из прогнившего мерзкого прошлого, где царила шлюха по имени Милдред. Лучше думать о будущем, обо всех непредсказуемых завтрашних днях беглеца по имени Кэссиди.

Боже, как хочется выпить. Он оглянулся вокруг – бутылки нигде не было видно. Может быть, есть на кухне? Направился на кухню, презрительно усмехаясь. Усмехаясь над самим собой. Благородный преобразователь, устроивший Дорис истинный ад за то, что она позволила Шили принести бутылку, идет теперь на кухню в поисках бутылки.

Он услышал какой–то звук. Открылась входная дверь. Оглянулся и увидел Шили.

Они смотрели друг на друга в напряженном, сгущающем воздух молчании.

Потом Шили закрыл за собой дверь и прислонился к ней. Скрестил на груди руки, оглядел Кэссиди с головы до ног и сказал:

– Я знал, что ты здесь.

– Чего тебе надо? – ледяным тоном спросил Кэссиди.

Шили пожал плечами:

– Я твой друг.

– У меня нет друзей. И они мне не требуются. Убирайся.

Шили проигнорировал его слова:

– Что тебе сейчас требуется, так это подумать. Составить какие–то планы. Они у тебя уже есть?

Кэссиди вернулся в комнату, начал расхаживать взад–вперед, потом остановился, глядя в пол, и пробормотал:

– Ничего определенного.

Они опять замолчали. Вдруг Кэссиди нахмурился, уставился на седовласого человека и спросил:

– Откуда ты узнал? Кто тебе рассказал?

– Вечерняя газета, – объяснил Шили. – Об этом напечатано на первой странице.

Кэссиди отвел взгляд от Шили, уставился в пустоту:

– На первой странице. Что ж, по–моему, самое место. Автобус разбился, двадцать шесть человек сгорели заживо. Да, полагаю, на первой странице самое место.

– Успокойся, – посоветовал Шили.

– Конечно. – Он по–прежнему смотрел в пустоту. – Я абсолютно спокоен. Чувствую себя прекрасно. Мои пассажиры превратились в горстку пепла. А я здесь. Спокоен и чувствую себя прекрасно.

– Лучше сядь, – сказал Шили. – Похоже, ты сейчас рухнешь.

Кэссиди посмотрел на него:

– Что еще говорится в газете?

– Тебя ищут. Большая горячка.

– Ну естественно. Только я не об этом. – Он медленно вздохнул, снова открыл рот, чтобы объяснить о чем, потом устало махнул рукой, словно ему было все равно.

Шили окинул его проницательным взглядом:

– Я знаю, о чем ты. Ответ отрицательный. Нет ни единого шанса, что тебе когда–нибудь поверят. Они верят тому, что слышат от Хейни Кенрика.

Кэссиди широко открыл глаза:

– Откуда ты знаешь, что Хейни врет?

– Я знаю Хейни. – Седовласый мужчина подошел к окну, выглянул на улицу, посмотрел на небо, потом вновь на дорогу, медленно опустил занавеску и предложил: – Давай послушаем твою версию.

И Кэссиди рассказал. На рассказ ушло мало времени. Требовалось лишь объяснить несчастный случай с автобусом и стратегию Хейни Кенрика.

В конце рассказа Шили медленно кивнул.

– Да, – сказал он. – Да. Я знал, что произошло нечто в этом роде. – Он провел пальцами по мягким седым волосам. – И что теперь?

– Удираю.

Шили склонил голову набок, чуть прищурил глаза:

– Что–то не заметно.

Кэссиди напрягся:

– Зашел сюда принять ванну и отдохнуть.

– И все?

– Слушай, – сказал Кэссиди, – перестань.

– Джим…

– Я сказал, оставим это. – Он прошел в другой конец комнаты, закурил сигарету, сделал несколько затяжек и проговорил, просто чтоб что–то сказать: – Я тебе деньги должен за одежду, которую ты принес. Сколько там?

– Забудем об этом.

– Нет. Сколько?

– Около сорока.

Кэссиди открыл дверцу шкафа, снял с вешалки измятые штаны, полез в карман, вытащил деньги. Отсчитал восемь бумажек по пять долларов, протянул Шили.

Шили сунул деньги в карман, взглянул на остаток в руках Кэссиди:

– Что тут у тебя?

Кэссиди перелистал большим пальцем бумажки:

– Восемьдесят пять.

– Не много.

– Хватит. Я путешествую, не покупая билеты.

– А как насчет выпивки? – спросил Шили.

– Пить не буду.

– А по–моему, будешь, – сказал Шили. – По–моему, ты будешь много пить. По моим оценкам, как минимум, кварту в день. В среднем именно столько пьют в бегах.

Кэссиди повернулся спиной к Шили и, стоя лицом к дверце шкафа, сказал:

– Ты седой мерзавец.

– У меня дома есть деньги, – сообщил Шили. – Пара сотен.

– Засунь их себе в задницу.

– Если тут подождешь, принесу.

– Я сказал, в задницу. – Он протянул руку и плотно захлопнул дверцу шкафа. – Я ни от кого не хочу одолжений. Я один, и мне именно этого хочется. Просто быть одному.

– Прискорбный случай.

– Ну и хорошо. Мне нравится унижение и падение. Я от этого просто тащусь.

– Как и все мы, – подтвердил Шили. – Все бродяги, обломки крушения. Мы доходим до точки, когда нам нравится падать. На самое дно, где мягко и грязно.

Кэссиди не оборачивался, продолжая смотреть в дверцу шкафа:

– Ты это когда–то уже говорил. Я тебе не поверил.

– А теперь веришь?

В комнате было тихо, слышалось лишь, как Кэссиди тяжело, со свистом дышит сквозь зубы. Глубоко в душе он рыдал. Очень медленно повернулся, увидел, что Шили стоит у окна, улыбаясь ему. Это была понимающая улыбка, мягкая и печальная.

Кэссиди устремил взгляд мимо Шили, за оконную занавеску, за стены многоквартирных домов, за темные, серые, грязные прибрежные улицы.

– Не знаю, чему я верю. Что–то мне говорит, что ничему не надо верить.

– Это разумно, – признал Шили. – Просто встаешь каждое утро, и будь что будет. Ведь что , ты ни делал, оно все равно будет. Значит, плыви по течению. Пускай несет.

– Вниз, – пробормотал Кэссиди.

– Да, вниз. Потому и легко. Никаких усилий. Не надо никуда карабкаться. Просто скользи вниз и радуйся.

– Конечно, – сказал Кэссиди, с трудом изображая ухмылку. – Почему бы не радоваться?

Но эта мысль не радовала. Эта мысль противоречила всему, о чем ему хотелось думать. В памяти пронеслись мимолетные воспоминания, и он увидел кампус колледжа, армейский бомбардировщик, летное поле аэропорта Ла–Гуардиа. И мельком себя в одном из лучших ресторанов Нью–Йорка. Он сидел там с чистыми руками, в чистой рубашке, аккуратно подстриженный. Напротив за столом сидела милая стройная девушка, выпускница Уэллсли. Она говорила ему, что он действительно очень славный, смотрела на его безукоризненно чистые руки…

Он взглянул на Шили и сказал:

– Нет. Нет, я тебе не верю.

Шили поморщился:

– Джим, не говори так. Послушай меня…

– Заткнись. Я не слушаю. Иди поищи другого клиента.

И пошел мимо Шили к входной двери. Шили проворно метнулся, загородив дверь.

– Иди к черту, – рявкнул Кэссиди. – Убирайся с дороги.

– Я тебя туда не пущу.

– Я иду туда поговорить с ней. Приведу сюда, заставлю протрезветь. А потом возьму с собой.

– Дурак! Тебя сцапают.

– Есть такой риск. А теперь прочь с дороги.

Шили не сдвинулся с места:

– Если заберешь Дорис отсюда, ты ее убьешь. Кэссиди отступил на шаг:

– Что ты, черт возьми, имеешь в виду?

– Разве я тебе не говорил? Я старался ясно объяснить. Ты ничего не можешь дать Дорис. Ты собрался лишить ее единственного, что поддерживает в ней жизнь, – виски.

– Вранье. Я таких разговоров не потерплю. – И он шагнул к Шили.

Шили стоял и не двигался с места.

– Я могу только говорить с тобой. Не могу драться.

Он ждал, чтобы Шили пошевелился. Он твердил себе, что не должен бить Шили. Лицо его перекосилось, и он зарычал:

– Ах ты, вшивый подонок! Ходячее несчастье! Мне бы следовало вышибить из тебя мозги.

Шили вздохнул, медленно опустил голову и сказал:

– Ладно, Джим.

– Ты согласен со мной?

Шили кивнул. И вымолвил очень усталым, бесцветным тоном:

– Жалко, что я не смог четко изложить мысль. Но старался. Безусловно старался. Могу только принять необходимые меры.

– А именно?

– Посажу тебя на корабль. Потом приведу Дорис.

Кэссиди покосился на Шили:

– Зачем тебе ввязываться? Лучше не надо.

Шили уже открывал дверь.

– Пошли, – сказал он. – На девятом причале стоит грузовое судно. Отходит в пять утра. Я знаком с капитаном. Они вышли и быстро зашагали по переулку к Док–стрит.

 

Глава 10

Было почти четыре, когда они подходили к пирсу. Ночная тьма достигла предела, уличные фонари погасли, единственными источниками света оставались крошечные огоньки по бортам кораблей. Выйдя на девятый пирс, услышали глухой шум на палубе грузового судна. Это был оранжево–белый переустроенный «либерти», сиявший в темноте свежей краской.

К ним направлялся дежурный по пирсу. Кэссиди выругался сквозь зубы. Он не раз встречал дежурного в «Заведении Ланди» и был уверен, что тот его узнает. Напрягся, начал отступать. Шили схватил его за рукав и сказал:

– Спокойно.

– Что вы тут делаете? – спросил дежурный.

Кэссиди поднял воротник куртки и отвернулся, слыша объяснения Шили:

– У нас дело к капитану Адамсу.

– Да? Что за дело?

– Ты что, ослеп? Я – Шили. Из лавки «Квакер–Сити».

– А, – протянул дежурный. – Ну конечно. Идите. – Повернул и пошел назад в маленькую каморку к недоеденному сандвичу.

Они поднялись по трапу на палубу. Шили велел Кэссиди ждать у ограждения. Тот оперся спиной о леер, глядя, как Шили шагает по палубе, закурил, стараясь справиться с волнением. Так и стоял у борта, нервно куря сигарету.

Несколько матросов прошли мимо, не обращая на него внимания. Ему начинало нравиться здесь, на корабле. Это для него наилучшее место. Скоро судно покинет порт, уйдет, а он будет на нем. С Дорис. Уйдет на корабле вместе с Дорис. Именно этого он хотел, глубоко верил, что Дорис этого хочет, скоро все так и будет.

Потом вновь возник Шили в сопровождении высокого мужчины средних лет в капитанской фуражке с пенковой трубкой в зубах. Мужчина оглядел Кэссиди с ног до головы, потом взглянул на Шили и покачал головой.

Кэссиди отошел от ограждения, направляясь к ним и слыша слова Шили:

– Я вам говорю, он в полном порядке. Это мой друг.

– Я сказал, нет. – Капитан спокойно смотрел через палубу куда–то за реку. – Очень жаль, но дело обстоит именно так. – Он повернул голову, посмотрел на Кэссиди. – С удовольствием помог бы вам, мистер, но просто не могу позволить себе рисковать.

– Что за риск? – пробормотал Кэссиди, мрачно глядя на Шили, зная, что Шили выложил карты на стол.

– Джим, – сказал Шили, – это капитан Адамс. Я знаю его много лет, этому человеку можно верить. Я рассказал ему правду.

Адамс слегка улыбнулся Шили:

– Вы это сделали потому, что знаете: я всегда чую ложь.

– Капитан замечательный человек, – сообщил Шили Кэссиди. – Высоко образованный, лучше всего на свете понимает людей.

Кэссиди чувствовал, что капитан сверлит его взглядом, изучает его. Его словно схватили пинцетом, положили под увеличительное стекло, и это ему не понравилось.

– У меня не слишком много времени. Если не сговоримся, попробую на другом судне.

– Я бы не советовал, – сказал Адамс. – Вам, по–моему, следует…

– Приберегите советы. – Кэссиди повернулся и пошел к трапу. Начал перелезать через леер, почувствовал на плече руку. Подумал, что это Шили, дернул плечом и сказал: – Если идешь, пошли. Это мне ни к чему.

Но, оглянувшись, увидел капитана. Увидел на лице капитана улыбку. Улыбка была умная и вроде бы объективная.

– А вы интересный случай, – сказал Адамс. – Думаю, что, пожалуй, рискну.

Кэссиди наполовину перелез через ограждение и заметил, как Шили рванулся вперед со словами:

– Стоит рискнуть, Адамс. Даю слово.

– Не нужно мне ваше слово, – отмахнулся капитан. – Хочу только на несколько минут остаться с ним наедине.

Он отошел от леера, поманил за собой Кэссиди, пошел дальше по палубе, а Кэссиди шел следом. Рядом с люком остановились лицом друг к другу.

– Вы не должны упрекать меня за осторожность, – сказал Адамс.

Кэссиди промолчал.

– В конце концов, – продолжал Адамс, – я капитан этого корабля. Несу ответственность.

Кэссиди заложил руки за спину, глядя вниз, на надраенную до блеска темную палубу.

– Однажды я потерял корабль, – тихо признался Адамс. – В Чесапикском проливе. Был туман, и мы врезались в пароход. Сказали, что я проигнорировал сигналы.

– Это правда?

– Нет. Не было никаких сигналов. Но так заявили во время расследования. Пароход принадлежал крупной компании. Я слышал, как мои люди свидетельствовали против меня. Я знал, что им заплатили.

Кэссиди на миг показалось, будто он один, и он вслух сказал самому себе:

– Доказать ничего невозможно. Ничего сделать нельзя, черт побери.

– Я кое–что сделал, – сказал Адамс. – Сбежал. Сбежал очень далеко, а потом незаметно вернулся. – Он подвинулся ближе к Кэссиди: – Вы разбили сегодня автобус? Это ваша вина?

– Нет.

– Ладно, с этим покончено. Я вам верю. Но меня беспокоит еще кое–что. Женщина.

– Я без нее не поеду.

– Шили сказал, что у вас есть жена.

Кэссиди отвернулся от капитана, пошел через палубу и наткнулся на Шили.

– Это ты подстроил? – спросил он. – Иными словами, он берет меня, но не хочет брать Дорис.

– У тебя здесь есть шанс, – сказал Шили. – Не упускай.

– Черт с ним. – Кэссиди оттолкнул Шили в сторону и снова оказался у леера.

И вновь на его плечо легла рука. Он знал – это Адамс. Услыхал его голос:

– Вот дурак чертов. И я чертов дурак.

– В чем дело? – спросил Шили.

– Это ошибка, – сказал ему капитан. – Я знаю, что это ошибка, и, по–моему, Кэссиди это знает. – Он медленно и устало махнул рукой от борта. – Идите за женщиной.

Шили пожал плечами, взялся за леер, начал перелезать, но тут Кэссиди схватил его за руки, удержал и сказал:

– Я хочу, чтоб ты пообещал.

– Ты же видишь, иду.

– Этого мало. Мне нужно наверняка.

– Сделаю все возможное.

– Ну–ка, послушай, Шили. В моем положении нельзя требовать. Ты собрался помочь мне сегодня, хочу сказать тебе спасибо за это. Но услуга не будет услугой, если не доведешь ее до конца. Если ты не приведешь Дорис, для меня все погибнет. Обещай мне, что ты ее приведешь.

– Джим, я не могу обещать. Не могу решать за Дорис.

– Ничего тут не надо решать. Ты не хуже меня знаешь, в каком она состоянии. В это время она сидит у Ланди пьяная в доску. Просто отведи ее домой, сложи в сумку вещи. А потом веди сюда.

– Пьяную?

– Пьяную, трезвую, я хочу, чтоб она была здесь.

Шили плотно сжал губы, с трудом сглотнул и сказал:

– Ладно, Джим. Обещаю.

Кэссиди встал у леера, глядя, как Шили спускается по трапу.

Через несколько минут Адамс открыл перед ним дверь:

– Вот ваша каюта.

Каюта была маленькой, но Кэссиди увидел двуспальную койку, коврик на полу, стул у иллюминатора. Были там туалетный столик и раковина. Дорис здесь будет удобно, сказал он себе.

Адамс разжигал пенковую трубку, держа зажженную спичку чуть в стороне, следя за разгорающимся табаком, потом сделал пробную затяжку и погасил спичку.

– Когда леди прибудет на борт, прислать ее сюда?

– А куда же еще? – улыбнулся Кэссиди.

Капитан не улыбнулся:

– Ничего не хочу считать само собой разумеющимся. Если вам нужны отдельные каюты…

– Она останется со мной, – объявил Кэссиди. – Это моя женщина.

Адамс пожал плечами, повернулся, шагнул к двери, хотел открыть, передумал и вернулся к Кэссиди. Глаза у него были серьезные.

– Переход долгий.

– Куда?

– В Южную Африку.

Кэссиди улыбнулся еще шире:

– Отлично. Мне это нравится. – Потом вдруг что–то вспомнил и спросил: – Сколько это стоит?

– Все улажено, – отмахнулся Адамс.

– С Шили?

Капитан кивнул:

– Можете с ним расплатиться, когда будут деньги. – Он не торопится.

Кэссиди сел на койку.

– Когда будут, – громко сказал он самому себе, взглянул на капитана. Его улыбка слегка скривилась. – Как там жизнь, в Южной Африке?

– Живут люди. – Капитан понял, что предстоит беседа, прошел мимо Кэссиди, сел на стул у иллюминатора. Бросил взгляд на карманные часы. – Сорок минут. Полно времени. – Потом его глаза, смотревшие на Кэссиди, стали спокойными, старыми, мудрыми, и он проговорил: – Не важно где, в Южной Африке, в любом другом месте, с женщиной на руках всегда нелегко.

Кэссиди ничего не ответил.

– Если б вы ехали один, – продолжал капитан, – не пришлось бы беспокоиться насчет финансов.

Кэссиди взглянул на капитана и решил молчать.

– Она здоровая девушка? – спросил капитан. – Вы уверены, что она выдержит плавание?

Кэссиди счел благоразумным не перебивать капитана. Адамс надолго затянулся трубкой.

– Переход тяжелый. Это судно не для развлекательного круиза. Моя команда трудится. Знаете, как бывает. Им то и дело становится скучно. Они места себе не находят. Иногда замышляют недоброе. А когда на борту женщина…

– Я об этом позабочусь.

– Главным образом это моя забота, – возразил Адамс. – Я отвечаю за пассажиров.

Кэссиди уставился в пол:

– Просто ведите корабль, Адамс. Ведите через океан.

– Да, – кивнул Адамс. – Это главное. Провести и прибыть в порт. Только есть и другие вещи. Такова уж судьба капитана на корабле. Капитан несет ответственность за команду, за пассажиров. Если что–нибудь произойдет…

– Не произойдет.

Адамс медленно пыхнул трубкой:

– Хотел бы я иметь гарантию.

– Гарантирую, – сказал Кэссиди и поднялся. Он начинал сердиться, тревожиться и расстраиваться. Сердиться можно, сказал он себе, но лучше не тревожиться и не расстраиваться. Так путешествие не начинают. Путешествие очень важное, очень значительное, и не следует думать о всяких случайностях.

– В конце концов, – твердил капитан Адамс, – когда женщина на борту…

– Хватит.

– Я только говорю…

– Слишком много говорите. – Он обжег капитана пылающим взглядом. – Мы ведь договорились, правда? Пытаетесь дать задний ход?

Адамс уселся поудобнее, положил ногу на ногу, прислонился плечами к стене каюты:

– Я заключил сделку, можете мне об этом напомнить. То есть, конечно, если не передумаете.

Кэссиди тяжело задышал:

– Хотите, чтоб я передумал? Почему вы этого хотите? – Он растерянно, несколько лихорадочно всплеснул руками. – Господи Иисусе, ведь вы меня даже не знаете. К чему эти братские разговоры?

– Отцовские.

– Бросьте!

И Кэссиди отвернулся. Он очень тяжело дышал, множество мыслей кружилось у него в голове, он пытался их все ухватить, посмотреть, что они собой представляют. Но они неслись слишком быстро.

– Я пытаюсь направить вас на путь истинный, – сказал Адамс.

– Ничего не выйдет. Я даже не слушаю.

– Вы слушаете и знаете, что я говорю разумно. Это действует вам на нервы, потому что ответить мне вы не можете. У вас нет аргументов. Шили сказал мне правду. Рассказал, что та девушка, Дорис, пьет, законченная алкоголичка, в очень плохой форме. Сказал…

– К черту его рассказы.

– Может, поговорим об этом?

– Нет. – Кэссиди указал на дверь. – Это моя проблема.

Адамс встал и пошел к двери.

– Да, – признал он, взявшись за ручку. – Тут вы, по–моему, правы. – Капитан повернул ручку, открыл дверь. – Это ваша проблема. И скажу вам, чертовски постыдная, способная разбить сердце. Но если вам этого хочется, безусловно, имеете право.

Кэссиди обернулся, хотел что–то сказать, но Адамс вышел, закрыв за собой дверь.

Кэссиди так и остался стоять, глядя на дверь. Дверь была обыкновенная, деревянная, но он говорил себе, что это дверь каюты на корабле, плывущем в Южную Африку. Поэтому она становилась особенной дверью. Это была очень важная дверь, ибо скоро она опять откроется, и войдет Дорис. Они окажутся вместе в каюте этого корабля, который поплывет через Атлантический океан, проделает весь путь на юг до Южной Африки. С ним. С Дорис. Они уедут вместе.

Это правда. Так будет. Так действительно должно быть. А Шили ошибается, и капитан ошибается. Они ошибаются потому, что слабые. Просто парочка слабаков, потрепанных старых мужчин, давно лишившихся жизненных сил, спинного хребта и искры.

Но он, Кэссиди, ничего этого не лишился. У него все это по–прежнему есть, плотно упакованное, прочно вбитое, извещающее о своем присутствии, – здесь, у него в голове, в сердце, изумительная субстанция, огненная, кипящая, и, пока она здесь, пока бурлит и бушует, есть шанс, есть надежда.

Он прошел через каюту к иллюминатору, стал смотреть на темную воду. Она мягко колыхалась перед глазами, намекая на более широкую водную гладь за рекой. Он знал, скоро будет океан, он окажется с Дорис в каюте, они вместе выглянут в иллюминатор и увидят океан.

Переплывут океан. Он и его женщина, Дорис. Уедут в Южную Африку. Восемь–девять дней на этом корабле в океане, потом Южная Африка. Возможно, Кейптаун. Он отправится и найдет какую–нибудь работу, может быть, в тамошних доках. Он без труда получит работу в доках. Только взглянут, какой он здоровенный, какие у него мускулы, и дадут работу. Деньги небольшие, но он будет платить за квартиру, покупать еду, а потом поищет работу получше. В конце концов. Южная Африка большая, люди ездят из города в город. Там есть автобусы…

Он тряхнул головой и сказал себе, что не должен думать об автобусах. Но это было, он видел, как это произошло. Автобус скатился с дороги, потом оказался на двух колесах, потом совсем слетел с колес, разбился о скалы и загорелся. На мысленном экране пламя было ярко–зеленым, постепенно в зеленом замелькало что–то серебристое. Серебристый цвет принадлежал не автобусу. Это был фюзеляж. Часть большого четырехмоторного самолета, который разбился в дальнем конце летного поля Ла–Гуардиа, поблизости от небольшого залива, и сгорел там в болоте.

И все–таки, даже когда жадность, буйство и яркость пламени выдавили из Кэссиди беззвучный стон, он велел себе отбросить прошлое, отделаться от него, поспешить и убраться от него подальше, думать о Южной Африке.

И снова стал думать о Дорис и о себе в Южной Африке. Теперь можно думать и о том, что там есть автобусы. Со временем он получит хорошее место водителя автобуса. Но постой, не спеши, поспокойней, потише, просто представь на секунду, что в Южной Африке есть аэродромы, авиакомпании…

Конечно.

Он медленно сжал кулак и очень медленно, как при замедленной съемке, ударил им по ладони.

Конечно. Конечно. Это возможно, конечно, возможно.

Кэссиди отвернулся от иллюминатора, глаза его были закрыты. Он видел большой самолет в небе над Южной Африкой. Видел пассажиров самолета, подтянутую, аккуратную стюардессу, которая говорила с британским акцентом. Разумеется, все говорили с британским акцентом, все были очень любезными, у всех было прекрасное качество – умение заниматься своими делами. В любом случае, они наверняка заняты собственными делами настолько, чтобы не задавать слишком много вопросов. И если все пойдет как надо, если то тут, то там хоть чуть–чуть повезет, пилотом большого самолета окажется Кэссиди.

Это должен быть Кэссиди. Это будет Кэссиди. Капитан за штурвалом, ответственный человек. Капитан Джей Кэссиди. Волосы аккуратно подстрижены, он выбрит и вымыт, руки пахнут мылом, на ногтях ни единого пятнышка. Большой самолет приземлится, раздастся густой, солидный, чудесный звук больших резиновых шасси, твердо катящих по полю. Самолет прибудет вовремя, пассажиры сойдут вниз по трапу, пока капитан Джей Кэссиди докладывает о полете.

А потом, идя к зданию аэровокзала, он увидит Дорис. Она махнет ему рукой. Все будет становиться прекраснее с каждым сделанным навстречу ей шагом. В тот вечер они поужинают вдвоем. Это будет совершенно особый ужин в честь первой годовщины его службы в южноафриканской авиакомпании.

Они усядутся в лучшем ресторане Кейптауна, официант передаст им меню. Он откроет меню на перечне вин. Потом взглянет на Дорис и спросит, не выпьет ли она коктейль. Она улыбнется и скажет, что не возражала бы против сухого шерри. Он закажет официанту два сухих шерри. Дорис признается, как ей приятно в его компании, он действительно очень славный. Они будут сидеть там за столиком, и обед будет просто прекрасный. Он закажет омара. Разгрызая клешни, небрежно поинтересуется, не хочет ли Дорис к омару немножко белого вина, она скажет, что не особенно, а вот позже, после кофе, неплохо было бы выпить чуть–чуть муската.

Конечно. Вот так все и будет. Вот так она будет пить, когда они будут вместе в Южной Африке. Время от времени сухой шерри. Небольшой бокал муската. И он тоже. Не будет необходимости в другой выпивке. Жизнь в Южной Африке будет полна тихой радости, мирных удовольствий, и это очень важно, потому что он будет все время с Дорис, будет жить вместе с Дорис, все пойдет хорошо и блестяще. Все будет правильно.

Конечно. А потом он взглянул на дверь каюты. И сразу улыбнулся, потому что услышал приближающиеся по коридору шаги. Шаги были женские, он стоял и слушал у двери, готовясь обнять Дорис в тот самый миг, когда она войдет в каюту.

Дверь открылась. Кэссиди шагнул вперед, отступил назад и окаменел. Он смотрел в лицо Милдред.

 

Глава 11

Он сказал себе: это не Милдред. Это не может быть Милдред. Пятился по каюте, пока не наткнулся спиной на толстый металлический обод иллюминатора, видя, как Милдред медленно закрывает за собой дверь, подбоченивается, положив руки на округлые полные бедра, туго обтянутые юбкой, опирается на одну ногу и нахально легонько покачивается, оглядывая его с ног до головы.

Потрясающий момент длился долго. Он старался оправиться от удара и страха. Моргнул несколько раз, открыл и закрыл рот, потом просто стоял, глядя на Милдред.

Она осмотрела каюту корабля. На стене болталась маленькая моряцкая безделушка, медный якорь, она подошла, несколько раз подтолкнула его и спокойно спросила:

– Ну и куда ты собрался?

Милдред стояла спиной к Кэссиди, и он видел тускло поблескивающие угольно–черные волосы, рассыпанные по плечам.

– Отплываю на корабле.

Она повернулась к нему лицом. Вздохнула так глубоко, что огромная грудь поднялась, чуть не выскочила из блузки.

– Ты так думаешь?

– Знаю.

– Ошибаешься, – возразила Милдред. – Это не так. Совсем не так.

– Что не так? – вспыхнул он.

– Не так легко.

Тут она оглянулась на аккуратно застеленную покрывалом двуспальную койку. Дотянулась, похлопала, как бы проверяя упругость матраса.

– Откуда ты узнала, что я здесь? – спросил Кэссиди.

Она продолжала исследовать матрас:

– От Шили.

Он шагнул к ней:

– Врешь. Ты следила за мной.

– Ты так думаешь? – Она удобно уселась на койке, откинулась назад, опираясь на локти. – Ну и думай.

Кэссиди хотел пройтись взад–вперед, но каюта была слишком маленькой. Он вслух спросил самого себя:

– Где же Шили?

Милдред вытащила из кармана блузки пачку сигарет и, закуривая, сообщила:

– Твой друг Шили в «Заведении Ланди».

– Что он там делает?

– Что и всегда. Пьет.

Кэссиди подскочил к ней, схватил за плечо:

– Я говорю, что ты врешь. – Пальцы сжались покрепче. – Ты скажешь мне правду…

С полной смертельной угрозы улыбкой она предупредила:

– Пусти руку, или я ткну тебе в глаз сигаретой.

Он отпустил ее. Отошел подальше, глядя, с каким удовольствием она продолжает курить. На тумбочке у койки стояла массивная стеклянная пепельница. Милдред протянула руку, взяла ее и поставила рядом с собой на постель:

– Докурю, и пойдем.

– Что?

– Я сказала, пойдем.

Он презрительно усмехнулся:

– Куда?

– Увидишь.

Он рассмеялся:

– Мне нечего видеть. И так знаю.

– Это ты только думаешь, будто знаешь. В этом твоя самая большая проблема.

Он вдруг растерялся, почувствовал себя беспомощным и не мог понять почему. Нахмурился и сказал:

– Я хочу знать, что ты здесь делаешь? Какую ведешь игру?

– Никаких игр, – объявила она и пожала плечами. – Просто так обстоят дела. Ты принадлежишь мне, вот и все.

– Слушай, – сказал он, – мы с этим покончили раз и навсегда. А теперь лучше забудь обо всем.

– Ты меня слышал. Ты принадлежишь мне.

Чувство беспомощности вдруг исчезло, нарастала и вскипала злоба, и он сказал:

– Убирайся–ка лучше отсюда, пока цела.

Она глубоко затянулась сигаретой и проговорила, выпуская изо рта дым:

– Если я уйду, ты пойдешь со мной.

Он усмирил гнев, постарался стерпеть.

– Советую тебе учесть пару фактов. Во–первых, я не хочу с тобой идти. Во–вторых, в моем положении просто нельзя никуда идти. Может быть, ты не слышала о сегодняшнем происшествии…

– Слышала. Все знаю. Поэтому и пришла. – Она покосилась на массивную пепельницу, стряхнула в нее пепел. – Ты здорово вляпался, но я наверняка смогу тебя вытащить. Если ты меня послушаешься, если сделаешь, что скажу…

– Будь я проклят, если тебя послушаюсь. Если сделаю по–твоему, заслужу как раз то, что имею.

– Шутишь, – хмуро усмехнулась она.

– Черта с два.

– Ну, тогда… – Милдред встала. – Знаешь, что я думаю? По–моему, ты обкурился, свихнулся или что–нибудь в этом роде. Что с тобой?

– Ничего, – сказал Кэссиди. – У меня просто открылись глаза. Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь видеть меня ползающим на брюхе. И пойдешь на все, чтобы это увидеть.

Она уткнула одну руку в бедро, другой провела по густым черным волосам. Просто стояла, смотрела на Кэссиди и не говорила ни слова.

– Конечно, – продолжал он. – Ты же знаешь, что я попал в самую точку. Я не нужен тебе, никогда не был нужен. Тебе хочется только потешиться. Больше всего тебе нравилось это дело, когда я злился до сумасшествия. Или когда приходил домой такой усталый, что не мог шевельнуть даже пальцем, и ты забавлялась, стараясь меня распалить. Совала вот эти футбольные мячи мне в лицо. Ты наверняка отлично проводила время…

– А ты? Что–то жалоб я от тебя не слыхала.

– Ты сейчас меня слышишь? – Он приблизился к ней. – Ты больше меня не волнуешь. Можешь это понять? Можешь сколько угодно трясти телесами, меня это ничуть не волнует. Я вижу перед собой только жирную шлюху, которая пляшет шимми.

Она задумчиво наклонила голову:

– Жирную шлюху? Ты назвал меня жирной? При моей–то фигуре?

Он хотел отвернуться, она схватила его, развернула обратно:

– Не называй меня жирной шлюхой. Возьми свои слова обратно.

Было ясно, ей нужно не опровержение этих слов, ей нужна драка, и Кэссиди сказал себе: драка может закончиться для него катастрофой. Точный характер этой катастрофы в данный момент оставался неясным, но он понимал, что не может позволить себе очередной драки с Милдред. Глядя на нее, понял еще кое–что. Она, безусловно, не жирная шлюха. Она заслуживала всех прочих оскорблений, которыми он когда–либо ее осыпал, но она не была жирной шлюхой.

– Ладно, – сказал он. – Беру свои слова обратно.

Он проговорил это спокойно, почти вежливо, и увидел, как Милдред закусила губу от разочарования и тревоги.

– Видишь, как обстоят дела? – продолжал он по–прежнему тихим спокойным тоном. – Выключатель сломался. Зажигание не работает. Ты больше не можешь меня зажигать и гасить.

– Не могу? – Она чуть опустила голову, смотревшие на него глаза поблескивали сквозь густые длинные черные ресницы.

– Нет. Не можешь.

– И ты рад?

– Конечно. Я себя чувствую гораздо лучше. Как будто избавился от цепей.

– Я тебе не верю. Я так не думаю. – Она очень сильно прикусила губу, отвернулась, нахмурилась и заметила, словно его в каюте не было, словно говорила сама с собой: – Тяжелый ты случай, Кэссиди. Чертовски тяжелый случай, даже трудно представить.

– Может быть. – Он повернулся к ней спиной, стоя у иллюминатора, глядя в него. – Ничего не могу поделать. Такой уж я есть.

– Ладно, – сказала Милдред. – Ты такой. А я такая. И что теперь?

Он видел слабые серые проблески на черном небе, понимая, что время близится к пяти часам.

– Можешь сделать мне последнее одолжение.

– Например?

Он велел себе повернуться к ней лицом, но почему–то не мог оторвать глаз от реки и от неба.

– Сойди с корабля.

– И все?

Он уловил в ее голосе что–то странное, почти зловещее, нахмурился в иллюминатор на темную реку и пробормотал:

– Все, что могу попросить.

– Можешь попросить больше. Давай, попробуй. Вдруг получится.

– Слушай, Милдред…

– Не старайся, – посоветовала она. – Просто попроси.

Он очень глубоко вдохнул, задержал дыхание и сказал:

– Приведи Дорис.

И, сказав это, понял, что клюнул на приманку и совершил серьезную ошибку. Прежде всего сообразил, что имеет дело с разъяренной женщиной, инстинктивно начал отворачиваться, закрывать руками голову. В тот же миг увидел, как тяжелая стеклянная пепельница описывает в воздухе широкую дугу. Милдред крепко держала ее и ударила Кэссиди по руке, а когда рука упала, замахнулась опять. Массивное стекло обрушилось ему на голову. Он увидел огненно–зеленые треугольники и огненно–желтые круги, увидел плывущие ярко–оранжевые кольца, ощутил жар этих красок. Потом все стало черным.

 

Глава 12

Сильно качало, и он сказал себе, что, должно быть, корабль идет в бурных водах. Почувствовал, что скользит вниз с высокой волны, потом все кругом задребезжало – похоже, налетела другая огромная волна и снова вскинула судно вверх. Настоящий шторм, решил он, океан злобно, в полную силу разбушевался, а если станет еще хуже, корабль опрокинется и затонет. Наверно, разумно подняться на палубу, посмотреть, что творится. Может быть, следует разбудить Дорис и предупредить об опасности. Он окликнул ее по имени, но не услышал собственного голоса, только рев шторма, терзающего корабль.

Потом шторм вроде бы утих, шторм миновал, а корабль затонул. Он каким–то образом спасся, его куда–то несли. Гадая, что стало с Дорис, услыхал голоса, постарался разглядеть людей, поговорить с ними, но кругом была чернота, а попробовав произнести хоть одно слово, он только задохнулся от тщетных усилий.

Ну, куда бы его ни несли, люди, безусловно, спешили. Возможно, он в очень плохом состоянии, так что дело действительно срочное. Он призадумался, не переломал ли кости, не получил ли страшные ожоги, а может быть, несколько раз уходил под воду и набрал воды в легкие. Ощущалось все вместе. Чувствовалась резь, ломота, жжение и пульсация. Слышались хрипы и бульканье. Его словно медленно пропускали через огромные резиновые вальки. Постоянно качало вверх–вниз, очень сильно вниз, высоко вверх, опять вниз.

В последний раз на этом пути бросило очень низко, и при этом раздался стук. А потом все стихло, не было никакого шума. Казалось, тишина длится очень долго.

Наконец ему удалось открыть глаза.

Он смотрел в растрескавшийся оштукатуренный потолок, там и сям из широких трещин торчала дранка. На стенах рваные обои, пол из широких корявых досок, очень старых и очень грязных. Свет шел от единственной лампочки без абажура, висевшей прямо над головой. Непонятно, почему свет не режет глаза. В тот же миг свет его ослепил, он зажмурился, закрыл лицо рукой.

Где же он, черт возьми? Затылок пронзила боль, у него вырвался стон.

Чей–то голос сказал:

– С тобой все в порядке.

– Правда? – выдавил он. – Как интересно.

– Только небольшая шишка на голове.

Он сумел узнать голос. Это был голос Спана. Сесть и увидеть Спана не было сил. Он по–прежнему закрывал рукой лицо, другую опустил вниз, нащупав край раскладной койки.

– Хочешь чего–нибудь? – спросил Спан.

– Только скажи, что стряслось?

– Милдред чем–то тебя оглушила.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Кэссиди. – По–моему, она раскроила мне череп.

– Нет, – пробормотал Спан. – Ничего подобного. Все не так плохо.

Кэссиди принял сидячее положение и увидел Спана, сидевшего в дальнем конце комнаты на каком–то бесформенном сломанном предмете.

– Где мы? – спросил он.

– Наверху, – отвечал Спан.

– Наверху чего?

– «Заведения Ланди».

Кэссиди с силой протер глаза:

– Кто меня сюда приволок?

– Мы с Шили. Капитан помог снять тебя с корабля. Мы несли тебя вниз по Док–стрит, потом вверх по переулку, сюда внесли через заднюю дверь. Даже не знаю, как мы сумели пройти незаметно. Но мы это сделали.

– Чего ты хочешь, премию получить?

– Ложись, Джим. Не заводись.

– Я только хочу знать одну вещь. Кто вас, гадов, просил соваться?

– Эй, слушай, если в не мы…

– Если б не ты, я сейчас был бы на корабле. С Дорис. Слышишь? Мы бы уже плыли в Южную Африку. Я и Дорис.

– Спи, Джим. Потом об этом поговорим.

Кэссиди опустил голову на подушку. Через секунду опять сел, злобно покосился на Спана и спросил:

– Сколько сейчас?

– Два часа дня.

– Дня? – Он глянул на электрическую лампочку, потом в окно, увидел, что на улице сплошная темень. Между окном и стеной соседнего многоквартирного дома был только небольшой проем, но в этом проеме сгустилась необычно плотная, мрачная тьма.

– Еще один жуткий день, – объяснил Спан. – С минуты на минуту начнется потоп.

Кэссиди все смотрел в окно:

– Раз стоит такая темень, можно еще раз попытаться. Попробую на другом корабле.

– Не надо тебе это делать.

– Не надо? – Он сердито оглянулся на Спана. – Ну–ка, растолкуй.

Спан встал, плавным шагом направился к койке со слабой улыбкой на губах, играючи крутя в длинных пальцах широкий плоский портсигар.

– Ты очень важная персона. Крупные заголовки в газетах, даже по радио передавали. В портовом районе копов больше, чем мух. Только голову поверни, увидишь красную машину. Если ты сейчас выйдешь отсюда, ставлю сто к одному, тебя сцапают через минуту.

Кэссиди впился зубами в большой палец:

– Приятное известие.

– Если останешься здесь, – продолжал Спан, – если кое–кто будет прилично себя вести, может, получишь шанс.

– Кто знает, что я здесь?

– Я и Шили. Милдред и Полин. И Ланди.

– А Дорис?

Спан пожал плечами:

– Если хочешь, чтоб я ей сказал, я скажу. Но, по–моему, это ошибка. По–моему, тебе лучше…

– Дай закурить.

Спан открыл портсигар, и они закурили. Спан подошел к окну, выглянул, наклонился, чтобы увидеть небо за крышами домов.

– Господи Иисусе, – проговорил он, – по–настоящему разъярилось. Похоже на циклон.

– Хорошо, – заявил Кэссиди. – Я надеюсь на худшее. Надеюсь на землетрясение.

Спан взглянул на него:

– Не надо так говорить.

– У меня просто такое желание.

Спан отошел от окна, пустил в пол широкую струю дыма, начал рубить ее на куски длинным указательным пальцем.

– Ты проспал добрых девять часов, – сообщил он. – Наверняка проголодался.

– Хочешь чего–нибудь мне принести?

– Конечно, – кивнул Спан. – Как насчет большой миски тушенки?

– Нет, еды не надо, – встряхнул головой Кэссиди. – Принеси только бутылку виски.

Он снова откинулся головой на подушку, слыша, как Спан выходит и закрывает за собой дверь.

Он опять открыл глаза часом позже. Увидел, что в комнате добавилась кое–какая мебель – стол, несколько стульев. Увидел, что они сидят за столом – Спан, Полин, Шили. Сидят, спокойно выпивают. По его наблюдению, в бутылке осталось немного.

Он услышал, как Шили сказал:

– Не знаю. Может быть, я ошибся.

– По–моему, ошибся, – подтвердила Полин.

Спан велел Полин заткнуться.

– Нет, – твердила Полин, – не заткнусь, а скажу, плохо ты поступил.

– Заткнешься, – утверждал Спан, – или я тебе язык вырву.

– Ясно как день, – продолжала Полин, – что теперь будет. Все мы знаем, что будет. Все мы знаем, что Милдред верить нельзя. Нету в ней ничего хорошего, никогда ничего хорошего не было…

– Это меня не волнует, – заметил Шили.

– А должно волновать, – указала Полин.

Послышался скрип стула. Кэссиди открыл глаза и увидел, что Спан поднимается и Полин поднимается. Спан нацелился ребром ладони в лицо Полин, та шарахнулась, тут же стремительно рванулась вперед и, схватив Спана за волосы, с силой дернула. Спан широко открыл рот, не издав ни единого звука.

– Да перестаньте, – устало попросил Шили. – Прекратите, пожалуйста.

Полин прекратила и снова села на стул. Спан уткнулся лицом в ладони, просидел так несколько минут, потом вытащил гребешок из кармана брюк и стал расчесывать волосы, пока они не заблестели, как атлас. Он любовно улыбнулся Полин и предупредил:

– Еще раз такое выкинешь – убью. Схвачу за глотку и не выпущу до самой смерти.

Полин говорила, глядя на Шили:

– Конечно, это ошибка. Не пойму, почему ты не выполнил его просьбу.

Шили плеснул себе виски, опрокинул стакан в рот и сказал:

– У меня были свои соображения. Начинаю подозревать, что мои соображения были не слишком удачными.

– Ну, в любом случае, – заключила Полин, – ты хотел как лучше.

– Только все погубил, да? – Голос Шили был сухим, протяжным, усталым. – Все для него погубил.

– Схожу вниз, – вставил Спан, – принесу еще выпить.

– Уговорим еще бутылочку, – подтвердил Шили.

Спан был уже у дверей, и Полин попросила вдогонку:

– Принеси бутылку особого.

– Не сейчас. – Спан открыл дверь. – Потом, когда сможем почувствовать вкус.

– А я хочу сейчас, – настаивала Полин. – Я очень расстроена, и мне надо сейчас. Господи, да посмотри ты на Кэссиди. Посмотри на беднягу Кэссиди. Смотри, вон он спит. Я знаю, его найдут, сцапают. Посмотри на него, он разбил автобус, погубил двадцать шесть человек…

Спан направился к ней. Она схватила пустую бутылку, занесла над головой.

– Поставь, – приказал Спан.

Полин опустила бутылку, уселась на стол и заплакала.

– Ну–ка, слушай, – ласково сказал Спан своей подружке. – Ты же знаешь, что нечего так говорить. Ты же знаешь, что Кэссиди не виноват.

– Да какая разница? – рыдала Полин. – Дело в том, что его обвиняют. Его ищут. И его найдут. И мне жутко подумать, что они с ним сделают.

Голос Шили превратился в надтреснутый шепот:

– Как ты думаешь, Спан? Что с ним, по–твоему, сделают?

– Трудно сказать. Могут обойтись совсем круто. В конце концов, он удрал, он сейчас на свободе. И еще. Про что пишут в газетах. У него на счету разбитый самолет.

– Какой самолет? – переспросила Полин.

– Ты не знаешь? Он водил самолет, – объяснил Спан чисто повествовательным тоном, словно речь шла о простом факте, а не о личной трагедии.

– Кэссиди? – не поверила Полин.

– Конечно, – кивнул Спан. – Самолет. Большой такой, вроде тех, что каждый день над нами летают. Огромный такой, серебристый. Он был летчиком. А однажды, как пишут в газетах, нагрузился перед полетом, и самолет не взлетел, упал и загорелся. Так что много народу погибло. Кэссиди сунули за решетку. Через какое–то время выпустили, но это у него на счету. Ясно? Так и написано: на счету.

– А еще что? – спросила Полин.

– На счету?

– Нет, про Кэссиди. Что еще пишут про Кэссиди?

– Она спрашивает о хорошем, – растолковал Шили Спану. – О хорошем, о том, что не числится на счету. Про светлую сторону картины, например про семью, в какую он ходил школу, в каком колледже учился.

– В колледже? – спросил Спан. – Ты говоришь, он учился в колледже?

– Нет, об этом он никогда не рассказывал. Только, по–моему, это правда. У него хорошее образование.

– По его разговору не скажешь, – пробормотал Спан.

– Я тебе объясню почему, – сказал Шили. – Он прошел через определенный процесс. Что–то вроде окисления. Когда блестящая полировка облезет, какое–то время видна только необработанная поверхность, потом постепенно образуется ржавчина. Это особая ржавчина. Она проникает под наружный слой и идет вглубь.

– Можешь сделать мне одолжение? – попросила Полин Шили. – Не объяснишь ли, о чем идет речь?

– Мы говорим про Кэссиди, – ответил Спан.

– Я не тебя спрашиваю, ящерица. Тебя я прошу только пойти вниз и принести бутылку.

Кэссиди лежал плашмя на спине на раскладной кровати, испытывая пронзительную жгучую боль, которая сейчас остро ощущалась в черепе. Ему пришлось слегка повернуть голову, чтобы как следует видеть всех за столом. Он увидел, как Спан пошел к двери, открыл ее, вышел. Полин встала из–за стола и направилась к койке. Кэссиди снова закрыл глаза.

– Посмотри на него, – проговорила Полин. – Посмотри на беднягу.

Он чувствовал взгляд Полин, которая смотрела на него сверху вниз с состраданием, с чистейшей, искренней добротой.

– Его сцапают, – простонала она. – Я знаю, сцапают. Боже, его упекут на сто лет.

– Не на сто, – возразил Шили.

– А на сколько? Скажи, Шили. Какой срок за такие дела?

– Спан знает об этом больше меня.

– Спан никогда в этом не разбирался. Он разбирается в подлогах, в растратах. В подделке чеков, в почтовых махинациях. Он разбирается… ну, в куче всяких вещей. Но только не в таких. Это совсем другое. Ради Бога, смотри, что с беднягой стряслось. Его посадят за массовое убийство.

– Хорошо бы ты села и помолчала немного. – Голос Шили звучал так, словно его грызла боль. – Ты нисколько мне не помогаешь.

– Тебе? – едко переспросила Полин. – Что ты хочешь сказать?

– Господи Иисусе! – простонал Шили. – Что я наделал? Что я наделал?

– Я скажу тебе, что ты наделал. – Теперь она повысила тон, он стал резким, безжалостным. – Взял своего хорошего друга Кэссиди и загнал его прямо в ловушку. Ты в этом даже признался. Сказал, что пообещал ему кое–что. Пообещал привести Дорис на тот корабль…

– Но я знал…

– Ты чересчур много знаешь. Ты всегда чересчур много знал. Расхаживаешь вокруг и рассказываешь людям, что знаешь. Только вот что я думаю, Шили. По–моему, ты ошалелый дурак. Как тебе это понравится?

– Это мне не нравится. Но боюсь, это правда.

– Правильно, черт возьми, правда. Ты просто ошалелый, дурной старый пьяница. Взвешивать тебя надо не в фунтах, а в квартах. А еще…

– Ох, прошу тебя, Полин, пожалуйста…

– Нечего меня просить. Я скажу все, что думаю. Я не притворщица. Посмотри на того парня на койке. Только взгляни на него. У меня сердце кровью обливается за него. И за Дорис. Да–да, за него и за Дорис. За них обоих.

Шили опустил голову на стол.

– Так ведь нет, – продолжала Полин. – Вместо того чтоб помочь им, ты что сделал? Вместо того чтоб сказать Дорис, где он, кому сказал? Ты сказал этой шлюхе поганой, грязной курице с пастью до ушей, замызганной твари, которая с наглостью заявляет, будто она его жена.

– Но они правда женаты, – простонал Шили. – Они муж и жена.

– Почему это? – не отступала она. – Потому что кто–то за деньги постоял перед ними и прочитал несколько строчек? Потому что Кэссиди пошел и купил кольцо? Ты поэтому объявляешь их брак священным? Он поэтому благословенный? Мне так не кажется. Мне кажется по–другому. Я заявляю, что Кэссиди проклят. Да, черт возьми, она навлекла на него проклятие.

Шили чуть приподнял голову:

– Ты так говоришь потому, что ненавидишь Милдред. Завидуешь ей. Ее внешности.

– Внешности? – взвизгнула Полин. – Если это называется внешностью, я лучше стану тощей, как спичка, и буду худеть еще дальше. Буду жить на воде, на сушеном инжире. Видишь, что у меня спереди? Мало, да? Еле видно. Но я тебе расскажу, что из этого получается. Это разит наповал моего дружка Спана, как пуля из ружья. Он только посмотрит и рот разевает, точно чем–нибудь подавился. И когда я даю это Спану, я поддерживаю в нем жизнь, точно кормлю младенца. А иногда плачу, совсем тихо плачу, но у меня льются слезы. И шепчу ему на ухо. Говорю ему: Спан, ты дьявол, ящерица, только ты мой младенец.

– Если так, – сказал Шили, – если так у тебя получается, тебе нечего никому завидовать. Полин его не слушала.

– Да, – вдохновенно провозгласила она. – Я, конечно, худая. Это, в конце концов, модно. Модно быть как соломинка, как тростинка. Стройной, как в рекламных журналах. Вот такой. Именно с такой фигурой. А не смахивать, черт возьми, на линкор.

– Значит, я прав, – пробормотал Шили. – Ты завидуешь Милдред.

Воцарилось молчание, Полин опустилась на стул у стола и наконец сказала:

– Я больная. Поэтому и костлявая. Я костлявая и больная. А Милдред? Она–то здоровая. Все они почему–то чем злее, тем здоровее.

Шили положил подбородок на сложенные на столе руки, внимательно смотрел на Полин и ничего не говорил.

Она сама себе ответила:

– Я скажу тебе почему. Потому, что всегда все высасывают. Как вампиры.

– Нет, – возразил Шили. – Милдред не такая. Полин вскочила, стукнула об стол костлявым кулачком:

– А я говорю – такая! И называю ее дрянным вампиром.

– Ты об этом ничего не знаешь.

– Побольше тебя, Шили. Гораздо больше. – Она снова стукнула кулаком по столу и заплакала.

Глаза Кэссиди были полуоткрытыми. Он заметил, что свет электрической лампочки стал ярче. Это означало, что на улице стало темней. Надвигалась сильная буря. Прекрасная для апреля погода, заметил он про себя. В голове застреляла следующая порция боли, и он решил, что дело, должно быть, серьезное. Даже если череп не проломлен, наверняка сильное сотрясение. Или какое–то внутреннее кровотечение. Это, собственно, не имеет большого значения, сообщил он себе. Только лучше бы здесь была Дорис. Нет, он хочет сказать не это. Он хочет сказать, лучше б его здесь не было, лучше бы он был где–нибудь подальше и вместе с Дорис. А ведь так могло быть. Они могли вместе быть на корабле. Что ж, дело совсем плохо. И он вдруг перестал думать об этом. Он слушал Полин.

– Я обязана это знать, – говорила Полин. – Я совсем запуталась. – Она глубоко, с хрипом вздохнула и всхлипнула. – Помню, как это было четыре года назад, в тот день, когда вошел Кэссиди. Мы все на него уставились. Особенно я, Спан ведь был на отсидке, и я много месяцев жила без него. Сижу и вижу густые кудрявые светлые волосы, широкую грудь, накачанные мускулы, этого замечательного мужчину.

– Ох, прекрати, – попросил Шили. – Ты пила весь вчерашний вечер и нынешний день, а теперь тут рисуешь картины.

– Да? Но эта картина реальная. Вот так я и сидела, надеясь, что он на меня посмотрит. Говорю тебе, я забросила ногу на ногу и закурила только в надежде, что он на меня посмотрит. Нет. Вместо этого он посмотрел на кого–то другого. Увидел парочку огромных арбузов, вылезших из блузки.

– Забудь об этом.

– Я сидела там и курила. Я весила девяносто два фунта.

– Это было давно, – сказал Шили.

– Это было четыре года назад, я сидела и видела, как они ушли. Я пошла своей дорогой, написала длинное письмо Спану. Потом перечитала и разорвала.

– Ладно, – сказал Шили, – ладно.

– Дай сказать. Дашь? Уже после того как Милдред стала его женой, у меня возникло другое чувство. Я хочу сказать, мне его стало жалко. Может, я просто хотела дотронуться до золотого пушка у него на запястье или легонько поцеловать в щеку. Зайти в его комнату, попросту позаботиться, чтобы постель была постелена, чтобы он спал на чистых простынях. Приготовить хороший обед, потому что, могу поклясться, она этого ни разу для него не сделала. Помню, как–то зимой он жутко простудился, лечился тут, прямо тут, в «Заведении Ланди». У него так болело горло, что он почти не мог слова сказать, стоял в баре, пил стакан за стаканом хлебную водку со льдом, пока его не вывернуло наизнанку. И где же была его жена? Я скажу тебе где. Развлекалась в китайском квартале. В одном местечке, где играют в наперсток и глушат рисовый отвар.

– Ты хочешь сказать, рисовую водку. Это неплохо. Я пробовал.

– Я говорю о его жене. Как у тебя язык поворачивается? Как ты можешь называть ее его женой? Что она хоть когда–нибудь для него сделала? Что она хоть когда–нибудь ему дала? Я скажу тебе, что она ему преподнесла. Чистый ад.

Дверь открылась, вошел Спан с бутылкой бесцветного напитка. Откупорил бутылку, Полин протянула стакан, он ей налил, налил Шили, плеснул ровно столько же в свой стакан.

Полин поднесла стакан к губам, сделала несколько долгих глотков. Грохнула полупустой стакан об стол, повернулась к Шили и объявила:

– Вот что ты наделал. Вместо того чтоб сказать Дорис, где он, сказал его жене.

Спан обогнул стол, подошел к Полин, осведомился:

– Продолжаешь в том же духе?

– Я хочу, чтоб он знал, что наделал. – Она опять подняла стакан, снова сделала длинный глоток. – Шили, я просто давно тебя знаю. Просто очень тебя люблю. А то расколотила бы эту бутылку об твою морду.

Шили встал из–за стола, направился через всю комнату к двери, открыл и вышел.

– Ты меня почти достала, – ласково вымолвил Спан, наклонив голову, словно намеревался боднуть Полин. Взял ее руку, будто хотел поцеловать, и сильно укусил. Полин вскрикнула и отдернула руку.

– Посмотри, что ты сделал, – проговорила она, показывая следы от зубов. – Смотри, смотри!

– Я сказал тебе, оставь Шили в покое. Зачем ты пристаешь к людям?

– Смотри, что ты сделал с моей рукой.

– Это задаток. Еще раз прицепишься к Шили – получишь остальное.

– Давай прямо сейчас, – предложила Полин, пятясь и отгораживаясь столом от Спана. – Ну, давай прямо сейчас.

Спан начал поворачиваться к ней спиной, она наклонилась, схватила бутылку, швырнула в него и едва не попала. Он спокойно стоял, проследив, как бутылка разбилась об стену.

– Давай, – повторяла Полин, – давай, ящерица.

Маленькое гибкое тело Спана метнулось вокруг стола, он, как мелкий зверек, точно рассчитал атаку, налетел на Полин сбоку, схватил, впился зубами в плечо. Полин снова вскрикнула, принялась вырываться.

– Ой, мамочка, – кричала она, – ох, Иисусе!

Она дрожала, очень громко визжала, вертя головой, и стояла на месте, а Спан все кусал ее за руку.

– Кусай! – во все горло вопила она. – Смотрите, что он делает. Загрызет меня насмерть. Да вы только взгляните! Он откусит мне руку.

Потом она превратилась на миг в заинтересованного зрителя, наблюдающего, как Спан кусает женское плечо. Глаза ее чуть расширились, потом вдруг закрылись, крепко зажмурились, она сжала свободную руку в кулак, сильно двинула Спану в лоб. Зубы Спана разжались, он отлетел назад, наткнулся на стул, упал на бок. В руках у Полин очутился другой стул, она замахнулась, прицелившись в Спана. Тот скорчился на полу, загораживая лицо руками, беззвучно упрашивая не бросать стул. Она подняла стул повыше, швырнула, Спан метнулся в сторону, но недостаточно быстро. Стул ударил его по ребрам, и он издал нечто вроде собачьего воя. Полин бросилась на него, а он снова завыл, продолжал выть, катаясь по полу, уклоняясь от мелькающих кулаков.

На мгновение она одолела его, но он вырвался, бросился к двери и выскочил прочь.

Полин рухнула на колени, грозя кулаком в сторону двери, с широко разинутым ртом, хрипло всхлипывая. Упала на пол лицом вниз, принялась колотить кулаками по шершавым доскам и колотила до тех пор, пока не услышала скрип, который заставил ее поднять голову.

Этот скрип издавали пружины койки. Кэссиди медленно принимал сидячее положение.

Полин уставилась на него и простонала:

– Ой, мамочка!

– Дай мне выпить, – сказал Кэссиди, хмуро глядя, как она поднимается с пола. – Давай, спустись, принеси мне бутылку. И не эту вонючую белую дрянь. Ржаное виски.

Полин радостно улыбнулась, утерла ладонями заплаканное лицо.

– Скажи Ланди, пускай запишет за мной, – добавил он и тут вспомнил про пачку денег в брючном кармане. Сунул руку под тонкое одеяло и обнаружил, что брюк на нем нет. Только хлопчатобумажные трусы.

Полин быстро выскочила из комнаты. Кэссиди неподвижно и прямо сидел на кровати, гадая, что стало с его штанами. В них, черт возьми, было долларов восемьдесят. Крепко и мрачно сжав губы, он сказал себе, что эти восемьдесят долларов ему нужны, больше у него ничего нет. И вдруг припомнил кое–что поважней денег. Сильная боль миновала, осталась тупая, ноющая, и та утихала. Он чувствовал, как опять обретает рассудок и ясность мыслей. Поднял руку, ощупал шишку на голове. Прикосновение вызвало резкую боль, но это был просто ушиб, не глубокая рана. Шишка сухая, стало быть, кожа не порвана, просто серьезная шишка, и все.

Дверь открылась, вошла Полин с бутылкой ржаного виски и пачкой сигарет. Раскурила две сигареты, почти доверху налила два стакана, пододвинула к койке стул, села и протянула Кэссиди сигарету и выпивку.

Кэссиди хлебнул виски и покачал головой:

– Полин, не хочу тебя утруждать, но мне надо воды. Желудок совсем пустой, придется запивать.

– Ну конечно, мой сладкий, пожалуйста. – Она снова выскочила из комнаты и вернулась со стаканом воды.

– Спасибо, – сказал Кэссиди и быстро проглотил большую порцию виски.

Полин улыбнулась ему:

– Теперь глотни воды, милый. Запей.

Он хлебнул воды. Повторил операцию с виски и водой. Затянулся сигаретой, очень глубоко вдохнул, медленно выпустил дым, ухмыльнулся и объявил:

– Вот теперь лучше.

– Замечательно, дорогой. Просто чудесно.

Он выпил еще виски.

– Теперь слушай, милый, – сказала Полин. – Если я что–то могу сделать, ты только скажи. Все, что хочешь.

– Просто сиди здесь, – попросил он. – Просто сиди, пей со мной.

Они подняли стаканы и выпили, глядя друг на друга. Потом в небе внезапно сердито треснул электрический разряд, и Полин тихо взвизгнула. Кэссиди быстро глянул в окно, увидел почти кромешную тьму. В высоте вновь прозвучал резкий треск, за ним глухой басистый раскат.

– Вот, – сказала Полин, – пей еще.

Она снова наполнила его стакан, протянула ему, налила себе. Кэссиди отхлебнул виски, запил водой. Поднял стакан, чтобы снова хлебнуть, и тут заметил, как Полин сидит и смотрит на него. Ее очень худое, очень бледное лицо было бледнее обычного, взгляд необычайно острый, глаза необычайно яркие.

– Не подумай ничего такого, – сказала она, – будто Спан мне не нужен. По–моему, мне всегда нужен Спан.

Кэссиди опустил стакан на пол, закурил другую сигарету.

– Только если ты захочешь увести меня у Спана, – продолжала Полин, – я думаю, сможешь.

Он криво усмехнулся и покачал головой.

– Ну, в любом случае, – добавила она, – можешь попробовать.

Снова треснуло, грянуло, раскатилось высоко в воздухе над «Заведением Ланди», Полин сильно вздрогнула и пролила немного виски на одеяло на ногах Кэссиди.

– Ох, Боже, – вздохнула она. – Иисусе.

– Это просто погода, – сказал он, кладя ей на плечо руку, чтобы подбодрить.

Но она все дрожала, и губы тряслись.

– Ты только послушай. Я до смерти боюсь таких звуков. Думаю, будто пришел конец света.

– Вполне возможно.

– Ой, нет, – поспешно спохватилась она. – Нет, пожалуйста, Кэссиди, не надо так говорить.

– Ну, просто допустим. Какая разница?

– Ох, ради Бога. Пожалуйста, милый, не говори так. Прошу тебя, пожалуйста. – Виски из ее стакана лилось на одеяло, потом она бросила стакан, он скатился к изножью кровати. Она опять принялась всхлипывать, обняла ноги Кэссиди под одеялом, стиснула, поднялась выше, к коленям, еще выше.

Он схватил ее за руки:

– Эй, куда?

– Поверь мне. Не скажу, будто мне Спан не нужен.

– Так чего ж тебе нужно?

– Разве нельзя нам всего разок? Только раз?

– Нет, – сказал он. Ему было жалко ее, но никак нельзя было ни говорить, ни показывать это, и Кэссиди сердито рявкнул: – Не можешь как следует удержать стакан с виски – катись отсюда ко всем чертям.

– Я не пьяная, милый. Не злись на меня.

– Ну тогда ладно. Прекрати. Веди себя прилично.

– Смотри, как я плачу. Смотри, как меня трясет. Тут, по–моему, куча причин. Не могу видеть тебя в таком положении. Весь избитый, на голове шишка, нельзя шагу шагнуть из этой комнаты. Прячешься здесь, точно зверь. Слушай, милый, я должна тебе это сказать. У тебя нету шансов. Я знаю, что нету. Разве не видишь? Я просто хочу что–нибудь для тебя сделать, чтобы тебе стало лучше.

Он выпустил ее руки, позволил положить ладони себе на грудь. Она обняла его за талию, ткнулась головой в плечо. Он потрепал ее по голове, другой рукой поднял с пола стакан, хлебнул, дал Полин выпить немного виски.

– Ну как?

– Ох, милый. – Она чуточку приподнялась, стараясь прижаться к нему всем телом. – До чего же поганая жизнь. Порой все отдала бы, лишь бы умереть. Смотри, что они с тобой сделали. Ты чудный, славный, честный человек, и я это серьезно, от всего сердца. И мне потому жутко больно, что знаю: тебя посадят на годы, на годы, на годы. Грязные ублюдки. Все.

Он смотрел поверх ее головы, видя кругом на стенах рваные обои.

– Ты настоящий друг.

– И ты, милый, – сказала она. – Ты для меня лучше всех. Всегда был лучше всех.

Они любовно улыбались друг другу, и он спросил:

– Ты не сердишься на меня?

– С чего мне сердиться?

– Ну, ведь я сказал «нет».

– Ну и правильно, милый. Я рада, что ты сказал «нет». Я, по–моему, чуточку перепила. А теперь успокоилась. Но все равно хотела бы тебе помочь.

Тут стены как будто застонали и содрогнулись, снаружи раздался чудовищный треск и грохот, комнату озарила ослепительная сине–белая вспышка.

– Ой, мамочка, – задохнулась Полин.

Кэссиди обнял ее за плечи.

– Слушай, – сказал он. – Есть одно дело, с которым ты можешь помочь. Я хочу, чтобы ты разыскала Дорис.

– Дорис? – переспросила она, глядя в окно.

– Найди ее и приведи сюда.

– Когда?

– Сейчас, – сказал он. – Если выйдешь сейчас, не попадешь под дождь.

Полин отвела глаза от окна, посмотрела на Кэссиди, серьезно кивнула и проговорила:

– Хорошо. Я пойду, разыщу Дорис и приведу сюда. Потому что она должна быть здесь. С тобой. Ты абсолютно прав.

– Тогда иди. Поспеши.

Он легонько оттолкнул ее от кровати, посмотрел, как она идет к двери, а потом смотрел уже не на нее. Он смотрел на дверь.

Она открылась, и вошла Милдред.

Полин, опешив от неожиданного появления Милдред, коротко вскрикнула, вильнула в сторону, снова метнулась к двери, пытаясь проскочить.

– Что за спешка? – поинтересовалась Милдред, шагнула назад, преградив Полин дорогу к двери.

– Дай пройти, – потребовала Полин.

Милдред смотрела на Кэссиди:

– Что происходит?

– Какое тебе дело? – заорала Полин. – Кто просил тебя приходить?

Милдред чуть повернула голову, хмуро глядя на Полин:

– Почему бы мне не прийти?

Полин вместо ответа снова попробовала прорваться в дверь. Милдред схватила ее поперек талии, вздернула локоть, придерживая Полин. Та принялась бороться, и Милдред схватила покрепче, воткнув локоть ей в подбородок. Голова Полин сильно запрокинулась назад.

– Просто ответь, – обратилась к ней Милдред. – Что тут происходит?

Полин попыталась заговорить, но локоть не позволял ей открыть рот.

– Пусти ее, – сказал Кэссиди.

– Я ей шею сверну ко всем чертям, – пригрозила Милдред и дернула локтем.

Полин, повалившись назад, с размаху села на пол. Кэссиди скатился с кровати, направился к Милдред. Она стояла в полной готовности, поджидая его, собралась, подбоченилась, широко расставила ноги.

Он отвернулся от Милдред, сосредоточился на Полин, помог ей подняться с пола. Полин сильно ударилась и теперь растирала свой тощий зад с задумчивым, несколько озабоченным выражением.

– Ну вот, – сказала она. – Похоже, я что–то сломала. – Но тут увидала стоявшую Милдред, мигом забыла все, кроме ненависти, прищурилась, злобно улыбнулась и проговорила: – Прошу меня извинить. Я должна ответить на твой вопрос. Твой муж посылает меня по делу.

Милдред не шевельнулась:

– Что за дело?

Полин улыбнулась пошире:

– Ему нужна Дорис.

Несколько мгновений царило молчание, потом Милдред сказала:

– Ладно, милочка. Не возражаю. – Шагнула в сторону, освободив путь к двери. – Давай. Веди Дорис.

Полин перестала улыбаться, вытаращила глаза, потом вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Кэссиди пошел к койке, сел на край, закурил сигарету. При первой длинной затяжке услышал очередной затянувшийся громовой удар. Взглянул в окно, увидел первые капли. Потом капель стало больше, они падали чаще и чаще, шумели громче, а потом начался настоящий потоп.

Прозвучал голос Милдред:

– По–моему, она не приведет Дорис. Надо быть сумасшедшей, чтоб выйти в такой дождь. Смотри, как льет.

Он не отводил глаз от окна, глядя на хлещущий поток дождя. Потом так же хлестко, раскатисто, со всей силой сказал:

– Не знаю, зачем ты здесь, ведь я жду Дорис. Когда Дорис придет, я тебя вышвырну.

 

Глава 13

Он ждал от нее немедленного ответа, собравшись с силами, готовясь к бурной реакции. Но в комнате стояла тишина, казавшаяся страшней шума бури на улице. Через какое–то время послышалось звяканье бутылки о стакан. Оглянувшись от окна, он увидел, что Милдред сидит за столом.

Она от души налила себе выпить, удобно уселась с выпивкой и с сигаретой, чуть подавшись вперед, поставив круглые локти на стол, так что необъятная грудь торчала над столом, словно полка, зад выпятился, превратился в большую, нагло колышущуюся округлость, очень мощную, соразмерную с остальными деталями, бесстыдными, круглыми, соблазнительными.

Она знала, что Кэссиди на нее смотрит, и еще наклонилась вперед, слегка изогнувшись всем телом, выразительно демонстрируя тонкость талии в контрасте с огромными выпирающими округлостями сзади и спереди. Потом очень медленно подняла одну руку, глубоко запустила пальцы в густую массу черных волос, как бы играючи перебирала другой рукой вырез блузки. Пуговицы постепенно выскакивали из петель. Она еще чуть наклонилась, показывая массивную грудь, очень низко открытую, готовую выпрыгнуть из лифчика.

Кэссиди повернулся спиной, пошел к койке, встал над ней, глядя на смятое одеяло и слыша мягкое, почти неуловимое шуршание ткани. Шум бури за окном был не способен заглушить его: оно звучало в его ушах очень громко.

Кэссиди развернулся, направился к столу, не глядя на Милдред, устремив глаза на бутылку, стаканы и сигареты. Подойдя, налил выпить, услышал, как что–то мягкое шлепнулось на пол, взглянул и увидел ее блузку.

Опять отошел от стола, понес к койке выпивку и сигарету, сел на краешек лицом к двери. Поставил стакан с виски на пол, затянулся несколько раз сигаретой, потом медленно опустил руку к стакану, поднес его к губам, начал пить виски, услыхал металлический звук расстегиваемой «молнии» и пролил немного виски на подбородок.

Потом раздался наглый, решительный шелест скользящей по бедрам юбки. Грохочущий шум бури как бы утих, позволив господствовать звукам в комнате, потом снова усилился, снова стих. Кэссиди начал коситься в глубь комнаты, дернул головой, заставляя себя смотреть на дверь, на пол, на что угодно, кроме стола. И как раз в этот миг что–то алое промелькнуло перед глазами, упав на пол к его ногам.

Он взглянул. Ярко–алый был ее любимым цветом, и обычно она перекрашивала все нижнее белье в яркие, вызывающие оттенки пурпурного. Лоскут вискозы у его ног был необычайно ярким, как пламя. Пурпур резко ударил ему в глаза, он поморщился и крепко закусил губу. Перевел взгляд на стакан с виски в своей руке, и вдруг с виски что–то произошло. Оно стало ярко–алым.

Кэссиди встал и швырнул стакан с виски в дверь. Раздался звук бьющегося стекла, но совсем незначительный, ибо как раз в этот миг комнату сотряс удар грома.

Электрическая лампочка погасла.

Он вытаращил глаза в полной тьме, пытаясь сообразить, где лампочка. Может, надо ее подкрутить. Вытянул руку, махнул туда–сюда, не нащупал ни лампы, ни провода, опустил, отступил к центру комнаты, вцепился в крышку стола. Снова треснуло, громыхнуло, и вдруг свет загорелся.

Кэссиди стоял лицом к окну. Оно смахивало на причудливое зеркало из черного стекла, по которому бешено текли струи воды. Но на черном мокром фоне сияла какая–то белизна, а на белом мелькало что–то ярко–алое. Он вцепился в край стола, уставившись в окно и видя, как ярко–алое пятно движется. Оно поднялось, взлетело и исчезло.

Было слышно, как что–то упало на пол. Опустив глаза, он увидал на полу ярко–алый лифчик.

Его руки выпустили край стола. Он медленно пошел к кровати, приказывая себе забраться под одеяло, закрыть глаза, постараться заснуть, лег и начал натягивать одеяло на ноги, потом на плечи. В центре комнаты раздался звук скребущего по полу дерева, как будто отодвигали стул.

Кэссиди сбросил одеяло с койки, свесил ноги и стал подниматься, но увидел перед собой такое, от чего моргнул и свалился назад на постель. Его словно ударили в грудь кузнечным молотом.

Он увидел стоявшую в центре комнаты Милдред. На ней были туфли, чулки, ярко–алый пояс. Руки лежали на округлых бедрах. Высоко вздымалась обнаженная грудь с точно нацеленными на него сосками.

– Иди сюда, – сказала Милдред.

Он попробовал отвести глаза и не смог.

– Иди сюда, – повторила она. – Я хочу тебе кое–что сказать.

Ее голос был полнозвучным, густым, мягким, как сливочная ириска. Она улыбнулась, шагнула к нему.

– Отойди, – сказал он.

– В чем дело? – беспечно спросила она сливочным голосом. – Разве тебе не нравится то, что ты видишь?

– Я видел это раньше.

Она подняла руки к грудям, обхватила, продемонстрировав их полноту и тяжесть:

– Они сейчас тяжелее, чем раньше.

– Дешевая шлюха, – задохнулся он.

– Да ты посмотри.

– Знаешь, что я сделаю? Я…

– Ну давай, посмотри.

Это не трудно, сказал он себе. Надо только не думать о том, что он видит, надо думать о ней как о гадине.

Он прилег на кровать, опершись локтями, оценивающе наклонил голову и признал:

– Что ж, неплохо.

Позволил себе выразить взглядом то, что собирался сказать.

Взгляд стал жестоким.

– Можем как–нибудь встретиться. Сколько берешь?

Дошло до нее или нет, она пропустила это мимо ушей. Не сказала ни слова. Сделала к нему еще шаг.

На скулах Кэссиди заиграли желваки.

– По–моему, не стоит тебя обзывать. Наверно, надо двинуть тебе хорошенько.

Она сочно, соблазнительно улыбнулась, оттопырив поблескивающую нижнюю губу, и возразила:

– Ты этого не сделаешь.

Потом как бы взлетела, не быстро, но все же внезапно, не грубо, но все же настойчиво, бросилась, обняла за шею, села к нему на колени. Прижалась ко рту губами, полными, влажными, бархатными и теплыми, становившимися все теплее. Потом стало очень тепло, а потом горячо.

Он услышал пронзительный шепот:

– Ты еще хочешь ту, другую женщину?

Очень–очень медленно, но с могучим напором она всем телом прижималась к нему, ее руки лежали на его щеках, целующие губы разжигали огонь, пальцы двинулись к вискам, ерошили волосы, щекотали, ласкали.

– Ты еще хочешь Дорис?

Она уже совсем повалила его на одеяло. Он поднял глаза, увидел в ее глазах черное пламя, понял вдруг, что обнимает ее, и велел себе прекратить и заставить ее прекратить. Попытался отдернуть руки, они не послушались, но потом обхватили ее за талию, сбросили, однако не совсем. Ее губы, прижатые к его губам, что–то сделали, отчего он перестал двигаться и вроде бы обезумел.

– Ну? – выдохнула она. – Еще хочешь ее? Ты уверен?

Она сделала еще что–то. И еще что–то. Еще. Он слышал щелканье, стук сброшенных с ног и упавших на пол туфель. Этот звук стоял у него в ушах, назойливо проникая в сознание, вновь и вновь эхом звучал в голове. Это было эхо всех прошлых ночей, когда она сбрасывала туфли и они оставались в постели вдвоем, а на улице шел дождь.

– Хочешь сам что–нибудь сделать? – Ее голос был низким и хриплым, а цвет темно–алым. – Хочешь снять с меня пояс?

Он дотронулся до эластичной полоски на талии.

– Помедленнее, – попросила она. Он принялся стаскивать пояс с бедер.

– Помедленней, – повторила она. – Я хочу, чтоб совсем медленно. Ласково.

Он очень медленно спустил пояс до колен, ниже колен, сбросил на пол. Потом сел и взглянул на нее, лежавшую на спине, улыбавшуюся ему. И потянулся губами к сочной пышной груди.

– Возьми, – выдохнула она с полузакрытыми глазами, поблескивающими сквозь ресницы.

Потом была сплошная роскошь, безумная пряность, и это продолжалось до тех пор, пока его неожиданно что–то не оттолкнуло. Он не имел понятия, что отталкивает его прочь. Это было что–то ощутимое, он это определенно чувствовал, но не признавал реальным. Просто не мог поверить, что ее руки упираются ему в грудь и толкают прочь.

– В чем дело? – пробормотал он.

– Убирайся.

– Почему?

– Потому.

Он постарался собраться с мыслями:

– А именно?

Теперь он знал, она не шутит, не играет, действительно его отталкивает.

Она толкнула сильнее, перекатилась к другому краю кровати, соскочила, обошла вокруг койки, пошла к столу посреди комнаты. Взяла пачку, вытащила сигарету, сунула в рот, чиркнула спичкой.

Когда спичка загорелась, оглянулась и улыбнулась Кэссиди сквозь пламя. Глубоко затянулась и велела, выпуская дым:

– Дай мне пояс.

Он посмотрел на пол, увидел ярко–алый пояс. Медленно дотянулся, поднял.

– Принести?

– Просто дай.

– По–моему, тебе хочется, чтоб я принес, – сказал он. – Хочется, чтоб приполз к тебе на четвереньках.

Она стояла, куря сигарету.

– Вот чего тебе хочется, – заключил Кэссиди. – Хочется, чтобы я ползал на брюхе.

Она не ответила. Глубоко затянулась сигаретой, пустив в него дым.

Он смотрел на плывущий дым, видел за дымом ее. Ярко–алый пояс огнем жег ему руку, он швырнул его через всю комнату, пояс попал в стену, упал на пол.

– Я на брюхе не ползаю, – сказал Кэссиди.

Но сказать было мало. Он знал, что должен что–то сделать, чтобы не допустить ползания на брюхе. Его терзало, изматывало, доводило до головокружения, почти до безумия желание взять ее прямо сейчас. Кроме этого желания ничего больше не было. Он твердил себе, что она скажет «нет», оттолкнет его. На какой–то миг показалось, будто она отталкивает не его, а Хейни Кенрика. Это ему она говорит «нет», отрицательно качая головой. А потом на этом месте опять оказался Кэссиди. Она говорила «нет» Кэссиди.

– Черта с два ты это скажешь, – рявкнул он, вскочил с койки, бросился на нее.

Она подпустила его поближе и вцепилась ногтями, а он не почувствовал этого. Она ткнула ему в грудь горящую сигарету, и он не почувствовал этого. Она снова его оцарапала, толкала, била его, но он ничего не чувствовал, поднимал ее с пола, поднимал выше, бросил ничком на кровать. Она старалась встать, он ее повалил. Она вновь попыталась, он уперся ладонью ей в лицо и швырнул обратно. Она попробовала укусить его за руку, он отдернул руку, схватил ее за запястья. Она боролась, боролась, но он коленями крепко прижимал ее бедра. Она завизжала, визг слился с воем бури и неистовым шумом дождя. Потом остался лишь один звук – яростные раскаты грома.

 

Глава 14

Кэссиди глубже зарылся лицом в подушку и снова услышал голос, почувствовал на своем плече руку. Понял, что его лишают желанного, необходимого сна. Он проспал много часов, только этого все равно было мало, хотелось поспать еще. Он смутно помнил то, что было с Милдред, и понимал, что именно поэтому очень хочется спать, говорил себе, что надо проспать двенадцать – четырнадцать часов.

– Давай просыпайся, – говорила Полин. – Я тебе поесть принесла.

Он спросил, не открывая глаз:

– Который час?

– Около половины одиннадцатого. – Она дернула его за плечо. – Половина одиннадцатого вечера, пора поесть.

Он открыл глаза, сел, заморгал, удивленно улыбнулся Полин. Потом устремил взгляд дальше, увидел поднос на столе. Принялся вылезать из постели и сообразил, что совсем раздет.

– Где вся моя одежда?

– Рубашка вон на стуле. Трусы на полу.

– Слушай, – сказал он. – Мне нужна остальная одежда. Брюки, ботинки.

– Они внизу.

– Принеси.

Она несколько обеспокоенно поднесла к губам палец:

– Шили сказал, если ты заберешь одежду, то оденешься и уйдешь. А тебе нельзя уходить. Шили сказал, ты должен оставаться здесь. А Спан сказал…

– В чем дело, Полин? Ты боишься Спана?

Она сразу преобразилась, высокомерно вздернула голову:

– Ты что, не знаешь? Если Спан пойдет против меня, я швырну его на пол и просто прибью.

– Хорошо, – похвалил он. – Отлично. А теперь принеси мне одежду.

Она шагнула к двери, остановилась, оглядываясь на него:

– Я спрячу одежду под одеялом. Скажу, будто ты тут замерз и хочешь еще одно одеяло.

Кэссиди не ответил. Дождался, когда она выйдет, натянул трусы, надел рубашку и пошел к столу посмотреть, что стоит на подносе. Там была миска тушеной баранины, от которой валил пар. Он понял, что очень голоден, а баранина, кажется, просто отличная Еды было много, с густой овощной подливкой. Он велел себе сесть и с удовольствием пообедать. Потом он обдумает ситуацию и составит план бегства. Только это потом, сейчас главное – миска тушеной баранины.

Он сел за стол, начал есть, сообщил себе, что тушенка великолепная. Внизу Ланди подавал лишь одно – тушеную баранину или говядину да маринованные свиные ножки в горшочке. Иногда Ланди по воскресеньям выходил в море и тогда по понедельникам предлагал крабов в панцире по пять центов за штуку, причем их очень быстро расхватывали. Но это бывало летом, когда идут крабы. Прошлым летом Ланди и его приглашал, и теперь было приятно вспомнить то воскресенье, когда он вместе с Шили, Спаном и Ланди высматривал крабов из гребной лодки. Они их приманивали на рыбьи головы, а когда у крабов начинался жор и они шли на рыбьи головы, вылавливали ручными сетями. Это было поистине превосходное воскресенье. В тот вечер они вернулись в «Заведение Ланди», съели почти весь улов и вчетвером прикончили, должно быть, двенадцать – четырнадцать кварт пива. Потом Ланди совсем потерял над собой контроль и раздал всем сигары. Все откинулись на спинки стульев с сигарами, с животами, набитыми крабами и налитыми пивом, курили и говорили о рыбалке. Это было, безусловно, прекрасное воскресенье.

Прекрасные воскресные дни в жизни Кэссиди были наперечет. Было несколько отчасти приличных, когда он ходил в парк и смотрел на игравших детей. Он сидел там один на скамейке, дети играли, он покупал сладости и раздавал им. Рано или поздно они вступали с ним в разговор, рассказывали все о себе, о своих мамах и папах, о братьях и сестрах. Это были четырех-, пяти-, шестилетние дети из очень больших, очень бедных семей. Почти все время они проводили в парке без присмотра, не считая немногочисленных старших братьев или сестер, которые сидели, читали комиксы, играли, не обращая внимания на малышей. Приятно было поговорить с детьми, но потом, через какое–то время, все стало несколько по–другому. Он начал думать о собственных детях, которых нет, и это вызывало опустошающие, даже мрачные чувства. В то же время чертовски удачно, что они с Милдред не завели детей. Он всегда напоминал Милдред принять особые меры, чтобы не залететь, а она всегда отвечала, что ему нечего забивать себе голову, она абсолютно уверена, черт побери, что не желает обременять себя этим отродьем.

Поэтому большинство воскресений были попросту жалкими. Поганые разговоры, поганая атмосфера. Так всегда было, когда они вылезали из постели и начинали одеваться, когда расхаживали по тесным комнаткам квартиры, путаясь друг у друга под ногами. И все–таки, если подумать…

Нет, сказал он себе. Он не собирается об этом думать. Не собирается ни о чем думать, пока не расправится с миской тушеной баранины, с хлебом и с маслом. И, безусловно, покончив с едой, не намерен терзаться мыслями о прошлом. Надо заняться разработкой плана бегства отсюда сегодня ночью, исчезновения из города до наступления утра. С Дорис. Да, черт возьми, с Дорис. Он удивился, зачем понадобилось повторять это про себя. Ему следовало просто сказать, что сегодня ночью они с Дорис покинут город. Просто автоматически.

Дверь открылась, вошла Полин, неся свернутое одеяло. Подошла к столу, развернула, он увидел свои брюки и башмаки. Оставил еду, чтобы одеться, а Полин села за стол, тревожно глядя на него.

Он зачерпнул ложкой тушенку, отправил в рот большой кусок, откусил побольше хлеба, хмуро взглянул на Полин, прожевал тушенку с хлебом и спросил:

– Что тебя беспокоит?

– Твоя одежда. Наверно, не надо было ее приносить.

Он вернулся к тушенке. Съел последнюю ложку, начисто вытер миску последним кусочком хлеба, проглотил хлеб, выпил воды. Закурил сигарету, протянул одну Полин, зажег для нее спичку.

– Ну послушай. Ты ведь мне помогла.

– А Шили сказал…

– К черту Шили. Смотри, Шили все только портит. Да если б не Шили, я был бы в отличной форме.

– Знаю.

– Ну?

– Ну, – сказала она, – в то же время, может быть, стоит взглянуть на вещи и под другим углом.

– Это не твои слова, – оборвал он ее. – Это Шили. Совет постороннего, которого я не хочу и которого мне не надо.

– Но, милый…

– Никаких «но».

– Слушай, милый. Они стараются что–то придумать. И держат тебя здесь для твоего же блага.

– Никто меня нигде не держит. – Он встал. Ему не нравилось, как она на него смотрит, как медленно качает головой.

Отвернулся от стола, прислушался к звукам на улице. Дождь стучал глухо, настойчиво. Кэссиди знал: так продлится всю ночь, а может быть, и весь завтрашний день.

Он угрюмо смотрел в окно.

– Нынче днем я просил тебя сделать кое–что для меня. Ты сказала, что сделаешь. – И стал ждать ответа. Потом добавил: – Я послал тебя разыскать Дорис. – И еще обождал. Повернулся, сердито взглянул на Полин: – Ну? Что случилось? Ты ее нашла?

– Конечно.

– Что значит «конечно»? Почему ты сюда ее не привела?

– Я ее привела, – отвечала Полин.

Он схватился руками за голову, сильно сжал виски пальцами.

Полин криво поджала губы:

– Нарисовать тебе картину?

– Нет, – сказал он. – Сам вижу.

Он видел, как открылась дверь, как Полин с Дорис вошли в комнату. Как Дорис остановилась в дверях, глядя на него и на Милдред, спящих в одной койке.

– Не переживай, – посоветовала Полин. – Дорис не возражает.

Он отступил на шаг назад.

– Что значит «не возражает»?

– Она была мертвецки пьяна. Вдребезги.

Он видел, как Полин берет Дорис за руку, выводит из комнаты, тихо закрывает дверь. Видел койку, на которой спал вместе с Милдред. Через какое–то время Милдред встала, оделась и вышла. Удивился, как у нее хватило сил встать с койки. Он наверняка ее вымотал. Был настоящим мужчиной. Смотрел на голые груди, приказывая себе доказать, что он мужчина. И так увлекся этим доказательством, что совсем забыл Дорис.

– Знаешь, кто я такой? – пробормотал он. – Художник–неудачник. Строю воздушный замок, потом перерезаю веревку, и все рушится.

– Милый…

– Все у меня рушится.

– Слушай, милый…

– Ничего во мне нету хорошего.

– Посиди минутку, послушай…

– Что толку? Просто нет во мне ничего хорошего, черт возьми. Алкоголик, тупица и просто дурак. И это еще не все. Дешевый, опустившийся притворщик.

В руках у Полин оказались бутылка и чистый стакан.

– Тебе надо взбодриться.

– Мне надо, чтобы меня сбили с ног и вышибли мозги.

Он выпил, она налила еще, и он снова выпил.

– Я притворщик, – повторил он. – И скажу тебе еще кое–что. Нет ничего хуже притворщика.

– Тебе надо еще выпить. На, возьми бутылку.

– Давай эту чертову бутылку. – Он поднял бутылку, стал пить из горлышка, потом поставил на стол. – А теперь объясню тебе, почему я притворщик…

– Да нет, вовсе нет, не надо так говорить.

– Говорю, потому что знаю – это правда. Я просто неудачник поганый. И еще. Знаешь, почему меня кругом бьют? Потому что я этого заслуживаю. Получаю именно то, что заслуживаю. – Он опять взялся за виски, как следует выпил, поднял бутылку, взглянул на нее и сказал ей: – Привет.

Полин встала:

– Слушай, ради Бога, не сходи с ума.

– Не сойду. – Он еще выпил. – Хотя лучше бы мне спятить. Потому что тогда я бы ничего не соображал. Когда ничего не соображаешь, все–таки легче. Когда находишься отсюда за много миль.

– Давай, – нежно настаивала она, – пей еще.

– Хочешь, чтоб я надрался? А как это сделать? Я сейчас себя чувствую так, что могу выпить галлон и не опьянею. – Снова поднял бутылку, на сей раз опустошил ее, объявив: – Совсем без вкуса. Я его даже не чувствую.

– Давай, милый. Может, поспишь. – Она мягко влекла его к койке.

Он упал на спину поперек койки. Полин подняла его ноги, положила на постель.

– Закрой глаза, – посоветовала она. – Поспи хорошенько. – И пошла к двери. – Ну, спи. – Протянула руку, погасила свет.

– Летчик. Капитан, старший пилот. Капитан автобуса. Путешествуйте с Кэссиди, мы даем вам гарантию. Мы гарантируем, что живыми вы не вернетесь. Все мы гордимся капитаном Джимом Кэссиди. За рулем настоящий мужчина. Вот он, гад, это он…

Полин открыла дверь, вышла, дверь спокойно и тихо закрылась.

– Это он, – бубнил Кэссиди. – Я его вижу. Его зовут Джим Кэссиди, он пытался сбежать, и ничего не вышло. Я его вижу.

Голова скатилась с подушки, и он застонал, а потом очень быстро заснул.

Во сне губы его шевелились.

– Эй, слушай. Слушай, Милдред. Хочу сказать тебе кое–что. Нет, ничего подобного. Ничего плохого. Я хочу сказать тебе что–то хорошее. Про тебя. Заявляю, что ты оказалась на высоте. Это ведь комплимент, слышишь? Настоящий комплимент с моей стороны. Ты на высоте… – Он опять застонал. – Что мне надо, так это подумать. О тебе, Милдред. Я должен о тебе подумать. Может быть, я вообще неправильно о тебе думал. Не знаю. Я об этом подумаю. Подумаю…

И тут он заснул.

Часам к трем утра его внезапно и грубо пробудил громкий взрыв хохота. Смеялись внизу, в задней комнате, где особые клиенты Ланди обычно выпивали после закрытия.

Смех достиг апогея. Хохотали на все лады. Кэссиди сел в темноте, прислушался, слез с койки, наклонил голову к полу, чтобы лучше слышать. Смеющиеся голоса утихали один за другим, пока не остались лишь два.

Он узнал их. Убедился в том, что совсем проснулся и ему ничего не мерещится. Они были внизу вместе. Хейни Кенрик и Милдред. Сидели вместе за столом и отлично проводили время. Их громкий визгливый хохот вламывался в мозг Кэссиди раскаленной кочергой.

 

Глава 15

В нем мгновенно вспыхнула жажда насилия. Хотелось открыть дверь, рвануть вниз, вколотить смех им в глотку. Рука поднялась, нащупала провод, зажглась лампочка, он сделал несколько шагов к двери. Тут ему пришло в голову, что не стоит навлекать неприятности на свою голову. Безусловно, не стоит рисковать встречей с полицией, за которой последуют наручники и решетка. Он начал сосредоточиваться на практической стороне дела, зная, что речь пойдет о десяти, двадцати, а то и тридцати годах в тюрьме.

Смех все не прекращался, но теперь он не слушал его, направляясь к окну. Очень медленно открыл, увидел, что дождь кончился. Воздух был сырым и теплым. Высунувшись, он увидел в нескольких футах под окном покатую крышу. Было нетрудно спуститься на нее, добраться до края, на секунду повиснуть, спрыгнуть в переулок за «Заведением Ланди».

В переулке громкий смех звучал совсем близко. Кэссиди свернул, оказавшись перед приоткрытым окном задней комнаты. Стоял там, слушал их, смотрел на них.

Напомнил себе, что нечего слушать и нечего смотреть. Нужно убираться отсюда, да побыстрей. К причалам для грузовых судов. А может быть, побежать к докам и уплыть в Кэмден. И уже оттуда отправиться. Куда угодно. Только нельзя тут слоняться. Это зараженный район, лица его друзей в «Заведении Ланди» – рожи ухмыляющихся идиотов. Его дорогие верные друзья – жуткая компания, которая медленно катится на эскалаторе вниз. Они усмехались ему, манили его, он чуял гнилостный запах из пропитых хохочущих глоток. И начал пятиться от окна.

Но почему–то никак не мог двинуться дальше, вернулся к окну и опять заглянул. И увидел их в комнате, полной дыма. Они сидели за своими столиками, некоторые стояли, прислонившись к стене, один спал на полу. За густой завесой табачного дыма и паров спиртного лица их казались серыми, глаза – потухшими.

Кэссиди осознал, что смех затих, в комнате воцарилась тяжелая тишина. Глубоко в его сознании еще звучало эхо смеха, который он слышал несколько мгновений назад, потом и оно исчезло. Он стоял у окна, глядя во все глаза, и видел, как Полин со Спаном переглянулись и Полин взяла сигарету из портсигара Спана. Видел, как Шили и Дорис подняли стаканы, провозгласив тихий беззвучный тост вообще ни за что. Видел Милдред, которая, положив руки на стол ладонями вниз, легонько барабанила по столу пальцами, и сидевшего там Хейни Кенрика, который смотрел на нее, хмурился, жевал незажженную сигару.

Потом сосредоточился на Хейни, услышал его слова:

– Что стряслось? Чего все вдруг заледенели?

Никто ничего не ответил.

– Что случилось с компанией? – желал знать Хейни. – У нас разве не вечеринка?

– Конечно, – кивнула Милдред. – Нам просто надо еще выпить. Вот и все.

Хейни громко хлопнул в ладоши.

– Все, что угодно, – громко крикнул он. – Еще выпивки для всей компании.

Милдред взглянула на Ланди:

– Слышишь, что он сказал? Принеси всем выпивку.

Хейни неуверенно улыбнулся, оглядел комнату, пересчитывая присутствующих. Их было двадцать с лишним, и Хейни, поймав Ланди за рукав, сказал:

– Ну–ка обожди.

– Нечего ждать, – отрезала Милдред. – Выпивку всем за счет Хейни. – Она встала, и все присутствующие посмотрели на нее. – Я заказываю на всех. Мы все выпьем виски, Ланди. По бутылке на каждый стол.

– Эй, слушай, – сказал Хейни. – Ради Бога…

Кэссиди наблюдал за происходящим и видел, что Ланди пошевеливается быстрее и энергичней обычного. Потом на каждом столе оказалось по новой бутылке, а Милдред все стояла, и все смотрели на нее. Хейни Кенрик таращил на нее глаза. Ланди встал за плечом Хейни, тот вытащил пачку денег, расплатился за выпивку, переводя взгляд с лица Милдред на деньги и обратно.

Потом Милдред подняла бутылку, медленно, словно намеревалась пить из горлышка. Начала медленно наклонять, перевернула вверх дном, виски полилось на пол.

– Что ты делаешь? – возмутился Хейни и тут же вскочил, ибо все сидевшие за другими столами переворачивали бутылки вверх дном, выливая виски на пол. – В чем дело? – завопил Хейни.

Они держали бутылки вверх дном, пока все виски не вылилось. Не участвовал в этом только один клиент – Дорис. Она не понимала, что происходит, и, приоткрыв рот, смотрела, как Шили встряхивает бутылку, чтобы последняя капля виски упала на пол.

Физиономия Хейни покраснела и залоснилась.

– Ну послушайте, – начал он. – Мы все развлекались сегодня вечером, а я люблю весело проводить время не меньше любого другого. Но это уж слишком. Не понимаю таких шуток.

Милдред медленно повернулась к нему лицом:

– А я понимаю.

Хейни с трудом сглотнул. Открыл рот, чтобы что–то сказать, плотно закрыл, снова разинул и, наконец, сказал:

– Я, наверно, тупой или…

– Ты? – мурлыкнула Милдред, качая головой. – Нет, Хейни. Ты не тупой. Ты очень умный и изобретательный.

Хейни сунул в рот сигару, вытащил, сунул обратно.

– Поэтому у тебя есть деньги. Поэтому ты ходишь в хорошей одежде. Потому что у тебя вот тут кое–что есть. – И она стукнула по своему виску пальцем. – Ты намного умней нас. Ты намного лучше нас. Для тебя это плевое дело, правда?

Хейни снова выдернул сигару изо рта.

– Что?

– Пустить пыль в глаза.

– Кому? Тебе? – но оглянулся он на всех.

– Посмотри на меня, Хейни, – предложила Милдред.

Хейни сунул сигару в рот, посмотрел на Милдред, сильно прикусил сигару, словно старался приободриться.

– Ладно, – сказал он, – смотрю. Думаешь, я волнуюсь?

– Нет, – ответила Милдред. – Не волнуешься. До смерти перепуган.

– Чем?

– Это ты нам скажи.

Хейни сел. Полез в карман пиджака, вытащил несколько спичек, выбрал одну, чиркнул о подошву башмака, начал раскуривать сигару. Пока он ее раскуривал, в комнате стояла мертвая тишина. Он яростно пыхнул сигарой, потом встал и направился к двери в первый зал.

Сидевшие за столиками сохраняли полное спокойствие, никто не шевельнулся. Подходя к двери, Хейни быстро покрутил головой во все стороны, взялся за ручку, повернул, начал открывать дверь и вдруг сообразил, что никто не собирается его останавливать. Тогда он тяжело задышал, лицо из красного становилось багровым, подбородок покрылся потом, дрожавшие губы не могли удержать сигару, пришлось придерживать ее рукой. И тут он изверг поток громких проклятий, крепко захлопнул дверь, повернулся к ней спиной.

– Кто считает, что я напуган? – обратился он ко всем присутствующим. – Напуганный бежит. Разве я бегу? – И пошел по комнате от одного стола к другому. – Я ни от кого не бегу. Могу посмотреть на всех и каждого. Могу смотреть прямо в глаза. Могу вам сказать, у меня чистая совесть.

Хейни проговорил это у столика Спана, который задумчиво уставился в центр стола.

Казалось, будто все окружили Хейни, хотя никто даже не сдвинулся с места. Он попятился от столика Спана до середины комнаты.

– А теперь слушайте. Внимательно слушайте, что я скажу. Будь у меня нечиста совесть, пришел бы я сюда сегодня?

Милдред отошла от своего стола и направилась к Хейни:

– Ты пришел сюда, чтобы всучить нам залежавшийся товар.

– Всучить? – Хейни вытаращил глаза. – Что ты хочешь сказать? Я всю ночь сидел здесь, шутил…

– Заставлял нас смеяться, – подхватила Милдред. – Устроил приятное развлечение. Как будто тут сборище слабоумных животных. Как будто у нас ни мозгов, ни чувств.

Она подошла ближе к Хейни, он начал отступать от нее.

– Ты совершил большую ошибку. Слишком дешево нас оценил.

Потом ее рука превратилась в дубину, пальцы сжались в кулак, и она со всей силы заехала Хейни в губы. Снова ударила, и он согнулся пополам, испустив вой. Милдред опять замахнулась, но заметила, как Шили покачал головой, точно подавал ей сигнал. Кэссиди видел это в окно, и ему показалось, что Милдред послушалась совета Шили. Отвернулась от Хейни, подошла к своему столу.

Села, закурила, откинулась на спинку стула как ни в чем не бывало. Хейни сделал долгий, хриплый, очень глубокий вдох. И пошел к Милдред, умоляюще протянув руки. Но тут с ним что–то произошло, и он свернул к столику, где сидели Шили с Дорис. Как раз в этот момент рядом со столиком проходил Ланди, оказавшийся на дороге у Хейни. Они слегка столкнулись.

Хейни схватил Ланди и отшвырнул в сторону. Ланди наткнулся на столик, упал на пол. Сидя на полу, он повизгивал, точно маленькое животное, а потом его визг утонул в громком ворчании, исходившем от других столов.

Кэссиди видел, как мужчины медленно поднимаются. Увидел, как ласково Спан улыбается длинному лезвию, мелькавшему в его руке, как язык муравьеда. Увидел, как Хейни поворачивается к мужчинам лицом и в его глазах вспыхивает неприкрытый ужас.

Потом он увидел, как Шили жестом усаживает мужчин. В тот же миг Хейни стрельнул взглядом в Шили, разглядел этот жест, и ужас исчез, уступив место наглой и вызывающей толстогубой гримасе. Хейни подошел ближе к Шили и заявил:

– Не надо мне одолжений. Если хотят на меня наброситься, пусть попробуют. Я с любым здесь могу справиться. – Собственная речь показалась ему храброй и очень понравилась. Он оглядел всех мужчин. – Если кто хочет попробовать, вот он я. Стою на месте.

– Успокойся, – сказал Шили. – Все это можно уладить спокойно.

Хейни нахмурился. Адресовал Шили беззвучные вопросы, Шили давал беззвучные ответы. Кэссиди наблюдал за безмолвной беседой. Она продолжалась и продолжалась, и взгляд Кэссиди постепенно переместился с Хейни и Шили подальше. Он смотрел на Дорис и видел, как она держит в руке пустой стакан. Все в комнате смотрели на Хейни, только Дорис смотрела в пустой стакан, ожидая, когда кто–нибудь его наполнит. Единственной в мире вещью, с которой она поддерживала контакт, оставался стакан. Кэссиди, который стоял в переулке и смотрел в окно, внезапно это осознал.

Момент истины был почти ощутимым, подобным странице правдивой книги. Теперь он сумел понять абсолютную тщетность попытки спасти Дорис. Возможности для спасения не было. Она не хотела спасаться. Его усилия оторвать ее от спиртного основывались на ошибочных рассуждениях, а мотивы, которые он теперь мог оценить объективно, были скорее эгоистичными, чем благородными. Жалость к Дорис была отражением жалости к самому себе. Стремление к Дорис было стремлением отыскать в себе что–то достойное и высокое.

Теперь он понял, что направлял свои чувства в неверное русло. Едва не навязал Дорис суровую сделку. Она такая, какая есть, и никогда не станет другой. Она вступила в идеальный и нерушимый брак со своим возлюбленным – с виски.

Миг прошел, и для Кэссиди это значило, что Дорис исчезла. На очереди стояло другое открытие, но прежде, чем он успел на нем сосредоточиться, его внимание привлек Хейни Кенрик.

Он увидел, как Хейни отворачивается от стола и с полной уверенностью, даже триумфально выходит на середину комнаты.

Но теперь она смахивала на зал суда, ибо Шили церемониально поднялся, склонился над столом, указал на Хейни пальцем и объявил:

– Ты солгал полиции. Нам не солжешь.

Хейни застыл на месте, не в силах пошевелиться. Стоя спиной к Шили, пробормотал:

– Не понимаю, о чем ты.

– Опять лжешь.

Сигара ворочалась в зубах Хейни, он с силой ее пережевывал.

Немного набрался сил, наглости и спросил:

– Почему это ты называешь меня лжецом?

Милдред вновь встала:

– Мы знаем правду.

– Да? – умудрился ухмыльнуться Хейни. – Расскажи–ка и мне.

Милдред опять стиснула кулаки, шагнула к Хейни, но на сей раз сумела сдержаться.

– Вон телефон. – И она указала на аппарат на стене комнаты. – Видишь, Хейни?

Хейни уставился на телефон, потом взглянул на Милдред, потом опять посмотрел на аппарат.

– Вот чего мы от тебя хотим, – сказала Милдред. – Хотим, чтобы ты подошел к телефону. И бросил монетку… – Говоря, она медленно отступала к столу, за которым сидели Полин и Спан. – Бросил монетку и позвонил в полицию.

– Что? – пробормотал Хейни, по–прежнему не отрывая глаз от телефона. – Зачем?

– В полицию, – повторила Милдред, стоя теперь перед Спаном и отводя правую руку за спину так, чтобы Хейни ее не видел.

Кэссиди, глядя во все глаза, заметил, как зашевелились ее пальцы, понял, что она делает – молча просит Спана дать нож.

А потом Спан сунул ей в руку лезвие, и ее пальцы сомкнулись на рукоятке.

– Позвони в полицию, – сказала Милдред, – и расскажи правду.

Хейни взглянул на нее и усмехнулся. Усмешка вышла странная, кривая, а глаза Хейни странно сверкнули.

– Ты как будто бы умоляешь меня.

– Ладно, – согласилась Милдред. – Умоляю тебя это сделать.

– Так не умоляют. – Хейни тяжело дышал сквозь зубы. – Ты же знаешь, как я умоляю. – Задышал еще тяжелее, со свистом, и смотрел на Милдред, словно был с ней вдвоем в комнате. – Когда я умоляю, то падаю на колени. Помнишь, Милдред? Помнишь, как я стоял на коленях?

Кэссиди видел, как Милдред вертит нож, чтобы чувствовать его у себя за спиной. Он вцепился в оконную раму и сказал себе, что сейчас должен туда ворваться и отобрать нож у Милдред.

– Давай–ка посмотрим, как ты это сделаешь, – предложил Хейни. – Посмотрим, как ты упадешь на колени и будешь меня умолять. – Он с бульканьем засмеялся. – Падай на колени…

– Упала бы, – сказала Милдред, – если б знала, что это поможет.

Хейни резко оборвал смешок:

– Ничего не поможет. – Он шагнул к ней. – Что ж, я в конце концов это сделал. По–настоящему расплатился с тобой. Правда? – В этот миг он потерял контроль над собой и его голос сорвался. – Теперь ты получила как следует, по заслугам, и это действительно сделал я.

Смешок вновь сорвался с губ Хейни, но на сей раз он им подавился. Милдред протянула вперед руку, показав ему нож, нацеленный острием в живот.

– Я серьезно, – сказала она. – Ты пошел и поймал на крючок моего мужа. Теперь снимешь его с крючка, или я тебя убью.

Хейни Кенрик стоял неподвижно, глядя, как Милдред идет на него с ножом. На мгновение он превратился в застывшую глыбу страха, но потом задрожал, вскипел, преисполнился слепой ярости. Это было уж слишком. Это было уже чересчур. Оказалось, что Кэссиди был единственным в жизни для Милдред, а Хейни Кенрик – всего–навсего большой жирный слизняк, беспомощная мишень для ее ножа.

Ярость вскипела в полную силу, и Хейни ухватился за безумный шанс. Он бросился на Милдред, взмахнув руками, схватил ее за запястье, вывернул, и нож упал на пол. Другую, сжатую в кулак, руку Хейни занес, собираясь разбить ей лицо, собираясь уничтожить гордое, обожаемое им лицо. Мгновение он смаковал удовольствие видеть ее погубленное лицо.

В это мгновение Кэссиди вломился в распахнутое окно… прыгнул, метнулся, обрушив обе руки на голову Хейни. Тот отшатнулся назад, Кэссиди снова ударил, свалил его на пол, поднял рывком, снова сшиб. Хейни старался остаться на полу, но Кэссиди схватил его обеими руками за горло, поднял и поволок по комнате к висевшему на стене телефону.

Шили уже стоял у телефона, бросив монету, и просил телефонистку соединить его с полицией.

– Нет, – прохрипел Хейни.

– Нет? – Кэссиди крепче сжал горло.

Хейни опять захрипел, с трудом выдавил:

– Ладно.

И теперь он держал телефонную трубку. Сержант полиции на другом конце велел говорить поразборчивей. Хейни было очень трудно говорить поразборчивей, он все всхлипывал и захлебывался.

Все вышли из–за столов, столпились вокруг него, а когда казалось, что он не устоит на ногах, с готовностью кидались его поддерживать. Как только Хейни начал отчетливее объясняться по телефону, Кэссиди отошел от собравшихся у стены и оглянулся, ища Милдред.

Увидел, что она сидит одна за столиком у последнего окна. Закинула одну руку на спинку стула и просто сидит, отдыхает. Кэссиди сел на другой стул напротив.

– Где ты живешь? – спросил он, не глядя на нее. Милдред пожала плечами:

– Вернулась в квартиру. – Она поигрывала обгоревшей спичкой, рисуя что–то на столе почерневшим кончиком. – Извини, что я выбросила в реку твою одежду.

Он по–прежнему не смотрел на нее. В горле застрял тяжелый большой ком. Он опустил голову, глядя в сторону, и очень сильно закусил губу.

– В чем дело? – сказала она. – Эй, Кэссиди, посмотри на меня. Ты чего?

– Все в порядке. – Он с трудом проглотил комок, но пока еще не мог смотреть на нее. – Через минуту все будет в порядке. А потом я тебе расскажу, в чем дело.

 

Медвежатник

 

Глава 1

В три часа ночи вокруг стояла мертвая тишина. Окна многоквартирного дома были черны, а сам дом отливал темно–фиолетовым цветом на фоне ярко освещенного луной зеленого газона. Темно–фиолетовое здание являлось мишенью. Именно на него нацелился Натаниэль Харбин, который сидел за рулем автомобиля, припаркованного на широкой чистой улице, идущей к северу от особняка. Во рту он держал незажженную сигарету, а в пальцах сжимал кусок бумаги, на котором был нанесен план ограбления. На плане намечен маршрут до дома, место проникновения в него и путь, который следовало проделать через библиотеку к стенному сейфу – в нем хранились изумруды.

В застывшей у тротуара машине Харбин сидел вместе с тремя своими компаньонами. Двое из них – мужчины, а третья – худенькая блондинка лет двадцати, не больше. Они сидели и смотрели на дом. Им не о чем было говорить и не о чем думать: план отработан и выверен до секунды, все дальнейшие действия обсуждены и отрепетированы.

Харбин не раз повторял сам себе, что их план безупречен, на этот счет можно быть спокойным, но сейчас, сжав зубами сигарету, он подумал, что ничто не бывает безупречным. И, правду сказать, эта кража со взломом может стать значительно более опасной, нежели все те, которые они когда–либо предпринимали. Более опасной потому, что является самой крупной из них.

Мысли Харбина дошли до этой точки и дальше не двинулись. Он умел тормозить, когда его разум начинал рассматривать возможный риск.

Харбину исполнилось тридцать четыре года, и последние восемнадцать лет он был медвежатником. Его еще ни разу не поймали, его ни разу по–настоящему не загоняли в угол. Он действовал тихо и медленно, очень медленно, всегда безоружный, всегда артистичный, всегда точный и всегда до предела несчастный.

Недостаток счастья ощущался в его глазах. В серых покорных глазах, из–за которых он выглядел так, словно постоянно страдал. В остальном Харбин был довольно хорош собой: среднего роста и среднего веса, с волосами цвета спелой пшеницы, которые он носил на косой пробор и которые плотно прилегали к его голове. Он одевался сдержанно и аккуратно. У него был мягкий спокойный голос, такой же покорный, как и глаза. Он очень редко повышал голос, даже когда смеялся. Смеялся он тоже нечасто. Он даже улыбался редко.

Харбин во многом зависел от Бэйлока, который находился рядом с ним на переднем сиденье автомобиля. Бэйлок – очень худенький коротышка, лет так сорока пяти, плешивый и быстро постаревший благодаря своему врожденному пессимизму и неизбывным заботам, заработавший болезнь печени и странную привычку вечно пропускать время еды и сна. У Бэйлока были плохие глаза, маленькие, то и дело посверкивающие, костлявые руки, которые он постоянно потирал одну о другую, и воспоминания о том, как несколько лет тому назад он сидел в тюрьме. Бэйлок тянул срок, показавшийся ему очень долгим, и теперь по поводу и без повода начинал говорить о тюрьме, о том, как в ней ужасно, и утверждал, что он скорее согласится умереть и быть похороненным, нежели снова попасть туда. Большую часть времени Бэйлок не слишком раздражающе нудил, но временами он мог и в самом деле действовать на нервы, и такие моменты казались поистине невыносимыми.

Харбин мог припомнить немало случаев, когда он был сыт Бэйлоком по горло, когда он смертельно уставал от его непрестанного хриплого нытья, напоминавшего неисправный водопроводный кран. Тогда оставалось только уйти куда–нибудь подальше и гулять до тех пор, пока Бэйлок не устанет сам себя слушать. И тем не менее Бэйлок был весьма полезным компаньоном: он надежно контролировал ситуацию во время взлома и умел точно оценивать награбленное.

Именно поэтому Харбин высоко ставил Бэйлока как специалиста. Так же относились к нему и те двое, что расположились на заднем сиденье машины – девушка и Доомер. Хотя Доомер иногда выказывал к Бэйлоку демонстративную неприязнь, та в конечном итоге шла пузырями, подобно мыльной пене поднималась, опадала и умирала. Доомер был высоким тяжелым датчанином, которому едва перевалило за сорок, с широким носом, толстой шеей и заплывшими жиром мозгами. Эти мозги никогда не пытались выполнить непосильную для них работу – качество, которое особо ценил Харбин в своем компаньоне. Доомер – мужик довольно неуклюжий, и ему никогда не позволялось работать внутри дома, но снаружи он был незаменим, благодаря своей наблюдательности и реактивным действиям в опасных ситуациях.

Харбин вынул изо рта сигарету, посмотрел на нее и снова сунул в рот. Он повернул голову, чтобы взглянуть на Бэйлока, затем повернул голову еще дальше, чтобы посмотреть на Доомера и на девушку. Глэдден тоже взглянула на Харбина, и, когда их глаза встретились, на мгновение установилась напряженная тишина, словно это и было самое важное – просто смотреть друг на друга и знать, что дальше этого дело не пойдет. Отблеск уличного фонаря скользнул через открытое окно и блеснул на желтых волосах Глэдден. Он очертил зелень глаз и тонкие линии ее лица. Она сидела, смотрела на Харбина и неожиданно улыбнулась. А он, глядя на эту щуплую девушку, вдруг подумал, что она весит тонны и тонны. Харбин попытался улыбнуться ей в ответ, но улыбка не получалась, потому что он в этот миг видел в Глэдден лишь обузу и ничего более.

А ведь ради нынешней операции, целью которой было что–то около сотни тысяч долларов – такова цена изумрудов в стенном сейфе, Глэдден не покладая рук трудилась шесть недель. Она познакомилась и поладила со слугами, которые работали в доме, в отсутствие хозяев посещала этих слуг и добывала необходимую информацию.

Она проделывала все это согласно плану, разработанному Харбином, возвращалась с теми фактами, которые ей было приказано заполучить, и потом безропотно выслушивала Бэйлока, когда он начинал ныть, подвывать и жаловаться. Бэйлок говорил, что она могла бы разнюхать и побольше, что в доме, без сомнения, значительно больше охранных систем, чем те, которые она перечислила. Бэйлок говорил, что предварительная работа проделана неудовлетворительно. Но вообще–то Бэйлок говорил чепуху.

Тем не менее, он по–настоящему любил Глэдден и, когда они работали над операцией, относился к ней с подчеркнутым дружелюбием и всячески выказывал свою приязнь. Но ограбления стояли на первом месте в жизни Бэйлока, а непосредственное участие в них женщины являлось, по его мнению, главной причиной возможного провала. И хотя все операции с участием Глэдден прошли успешно, женщина остается женщиной и рано или поздно принесет беду – об этом Бэйлок постоянно нашептывал Харбину.

Бэйлок все же старался не жаловаться на Глэдден в ее присутствии. Он дожидался момента, когда девушки не было поблизости, и затем начинал свою песню, свою любимую жалобную песню, вновь и вновь повторяя Харбину, что Глэдден им не нужна, что надо дать ей немножко денег и отделаться от нее. Тогда и девушке будет лучше, и им, без сомнения, тоже будет лучше.

Харбин, как правило, делал все возможное, чтобы сменить тему, потому что не только не желал ее обсуждать – не хотел даже думать на этот счет. Он не мог разъяснить Бэйлоку причины того, почему они должны оставить у себя Глэдден. Эти причины он толком не понимал сам и временами пытался определить их, как–то сформулировать сам себе, но у него ничего не получалось. Лишь иногда внутренним взором Харбин видел некие смутные элементы, колеблющиеся в зловещей глубине.

Его взаимоотношения с Глэдден были в самом деле странными, в них ощущалось что–то неестественное, и они напоминали головоломку, которая попалась как–то на глаза и лежит, и никуда не девается, наоборот – упорно и неразрешимо все растет и растет. Бесчисленное количество ночей Харбин провел без сна, когда только черный потолок комнаты был у него перед глазами, и он думал о Глэдден. Иногда в такие, минуты Глэдден казалась ему молотом, который свисал с потолка и целился ему в голову. Молот выглядел очень натурально. Харбин видел его металлический отсвет в темноте комнаты, железный снаряд с силой проносился под потолком, опускаясь все ниже и ниже. Ему казалось, что он связан по рукам и ногам и деваться теперь некуда. Все уже сделано. Все продумано и решено заранее. Некуда деться от Глэдден.

И теперь, глядя на нее, рассматривая лицо девушки в полумраке автомобиля, он сделал еще одну попытку улыбнуться ей.

А она все продолжала ему улыбаться. В ее улыбке была сладость, мягкость и нежность. В ее улыбке был нож, который пронзал Харбина насквозь, и потому он отвернулся. Харбин сунул в рот сигарету и подумал, что хорошо бы ее зажечь, но у них были свои суровые правила насчет светомаскировки во время операции. Он передвинул сигарету в другой угол рта и бросил взгляд на ручные часы. Затем повернулся к Бэйлоку и сказал:

– Полагаю, мы готовы.

– Ты проверил свои инструменты?

– Сейчас проверю.

Харбин вытащил из кармана пальто тонкий металлический предмет, который напоминал авторучку, нажал на его кончик, и луч света от него уперся в дно машины.

Из другого кармана он вынул коробок, перевязанный шнурком от ботинка. Снял шнурок. Вытащил маленькие инструменты, поднося их по очереди к одному глазу, сощурив другой. Касаясь указательным пальцем гладкого металла, закрыл глаза, чтобы сконцентрироваться на ощущении холодного, верного металла.

Харбин всегда проверял каждый из инструментов перед самым началом ограбления. Он давным–давно понял, что металл непредсказуем и иногда выбирает самые неподходящие моменты, для того чтобы подвести тебя.

Инструменты, похоже, были в порядке, и он сложил их обратно в коробок, который отправил в карман.

Харбин снова взглянул на часы и сказал:

– Теперь смотрите в оба.

– Уже идешь? – спросил Доомер.

Харбин кивнул, открыл дверцу автомобиля и шагнул наружу.

Он пересек широкую, гладкую улицу, перешел изогнутый тротуар, окружавший цветы газона, прилегавшего к особняку. Пройдя через газон, он приблизился к выбранному заранее окну.

И вновь коробочка была извлечена из кармана, а из него Харбин вынул инструмент, специально созданный для того, чтобы резать стекло. Харбин повернул маленький рычаг, который, в свою очередь, привел в движение маленькое лезвие. В результате стеклорез проделал небольшой прямоугольник, который позволил взломщику протянуть пальцы и открыть оконный замок. Харбин постарался, чтобы окно открылось медленно и бесшумно. И сказал сам себе, что сейчас на сцене должна появиться Глэдден.

Позади раздался тихий звук, он обернулся и посмотрел на девушку. Она улыбнулась ему, затем правой рукой сделала быстрый жест, словно смахивала с носа надоедливую муху. Этот жест означал, что Доомер и Бэйлок уже находились в назначенных им местах. Доомер расположился за домом, наблюдая за его окнами – не засветится ли в каком–нибудь из них огонек. Бэйлок занял позицию на газоне, напротив парадного входа, откуда ему были видны окна фасада и боковые окна здания, а также хорошо просматривалась улица и оставленный ими автомобиль.

Это было очень важно – присматривать за машиной. Филадельфийская полиция знала большинство авто из этого квартала и обычно проверяла всякую незнакомую им машину.

Харбин пальцем указал на окно, и Глэдден пробралась внутрь. Свет маленького фонарика Харбина скользнул по ее рукам, когда он двигался за девушкой. Она взяла у него фонарик, и Харбин последовал за Глэдден через библиотеку к стенному сейфу.

Хозяева особняка не сделали ничего для того, чтобы закамуфлировать сейф, и в свете фонарика грабители увидели прямоугольник кованой латуни, в центре которого красовался украшенный орнаментом цифровой замок.

Харбин медленно кивнул, и Глэдден вернулась назад к окну, где она могла следить за сигналами фонариков Доомера и Бэйлока.

У сейфа Харбин посмотрел на часы. Он скользнул взглядом по сейфу, игнорируя кодовый замок и сконцентрировавшись на краях латунной плоскости. Харбин снова взглянул на часы и дал себе пять минут на то, чтобы вскрыть сие сооружение. Вынимая из коробочки инструменты, он начал жевать незажженную сигарету.

Самым важным инструментом являлась тонкая циркулярная пила, которую приводил в движение насос, напоминающий шприц для подкожных инъекций. Зубы пилы прошли через дуб, которым был отделан латунный прямоугольник сейфа.

Харбин внимательно следил за работой инструмента, но время от времени отводил взгляд, для того чтобы посмотреть, не появится ли рядом с ним на стене зеленое пятно. Пятно могло быть от фонарика Глэдден. Если бы такой сигнал появился, значит, девушка получила сигнал тревоги или от Доомера, или от Бэйлока, или от них обоих. Луч света мог означать и другое – Доомер и Бэйлок попали в западню. Собственно, этот сигнал должен был применяться при множестве различных неприятных вариантов, и Харбин держал в уме тщательно проанализированный список возможных проколов.

Пила прошла первую сторону латунного прямоугольника. Ее ритмическое жужжание производило звук, похожий на глубокий и протяжный человеческий стон. Или на звук автомобиля, несущегося где–то вдалеке. Это был звук, которого Харбин добился после многократных испытаний в Берлоге. Глэдден включала пилу внизу, под лестницей, а Харбин, лежа на подушке, напрягал слух и перебирал всевозможные рационализации, пока не добился подходящего результата. У себя в Берлоге компаньоны частенько проводили всякого рода испытания, а также постоянно практиковались в выполнении различных элементов, необходимых в их профессиональной деятельности. Все они ненавидели тренировки, в особенности Харбин, но именно он решительно пресекал любые возражения против регулярных упражнений.

Три стороны прямоугольника были уже распилены, когда на глаза ему попался огонек цвета зеленой травы. Он повернулся и увидел яркое пламя фонарика Глэдден. Фонарик поднялся вверх и опустился вниз, потом снова вверх, на мгновение застыл, затем вспыхнул три раза, и Харбин понял, что Бэйлок передал сигнал: на улице, у припаркованного авто – полиция.

Харбин слегка приоткрыл рот, изжеванная сигарета, которую он сжимал зубами, вывалилась наружу, задела его локоть и легла на пол. Харбин нагнулся и подобрал ее.

Теперь его глаза искали Глэдден, он ждал от нее новой информации. Наконец Харбин рассмотрел ее, стоящую у окна и обернувшуюся к нему в профиль. Девица тощая, сказал он себе, а рост приличный, что–то около пяти и трех десятых фута. Ей бы следовало набрать вес.

Вдруг он представил себе, как полиция сейчас ходит вокруг их припаркованного автомобиля. Они прогуливаются вокруг и смотрят на авто, и все это – молча. Теперь они внутри. Они смотрят, что там, в машине. Эти полицейские – просто потрясающие парни, потому что следующее, что они сделают, – посмотрят друг на друга. Затем они осмотрятся в ночном воздухе. Они будут просто стоять там, у машины. Полиция, напомнил он себе, обладает выдающейся способностью долго стоять на одном месте. Иногда они немного усложняют роль и начинают двигать свои фуражки – сначала на затылок, а потом обратно ко лбу. Никто не умеет двигать свою фуражку вперед–назад так, как это умеют делать полисмены.

Он продолжал смотреть на Глэдден и ожидать очередного сигнала ее фонарика. Но тот оставался темным.

Харбин посмотрел на часы. Следующий раз он посмотрел на часы восемью минутами позже, когда уже знал, что должен будет что–то сделать с этими полицейскими, потому что отсутствие дальнейших новостей от Глэдден означало, что они все еще здесь.

Он пересек комнату и подошел к окну. Встал рядом с Глэдден и сказал ей на ухо:

– Я выхожу.

Она не двинулась – только перевела дыхание. Она продолжала смотреть на садовую стену, где могли появиться огоньки от других фонариков. Она спросила:

– Что ты им скажешь?

– Машина сломалась. Я ходил искать механика.

Несколько секунд он ждал ответа. Ему нужно было обязательно услышать ответ. Хотя, что бы она ни сказала, это не имело значения, потому что он в любом случае решил выйти. Но Харбин любил удостовериться, что его идеи прочны и основательны, и хотел, чтобы девушка подтвердила это. Он передал ей инструменты и свой фонарик. Он ждал.

– Ты всегда недооцениваешь копов, – сказала она. Она говорила такое не в первый раз. Это его не задевало, хотя сказанное, возможно, было правдой. Возможно, такая недооценка является его серьезным недостатком, который однажды ночью приведет всех их к провалу. Но пока это оставалось лишь возможностью, а на него никогда не производило особого впечатления то, что только может произойти, произойти с какой–то долей вероятности. Определенность – вот тот единственный товар, который он покупал.

– Тебе надо лучше питаться, – сказал Харбин, просто чтобы сказать что–то перед тем, как выбраться наружу.

Затем он вылез в окно на газон, двинулся вдоль дома, направляясь к задворкам. Перед ним выросли кусты, Харбин обогнул их и увидел Доомера, пригнувшегося у каменных ступеней, ведущих к кухонной двери. Уголком рта Харбин издал негромкий звук. Доомер повернулся и посмотрел на него. Харбин чуть–чуть улыбнулся компаньону, затем двинулся дальше, прокладывая путь вдоль противоположной стороны дома, пересек газон и увидел Бэйлока, тесно прижавшегося к стене гаража у дальнего конца газона. Харбин подошел к гаражу, создавая достаточно шума, чтобы Бэйлок услышал, как он подходит. Бэйлок дернулся, уставившись на него. Харбин кивнул, и Бэйлок кивнул в ответ.

Взломщик оглянулся, развернулся, чтобы подойти с другой стороны гаража, где побольше кустов, которые должны были скрыть его передвижения. Он продрался через них. Еще одна линия кустов пересекла ему путь у проезжей части.

Наконец Харбин вышел прямо на улицу, расстегнул воротник рубахи, сунул в рот сигарету и чиркнул спичкой.

Попыхивая сигаретой, он неспешно двигался к дому. И вот он увидел свой черный автомобиль, припаркованный с ним рядом красный и двух полисменов.

Они стояли и ждали его. Он вздохнул и медленно кивнул, как бы давая понять, что идет к ним. Один из них был здоровым мужиком, перевалившим за сорок, а другой – молоденький симпатичный парнишка со светло–голубыми, словно аквамарин, глазами.

Здоровенный коп спросил:

– Это ваша машина?

– Надеюсь, что так. – Харбин посмотрел на автомобиль и пожал плечами.

– Что вы здесь делаете? – спросил молодой коп.

Харбин хмуро глянул в сторону автомобиля:

– Не знаете, есть ли здесь мастерская, которая работает всю ночь?

Здоровенный коп потер подбородок:

– Вы шутите?

Юный полисмен бросил взгляд на черный автомобиль. Это был «шевроле» — седан 1946 года.

– Что с ним такое?

Харбин пожал плечами.

– Давайте посмотрим ваши документы, – сказал здоровый коп.

Харбин вручил большому полисмену свой бумажник и смотрел, как молодой коп обходит «шевроле» и исследует его, словно это какой–нибудь диковинный зверь.

Пока здоровый коп просматривал карточки и сверял их с образцами лицензий, молодой открыл переднюю дверцу и проскользнул за руль.

Здоровенный коп вернул бумажник, и Харбин сказал:

– Я прошел, должно быть, пару миль. Ничего. Даже нет бензозаправки.

– Вы знаете, который теперь час?

Харбин посмотрел на часы:

– Господи Иисусе!

Изнутри автомобиля юный хорошенький коп произнес:

– Где ваши ключи?

– Что вы хотите? – отозвался Харбин.

– Я спрашиваю, где ваши ключи? Хочу попробовать завести вашу машину.

Харбин открыл переднюю дверцу со стороны сиденья водителя, дотянулся до зажигания и не обнаружил там ключей. Он хмуро оглядел длинный нос юного копа. Потом вылез из машины, сунул руку в свой широкий брючный карман, затем изобразил сценку под названием «поиск ключей» и про себя заключил, что ему совсем не нравятся глаза юного копа.

Тот между тем вылез из машины и, скрестив на груди руки, следил за тем, как Харбин ищет ключи.

– Черт побери, – произнес взломщик. Теперь он перешел к карманам своего пальто.

– Как получилось, что вы потеряли ключи? – спросил юный коп.

– Я их не потерял. Они должны быть где–то здесь.

– Вы выпили? – Юный коп немножко подвинулся к Харбину.

– Ни капли, – отозвался тот.

– В таком случае, – заявил юный коп, – где ключи от вашей машины?

Вместо ответа, Харбин сунул голову в машину, под рулевое колесо, и принялся искать ключи на полу. Он слышал, как юный коп сказал:

– Ты посмотрел его карточки?

– Они в порядке, – ответил большой коп. Рука коснулась плеча Харбина, и он услышал, как настырный сопляк произнес:

– Эй!

Харбин вынырнул из–под рулевого колеса и оказался лицом к лицу с юным копом.

– В некоторые вечера мужчинам лучше не выходить из дома, – сказал молодой полисмен и снова сложил руки на груди. Его аквамариновые глаза были с линзами. – Чем вы занимаетесь?

– Товары в рассрочку, – отрапортовал Харбин.

– Коммивояжер?

Харбин кивнул.

Юный коп взглянул на большого копа, а затем повернул свое хорошенькое личико к Харбину и сказал:

– Ну и как идут дела?

– На грани фола. – Харбин выдавил из своих губ печальную ухмылку. – Это – борьба за существование.

– Именно, – поддакнул здоровый коп.

Харбин потер затылок:

– Должно быть, ключи были у меня в руках, когда я выходил из машины. Должно быть, я обронил их, пока шел. – Он подождал, не скажут ли полисмены чего–нибудь, и, не дождавшись, продолжил: – Думаю, что самое лучшее – завалиться спать.

– А где вы собираетесь это сделать? – откликнулся юный коп.

– Можете ли вы подбросить меня до города?

Симпатяга полисмен указал на свою красную таратайку:

– Разве это похоже на такси?

Харбин сунул руки в карманы своих штанов и мрачно уставился на улицу.

– Ну что ж, придется спать в машине.

Установилось долгое молчание. Харбин старался не смотреть им в глаза. У него было чувство, что юный коп что–то подозревает. Взломщик знал, что теперь наступил момент, когда дело может обернуться и так и эдак, но все, что он мог сейчас сделать, – это ждать.

Наконец здоровый коп сказал:

– Ну ладно, залезайте в свою машину. Ночь уже наполовину прошла.

Харбин прошел вперед под взглядом аквамариновых глаз юного копа. Открыл заднюю дверь автомобиля, влез внутрь, свернулся клубком на заднем сиденье и закрыл глаза. Минутой позже он услышал, как завелся двигатель красного автомобиля. Он услышал, как красная машина отъехала.

Длинная стрелка его часов отсчитала семь минут, прежде чем он поднял голову для того, чтобы выглянуть в окно автомобиля. Повернув ручку, которая опустила стекло, он прислушался, но ночной воздух был беззвучен. Он вдохнул тишину, наслаждаясь ею. Затем, выбравшись из «шевроле», сунул в рот еще одну сигарету и двинулся в сторону особняка.

Глэдден была у окна. Он взобрался на подоконник. Она вручила ему инструменты. Он ответил ей улыбкой. Харбин включил свой фонарик и направился к стенному сейфу, в котором скрывались изумруды.

 

Глава 2

Они осматривали добычу. Все четверо находились на втором этаже небольшого грязного домишки в районе Филадельфии под названием Кенсингтон. Дом, записанный на имя Доомера, был очень мал. Он находился на мрачной улице, состоящей из таких же халуп, окруженных фабриками. Дом являлся их местом жительства, их штаб–квартирой, и они называли его Берлогой. Грязный и пыльный воздух из фабричных труб обязательно проникал внутрь, даже при закрытых окнах. У Глэдден вошло в привычку затыкать окна тряпками и говорить, что нет никакого смысла бороться с пылью. Через некоторое время она вздыхала, опять собирала тряпки и снова вытирала просочившуюся пыль.

Стол в комнате Бэйлока на втором этаже находился в центре помещения, и все они стояли вокруг и смотрели на Бэйлока, который изучал изумруды. Его пальцы превратились в пинцеты из тончайшего металла, когда он один за другим поднимал камни и подносил их к лупе, которая была вставлена в его левый глаз. Доомер вливал в свою глотку пиво из бутылки размером в кварту. Глэдден, сцепив руки у себя за спиной, плечом легонько прислонилась к груди Харбина. Дым его сигареты струился сквозь желтые волосы Глэдден и скапливался в центре стола, где зеленым цветом горели драгоценные камни.

Через некоторое время Бэйлок вытащил стекляшку из глаза и взял в руки лист бумаги, на котором он составлял опись с рассчитанной ценностью каждого изумруда.

– Заново огранить камни, расплавить платину, обрамить их снова, и они должны будут принести нам около сорока, – сказал он.

– Сорок тысяч, – мечтательно откликнулся Доомер.

Бэйлок нахмурился:

– Меньше, чем они стоят.

– А столько они стоят? – спросил Доомер.

– В общем и целом сто десять тысяч, – ответил Бэйлок.

Харбин посмотрел на изумруды. Он говорил себе, что они провели хорошую операцию и он должен быть доволен. Он удивлялся, почему не чувствовал себя довольным.

– Нам лучше побыстрее сворачиваться, – сказал Бэйлок. Он встал из–за стола, прошелся туда–сюда и снова вернулся в центр комнаты. – Полагаю, нам следует отправляться завтра же. Утречком собраться и делать ноги. Отвезти изумруды в Мексику.

Харбин покачал головой.

– Почему нет? – спросил Бэйлок.

Харбин ничего не ответил. Он вытащил бумажник и разорвал на мелкие кусочки свое водительское удостоверение и регистрационную карточку. Повернулся к Доомеру:

– Напечатай новые карточки и позаботься о «шеви». Сделай это быстро. Сделай новую обивку, прямо сейчас, покрась его, расплавь номера. Поменяй все.

Доомер кивнул, а потом спросил:

– В какой цвет его покрасить?

– Мне нравится оранжевый, – сказала Глэдден.

Харбин едва взглянул на нее, ожидая, когда заговорит Бэйлок насчет Мехико. Он знал, что Бэйлоку есть что сказать насчет Мехико.

– Сделай его тускло–оранжевым, – продолжала Глэдден. – Мне не нравятся яркие цвета. Они дешево смотрятся. Они все похожи один на другой. Когда я покупаю одежду, я всегда покупаю ее мягких цветов. Хорошего вкуса. Классно выглядящую. Сделай машину дымчато–оранжевую, или серо–оранжевую, или цвета оранжевого загара.

Доомер вытащил изо рта пивную бутылку:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я хотела бы иногда разговаривать с женщинами. Если хотя бы раз в месяц я могла бы поговорить как леди с другими леди, я была бы счастлива.

Бэйлок потер пальцами свою плешивую голову. Он нахмурясь посмотрел на изумруды:

– Я говорю, что завтра мы выезжаем и направляемся в город Мехико.

– А я говорю «нет». – Голос Харбина прозвучал спокойно.

Бэйлок продолжил так, словно Харбин вообще ничего не говорил:

– Завтра – наилучшее время, чтобы отправляться. Как только мы поменяем все в машине, отправимся в Мехико и сбудем товар с рук. Сделаем это по–быстрому.

– Только не завтра, – возразил Харбин. – И не на следующей неделе. И не в следующем месяце.

Бэйлок поднял глаза:

– Как долго ты собираешься ждать?

– От шести месяцев до года.

– Это слишком долго, – занервничал Бэйлок. – Слишком много всего может случиться. – И затем по каким–то неведомым причинам он посмотрел в упор на Глэдден, и глаза его сощурились, почти закрылись. – Навроде того, как в тупых фильмах. Навроде идеи перекрасить автомобиль в ярко–оранжевый цвет.

– Я не сказала «ярко–оранжевый», – огрызнулась Глэдден. – Я сказала тебе, что не люблю ярко–оранжевый.

– Навроде того, чтобы попасть в общество, – продолжал Бэйлок. – Навроде того, чтобы поближе познакомиться со слугами на Мэйн–Лайн.

– Оставь меня в покое. – Глэдден повернулась к Харбину. – Скажи ему, чтобы оставил меня в покое.

– Навроде того, чтобы заиметь высокие идеалы, – не унимался Бэйлок. – Заиметь хороший вкус. Чтобы был виден класс. Первое, что мы вскоре узнаем, – оказывается, она вращается в высшем обществе.

– Заткнись, Джо! – завопила Глэдден. – Я свела знакомство со слугами, потому что это был единственный способ осмотреть место. – И она снова повернулась к Харбину. – Почему он все время ко мне придирается?

– Первое, что мы узнаем, – продолжал подколки Бэйлок, – она вышла в свет и вращается в обществе на Мэйн–Лайн. К нам сюда будут приходить богатые люди, чтобы поиграть в бридж, выпить чаю и посмотреть на наши изумруды.

Харбин повернулся к Глэдден:

– Выйди в коридор.

– Нет, – отозвалась Глэдден.

– Отправляйся, – сказал Харбин. – Выйди и подожди в коридоре.

– Я останусь здесь. – Глэдден дрожала мелкой дрожью.

Бэйлок одарил девушку хмурым взглядом:

– Почему тебе не нравится то, что он тебе говорит?

Глэдден повернулась всем телом к Бэйлоку:

– Черт побери, заткни свою поганую глотку!

Харбин почувствовал, как что–то внутри его начинает набирать обороты, что–то там начинает завариваться. Он знал, что это было. Такое случалось и раньше. Он не хотел, чтобы это случилось снова. Он старался подавить это, но оно продолжало движение и уже подбиралось к горлу. Бэйлок сказал:

– Утверждаю, что завтра нам надо отправляться. Я утверждаю…

– Отвали! – Голос Харбина разрезал комнату. – Отвали, отвали…

– Эй, Нэт… – начала Глэдден.

– И ты тоже!

Харбин вскочил со стула и взял его в руки. Стул взлетел в воздух, затем просвистел мимо стены, задев по пути кухонный шкаф и наполовину пустую бутылку с пивом, и шлепнулся на пол. Дыхание Харбина напоминало треск сломанного механизма. Он умолял сам себя остановиться, но остановиться уже не мог. А они стояли и смотрели на него, как смотрели уже много раз, когда такое случалось. Они не двигались. Они стояли и ждали, когда все кончится само собой.

– Вон отсюда! – прокричал Харбин. – Вы все, убирайтесь!

Он бросился на койку Бэйлока, его ногти насквозь прошли через простыню, потом зацепили матрац, пальцы разрывали и простыню и матрац так, словно пытались разодрать постельные принадлежности на нитки.

– Вон отсюда! – выкрикнул он. – Убирайтесь и оставьте меня одного!

Компаньоны по очереди осторожно покинули комнату.

Он стоял на коленях над одеялом, раздирая простыни, разрывая их до тех пор, пока они не превратились в мелкие клочья. Он несколько пришел в себя, скатился с одеяла, пнул стол так, что тот повалился набок, и драгоценные камни рассыпались по полу.

Он лежал на полу среди изумрудов, камни впивались ему в тело, но он этого не чувствовал. Он прикрыл глаза и прислушался к голосам в коридоре. Самым громким был голос Доомера, он звучал так громко, что перекрывал голос Бэйлока. Глэдден пронзительно кричала что–то, чего он не мог разобрать, но он знал, что произошло. Ему хотелось остаться лежать на полу и дать этому наконец случиться. Но он поднялся с пола и, слушая вопли Глэдден, пошатываясь, двинулся через комнату к двери.

И вот он уже был в холле, уже бросился между Доомером и Бэйлоком, обхватил руками колени Доомера, тесно прижавшись плечом к его бедру, сильно упираясь в пол ногами. Затем он переместил руки еще немного ниже и рванул так, что Доомер вместе с ним оказался на полу.

Глаза Доомера его не видели. Доомер смотрел сквозь него, на Бэйлока. На лице Бэйлока наблюдалось достаточно явное выражение печали. Левый глаз Бэйлока вздулся и был лилового цвета, а бровь рассечена.

Медленно поднимаясь на ноги, Харбин произнес:

– Ну ладно, все кончено.

– Ничего не кончено, – всхлипнул без слез Бэйлок.

– Если ты так полагаешь, – сказал Харбин, – не стой здесь и не раздумывай. Доомер вот он – прямо перед тобой. Если ты хочешь его ударить, давай начинай.

Бэйлок не удостоил ответом Харбина. Доомер поднялся на ноги и теперь стоял, потирая лоб так, словно у него началась дикая головная боль. Несколько раз он открывал рот, собираясь что–то сказать, но, похоже, был не в состоянии подобрать нужные слова.

Глэдден зажгла сигарету. Она наградила Харбина осуждающим взглядом:

– Все это – твоя вина.

– Я знаю, – отозвался Харбин. Не глядя на Бэйлока, он пробормотал: – Может быть, если бы некоторые люди перестали меня доводить, этого бы не произошло.

– Я тебя не доводил, – всхлипнул Бэйлок. – Я только высказал то, что думаю.

– Это не то, что ты думаешь, – возразил Харбин. – Это твоя старая песня. – Он посмотрел на Глэдден и жестом указал в сторону ванной: – Перевяжи его.

Глэдден повела Бэйлока в ванную комнату. Харбин развернулся, двинулся в спальню и принялся наводить там порядок.

В дверном проеме Доомер потирал костяшки пальцев.

– Не знаю, что на меня нашло.

Харбин поднял стол на ножки. Поставил стул на место. Собрал рассыпавшиеся камешки. Когда все они были аккуратно собраны и лежали на тряпке, расстеленной на столе, он повернулся к Доомеру и сказал:

– Ты добавил мне головной боли.

– Бэйлок добавил тебе головной боли.

– Бэйлок добавил мне воспаления мозга. А ты – головной боли.

– Я не хотел этого делать. – Доомер пошел на попятную. – Клянусь, на самом деле я не хотел его ударить.

– Именно это и есть моя головная боль. Пока ты делаешь то, что собирался сделать, ты при деле. Но когда ты теряешь голову, тебе грош цена.

– Ты сам потерял над собой контроль.

– Когда я выхожу из–под контроля, – возразил Харбин, – я молочу кулаками воздух, но не бью в лицо. – Он указал на изорванные простыни. – Я испортил это. Но я не попортил лица никому из тех, с кем работаю. Посмотри на свои кулачищи. Ты мог убить его.

Доомер шагнул в комнату и сел на краешек одеяла. Он продолжал потирать костяшки своих кулачищ:

– Почему такие вещи вообще начинаются?

– Нервы.

– Нам надо бы от них избавиться.

– Мы не можем, – сказал Харбин. – Нервы – это маленькие проволочки внутри тебя. Они всегда там находятся. И когда они натягиваются слишком туго, то лопаются.

– Это нехорошо.

– Но с этим ничего не поделаешь, – объяснял Харбин. – Разве что попробовать верно их направить, когда такое случается. Это то, что пытаюсь сделать я. Я пытаюсь их направить в определенную сторону. Вместо того чтобы направить свою руку на Бэйлока, ты должен был направить ее в стену.

– Я – слишком большой. – Доомер стоял посреди комнаты и был очень мрачен. Он смотрел на Харбина с самым умоляющим видом. – Ты должен мне верить, Нэт, я ничего не имею против Бэйлока. Он всегда был ко мне добр. Он поддерживал меня чаще, чем я могу вспомнить. А посмотри, что я взял и сделал. Я дал ему в глаз. Вот этой самой рукой. – И он протянул вперед правую руку, отодвинув ее от себя так, словно предлагал отрубить.

Харбин видел, что широкие плечи Доомера опустились, большая голова поникла и он охватил ее руками. Нечто среднее между стоном и рыданием вырвалось из глотки Доомера. Было очевидно, что Доомер предпочел бы остаться наедине со своим раскаянием, и Харбин вышел из комнаты и прикрыл дверь.

Он прошел в ванную комнату, чтобы посмотреть на Бэйлока. Его голова была наклонена над раковиной. Глэдден нежно прижимала к лицу Бэйлока антисептический карандаш. Затем она подставила белый грифель под струю воды и снова приложила его к физиономии потерпевшего. Бэйлок слегка взвизгнул.

– Это ужасно, – сказал он. – Словно огнем жжет.

– Дай посмотреть. – Харбин подошел поближе, чтобы осмотреть глаз. – Не такая уж глубокая рана. Даже швы накладывать не надо.

Бэйлок угрюмо уставился в пол:

– Почему он меня ударил?

– Он ужасно сожалеет о том, что сделал.

– У него тоже подбит глаз?

– Он хотел бы, чтобы было так. Он страшно расстроен.

– Это сильно поможет моему глазу, – прохныкал Бэйлок.

Харбин зажег сигарету. Затем, после пары затяжек, он посмотрел на Глэдден:

– Иди вниз и сделай нам что–нибудь поесть. Позже я поведу тебя куда–нибудь выпить.

– Мне следует нарядиться? – спросила Глэдден. – Я так люблю наряжаться.

Харбин молча улыбнулся ей.

– Меня по–настоящему заводит, когда я вся наряжена. Больше всего мне нравится платье с серебряными блестками. Тебе оно нравится, Нэт? Желтое платье с блестками?

– Оно очень милое.

– Прямо умираю, как подумаю, что я его надену сегодня вечером, – сказала Глэдден. – У меня просто зуд по телу начинается, как подумаю, что я беру это платье и надеваю его. А потом мы пойдем куда–нибудь с тобой, и я буду в этом платье.

– Здорово, – поддержал ее Харбин. – Действительно здорово.

– Это всегда здорово, когда я одета в платье, от которого я без ума, а от этих блесток я вообще без ума. Я надену его, и я буду в нем, когда мы пойдем куда–нибудь, и оно будет на мне, и я буду чувствовать себя здорово. Только я об этом подумаю – и мне уже по–настоящему хорошо.

Глэдден вышла. Они слышали, как она добралась до верхней ступеньки лестницы, говоря сама с собою вслух:

– Только подумать об этом!

Они слышали, как она спустилась вниз по лестнице.

– Это и есть кое–что, – сказал Бэйлок, – с чем я ничего не могу поделать.

Он позабыл о своем подбитом глазе и смотрел на Харбина очень прямо, задумчиво и испытующе. Он сказал:

– Это не я действую тебе на нервы. Это девчонка. Девчонка всегда действует тебе на нервы. Эта девушка – гиря у тебя на ногах, и ты знаешь, что она – обуза. Я думаю, пришло время что–то с этим делать.

– Ну хорошо. – Харбин отмахнулся устало. – Прекратим это.

– Она – обуза, – продолжал Бэйлок. – Она – просто обуза.

– Почему бы тебе не заткнуться?

– Ты же знаешь, что я ничего не имею лично против Глэдден. Она неплохая девушка, но дело не в этом. Дело в том, что она – обуза, и ты знаешь это так же, как и я. Разница лишь в том, что я говорю об этом открыто, а ты прячешь это внутри. Ты сам себя обманываешь, и именно потому ты сорвался с катушек. Я не мог даже думать, что это зашло так далеко, но это обещает зайти еще дальше.

– Но разве мы не можем оставить все как есть?

– Разумеется, мы можем, – отозвался Бэйлок. – А еще мы можем просто прикрыть лавочку.

– Ты ходишь по лезвию ножа, Джо. Мне не нравится то, что ты говоришь.

– Я говорю об очевидном факте. Я хочу быть с тобой, когда ты проворачиваешь свои дела. Доомер тоже. Но с девушкой получается совсем другое кино. Все, что она делает, она делает потому, что ты говоришь ей. При помощи собственных мозгов она не могла бы сдвинуться с места на сантиметр, а уж тем более двинуться в нужном нам направлении. Это большое несчастье, и рано или поздно тебе придется столкнуться с ним лицом к лицу. И не говори мне, что ты не предвидишь, что такой день наступит.

Харбин широко открыл рот, потом захлопнул его, стиснув зубы, потом открыл снова:

– Ты пытаешься меня напугать?

– Ты уже напуган.

И тут голос Харбина понизился почти до шепота:

– Будь осторожен.

Интонация Бэйлока резко изменилась.

– Какого черта, в чем дело? – заныл он. – Могу я хотя бы не согласиться с чем–то? Если ты делаешь шаг, а я считаю, что ты выбрал неверное направление, есть у меня право хотя бы указать тебе на это? Разве нет?

– Вечно одно и то же, – отрезал Харбин. – Что бы я ни говорил, ты всегда говоришь «нет». Всему на свете – «нет».

– Я не могу соглашаться, если я на самом деле не согласен.

– Отлично, Джо.

– Ничего не могу поделать, – сказал Бэйлок. – Так уж устроен.

– Отлично.

– Я не хочу показаться занудой, но я продолжаю беспокоиться об этой девчонке. Она оказывает на тебя плохое влияние, и дело идет к тому, что все это отразится на твоей шее. – Он подвинулся ближе к Харбину. – Отпусти ее. – Он придвинулся еще ближе и понизил голос. – Почему ты не хочешь ее отпустить?

Харбин отвернулся. Он втянул в себя немного затхлого воздуха и с усилием сглотнул, что причинило ему определенную боль.

– Мы – организация. Единственное, чего я не позволю, – это раскола организации.

– Это не будет расколом. Если ты скажешь ей уходить, она уйдет.

– Куда она пойдет? – Голос Харбина снова стал громким. – Чем ты ей предложишь заняться?

– С ней все будет в порядке, – настаивал Бэйлок. – А я могу сказать тебе только одно. Если она уйдет, ей будет гораздо лучше, чем сейчас.

Харбин снова отвернулся. На мгновение он зажмурился, представляя себе, что все это ему приснилось и что он очень далеко отсюда.

Но Бэйлок снова был рядом.

– Знаешь, как это с тобой происходит? Как будто ты находишься где–нибудь в суде и жизнью клянешься позаботиться о ней.

– Черт побери вас всех! – не выдержал Харбин. – Оставь меня в покое.

И он вышел из ванной.

Он зашел в комнату, где Доомер сидел на покрывале, опустив свою большую голову и закрыв ее руками. Через несколько секунд появился и Бэйлок. Они оба стояли и смотрели на Доомера.

Доомер медленно поднял голову. Он посмотрел на них, тяжело вздохнул и принялся трясти головой.

– Я сожалею, я сожалею, Джо.

– Все в порядке. – Бэйлок позволил себе на мгновение коснуться рукой плеча Доомера. А затем он быстро перевел глаза, взглянул на Харбина и добавил: – Я хочу, чтобы все было в порядке.

Харбин изо всей силы прикусил губу. Он почувствовал, как дернулась его голова. Он просто не мог смотреть на них обоих.

 

Глава 3

В ночном клубе, членская карточка в котором стоила пять долларов в год, бледно–зеленый свет ламп заливал каскад волос Глэдден. Сияние касалось верхушки ее головы и там расплывалось пятном. Глэдден склонилась над высоким стаканом, в котором был ром со льдом, и Харбин смотрел, как она пила его маленькими глотками, и улыбался, когда девушка поднимала голову и смотрела на него.

Они сидели за маленьким столиком подальше от центра и от суеты до абсурда маленькой танцплощадки, с краю которой располагались трое музыкантов–негров, игравших без единой паузы. Заведение находилось на втором этаже ресторана на Кенсингтон–авеню, свет здесь всегда приглушен, а посетители всем довольны. Это было довольно–таки хорошее местечко.

– Они дали нам приличную выпивку, – сказала Глэдден.

– Тебе нравится музыка?

– Слишком быстрая.

– А какую ты предпочитаешь?

– Гая Ломбарде.

– Вообще–то я играю на скрипке, – сказал Харбин.

– Не может быть!

– Нет, играю, – настаивал он. – Пять лет я брал уроки игры на скрипке. У нас по соседству была консерватория. Время от времени они набирали двадцать мальчишек. Мы все стояли в маленькой комнатке, а перед нами находился парень. Он орал на нас во всю силу своих легких – словно мы находились в миле от него, и он хотел, чтобы мы все расслышали. Он был маньяком, этот парень. Интересно, он еще жив?

– Расскажи мне, – попросила Глэдден. – Расскажи мне, как ты жил тогда.

– Я рассказывал тебе тысячу раз.

– Расскажи снова.

Он подхватил со стола низкий стакан и глотнул немного виски. Потом повернулся вполоборота к крашеной девице, сновавшей между столиков с большим подносом на голове.

– Зачем?

– Меня клонит в сон.

Крашеная девица уже была у их столика, и Харбин заказал несколько глотков виски для себя и еще один ром со льдом для Глэдден. Потом откинулся на спинку стула и немного откинул голову, словно изучал бледно–зеленое сияние на макушке Глэдден.

– Всегда, – сказал он, – после того, как мы сделаем свое дело, тебя, как сейчас, клонит в сон. Ограбления, похоже, не очень–то тебя интересуют.

Глэдден ничего не ответила. Она улыбалась чему–то очень далекому.

– Засыпаю, – вдруг прервала свои мечты Глэдден. – Как будто возвращаешься в прошлое. Как будто лежишь на мягкой подушке, которую не видно. Возвращение обратно.

– Куда?

– Туда, где мы жили, когда были молоды.

– Ты и теперь молода, – сказал он.

– Вправду? – Глэдден подняла свой высокий стакан, ее подбородок, увеличиваясь, просвечивал через стекло бокала с ромом. – Мы одной ногой в могиле.

– Ты зануда.

– Я такой родилась.

– Хочешь развлечься?

– Кому нужны такие развлечения? – Она жестом указала на танцоров, толпившихся на крошечной площадке. – Все они сумасшедшие. – Она снова пожала плечами. – Кто я такая, чтобы так говорить? Я тоже сумасшедшая. Такая же, как и ты.

Харбин смотрел, как бледно–зеленая полоса света сдвинулась немного вниз и легла широкой бледно–зеленой лентой на ее лоб. Теперь золотистые волосы Глэдден зигзагообразно отсвечивали желтым и черным, а глаза ее под полосой зеленого света стали ясными и ярко–желтыми. Лицо ее было затемнено, но становилось все светлее по мере того, как опускалась зеленая лента.

Она снова улыбнулась, Харбин ответил ей улыбкой. А затем спросил:

– Хочешь потанцевать?

Она указала на тихую неразбериху танцплощадки:

– Разве это танцы?

Харбин посмотрел и понял, что да, это действительно не танцы. Он слушал музыку, но она в нем ничего не пробуждала. Он отпил немного из своего стакана, но выпивка была лишена обжигающего вкуса. Он посмотрел на Глэдден, а она уже давно смотрела на него, и он знал, что она его изучает, и потому сказал:

– Пойдем отсюда.

Глэдден не двинулась.

– Ты устал?

– Нет.

– Тогда куда мы пойдем?

– Не знаю, но давай убираться отсюда.

Он начал было вставать.

– Подожди, – сказала она. – Сядь, Нэт.

И он сел. У него не было никакого представления о том, что говорить дальше. Он ждал, пока слова сами придут на язык. Он нервничал, и это сильно его беспокоило, потому что на самом деле для того, чтобы нервничать, не было никаких причин.

– Нэт, – она поставила локти на стол, – скажи мне. Почему ты пошел со мной? Почему ты вывел меня в свет?

– Я люблю компанию.

– Но почему не Доомер? Почему не Бэйлок?

– Посмотри на них хорошенько и все поймешь.

– Тебе просто нужна декорация?

– Ты для этого вполне подходишь.

– Не нужно быть со мной галантным, Нэт. Не нужно говорить мне комплиментов.

– Это не комплимент. Это заявление. – Харбина не взволновало, что их разговор принял такое направление. Он только немного поерзал на стуле. – Я скажу тебе, чего бы я хотел. Я хотел бы увидеть, как ты развлекаешься. Время от времени я смотрю на тебя – ты выглядишь чертовски плохо. – Он наклонился к Глэдден, его руки легли на стол.

– Я хочу, чтобы ты ненадолго уехала.

– Куда?

– Куда угодно. Балтимор. Питтсбург. Атлантик–Сити.

– Атлантик–Сити. – Она задумалась. – Это мне подойдет.

– Разумеется, подойдет. Ты в самом деле нуждаешься в отдыхе. Ты съездишь на побережье, посидишь там на солнышке и немного подышишь соленым воздухом. Доставишь себе всевозможные удовольствия. Будешь рано ложиться спать, загрузишь в свой желудок нормальной пищи. Загоришь немного.

Ее лицо приблизилось к его лицу.

– Ты хотел бы увидеть загар на моем лице?

– Посмотришь какие–нибудь шоу, – продолжал он, – поучаствуешь в гонках на побережье. Ты сможешь лежать на пляже и греться под всем этим солнцем…

– Нэт… – попробовала перебить его девушка.

– …и ты можешь отправиться кататься на лодках. На лодках выходят прямо в океан. А по вечерам ты смогла бы погулять по берегу. Там есть кое–какие милые магазинчики, где ты могла бы купить те потрясающие платья, о которых ты все время говоришь…

– Нэт. Нэт, послушай…

– На побережье чудесные магазины, и ты там прекрасно проведешь время.

– Нэт, поедем со мной, – наконец высказалась Глэдден.

– Нет.

– Пожалуйста, поедем со мной.

– Не будь дурой, ладно?

Глэдден немного помолчала, а потом сказала.

– Ну ладно, Нэт. Я больше не буду дурой. Я сделаю то, что ты хочешь. То, чего ты от меня ожидаешь. Я поверну это вот так. – И она повернула воображаемый водопроводный кран. – Я на это мастер. Я все время практиковалась и практиковалась, и теперь я знаю, как это делается. – И она еще раз туго закрутила воображаемый кран. – Завтра ты возьмешь билет на поезд.

– Хорошо.

– В Атлантик–Сити.

– Потрясающе.

Харбин сунул в рот сигарету и принялся ее жевать. Потом вынул сигарету изо рта, согнул, сломал и позволил ей упасть на поднос.

– Слушай, Глэдден… – начал он, еще не зная, что скажет дальше. Его мысли не желали двигаться в одном направлении, а рассыпались в стороны.

В это время крашеная девица прошла мимо их столика. Харбин тронул ее за руку и сказал, что хотел бы получить расчет.

 

Глава 4

В Берлоге не было телефона, и на следующий день после полудня, в три часа, ожидая на станции поезда в Атлантик–Сити, они решили, что ей следует звонить в телефон–автомат в намеченную ими аптеку каждый день в семь вечера.

Затем прибыл поезд, и Глэдден направилась в вагон. Неожиданно она опустила сумки и повернулась к Харбину:

– Мы не сказали друг другу «до свидания».

– Когда ты будешь уезжать в Китай, мы скажем друг другу «до свидания».

Она одарила его странным взглядом. Затем Харбина окружила толпа других пассажиров. Он повернулся и пошел вдоль платформы. Спускаясь по ступеням, ведущим в зал ожидания, он услышал, как отошел поезд. Ему пришло в голову, что в первый раз он видел, как Глэдден уезжает, и это его беспокоило – по каким–то дурацким причинам. Он сказал себе, что Атлантик–Сити находится всего лишь в шести милях. Это место, куда жители Филадельфии отправляются, чтобы получить свою порцию солнца и соленого воздуха. Это не Китай. Это практически по соседству, и он постоянно будет на связи с Глэдден. У него не было причин беспокоиться.

Он стоял у здания вокзала и думал, куда бы ему направиться. Это всегда проблема: куда пойти и что делать. Иногда он едва ли не завидовал людям, жизнь которых зиждилась на принудительных директивах, и оттого каждое утро им приходилось вставать в шесть или в семь часов, и быть где–то, в каком–то особом месте, ровно в восемь тридцать или в девять, и оставаться там, и исполнять некую особую работу вплоть до пяти или шести вечера. Они никогда не задумывались о том, что им делать дальше. Они знали, что должны делать. А ему делать нечего и некуда пойти. У него куча денег, для того чтобы их потратить, около семи тысяч долларов, оставшихся от его доли в двух предыдущих операциях. Но он не мог придумать способа, чтобы их потратить. Не было ничего такого, чего бы он хотел. Он постарался думать о том, чего ему хочется, но у него в голове словно выросла стена и заблокировала все возможные идеи.

Итак, он отправился обратно в Берлогу, потому что ему больше некуда было пойти.

Берлога успокаивала. Берлога означала безопасность. И, на свой собственный странный лад, Берлога была домом.

Входя, он услышал голос Бэйлока, доносившийся из кухни. Харбин тоже пошел на кухню. Бэйлок и Доомер сидели за столом, играя в собственную вариацию покера. Доомер показал свои карты. Доомер выиграл доллар и семьдесят центов. Затем они снова раздали карты и посмотрели на Харбина.

– Она уехала? – спросил Бэйлок.

– Поездом в три сорок.

Харбин посмотрел за окно.

Несколько мгновений они молчали. Доомер зевнул во всю ширину рта. Затем указал на окно и заметил:

– Только посмотрите на солнце. Посмотрите, какое солнце на улице.

– Пойдем погуляем в парке, – сказал Бэйлок.

Он, нахмурившись, смотрел на карты. Он взял их в руки и положил на стол.

Харбин стоял у окна кухни и смотрел на освещенное солнцем небо над переулком и на серые жилые дома. Он думал об Атлантик–Сити, рисуя себе набережную, пляж и прекрасные отели.

– Думаю, мне нужно чего–нибудь поесть, – сказал Доомер.

– Ты ел час назад, – откликнулся Бэйлок.

– Значит, теперь я поем снова.

Доомер и Бэйлок начали спорить, а Харбин все стоял у окна, глядя в него невидящим взглядом. Он думал о Глэдден, о ее отце и о себе самом. Думал о тех временах, когда он был маленьким мальчиком в маленьком городке штата Айова, единственным ребенком. Отец его торговал бакалеей, мать была робкой застенчивой женщиной с нежным голосом и доброй душой, женщиной, которая изо всех сил пыталась ко всем относиться хорошо. Когда ее муж умер, она взяла дело в свои руки, но у нее мало что получалось. И настал день, когда ей пришлось брать взаймы деньги. И день, когда ей пришлось брать взаймы еще. И день, когда ее сын услышал ее рыдания в темной комнате. И день, когда она простудила грудь, и простуда перешла в пневмонию, а у нее не было сил бороться с ней. Она продержалась всего лишь несколько дней.

В то время он учился в школе. Он не знал, что делать. Мир оказался лавиной, которая обрушилась на него и опрокинула, и однажды он обнаружил себя на дороге шагающим прочь из маленького городка. Ему было шестнадцать лет, и за этот год ему пришлось и удивляться, и двигаться на ощупь, и негодовать, и бояться. В тот год многие люди голодали, и вокруг говорили, что времена настали плохие во всех отношениях. В тот год он голодал едва ли не до смерти. И он бы умер от голода, если бы на свете не оказалось человека по имени Джеральд Глэдден.

Их встреча произошла в Небраске, когда Джеральд Глэдден перебирался на юг из Омахи в компании своей шестилетней дочери. Джеральд приближался к тому, чтобы называться мужчиной средних лет. Он был освобожденным на поруки заключенным, и он полагал, что теперь–то научится совершенной технике ограблений – без того, чтобы быть пойманным за руку. Близился вечер, когда Глэдден увидел мальчишку, который голосовал поднятым большим пальцем, чтобы бесплатно прокатиться на попутной машине. Его автомобиль притормозил рядом с мальчишкой, и в зеркальце заднего вида Джеральд увидел, как тот сполз на землю. Глэдден дал задний ход и подобрал его.

Так это началось. А окончились их отношения неожиданно, когда Харбин едва отпраздновал свой девятнадцатый день рождения. Они с Джеральдом занимались второсортной работой в пригородах Детройта. Визгливая сирена включилась и подняла тревогу. Через десять минут пули полицейских прошили позвоночник Джеральда, а потом кусок металла разбил его голову.

Харбину повезло больше. Харбин пробрался назад в тот дом, где они снимали комнату и где спала маленькая девочка, и в первый раз за три года, которые он провел с Джеральдом, по–настоящему рассмотрел его дочь.

Это была худенькая грустная маленькая девочка, мать которой умерла, давая ей жизнь. Это была дочь Джеральда Глэддена. Харбину пришло в голову, что у него есть обязательства. Несколькими неделями позже, направляясь подальше от Детройта, он вез с собой маленькую девочку. Месяцем позже, в Кливленде, он выправил ей свидетельство о рождении и некоторые другие бумаги, подписанные одним специалистом, который поднаторел на вещах такого рода, и где маленькая девочка была официально обозначена как его младшая сестра. Он не мог придумать ей хорошего имени и потому решил назвать ее Глэдден. Фамилия не имела значения.

Он пристроил Глэдден в недорогую частную школу и уехал. Он нашел работу, продавая кухонные принадлежности в качестве коммивояжера. Пять лет он держался подальше от ограблений. Он ходил от двери к двери, продавая кухонное оборудование, и обычно зарабатывал около тридцати пяти долларов в неделю, и этого было более–менее достаточно для Глэдден и для него самого. Затем в один прекрасный день он встретил Бэйлока, Бэйлок познакомил его с Доомером, и через несколько ночей они вышли на работу.

Самой потрясающей вещью оказалась война. У них имелись способы и умение выходить из любых ситуаций, но они не могли уклониться от войны. Армия захватила их резко и тупо. Только Бэйлоку удалось уклониться от армии, потому что у Бэйлока была бронь и плохие почки. Бэйлок предложил позаботиться о Глэдден, пока Харбин будет в дальних краях. У Бэйлока в Канзас–Сити была сестра, и Глэдден поселилась с ней, и тогда Харбин отправился на войну.

Прошло пять лет. Война кончилась, и Харбин вернулся. Доомер вернулся даже раньше его и уже вовсю трудился с Бэйлоком. Харбин ничего другого и не ожидал. Сюрпризом для него было то, что Глэдден использовали в работе. Они использовали Глэдден для дел, которые требовали «внутренней» работы. Глэдден было уже восемнадцать лет, и она все еще оставалась худенькой и печальной, и было похоже, что она глубоко несчастна из–за того, что ей приходится делать, и Харбин даже не знал, что и сказать. У него было чувство, что она ждала от него каких–то слов, и через некоторое время он понял, что она действительно хотела именно этого. Ей нужно было, чтобы он сказал: все, что они делают, – нехорошо, и им следует прямо сейчас уйти от этих дел, он вернется к работе коммивояжера и будет ходить от двери к двери, продавая кухонную утварь, а ей тоже найдет работу – посудомойки или чего–нибудь в этом роде. Но он не мог сказать этого.

Они провели несколько ограблений, но никак не могли собрать больших денег. У них начались проблемы с покупателями. Бэйлок не мог договориться со скупщиками краденого. Тогда Бэйлок завел привычку привлекать к их проектам каждый раз новых людей. В результате у них на шее повисло большое количество самых разнообразных компаньонов, которым нужно было платить. В конце концов Бэйлок довел дело до того, что группа стала подвергаться настоящей опасности не столько со стороны закона, сколько со стороны этих «новых людей», и тогда Харбину пришлось сглаживать противоречия. Это сделало Харбина лидером. Бэйлок принялся визжать, давать голову на отсечение, что такое больше не повторится, и наделал столько шуму, что Харбин в конце концов сказал ему, что он может командовать по–прежнему. Но Доомер и Глэдден были против, и Бэйлок в конце концов признал лидерство Харбина. Но теперь Бэйлок принялся жаловаться насчет Глэдден. И еще Бэйлок говорил, что операции Харбина проводятся чересчур медленно.

Харбин и вправду был чрезвычайно медлительным. Ему требовались недели для того, чтобы спланировать их работу, и еще больше недель для того, чтобы провести свои планы в жизнь. Затем уходили месяцы, чтобы войти в контакт со скупщиками краденого. Затем требовалось еще больше месяцев, чтобы закончить со скупщиками все дела. Но именно таким способом учил его действовать Джеральд, а всему, что знал, он по большей части научился от Джеральда. Работа с Джеральдом была не только бизнесом, но и наукой. А Джеральд приобрел свои познания от одного малого, который в конце концов переехал в Центральную Америку примерно с миллионом долларов в звонкой монете и умер там в весьма почтенном возрасте. Джеральд всегда мечтал о том, чтобы повторить его путь, всегда утверждал, что это можно сделать. Надо только постичь науку выжидать, просчитывая все варианты еще до того, как сдвинешься с места.

Джеральд постоянно повторял: терпение, ожидание, но даже он порой поддавался мгновенному импульсу. В ту ночь, в Детройте, Джеральд мог избежать смерти, если бы подождал еще пятнадцать – двадцать минут, если бы оставил себе время осмотреть дополнительную проводку, которая, как выяснилось, означала вспомогательную охранную систему.

Когда Джеральд умер, у него в кармане оказалось всего тридцать долларов. Когда он ударился о землю с прошитым пулями позвоночником, он упал головой в сторону Центральной Америки, протянув вперед руки, словно пытался ухватить тот самый миллион долларов звонкой монетой.

 

Глава 5

Остаток дня Харбин провел в Берлоге. Как–то неожиданно стало ясно, что дом лишился хозяйки, и Харбин взялся наводить порядок, вытирая пыль во всех помещениях. Доомер растянулся на грязной софе и наблюдал за трудами Харбина между глотками пива. Бэйлок стоял в дверях и предлагал Харбину надеть передник. Харбин в ответ предположил, что было бы неплохо, если бы оба они перестали болтать и помогли ему.

Часа три все трое подметали и вытирали пыль. Постепенно работа превратилась в нечто вроде аттракциона, и Берлога стала сравнительно чистой, если, конечно, не считать тех участков, где работал Доомер. Тот преуспел в опрокидывании таза с мыльной водой. Харбин приказал ему устранить беспорядок, и тогда Доомер открыл окно и сказал, что солнышко все высушит. Затем плюхнулся на софу и заявил, что он совершенно обессилел.

Вечером Харбин направился к телефонной будке, в которую по плану должна была позвонить Глэдден. Аптека, где стоял автомат, находилась на Аллегени–авеню, уходившей к северу от Кенсингтона. Они выбрали вторую кабину слева – а всего их было четыре. Он вошел в будку в двадцать две минуты седьмого и сидел там, покуривая и намеренно набирая время от времени ошибочный номер. В семь часов в кабине зазвонил телефон.

Голос Глэдден, доносившийся из Атлантик–Сити, был низким и тихим, и он попросил ее говорить громче. Глэдден рассказала, что у нее очень хорошая комната в отеле, с видом на океан, и что она собирается заказать себе хороший обед, а затем пойти в кино и лечь спать пораньше.

Затем она спросила:

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Особенно ничем. Я немного устал.

Он не устал ни капельки. Он не мог понять, почему сказал это.

– Устал от чего? – спросила она.

– Мы сегодня вычистили Берлогу. Теперь в ней почти можно жить.

– Скажи Доомеру, чтобы он не занимался готовкой, – попросила она. – Если он начнет готовить в этой кухне, мы будем иметь полчища тараканов. Знаешь, что я посмотрю сегодня вечером? Картину с Бетти Грэйбл.

– Грэйбл – ничего себе.

– И с Диком Хэймсом.

– Да?

– Картина цветная, от начала до конца. И много музыки.

– Ну хорошо. Желаю тебе получить удовольствие.

– Нэт?

Он ждал.

Она сказала:

– Нэт, я хочу спросить тебя кое о чем. Послушай, Нэт. Я хочу спросить тебя об этом. Я хочу знать, будет ли все в порядке, если я буду выходить в свет?

– Что ты подразумеваешь под словами «выходить в свет»? Конечно, ты можешь выходить, куда хочешь. Разве ты не выходишь в свет сегодня вечером?

– Сегодня я выхожу в свет одна. И завтра вечером, я думаю, мне придется выходить одной. Но, может быть, в один из следующих вечеров я выйду с кем–нибудь еще.

– И?

– И ты не будешь против?

– Конечно нет. Если тебя пригласят, ты сходишь с кем–нибудь. Что в этом такого?

– Я просто хотела убедиться.

– Не глупи. Ты не должна спрашивать у меня разрешения по таким пустякам. Поступай по своему усмотрению. А теперь послушай, – быстро добавил он, – у тебя, наверно, не так много мелочи, чтобы оплатить этот телефонный разговор. Клади трубку и позвони мне в то же время завтра вечером, как договаривались.

Он положил трубку на рычаг. Выйдя из аптеки, купил «Вечерний бюллетень» и пробежал глазами заголовки. Заголовки гласили, что произошло ограбление, убытки оцениваются в сто тысяч долларов, и приводилась фотография особняка.

Он сунул газету под мышку. Через несколько минут в маленьком ресторанчике он принялся читать статью, одновременно заказывая у официантки стейк, немного французского жареного картофеля и чашечку кофе. В статье говорилось, что это было одно из самых ловких ограблений, какие только происходили на Мэйн–Лайн, и не осталось абсолютно никаких улик. Автор ни слова не написал о двух полицейских и автомобиле, припаркованном рядом с особняком, что, разумеется, можно было понять, потому что упоминание этого факта выставило бы полицейских полными идиотами.

Он закончил с газетой и принялся трудиться над стейком, поглядывая на других посетителей. Его глаза остановились на двух среднего возраста пожирателях пудинга, а потом на одиноком молодом человеке в противоположной части помещения. Затем он перевел взгляд на женщину, севшую за соседний столик, затем на троицу девиц, которые сидели вместе, а затем – быстро – опять на женщину, потому что женщина смотрела на него.

Похоже, она улыбалась, но может, и нет. Ее губы были расслаблены, так же как и ее глаза. Что–то было загадочное в том, как она сидела и глядела на него. Женщина явно не из тех, кого он называл «дешевками». Но ее прямой взгляд был направлен на него. Он подумал, что женщина, возможно, погружена в собственные мысли и не осознает, куда смотрит. Он отвернул голову, остался в этой позе несколько секунд, затем снова перевел на нее взгляд. Она все еще смотрела на него. Теперь он заметил, что в ней было что–то необычное.

Во–первых, цвет ее волос – светло–каштановый с золотистым блеском. Он мог поклясться, что цвет настоящий. Женщина носила гладкую прическу, волосы зачесаны назад, разделенные сбоку на пробор. Затем они падали ей на шею, где он заметил конец маленькой коричневой ленточки.

Глаза оказались того же цвета, что и волосы, а кожа была на один тон светлее. Он сказал сам себе, что женщина, наверно, является специалистом в области использования кварцевых ламп или же ее косметичка – просто волшебница.

Нос был тонким, но не острым и занимал как раз нужную площадь на ее лице, на великолепном овале лица, не похожего ни на одно из всех, какие он когда–либо встречал. Тело ее, насколько он мог разглядеть, было стройным и, как ему показалось, ухоженным. Хотя одежда женщины ни на что не претендовала.

Чем дольше он смотрел на нее, тем больше убеждался в том, что ему следует это прекратить. Он знал: если будет продолжать пялиться на нее, то начнет попадать под ее очарование. А у него был неизменный принцип – следует избегать женского обаяния. Он отвел от нее взгляд и просто для того, чтобы что–то делать, начал играть с ремешком часов.

Кто–то сунул десятицентовую монету в музыкальный автомат, и усталый, тихий баритон принялся жаловаться миру на то, как он огорчен, что девушка в голубом платье ушла и никогда не вернется. Харбин расправился со стейком и зажег сигарету, одновременно добавляя сливки в кофе. Он обнаружил, что испытывает некоторое беспокойство. Он решил отправиться в город и сделать пару ставок в одном из больших, респектабельных казино. Затем он переменил свои намерения. Ему следует заняться чем–нибудь получше. Может быть, ему стоит посетить Публичную библиотеку. Он не был в библиотеке уже несколько недель. Ему нравилась эта библиотека, большое здание на Парквей. Там струились тишина и покой, и он мог сидеть и сидеть, читая толстенные тома, в которых шла речь о бесценных камнях. Это было очень интересно. Он специально купил себе маленькую записную книжку и делал заметки, почерпнутые из книг о драгоценных камнях. Сегодняшний вечер, сказал он себе, как раз хорошо закончить в библиотеке.

Он уже начал подниматься из–за стола, не спуская глаз с двери, но зная, что может в любой момент повернуть голову, чтобы бросить один, прощальный взгляд.

Он повернул голову. Он посмотрел на нее, и их глаза встретились.

Она была всего в нескольких футах, но ее голос, казалось, долетел до него откуда–то издалека:

– Вам понравился ужин?

Он кивнул – очень медленно.

– Я так не думаю. Не похоже, чтобы вы получили большое удовольствие.

Не двигаясь с места, он спросил:

– Вы часто так делаете? Ходите в рестораны, чтобы посмотреть, понравилась ли людям их еда?

– Видимо, я оказалась невежливой, – вздохнула женщина.

– Вы не оказались невежливой. Вы просто поинтересовались. – Он двинулся к ней. – Что же вас заинтересовало?

– Тип вашего лица.

– Он какой–то особенный?

– Для меня – да.

– Не уверен, что это хорошо для меня, – улыбнулся Харбин. Он соорудил такую добрую улыбку, какую только мог из себя выжать.

Она, как минимум, была два раза замужем, подумал он. Скорее всего, у нее и сейчас есть мужчина и еще три на крючке. Он спросил себя: зачем ему это нужно? Он всегда избегал подобных приключений, так почему же сейчас его вдруг понесло?

– Если вам нужна компания, – сказал он, – я могу составить ее вам. Вы пойдете со мной?

– Куда?

Он нахмурился:

– Что ж, забудем об этом.

Он повернулся к ней спиной и направился к кассе. Оплатил счет, вышел из ресторана и остановился на углу, ожидая такси. Ночной воздух был удушливо–мягким, в нем стоял запах затхлого фабричного дыма, который поднимался в небо в течение дня, и запах дешевого виски и сигаретных окурков, и запах филадельфийской весны. Затем к нему примешалось что–то еще. Харбин втянул воздух и отчетливо представил себе цвет духов – светло–табачный. Она стояла прямо за ним.

– Обычно я не глазею на людей, как сегодня.

Он повернулся к ней:

– Куда бы вы хотели отправиться?

– Может быть, зайти куда–нибудь выпить?

– Я не испытываю желания выпить.

– Скажите мне, – произнесла она. – Вы трудно сходитесь с людьми?

– Нет.

– Думаете, мы можем поладить?

– Нет.

Автомобиль мчался по середине улицы, и Харбин проголосовал. Влезая в машину, он сказал себе, что вел себя так, как и должен был вести, и любое другое поведение стало бы ошибкой. Впрочем, он уже сделал ошибку. Он сделал большую ошибку уже тогда, когда заговорил с ней.

Он было начал закрывать дверь, но она уже садилась в машинy, и он обнаружил, что сдвигается в сторону, чтобы освободить ей место на сиденье.

Шофер повернулся к ним:

– Куда мы едем?

– В Публичную библиотеку, – сказал Харбин. – На Парквей.

Он изучал ее, а она несколько секунд смотрела прямо перед собой, затем медленно повернула голову и посмотрела на него. Она улыбнулась, и ее рот чуть–чуть приоткрылся. Он мог видеть ее зубы.

– Меня зовут Делла, – сказала она.

– Натаниэль.

– Нэт, – протянула она. – Это подходящее для вас имя. Оно звучит мягко, но в нем есть и жесткость. Мягкая жесткость. Это имя для лакированной кожи. – Она втянула в себя немного дыма и выдохнула его. – Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

– Вы действительно хотите знать или просто пытаетесь поддержать разговор?

Она кивнула не очень уверенно.

– А вы не боитесь разочароваться, услышав ответ? Предположим, я скажу вам, что продаю ботинки и делаю на этом сорок долларов в неделю?

– И вы солжете.

– Разумеется, – сказал он. – Я слишком хорош для того, чтобы продавать ботинки. Я смотрю, вы неплохо знаете жизнь. Наверно, и мою жизнь тоже. Расскажите мне о ней побольше. Расскажите мне историю моей жизни до сих пор и скажите, что мне делать с ее остатком. – Он пристально посмотрел на нее. – Чего вы хотите? Зачем вы сегодня пришли в ресторан?

– В основном? – Она уже не улыбалась. Она поднесла сигарету близко ко рту, но позабыла о ней. Ее глаза были немного расширены, словно она была удивлена тем, что сейчас услышала. – В основном, – сказала она, – я пришла в ресторан для того, чтобы найти себе любовника.

Впечатление от ее слов было подобно первому дуновению приближающегося тайфуна. «Держись, парень», – приказал он себе.

С другой стороны, что особенного произошло? Женщины в его жизни никогда не создавали больших проблем, несмотря на то, что они постоянно были поблизости. Он умел ловким маневром уйти от слишком беспокойных взаимоотношений. Это лишь вопрос времени, и он знает, когда сняться с якоря. Вот и теперь он знает, что пришло время уйти. Прямо сейчас. Надо только сказать водителю, чтобы тот остановил машину. Потом открыть дверь, выскользнуть в ночь и удалиться.

Но она держала его. Он не знал, как она это делает, но она держала его так, словно связала его по рукам и ногам. Она поймала его в ловушку здесь, в автомобиле, и он смотрел на нее с ненавистью.

– Почему? – спросила она. – За что такой взгляд?

Он не мог ответить. Она сказала:

– Вы напуганы? – Не двигаясь, она смотрела на него. – Я напугала вас, Нэт?

– Заткнись, – сказал он. – Дай мне об этом подумать.

Она кивнула медленно, преувеличенно медленно кивнула. Он смотрел на ее профиль, спокойную линию бровей, носа, подбородка, полунамеком намеченную линию челюсти, смотрел на сигарету в сантиметре или двух от губ и на дым сигареты. Затем он взял себя в руки и отвел глаза от Деллы. И затем, уже не глядя на нее, понял, что все еще видит ее перед собой.

Путь до библиотеки занял немногим более двадцати минут, и они не сказали друг другу ни слова. Но у него возникло ощущение, что они беспрерывно болтали всю дорогу.

Автомобиль притормозил у фасада библиотеки, но ни один из них не двинулся. Водитель пожал плечами, приглушил мотор и сидел в ожидании.

Через некоторое время водитель спросил:

– Ну, что будем делать дальше?

– Дальше мы поедем дальше, – сказала она.

И, придвинувшись к Харбину, она дала водителю адрес.

 

Глава 6

Это оказалось почти что на самом севере города, в районе, известном под названием Германтаун. Чтобы добраться туда, автомобиль должен был проехать к Шуилкилл–Ривер, миновать Уиссахикон–Крик, а затем пробраться сквозь ряды маленьких домишек рабочего люда, которые жили в пригородах Германтауна. Автомобиль углубился в Германтаун и наконец затормозил у фасада небольшого дома в середине плохо освещенного квартала.

Внутри дом представлял собой комбинацию сливочно–зеленого и темно–серого. Зеленый преобладал: мебель – зеленая, обои на стенах – тоже зеленые, ковры – темно–серые. Это был старый дом, перестроенный по–новому. Над камином, внутри широкой табачного цвета рамы, висел рисунок – портрет Деллы, исполненный табачного цвета темперой на очень бледной табачной оберточной бумаге. Судя по подписи, художник был испанцем.

– У тебя полно денег, не так ли? – спросил Харбин.

– Достаточно.

– Откуда ты их взяла?

– Мой муж умер год назад. Оставил мне весь свой доход. Пятнадцать тысяч в год.

Она расположила тело на мягкой софе, которая выглядела так, будто сделана из фисташкового мороженого и готова в любую секунду растаять. Он тоже направился к софе, затем повернул в сторону и остановился, упершись в стену.

– Как ты проводишь время?

– Ужасно, – отвечала она. – Слишком много сплю. Оттого что все время сплю, я чувствую себя больной и усталой. В один прекрасный день я открою магазин или что–то в этом роде. Иди сюда.

– Позже.

– Сейчас.

– Позже. – Он остался стоять лицом к стене. – У тебя много друзей?

– Ни одного. Я имею в виду настоящих друзей. Так, несколько человек, с которыми я знакома. Я выхожу с ними в свет, и вечер начинает тянуться до бесконечности, и доходит до того, что я чувствую себя как зажженная шутиха. Не выношу людей, которые не слишком впечатляют.

– Ты находишь меня впечатляющим?

– Иди сюда, и мы это выясним.

Он одарил ее слабой улыбкой.

– Не считая этого, – он кивнул на софу, – что мы, по–твоему, можем предложить друг другу?

– Друг друга.

– И все?

– Все на свете, – решительно произнесла она. – И по–другому я не согласна. Это ты должен обо мне знать. Первый раз я вышла замуж, когда мне исполнилось пятнадцать. Мальчишка был на пару лет старше, и мы жили на соседних фермах в Южной Дакоте. Мы были женаты несколько месяцев, а затем его переехал трактор. Я отправилась искать другого мужчину. У меня не было идеи выходить замуж, просто я нуждалась в мужчине. И я нашла себе мужчину. А потом другого. И еще. Одного за другим. И у каждого имелось что предложить, но все это было не то, чего я хотела. Я всегда знала, чего я хочу. Шесть лет назад, когда мне было двадцать два, я вышла замуж во второй раз. Это произошло в Далласе, где я продавала сигареты в ночном клубе. Мужчина был женат, он находился в Далласе со своей женой. Они проводили отпуск, первый настоящий отпуск за десять лет. Ему было сорок, и ему повезло в жизни. Медные копи в Колорадо. Он начал вокруг меня увиваться, и в конце концов его жена отправилась обратно в Колорадо и получила развод. Мужчина женился на мне. Через четыре года он начал действовать мне на нервы. Он начал ревновать. Ревность – это нормально, когда ревнуют красиво. Ты понимаешь – мягкая жесткость. Тогда это привлекательно. Но с ним все было окрашено в ярко–красный цвет. Он угрожал оторвать мне голову. Однажды вечером он ударил меня по лицу. Кулаком. Это было немногим больше года назад. Я предложила ему собрать вещи и отправляться в дальние края. В другую часть света. Он уехал и через несколько дней выбросился из рыбачьей лодки. Я начала искать другого мужчину. Всю свою жизнь я ищу подходящего мужчину. Думаешь, мне следует продолжать поиски?

На это он ничего не сказал.

– Я хочу, чтобы ты ответил. Чтобы ты ответил сейчас.

– На это нужно время.

– Не зли меня. – В ее голосе послышалась некоторая жесткость. Она вела себя так, словно они находились в самой середине кризиса. – Я ждала сегодняшнего вечера. Я ждала долго. Сегодня я сидела за столом и смотрела на тебя. Я смотрела, как ты поглощаешь свой ужин. И я знаю – я нашла.

Он посмотрел на свои часы:

– Мы знакомы друг с другом ровно два часа и шестнадцать минут.

Она поднялась с софы и двинулась к нему:

– Ты позволяешь своим часам принимать за тебя решения? Я никогда не следила за временем. Я не хочу, чтобы оно мною управляло. Я знаю. Я стою здесь и говорю тебе, что я знаю. И ты тоже знаешь. И если ты станешь это отрицать, если ты станешь сомневаться, если ты не решишься прямо сейчас, клянусь, я вышвырну тебя отсюда…

Приблизившись, он закрыл ей рот.

Влага ее губ проникла прямо в его вены. Внутри него словно взорвалось что–то, и все разом вылетело у Харбина из головы, и вошла Делла, и заполнила его мозг так, что он весь состоял из одной Деллы. Один лишь миг Харбин пытался избавиться от нее и вернуться к себе, и в этот миг они помогали ему – Доомер и Бэйлок. Они помогали ему, когда он пытался выбросить Деллу из головы. Но Глэдден не помогала. Глэдден не было нигде поблизости. Глэдден должна находиться здесь, чтобы помочь. Глэдден позволила ему пасть. Если бы Глэдден не уехала, этого бы не случилось. Все – по вине Глэдден. Он дошел до этой точки и уже не мог думать дальше, потому что дальше была только Делла, всюду – Делла. Они оказались очень далеко от земли, и там не было ничего, кроме Деллы.

* * *

В шесть с чем–то утра он стоял под душем и позволял воде, настолько холодной, насколько это было возможно, скользить по нему. Он слышал ее голос через дверь ванной комнаты, спрашивающий, что он будет есть на завтрак. Он предложил ей отправляться обратно спать, что он поест где–нибудь в городе. Она ответила, что он будет завтракать здесь. Когда он спустился вниз, апельсиновый сок был уже выжат и она возилась на кухне с яйцами и беконом.

Они пили апельсиновый сок маленькими глотками. Она сказала:

– Скоро мы будем делать это за городом.

– Тебе нравится деревня?

– Очень далеко у меня есть одно местечко. На полпути отсюда до Харрисбурга. Это ферма, но нам не нужна ферма. Мы просто будем жить там. Это потрясающее место. На моем автомобиле мы будем там после полудня. Мы выезжаем сегодня, и я покажу его тебе.

– Я не могу.

– Почему?

– Я должен повидать пару человек.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть работа?

– В какой–то степени.

– И как долго тебя не будет?

– Я не знаю. Поговори со мной. Расскажи мне побольше об этом месте в деревне.

– Это около трехсот миль с другой стороны от Ланкастера. Знаменитые круглые холмы Пенсильвании. Ферма – на очень высоком холме. Она находится не на самой вершине, а на пологом склоне. За фермой склон снова круто идет вниз. Оттуда видны другие холмы, которые уходят все дальше. Самые зеленые холмы из всех, что ты когда–либо видел в жизни. А потом – вдали, достаточно далеко, но почему–то кажется, что они совсем рядом, – горы. Лавандовые горы. Ты можешь увидеть реку, но еще раньше ты увидишь ручей. Он мчится прямо на тебя, изгибаясь, струится к пруду, который так близко, что ты можешь до него дотянуться. И ручей может тебя забрызгать, если ты откроешь окно в спальне. Он достаточно глубокий, этот пруд, так что поутру, если у тебя есть настроение, ты можешь прыгнуть в воду прямо из окна.

– Что мы будем там делать?

– Просто жить. Вместе, в этом местечке на склоне холма. И ни души рядом.

Он кивнул. И внутренне повторил кивок.

Они окончили завтрак, выпили еще по чашке кофе и выкурили по паре сигарет, а затем она проводила его до двери. Он положил руки ей на лицо.

– Ты останешься здесь, – сказал он. – Будешь ждать моего звонка. Я вернусь вскоре после полудня, и мы отправимся осматривать наши владения.

Ее глаза были закрыты.

– Я знаю, это – навсегда. Я знаю это…

* * *

Такси домчало его до Кенсингтона и Аллегени. Он решил остановить машину в семи кварталах от Берлоги. Он не чувствовал себя так, словно возвращается туда. Он не испытывал никакого желания увидеть Берлогу. В глубине души Харбин мечтал, чтобы то место, куда он шел, было каким–то иным. Чего ему действительно хотелось – это поймать другое такси и ехать обратно к Делле.

Харбин двинулся к Берлоге на ватных ногах, и хмурый взгляд его становился все мрачнее, по мере того как он приближался к изумрудам, Доомеру и Бэйлоку.

Он вошел в Берлогу и услышал, как Доомер сыплет проклятиями на кухне.

– Мышь! – кричал Доомер. – Эта чертова мышь!

После чего Доомер появился на пороге кухни и уставился на него:

– Где ты пропадал всю ночь?

– Я был с женщиной. Бэйлок спит?

– Мертвым сном, – подтвердил Доомер. – Мы играли в карты до половины пятого. Я сделал его примерно на сотню. У нас в кухне целое стадо мышей.

– Поднимись наверх и разбуди его.

– Что–то не так?

– Разве я как–то по–особенному выгляжу?

– В жизни тебя таким не видел, – сказал Доомер. – Ты выглядишь так, словно сошел с облаков. Кто–то поддел тебя на спицу?

Харбин не ответил. Он ждал, пока Доомер вскарабкается по лестнице, потом сунул в рот сигарету и принялся ее жевать, затем вытащил курево и сплюнул на пол табачные крошки. Сверху Бэйлок жалобно запротестовал. Он ныл, что в этой жизни хочет только одного – чтобы его оставили в покое и позволили уснуть и умереть.

Они спустились вниз, и Бэйлоку достаточно было один раз взглянуть на Харбина, чтобы сказать быстро, встревоженно, немного присвистывая:

– Что случилось? Бьюсь об заклад – что–то случилось.

– Стоп. – Харбин начал зажигать сигарету, но она уже не годилась. Он взял другую. – Я выхожу из дела.

Доомер посмотрел на Бэйлока, а Бэйлок глазел на стену. При этих словах голова Бэйлока дернулась, словно голова марионетки. Теперь он смотрел на Харбина. Он сказал:

– Я знал. – Его голова продолжала поворачиваться, теперь в сторону Доомера. – Я знал – что–то случилось.

– Ничего, кроме того, что я выхожу из дела, – сказал Харбин. – Выслушайте это и хотите – верьте, хотите – нет. Но вчера вечером я нашел себе женщину. Я уезжаю вместе с ней. Сегодня.

– Он уезжает, – задохнулся Доомер. – Он уезжает совсем.

Харбин медленно кивнул.

Бэйлок поскреб свою щеку. Он посмотрел на Харбина, потом посмотрел куда–то вдаль:

– Не вижу, как ты можешь это сделать.

– Легко, – отозвался Харбин. – Ногами. Правая нога, левая нога – и я ухожу.

– Нет. – Бэйлок быстро потряс головой. – Нет, ты не можешь этого сделать.

– Ты не можешь этого сделать, – повторил Доомер. – Ради Бога.

– Женщина. Кто эта женщина? – спросил Бэйлок.

– Просто женщина, – ответил Харбин. – Это все, что вам надо знать.

– Ты это слышал? – Бэйлок повернулся к Доомеру, приняв картинную позу. – Ты слышал? Он говорит, что это все, что нам надо знать. Никаких оправданий, никаких извинений – ничего! Просто женщина – и он уходит. Примерно так. – И Бэйлок щелкнул пальцами. А потом повернулся к Харбину. – Как ты думаешь, насколько хорошо ты меня знаешь? Как ты думаешь, насколько хорошо ты знаешь его? – И он указал на Доомера. – Ты действительно веришь, что мы останемся здесь и будем смотреть, как ты уходишь? – И тут он принялся отрывисто смеяться, уставившись на Харбина, словно его глаза смотрят сквозь щель в стене. – Ты ошибаешься, Нэт. Ты так сильно ошибаешься, что это почти комично. Мы не можем позволить тебе уйти.

Харбин ощутил пол у себя под ногами. Пол как будто немного прогнулся. Харбин подождал, пока пол снова станет твердым. Он сказал:

– Отнеситесь к этому как к техническому вопросу.

Бэйлок широко развел руки:

– Технический вопрос! Твои собственные слова, Нэт: мы – организация. Мы прошли огонь и воду в семи больших городах, и ты знаешь, как много было маленьких. Если ты уходишь, это трещина в плотине. Плотина становится шире. Вода начинает прибывать. Послушай, Нэт, – глаза Бэйлока были почти закрыты, – когда я буду умирать, я хочу умирать на солнышке.

Харбин мгновение выжидал. Затем медленно пожал плечами:

– Ты не назвал своих условий.

– Мои условия таковы, – в голосе Бэйлока послышалась легкая дрожь, – в ту минуту, как ты отсюда выходишь, ты переходишь в расходную статью.

– Ты думаешь, – начал Харбин, – я затеял грязную игру? Ты думаешь, я когда–нибудь открою рот?

– Я так не думаю, – раздался хриплый голос Доомера. – Ставлю миллион к одному. Но я не хотел бы держать такое пари.

– И еще одно, – сказал Бэйлок. – Как насчет твоей доли?

– Я хочу ее получить. – Харбин не испытывал никакого интереса к своей доле награбленного, но теперь между ними словно шла игра в покер, и он чувствовал необходимость действовать активно, чтобы компаньоны не загнали его в угол.

Бэйлок сделал какое–то неопределенное движение руками:

– Он хочет свою долю. Это удивительно.

– А что тут удивительного? – Харбин заговорил чуть громче. – Когда вы говорите о моей доле, вы подразумеваете, что она у меня есть. Разве я не заработал ее?

– Нет, – ответил Бэйлок.

Харбин пересек комнату и уселся на стул, который выглядел так, словно доживал свои последние дни. Он с задумчивым видом уставился в пол.

– Джо, ты – собака. Ты знаешь это? Ты понимаешь, какая ты собака?

– Посмотри на меня, – заорал Бэйлок. – Я что, пытаюсь уйти от дел? – Бэйлок двинулся на Харбина. – Я хочу обсудить это дело, но ты не хочешь ничего говорить. – Бэйлок подождал, но Харбин ничего ему не ответил, и неожиданно Бэйлок произнес: – Объясни нам, ладно? Если ты объяснишься, может быть, мы тебя поймем. Мы не можем поверить в эту историю с женщиной, мы хотим знать, что происходит на самом деле.

И Харбин словно увидел карту, которую Бэйлок до поры до времени прятал в рукаве. Харбин увидел себя сидящим в одиночестве за карточным столом со всеми своими выигранными монетами, потому что на самом деле не им было с ним тягаться. Они не могли сравниться с ним в умении управлять ситуацией. Это ясно.

И тем не менее под маской, за фасадом своего бесстрастного лица, он был в ярости. Они его разозлили. Они заставили его прибегнуть к обману, просто вынудили его солгать. А он очень не любил лгать. Невзирая на свой род занятий, он чувствовал себя несчастным, когда ему приходилось лгать. А теперь они так обставили дело, что он вынужден был предложить им ложь.

Он сказал:

– Если вы действительно этого хотите, я вам скажу. Я надеялся, что мне не придется этого говорить, но, поскольку вы настаиваете, полагаю, что я должен сказать вам. – Харбин подумал, что сейчас следует вздохнуть, и он вздохнул, а затем, пока они глядели на него не дыша, продолжил: – Я хочу провернуть несколько крупных дел, и вы для них не подходите. В вас нет того, что мне нужно. У вас этого нет, вот и все.

Тишина, которая настала, означала, что они в шоке, они в ужасе, они в агонии. Доомер поднес руку к лицу и тряс головой, а из его горла вырвался булькающий стон. Бэйлок двинулся кругами по комнате, пытаясь сказать что–то и не в состоянии извлечь изо рта хотя бы один звук.

– Я не хотел этого говорить, – сказал Харбин. – Вы меня вынудили.

Бэйлок прислонился к стене и уставился в пустоту:

– В нас нет того, что тебе нужно? Разве мы не первый сорт?

– В том–то и дело. Это все нервы. Я видел, что приближается такой момент, и я не хотел этому верить. Но теперь окончательно ясно – на вас нельзя положиться. На вас обоих. А у Глэдден недостаточно крепкое здоровье. Я понял все это в тот день, во время вашей драки. Я был обеспокоен. Слишком сильно обеспокоен.

Бэйлок повернулся к Доомеру:

– Он хочет сказать, что мы не из его лиги.

– Я хочу провернуть очень большие дела, – сказал им Харбин. – Риску втрое выше, чем обычно. На эти дела требуются первоклассные исполнители с крепкими нервами.

– Ты уже нашел таких?

Харбин покачал головой:

– Я собираюсь приступить к поискам.

Снова наступила тишина. Наконец Доомер встал:

– Что ж, значит, так тому и быть.

– Еще одно. – Харбин уже двинулся к двери. – Будьте добры к Глэдден. Будьте к ней по–настоящему добры.

Теперь он двигался, повернувшись к ним спиной. Дверь была все ближе. Он слышал тяжелое дыхание Доомера. Ему казалось, что он слышит мольбу Доомера: «Нэт, ради Бога!..» – и прощальное хныканье Бэйлока, а потом еще один голос, заставивший его содрогнуться, и он понял, что это голос Глэдден.

Голоса звучали у него в голове, когда он открывал дверь, а потом они остались за спиной, едва только он вышел на улицу.

 

Глава 7

Автомобилем Деллы был бледно–зеленый «понтиак», новенький кабриолет. Они мчались мимо Ланкастера, забирая к западу по шоссе номер тридцать и делая пятьдесят миль в час. Солнце светило у них над головами, и запах цветущей жимолости бил им в лицо. Дорога ровно ложилась под колеса, холмы мягко закруглялись по обе ее стороны. Затем дорога стала забирать вверх в согласии с линиями холмов.

– Я смотрю, – сказала Делла, – ты не взял ничего из вещей. – И она осмотрела его наряд. – Это вся твоя одежда?

– Это все, что мне нужно.

– Мне не нравится пиджак.

– Ты купишь мне другой.

– Я куплю тебе все. – Она улыбнулась. – Что ты хочешь?

– Ничего.

«Понтиак» мчался по серпантину, вскарабкиваясь вверх, и достиг вершины холма, откуда они посмотрели вперед и увидели другие холмы, еще более высокие, чем тот, на котором находились.

И вдруг Харбин увидел серебряную змейку, которая, извиваясь, прокладывала свой путь через возвышенности, и, когда они подъехали ближе, ему стало понятно, что перед ним холм, о котором говорила Делла, а на нем стоял тот самый дом. Теперь он мог хорошо его разглядеть – дом из белого камня под желтой черепичной крышей, расположенный на небольшом плато, которое прерывало восхождение холма вверх. Серебряная змейка превратилась в ручей, а вскоре он увидел и пруд – еще одну серебряную штуковину, и реку, уходящую вниз, к северу, и Лавандовые горы.

Она повела машину вниз, миновала еще несколько холмов, повернула прямо на неосвещенную, мрачную грунтовую дорогу, и снова автомобиль принялся карабкаться вверх.

Вдоль дороги, может быть всего в пятидесяти ярдах, ручей сбегал от пруда к реке, и казалось, что он поднимается вверх вместе с ними. У Харбина было такое чувство, что они удалились от людей и от всего мира.

Началась другая дорога, еще более темная, чем предыдущая. Высокая трава и деревья на какое–то время окружили их стеной, и вот – дом перед ними. Она припарковала автомобиль рядом со зданием. Они вышли из машины и стояли, глядя на дом.

– Я купила его четыре месяца назад, – сказала она. – Я приезжала сюда на выходные, жила здесь одна, ожидая, что кто–то придет и останется со мной. Останется – и больше никуда не уйдет.

Они вошли в дом. Он был обставлен в основном в табачных тонах – под цвет ее волос – с вкраплением желтого. Ковровое покрытие табачного колера кончилось лишь тогда, когда они достигли желтого пола кухни. Отсюда был виден амбар, такой же устрично–белый, как и дом. Остаток маленького плато стелился за амбаром зеленой скатертью.

Она уселась за пианино и заиграла. Он стоял около нее. Несколько мгновений он слушал музыку, но потом она резко оборвалась, и наступила тишина, что означало – ее пальцы перестали бегать по клавишам.

– Теперь, – сказала она, – теперь начинай мне рассказывать.

Он сунул в рот сигарету, пожевал ее, вынул изо рта и осторожно опустил в большую стеклянную пепельницу.

– Я – грабитель.

После паузы она спросила:

– Какого рода?

– Медвежатник.

– Работаешь один?

– Со мной еще трое.

– И где они сейчас?

– Сегодня утром я сказал им «до свидания».

– Они возражали?

– Немного. Но я сказал, что у меня большие планы, а они не стоят того, чтобы их в эти планы включать.

Она пересекла комнату и уселась на табачного цвета стуле.

– И какова твоя специализация?

– Мы берем камни. Сейчас у них лежат украденные изумруды, и им придется достаточно долго ждать, прежде чем их удастся обратить в деньги. Но теперь все это не важно. Я здесь. Это было вчера.

– Но что–то все еще беспокоит тебя?

– Да, кое–что.

– Я хочу знать об этом. Сегодня мы начинаем новую жизнь и должны прояснить все, что может тебя беспокоить.

– Одна из нас, – произнес он, – девушка.

И он рассказал ей о Глэдден, и об отце Глэдден, и обо всех этих годах, когда Глэдден была с ним.

– Она всегда хотела выйти из игры, но вбила себе в голову, что не может этого сделать, пока этого не сделаю я. Я вышел из дела. И что теперь будет с ней?

– Это вопрос.

– Помоги мне. – Он ходил по комнате туда–сюда. – Пока мы сюда ехали, я все время думал о ней. Я чувствовал, что я плохо поступил, и я до сих пор это чувствую. Я хотел бы знать, что теперь делать.

Делла ответила ему тусклой улыбкой:

– У тебя чувство к этой девушке…

– Нет. Она зависит от меня. Я был ей отцом. Я был ей старшим братом. Иногда я уходил, но она знала, что я вернусь. Сейчас она в Атлантик–Сити и сегодня вечером в семь позвонит в Филадельфию и не услышит никакого ответа. Я не думаю, что она в состоянии это выдержать. Я думаю, она начнет разрываться на части. Это мучает меня, и мне по–настоящему плохо, как только я о ней подумаю. Мне хотелось бы знать, что теперь делать.

Она переплела пальцы, затем выпрямила их, затем опять переплела.

– Нам нужно что–нибудь поесть, а потом мы поедем обратно в Филадельфию. Ты ответишь на звонок в семь вечера. Затем я вернусь сюда. Но я вернусь одна.

– Нет.

– Ты понял, что сказал? Скажи это снова.

– Нет. Черт с ней, пусть звонит, пусть телефон звонит хоть тысячу раз. Я чист перед ней, я отошел от дел. Я здесь, с тобой, и это – все.

И тем не менее глубокой ночью, наполовину проснувшись, он увидел на потолке Глэдден. Он видел, как она идет одна по набережной Атлантик–Сити, по черной полосе пляжа, и океан и небо – тоже словно черный занавес. Ее золотистые волосы неясно желтеют, худенькое тело тоже очерчено неясно, и кажется, что она плывет.

Только для того, чтобы избавиться от Глэдден, он потянулся к Делле. Его руки заскользили по широкой кровати. Но под одеялом никого не было. Деллы не было там.

Он уселся на кровати. Ее здесь не было. Теперь он проснулся окончательно, и его мозг принялся за работу, за работу на высокой скорости и сказал ему, что следует быть спокойным и осторожным.

В комнату проникало достаточно лунного света для того, чтобы он мог понять, куда следует двигаться. Путь лежал через комнату к двери. Новое неясное, леденящее чувство пронзило позвоночник, желудок и мозг. Он не знал, что это такое, оно просто окатило его и заставило на мгновение застыть в неподвижности, лицом к темной двери, за которой располагался холл.

Он решил прибегнуть к методу, который в прошлом использовал множество раз, когда находился в опасности. Метод был прост. Нужно резко перевести свое сознание из ночи в день, заставляя себя видеть вместо темноты солнечный свет. Он представил себе, что все залито светом дня и он должен выйти в холл, чтобы найти Деллу.

Открыв дверь, он ступил на пол холла. Дверь ванной комнаты оказалась широко открыта, но сама ванная была погружена во тьму.

Наверху он ее не нашел. Да и есть ли она внизу… Теперь он знал, что означало это чувство холодка по всему телу – чувство, которое он испытал в первый раз в своей жизни. Это было сожаление о содеянном.

Он вернулся в спальню и ощупью принялся искать свою одежду. Его действия были столь же арифметически выверены, как и во времена ночных операций. Он двигался медленно, осторожно выполняя каждое движение, даже когда завязывал шнурки на ботинках.

Он снова вышел в холл и двинулся к лестнице. Внизу было темно. Спустившись по лестнице наполовину, он подождал, прислушиваясь к звукам. Звуков не было. Не было вообще никаких звуков. Света внизу тоже не было. Он принялся просчитывать ситуацию. Результат не заставил себя ждать – Деллы нет в доме. Он направился на кухню.

На кухне его руки автоматически плавно нажали ручку двери, словно это был инструмент, с которым следовало либо работать в полной тишине, либо не работать вовсе. Он беззвучно открыл дверь и так же беззвучно шагнул наружу. Запах ночи был запахом полей, и холмов, и деревьев, и цветов.

Он двинулся по траве к белым очертаниям амбара, затем отошел от него, вернулся к дому, но остановился поодаль, чтобы как следует рассмотреть то, что увидел. Он увидел «понтиак», припаркованный у дома. Затем он увидел еще кое–что, две фигуры, которые двигались. Они двигались почти незаметно под деревьями, которые обрамляли дальний конец пруда. Он определил, что фигуры человеческие и одна из них – женская, и он знал, что это была Делла.

Но он сконцентрировал свое внимание на другой фигуре, мужской. Мужской силуэт стоял рядом с Деллой, и казалось, что они о чем–то напряженно спорят. Затем, как увидел Харбин, мужчина и женщина слились в единое целое, а значит, они держали друг друга в объятиях.

Они оставались в таком положении несколько минут. Когда они наконец разомкнули руки, беседа возобновилась. Харбин быстро оценил ситуацию. Он заметил, что может сделать круг за амбаром и, оставаясь под деревьями, подойти достаточно близко, чтобы расслышать, что они говорят.

Он проделал весь этот путь и уже начал разбирать отдельные слова, затем фразы, а потом и весь разговор.

– …Через пару дней.

– Нужно, чтобы скорее, – сказал мужчина.

– Давай не будем слишком торопиться.

– Почему бы не сделать так, как я предложил? – спросил мужчина.

– Потому что твой способ ошибочный, и хватит об этом.

– Нет. Я хочу все обсудить. Я хочу быть уверенным, что все будет сделано как надо.

– Так и будет, – сказала Делла.

– Когда мы это сделаем?

– В субботу, – откликнулась она. – В три после полудня.

Голос мужчины стал немного громче.

– К вечеру в субботу у нас все должно быть тип–топ. Может быть, это даже слишком поздно. Я все–таки считаю, что мы действуем чересчур медленно. Если бы ты приняла мой план, мы сделали бы все уже сейчас.

– Хочешь делать по–своему? Тогда делай все сам. Думаю, что это хорошая идея. Лучше сделай все один.

– Говорил ли тебе кто–нибудь, что ты – скверная штучка?

– Не такая уж я и скверная. Скорее уверенная. Я уверена во всем, что делаю. Если ты до сих пор этого не понял, тебе надо просто принять сказанное к сведению.

Дальше последовало долгое молчание, и все окончилось тем, что мужчина что–то сказал Делле. Сказал очень тихо – так, что Харбин не мог расслышать. Делла ответила, также понизив тон. Харбин вытянул голову из–под защиты деревьев и увидел, как они обнимаются снова.

В голове у него была лишь одна мысль. Скорее, предположение. Он предположил, что они будут обниматься достаточно долго для того, чтобы он успел вернуться в дом, раздеться и завалиться на кровать.

Это заняло у него меньше минуты. Когда он входил в спальню, то был уже без плаща и пиджака. В пижаму он скользнул, лежа в постели. Он положил голову на подушку и закрыл глаза. Его заполнила горечь. Он – приманка, его обманули, обманули во всем.

Казалось, его плоть раздувают невидимые мехи. Он лежал в кровати, а что–то изо всей силы било по его внутренностям.

Через несколько минут дверь открылась, и он услышал, как Делла вошла в комнату.

Он слышал, как она ходит по спальне, почувствовал, как под весом ее тела прогнулась широкая кровать. Но кровать прогнулась лишь чуть–чуть. Он почувствовал, что она сидит здесь, на краешке кровати, глядя на него.

Затем, в тот же миг, когда он ощутил желание дотянуться до нее и сжать руки вокруг ее шеи и задушить жизнь, которая находилась в ее теле, Харбин почувствовал, как ее губы коснулись его лба. Он открыл глаза, сам не желая того. Он сонно пробормотал что–то и увидел сияние ее губ и глаз. Затем ее губы впились ему в рот, и что–то подняло его очень высоко. И поднимало все выше, пока он не оказался в космосе, и тело его поплыло посреди нереального мира.

 

Глава 8

Наутро, пока она готовила завтрак, Харбин собрался с мыслями и принялся планировать свои дальнейшие шаги. Что за дело, которое эта парочка должна сделать, станет понятным, когда он узнает, кто был тот мужчина. Но придется ждать до субботы. В субботу, в три часа, он встретит того мужчину.

Встреча состоится после полудня, и он увидит его при свете дня и поймет, на кого этот тип похож.

До субботы ему не остается ничего другого, как только ждать. По времени это не слишком долго, но он знал, что ожидание будет для него чрезвычайно трудным.

Поглядывая на Деллу, пока они завтракали, он заметил, что она тоже следит за ним. Он понял, что нельзя расслабляться ни на секунду.

После полудня они решили отправиться в большую прогулку. Она сказала, что было бы замечательно прогуляться через холмы. Может быть, сказал она, они найдут и соберут какие–нибудь цветы. Она помешана на цветах, сказала она, особенно на полевых. Она надела короткую юбку и блузку и туфли на низком каблуке.

И они отправились в путь. Они прошли мимо амбара и выбрались на тропинку, которая привела их на вершину холма.

На следующий день они тоже отправились на прогулку, и Харбин продолжал ждать субботу.

Утром в субботу они проснулись поздно и не вставали, пока часы не показали одиннадцать. Делла приготовила нечто среднее между завтраком и обедом. После этого Харбин вышел на улицу и слонялся по округе, раздумывая, какой предлог использует Делла для того, чтобы избавиться от него после полудня, и где и как она встретится с тем мужчиной.

Через полчаса он уже знал это.

– Мне нужно съездить в Ланкастер, – сказала она. – Нужно кое–что купить.

Сейчас он ей скажет кое–что, и это не должно у нее вызвать никаких подозрений.

– Когда ты вернешься? – спросил он.

– В любом случае не раньше пяти. Мне нужно купить тонны всякого добра.

Он с пониманием покачал головой и ответил ей тусклой улыбкой:

– Я не смогу ждать так долго.

Это сработало. На это ей нечего было ответить. Все, что она смогла, – выдавить из себя улыбку, которая была точной копией его улыбки.

А потом она сказала:

– Хочешь поехать со мной?

– Хоть на край света. Я хочу быть с тобой.

– Тогда ты будешь со мной. Но только не тогда, когда я буду бегать по магазинам. Это нечто такое, что женщина должна делать сама. Я оставлю тебя в парикмахерской. Ты сможешь подстричься.

Он сказал:

– Если оставишь меня в парикмахерской – меня оттуда не вытащить. Если уж я туда попаду, то хочу получить обслуживание по полной программе. Я проведу там несколько часов.

– Хорошо, – сказала она. – Потому что мне нужно сделать множество покупок.

Позже они забрались в «понтиак» и направились в сторону Ланкастера. Уже когда они добрались до пригорода, она сказала, что он может потратить немного денег, и дала ему примерно сотню долларов.

В первый раз с тех пор, как расстался с компаньонами, он вспомнил, что у него есть семь тысяч долларов в мелких купюрах, припрятанные в Берлоге. Несколько дней назад семь тысяч долларов являлись очень важной вещью, потому что это были все наличные деньги, которые у него имелись. Теперь они казались мелкой деталью в происходящих событиях.

В Ланкастер прибыли в двадцать минут третьего. Он сказал, что хочет посмотреть несколько спортивных рубашек, и попросил подождать ее, чтобы она оценила его выбор. Она согласилась, хотя в ее голосе послышались первые нотки нетерпения, потому что у нее оставалось не более сорока минут до назначенной встречи с неизвестным мужчиной. И она сказала, что пойдет с ним, чтобы купить рубашки.

На покупку рубашек ушло добрых полчаса. Она сама выбирала их и сама платила. Когда рубашки упаковали и завернули и они уже направлялись к двери, у нее оставалось меньше десяти минут до встречи с мужчиной. Но она вела себя так, словно впереди у нее был целый день. Они проходили мимо прилавка с галстуками, и Делла остановилась, чтобы посмотреть товар.

– В полоску? – спросила она.

– Я предпочитаю в горошек.

Подошел продавец и принялся распространяться о новых направлениях в моде. Делла посмотрела на него так, словно тот торгует вразнос шнурками для ботинок.

– Я не могу выбирать галстуки, когда вы разговариваете, – сказала она.

– Приношу свои извинения, мадам.

Продавец выглядел так, словно получил хорошую оплеуху. Харбин посмотрел на часы. Шесть минут. Он посмотрел на Деллу. Она была всецело погружена в проблему выбора галстука.

– Я не в восторге ни от одного из них, – сказала она. – Что еще у вас есть?

Продавец извинился и побежал в подсобку.

Прошло добрых десять минут, а Делла все еще выбирала галстуки. Харбин мысленно видел мужчину, стоящего в назначенном месте. Вот он курит сигарету за сигаретой, ломает в волнении пальцы и кусает губы, ожидая Деллу, тогда как Делла была здесь и покупала галстуки.

– Пожалуй, я пойду в парикмахерскую, – произнес Харбин. Он выказал некоторое нетерпение, потому что не мог до конца понять эту женщину, этого мастера манипулировать людьми, и никак не мог избрать точной линии поведения.

– Что за спешка?

Спокойный, легкий тон, каким она это сказала, прикрывал беспокойство в ее глазах.

– Суббота, – ответил он. – После трех в парикмахерских много народу. Я не хочу сидеть и ждать.

– Скажи мне спасибо за галстуки.

– Спасибо тебе за галстуки.

Они наконец вышли из магазина, и она оглядела улицу – в одну и в другую сторону – и сказала ему, что через квартал находится парикмахерская. Пройдя квартал, они увидели парикмахерскую в дальнем углу улицы, но, когда вошли туда, Делла сказала, что ей не нравится вид этого заведения. Было двадцать две минуты четвертого.

– Что тебе не нравится? – спросил он. – По виду здесь чисто.

– Парикмахеры выглядят как тупицы.

– Ну давай убьем день, гоняясь за парикмахером, который выглядел бы как интеллигент.

Прошло еще пять минут, прежде чем они нашли парикмахерскую на Орандж–стрит. Харбин улыбнулся Делле, а потом бросил очередной взгляд на свои часы.

– Где мы встретимся? – спросил он. – В котором часу?

Она глянула через большое окно парикмахерской, большой чистой парикмахерской со множеством кресел.

– Перед тобой четыре человека. Ты просидишь здесь не меньше полутора часов. Жди меня здесь.

Он вошел в парикмахерскую, обернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, что она двинулась в том направлении, откуда они пришли. Ей понадобится, как минимум, двадцать секунд для того, чтобы добраться до угла в конце квартала. Он досчитал до восьми, затем вышел из парикмахерской и увидел, как она сворачивает направо за угол. Он пересек улицу, быстро дошел до угла и увидел, как она огибает следующий угол.

Перед ним оказалась толпа народу. Другая толпа выходила из универмага, стоявшего по другую сторону широкой улицы, которую только что пересекла Делла.

Делла вошла в универмаг. Харбин налетел на тройку пожилых женщин и растолкал их. Они, видимо, желали обсудить с ним создавшееся положение, но он был уже на середине улицы, двигаясь на красный свет, мчась к толпе народа, который направлялся к вращающимся дверям большого магазина. Он протиснулся с ними в дверь, но, уже входя в магазин, увидел огромную массу народа внутри и понял, что потерял ее.

Он начал жевать сигарету. С одной стороны находился отдел, где продавалось дамское белье, с другой стороны – отдел, где продавались сумки, а с третьей – отдел туалетных принадлежностей. Он выбрал отдел кожгалантереи и, протолкавшись половину пути к прилавку, увидел ее среди кучки женщин, дожидавшихся лифта.

Пытаясь понять, сколько этажей в здании, и говоря себе, что должен был подумать об этом раньше, он повернулся спиной к лифтам, продолжая жевать сигарету.

Он позволил пробежать пятнадцати секундам, до того как повернуться к лифтам лицом. Она уже поехала наверх. Он стоял в ожидании. Один из лифтов наконец прибыл и открыл перед ним двери, и он вошел в него вместе с толпой женщин и детишек. Крашеная девица довезла лифт до второго этажа и перечислила названия отделов: мебель, ковры, радиотовары, предметы домашнего обихода. На третьем этаже крашеная девица назвала спорттовары и мужскую одежду, и Харбин вышел. Он сказал сам себе, что это был неплохой выбор, совсем неплохой. Отдел мужской одежды – весьма подходящее место для мужчины, который вынужден ждать.

Там было довольно людно, и по большей части в этой секции толклись мальчишки и молодые мужчины, которые выбирали бейсбольные биты и рукавицы, теннисные ракетки и плавки. Он двигался медленно, а навстречу ему двигался продавец и с готовностью улыбался, покачивая головой и что–то бормоча.

Теперь он был в секции, где продавались пиджаки и слаксы. Его голова медленно повернулась туда–сюда, после чего он направился к окнам, маневрируя так, чтобы все время находиться за рядом подвешенных на плечиках пиджаков, но достаточно далеко от них, оставляя себе возможность хорошо видеть ту часть помещения, которая примыкала к окнам.

Он прошелся взад–вперед вдоль двух длинных рядов с пиджаками. Потом он увидел Деллу. Он увидел мужчину. Они стояли недалеко от одного из окон. Продавец отошел, оставив их одних. Мужчина, приблизительно пятидесяти фунтов, крепкого сложения, стоял спиной к Харбину. У него были густые белокурые волосы, светлее, чем у Харбина. Копна белокурых волос, расчесанных на пробор, но растрепавшихся.

Харбин снял с плечиков спортивный жакет и, прикрывая им лицо, стал пробираться с ним к окну, словно для того, чтобы получше разглядеть его при свете. Загораживаясь жакетом, он неумолимо приближался к Делле и к ее блондину.

Он медленно отодвинул жакет от лица, словно тот был занавеской. Рукав скользнул по его глазам.

Бикфордов шнур зашипел у него в душе, готовый взорвать все кругом. Харбин понял, что он видел это лицо раньше. Он видел его совсем недавно. Он видел этот нос и этот рот. И глаза. Глаза были необычного цвета. Голубые, точнее, светло–голубые, с небольшим добавлением зеленого. Аквамариновые глаза.

Несколько ночей назад два копа допрашивали его насчет автомобиля, припаркованного рядом с особняком. Это был юный коп.

 

Глава 9

Когда Харбин вошел в парикмахерскую, один из мастеров вскочил со своего парикмахерского кресла и призывно махнул рукой. Харбин уселся в кресло с проволочной спинкой. Он откинулся назад, прикрыл глаза и увидел особняк в ночи и машину, припаркованную на широкой чистой улице к северу от особняка, полицейский автомобиль и аквамариновые глаза юного копа.

Теперь он должен обдумать все, прямо с этого места. Он принялся обдумывать, очень медленно, внимательно оглядывая каждый предмет, словно перед тем, как купить его. Он должен был проверить свои собственные действия в их соответствии с действиями юного копа, все, что они делали одновременно, и то, что делалось в той голове, которая смотрела на мир аквамариновыми глазами.

Итак, молодой полисмен решил вернуться и еще раз осмотреть припаркованный автомобиль. Может, аквамариновые глаза увидели сигнал фонарика, скользнувший по газону за минуту до того, как появился Харбин. Может, было еще что–то. Но, так или иначе, юный коп решил, что старый коп ему только помеха, и потому надо вернуться одному.

И тогда этот блондин, которого в той ситуации уже никак нельзя было считать полицейским, вернулся один и оставил полицейскую машину в незаметном месте. Он следил за припаркованным «шевроле». Он видел, как они вышли из дома с добычей. И он последовал за ними, не включая фар.

Да, не включая фар, этот молодой блондин проследовал за «шевроле» до самой Берлоги. Он видел, как они вошли в Берлогу со своей добычей. В этом можно быть уверенным. И еще в одном можно быть уверенным: коп вернулся в полицейский участок и не доложил о том, что случилось той ночью.

Итак, аквамариновые глаза видели богатый особняк, символ большого достатка, они решили, что оттуда взяли серьезную добычу, и они спокойно ждали, когда появятся сообщения об этом. Когда пришло сообщение, когда дежурный сержант занес его в свою книгу и стало фактом, что награбленное оценивается в сотню тысяч долларов в изумрудах, блондин обратил свои глаза, свое тело и свой разум на эту сотню тысяч долларов.

Теперь Харбину все было совершенно ясно, и он мог воссоздать скрытую часть развернувшейся вокруг него истории. Он видел мужчину, который напряженно обдумывает, как поточнее сыграть свою пьесу. Это человек особого сорта. Человек, который был верен лишь самому себе и своим желаниям. А желал он заполучить изумруды. Этот человек понял, что изумруды остались в обшарпанном домишке в Кенсингтоне и единственный способ вытащить их оттуда и прибрать к рукам – использовать еще одно лицо. Женщину по имени Делла.

Этот человек вошел в контакт с Деллой. Они, должно быть, по очереди следили за Берлогой, за теми, кто выходит из нее, и возвращается обратно, и снова выходит. Должно быть, они решили осуществить встречное движение. Делла увидела, как он входит в ресторан, и это было как раз то, что надо, как раз та обстановка, которая была им нужна. Если бы вариант не сработал, они бы попробовали что–нибудь еще. Но вариант сработал. Вариант сработал просто прекрасно. Вариант прекрасно работал до сих пор, но теперь все было кончено.

Парикмахер смочил ему волосы, потом подстриг. После этого вымыл шампунем и помассировал голову. Затем вернулся к лицу, нанес на него розовый крем и принялся работать толстыми пальцами. Он закончил массаж процедурой с кварцевой лампой.

Сложенное полотенце скрыло свет от глаз Харбина. Под этим полотенцем он мог видеть Берлогу, он мог видеть их лица – трех человек из его организации, в которой должно быть четыре. Он страшно торопился вернуться в Берлогу.

Парикмахер снял с его лица полотенце и нажал кнопку, после чего электропривод поднял кресло в сидячее положение. Харбин слез с кресла и увидел Деллу, стоящую у двери.

Они покинули парикмахерскую и пошли обратно к машине. Покинули пределы Ланкастера и выехали на дорогу, ведущую к холму. Делла включила радио и послушала немного легкой оперной музыки. Не глядя на Харбина, она болтала с ним, а один раз даже обернулась и позволила своим пальцам коснуться волос на его затылке. Она слегка дернула его за волосы.

Он повернул голову и подумал, возможно ли вызвать ее на откровенность. Он думал о ее поцелуях. За всю жизнь его целовало немало женщин, и он испытал на себе достаточно разнообразных поцелуев, чтобы оценить меру их подлинности. Ее поцелуи были подлинными. Если бы они не были подлинными, он сразу почувствовал бы это. Очевидно, что Делла испытывала к нему серьезное влечение, и оно выходило за пределы обычного страстного желания. Это было нечто, что нельзя было сбросить, словно надетую на время маску.

Итак, женщина за рулем испытывала к Харбину подлинное чувство, которое превращало все это дело в потрясающий парадокс. Делла тянулась к нему – и готова была предать его.

Но и Харбин, даже зная теперь о ее целях, зная, что она познакомилась с ним, чтобы добыть изумруды, чувствовал магнетическую тягу к этой женщине. Он знал, что желает Деллу больше, чем когда–либо что–либо хотел.

Это была серьезная проблема. Проблема, которую он должен каким–то образом решать. Потому что Делла и ее приятель нацелились на изумруды, нацелились на Берлогу. А Берлога – это организация. Берлога – это Доомер, Бэйлок, Глэдден.

И вдруг, именно в этот миг, его пронзила дрожь, словно лезвие ножа отрезало все остальное. То была любовь к Глэдден.

Он не знал того, что его глаза потускнели и взгляд потяжелел от чувства вины. Чувство вины било молотом. Каждый сосуд в его теле стал подобен туго натянутой проволоке. Глэдден нуждалась в нем, а он оставил Глэдден. Он был здесь, он находился почти что на стороне тех, кто представлял угрозу для Глэдден. Четыре дня он провел с ними вдали от Глэдден. Глэдден нуждается в нем, и, если он не будет с нею, это может быть началом ее конца.

Женщина, которая сидит рядом с ним… От нее надо срочно избавиться.

Он посмотрел на холмы и на лес по ту сторону холмов. Эти мрачные холмы шли влево и вправо от шоссе, и он сказал:

– Давай опробуем новый сценарий.

Она посмотрела на него:

– Где?

– Сверни на какую–нибудь лесную дорогу.

Она медленно кивнула:

– Хорошо, мы найдем тихое местечко. Вокруг будет множество деревьев. Словно занавес.

Они съехали на одну из грунтовых дорог, проследовали по ней вдоль холма, поднялись наверх, объехали холм и съехали с другой его стороны, углубляясь в лес, где дорога превращалась в сеть тонких тропинок.

Харбин огляделся по сторонам и увидел густую высокую траву и немного фиолетового мерцания в ее зелени.

Он почувствовал, что машина замедлила ход, и сказал:

– Нет, продолжай ехать.

– Здесь чудесно.

– Поезжай дальше.

– Обними меня.

– Подожди, – сказал он.

– Я не могу.

– Пожалуйста, подожди.

Вокруг них стояли густые деревья, которые у своих вершин, казалось, становились еще гуще. Здесь было очень темно, потому что плотная зелень скрывала солнце.

Он знал, что теперь она не скажет ничего, пока он чего–нибудь не скажет, и сохранял молчание. А они углублялись в лес все дальше и дальше. Еще час, еще один час. Машина шла очень медленно, потому что они ехали по земле, покрытой кочками.

Он чувствовал напряженную тишину леса, и он чувствовал близость Деллы. И на мгновение, которое заставило его задохнуться, он чувствовал, что уходит от того, что он собирался исполнить в этом лесу.

Это мгновение осталось позади.

Он сказал:

– Отлично. Прямо здесь.

Она остановила машину. Выключила радио.

– Выключи фары, – сказал он.

Она погасила фары. Он открыл дверь со своей стороны и вышел из машины. Лунный свет пробивался сквозь листву деревьев.

Делла тоже вышла из машины, огибая ее, чтобы подойти к нему. Ее тело двигалось ему навстречу в лунном свете. И когда она подошла, он взял ее за руки, отвел от машины, от дорожки. Он слышал звук ее дыхания, когда вел Деллу в гущу деревьев.

Он вел Деллу на звук плещущей воды. Неожиданно они ее увидели – среди камней, которые сверкали, словно кристаллы в темноте. Он опустился на землю, ощутил гладкую поверхность речного берега, ощутил, как Делла подходит к нему. Он ощутил приближение ее губ.

И отвернул от них лицо.

– Нет, – сказал он. Он сказал это нежно, почти заботливо, и тем не менее он знал, что у произнесенного слова была сила копья, входящего в нее.

Он ждал. Ему хотелось посмотреть на нее, ему хотелось видеть произведенное впечатление. Но это было лишь началом того, что он собрался с ней сделать.

А мысленно он говорил с Глэдден. Он сказал ей, что собирается исполнить то, что должен исполнить.

Делла несколько секунд хранила молчание и ждала. Наконец она сказала:

– Что тебя беспокоит?

– Ничего.

– Не похоже, чтобы ты был со мной.

– Нет.

– Ты плывешь по течению, – сказала она. – Я вижу, как ты плывешь по течению.

Она встала, повернувшись к нему спиной, но он знал, что происходит с ее лицом. Он мог почти что видеть, что происходит у нее внутри. Видеть волнение, пронзительный шок, агонию, которую она хотела скрыть от его глаз. Она пыталась повернуться, но не могла, потому что в конце концов это бы прорвалось и вышло наружу, взрываясь и шипя. Тело не слушалось Деллы, оно не желало показать ему ее лицо, и она сказала:

– Черт бы тебя побрал, ты – грязный сукин сын.

Он взглянул на нее только на мгновение, затем перевел глаза на ручей.

– Почему? – взорвалась она. – Почему? Почему?

Он пожал плечами.

– Ты скажешь мне почему, – всхлипнула она, ее голос звучал надтреснуто. – Лучше тебе сказать мне почему.

Именно так он все и планировал, и это сработало. Есть люди, которые имеют что–то против других людей и совершают убийства. Но результат убийства, раньше или позже, всегда бывает плохим. Нет ничего более тупого и нелепого, чем убийство, и есть нечто значительно более эффективное, нежели убийство. Это – самое ужасное из всего, что он мог ей сделать. Это – самое ужасное из всего, что любой мужчина может причинить любой женщине. Он отвергал ее, не объясняя своего отказа, наблюдая за ее барахтаньем и дрожью, за кипением ее рассудка, пытающегося постигнуть причины, тогда как причины эти превосходили ее понимание.

Он встал.

– Полагаю, это все.

– Ты не можешь так поступить, – сказала она. – Как ты можешь? Как ты мог сделать это? Это не по–людски. Так поступил бы дьявол. В конце концов, объясни причину, дай мне знать почему…

– Почему? – Он сделал руками легкий жест. – Пойди и спроси у деревьев. Они знают об этом столько же, сколько и я.

– Я в это не верю.

– Сожалею.

– Ты не сожалеешь. Если бы ты сожалел, ты бы сказал мне. Ты бы объяснил, что происходит у тебя в голове. Что у тебя за мысли? Что у тебя за чувства?

– Не знаю. – Он сказал это так, словно она спрашивала у него, который час. И потом добавил, уже отворачиваясь от нее: – Я не знаю об этом ничего, кроме того, что больше не хочу быть рядом с тобой ни минуты. Я хочу уйти.

И он пошел прочь. И пока он шел, круто поднимаясь и удаляясь от ручья, углубляясь в лес, он ничего не слышал позади – ничего, кроме звука воды, струящейся по камням.

И, увидев автомобиль, он пересек залитую лунным светом тропинку перед ним и направился вверх по холму, чтобы забраться достаточно высоко, увидеть главное шоссе и двинуться по направлению к нему.

Примерно часом позже, уже на шоссе, его подобрал грузовик и доставил прямо в Ланкастер. Он влез в такси и поехал на железнодорожную станцию, где купил билет до Филадельфии.

 

Глава 10

Открыв дверь, Харбин увидел сплошную темноту. Он произнес имя Бэйлока, потом позвал Доомера. Слабый свет просочился сверху, и он услыхал их голоса. Он зажег лампу, вынул носовой платок и стер следы дождя с лица. Он ждал, пока они спускались по ступеням.

Они спускались довольно медленно, глядя на Харбина так, словно никогда не видели его раньше. Оба оказались одеты, но их брюки были измяты, и он понял, что они спали в одежде. Они зашли в комнату и встали рядом друг с другом, глядя на него.

Харбин открыл рот. Но вместо слов комнату наполнили молчание и тревога. Он не знал, с чего начать.

Они ждали, пока он что–нибудь скажет.

Наконец он произнес:

– Где Глэдден?

Они заставили его ждать ответа. Он спросил снова, и тогда Доомер ответил:

– В Атлантик–Сити.

Харбин сунул в рот сигарету:

– По–моему, я приказал ей вернуться сюда.

– Она вернулась, – подтвердил Доомер. – Мы рассказали ей о тебе, и она вернулась в Атлантик–Сити.

Харбин стянул свою мокрую куртку и повесил ее на стул.

– Вы говорите об этом так, словно она отправилась за товаром.

– Прямо в точку, – сказал Бэйлок.

– Не врите. – Харбин быстро повернулся к ним, но сдержался и сказал себе, что дело следует вести по–другому. Его голос теперь был спокоен. – Что случилось с Глэдден?

– Говорим тебе, она вышла из дела, – сказал Бэйлок. – Упаковала свои вещички и уехала. Хочешь убедиться? Отправляйся в Атлантик–Сити.

Бэйлок сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда сложенный лист бумаги и вручил его Харбину.

– Вот адрес, который она нам дала. – Бэйлок глубоко вздохнул, и в этом вздохе послышался скрежет. – Что–нибудь еще?

– Я хочу, чтобы вы послушали то, что я скажу.

Он изучал их лица, чтобы уловить хотя бы признак доверия. Никаких признаков не было. Не было вообще ничего.

– Я хочу войти в дело снова, – сказал он.

– Ты не можешь, – ответил Бэйлок. – Ты вышел из доли. И теперь ничего не изменить.

– Я войду снова, – настаивал Харбин. – Я должен войти в долю, потому что, если я этого не сделаю, у вас есть хорошие шансы потерять все и попасть в руки копов. Так что либо кто–нибудь из вас проявит немного благоразумия и выслушает меня, либо вы вляпаетесь в большую лужу дерьма.

Бэйлок посмотрел на Доомера:

– Мне нравится, как он возвращается и принимается здесь распоряжаться.

– Я не распоряжаюсь, – возразил Харбин. – Все, что я могу сделать, – это рассказать вам, как складываются дела. Мы попали в беду. – Он дал им время осознать сказанное, дожидаясь, пока до них дойдет, а затем сообщил: – Нам нужно с этим разобраться.

Они принялись двигаться, не выбирая направления. Они уставились друг на друга, а потом на Харбина. Одно мгновение он был с ними и чувствовал то, что чувствуют они. Ему хотелось выложить им все, все, как оно происходило. Но он понимал, что правды они не поймут. Они не приняли ее в прошлый раз, и они не примут ее сейчас. Ему придется отбросить основную часть происшедшего, чтобы выдать им не больше того, что они смогут переварить.

Он сказал:

– За мною следят. Мне понадобилось четыре дня, чтобы это выяснить. И еще один день, чтобы оторваться от слежки. Но я понял, что этого недостаточно. Надо убираться отсюда.

Бэйлок издал еще один глубокий вздох:

– Будь осторожен, Нэт. У нас сегодня намного больше мозгов, чем в тот день, когда ты ушел. Мы занимались самообразованием и кое–чему научились. – Он усмехнулся в сторону Доомера: – Разве не так?

– Точно, – сказал Доомер. – Мы серьезно отнеслись к тому, что ты сказал, Нэт. Мы постарались, чтобы наши мозги работали лучше. Теперь мы стали умнее, и уже не такие нервные, как раньше.

– Старайтесь следовать этому пути. – Харбин умолял себя не злиться, сохранять хладнокровие. – У того особняка мы столкнулись с полицией. Когда они уезжали, я убедился, что их нет. Но один из них вернулся. Он проследил нас до Берлоги. И теперь, переодевшись в гражданское, он следит за мной.

Бэйлок ухмыльнулся и покачал головой:

– Ни фига. Если копы хотят тебя сцапать, они не следят за тобой. Они приходят и хватают тебя.

– Проблема в том, – отозвался Харбин, – что ему нужен не я. – Харбин позволил утихнуть страстям, дал установиться тишине. – Если вы не можете додуматься сами, я вам объясню. Этот человек следит за мной, но ему нужен не я. Ему нужны изумруды.

Бэйлок повернулся, остановился, повернулся снова и возвратился на место, где только что стоял. Доомер поднял руку и вытер свой длинный, тяжелый рот. Затем Бэйлок и Доомер уставились друг на друга, и это было все, на что они сейчас оказались способны.

Бэйлок произнес, тяжело дыша:

– Кто он? Кто этот подонок?

– Я не знаю. Все, что я знаю, – этот человек хочет изумруды. Он носит полицейскую форму, и единственный способ от него отделаться – это свалить отсюда подальше.

– Но может быть, – произнес Доомер, – он хочет только часть?

Харбин пожал плечами:

– Все они хотят лишь маленькую часть. Для начала. Потом они возвращаются и говорят, что им нужна еще одна маленькая часть. А потом возвращаются снова. – Он зажег сигарету, сделал несколько коротких затяжек и выдохнул дым одним большим облаком. – Что нам надо делать, так это быстро уносить отсюда ноги.

– Куда? – спросил Доомер.

Харбин посмотрел на него, словно тот задал ужасно глупый вопрос:

– Ты знаешь куда. В Атлантик–Сити.

– Ради Бога! – взвыл Доомер.

– Если она вышла из дела, она вышла из дела, – сказал Бэйлок.

– Нет, – ответил Харбин. – Мы поедем туда и заберем ее.

– Ответь мне на один вопрос, – взволнованно засопел Бэйлок. – На кой черт она нам нужна?

– Не она нам нужна, – признал Харбин. – Она нуждается в нас.

– Но почему? – Бэйлок все–таки хотел знать.

– Мы – организация. – Харбин знал, что не должен был говорить этого, и все, что ему теперь оставалось, – ждать, когда Бэйлок взорвется.

– Да? – зашумел Бэйлок. – Иисус Христос, отпусти нам в кредит хотя бы полфунта мозгов! Ты уходишь от дел и говоришь, что это конец, а теперь почти через неделю являешься снова, и мы опять организация, вот так. Мне не нравится, когда со мной так обращаются, и я не хочу видеть, что кто–то так поступает. Или черное, или» белое. Одно или другое.

– Я не стану спорить, – сказал Харбин. – Если ты хочешь разойтись, мы можем разойтись здесь и сейчас. С другой стороны, мы можем сохранить организацию. И если мы сохраняем ее, я остаюсь. Все мы остаемся. Остается и Глэдден.

Доомер поднял руку над бедром:

– Я – «за».

– Ты всегда «за». – Бэйлок осмотрел Доомера сверху вниз. Потом повернул лицо к Харбину. Он начал было говорить что–то, но потом закрыл рот, подошел к окну и стал смотреть на дождь.

Дождь шел очень сильно, омывая верхушки крыш солидными потоками серебряной воды. Бэйлок стоял, глядя на дождь и слушая его стук. Он сказал:

– Это, без сомнения, прекрасная ночь для того, чтобы ехать в Атлантик–Сити.

Харбин не ответил. Он начал было подниматься по лестнице, потом остановился и посмотрел на Доомера:

– Я намерен ехать. Надеюсь, вы приготовили документы.

Доомер вытащил бумажник, вынул оттуда водительское удостоверение, регистрационную карточку и карточку социального страхования и протянул их Харбину. Так же поступил Бэйлок. Харбин исследовал документы, убедился, что новые имена не слишком заезженные и не слишком похожи, а потом вернул карточки Бэйлоку и Доомеру.

Все трое поднялись наверх, чтобы упаковать сумки. Изумруды они спрятали в потрепанный чемодан, уложили остальной багаж и медленно двинулись из Берлоги, шагая под дождем.

«Шевроле» был запаркован в стоявшем поблизости частном гараже, который они снимали у одной пожилой пары, не имеющей своей машины и почти не общающейся с окружающим миром. Доомер хорошо поработал над автомобилем, так что теперь «шевроле» был темно–оранжевого цвета и с новыми номерами. Во всех отношениях он теперь выглядел как совершенно другая машина.

Харбин сел за руль, а Бэйлок расположился рядом с ним. Доомер устроился на заднем сиденье и, похоже, уснул еще до того, как они въехали на Делавэрский мост. На мосту было всего несколько машин. Когда они почти наполовину миновали его, Бэйлок принялся выражать недовольство:

– Для чего мы выкрасили его в оранжевый цвет? Из всех цветов, которые могли использовать, мы выбрали оранжевый. Ничего себе цвет для машины. Кто красит машины в оранжевый? И еще одно, – продолжал Бэйлок. – Зачем, во имя Христа, мы вообще взяли машину? Почему мы не могли поехать поездом?

– И повезти поездом изумруды. И тащиться в поезде со скоростью восемьдесят миль в час. И не иметь возможности покинуть его, если что–то пойдет не так. Если ты хочешь поговорить, то сначала думай, что сказать.

Автомобиль добрался до берега реки со стороны Нью–Джерси, и Харбин уплатил штату Нью–Джерси двадцать центов за пользование мостом. В Камдене дождь немного утих. Но когда они въезжали на Блэк–Хорз–Пайк, дождь припустил снова. Он становился все сильнее, настоящий ливень, с хорошей порцией ветра с Атлантики.

Харбин вел машину по мокрой черной дороге. Дождь хлестал прямо в лобовое стекло, и Харбину пришлось немного пригнуться, приблизив к стеклу лицо, чтобы видеть, что творится снаружи.

– Глэдден хорошо выглядит, – сказал Бэйлок.

– Что ты имеешь в виду?

– Ее лицо. У нее хорошее лицо. Приобрело немного цвета.

– Соленый воздух, – отозвался Харбин. – Это для всякого хорошо. Соленый воздух и солнце.

– Я не говорю о загаре. – Голос Бэйлока звучал очень проникновенно. – И как может соленый воздух подействовать на глаза? Я только взглянул на нее и сразу заметил, какие у нее глаза.

– Что не так с ее глазами?

– Ничего особенного. Ее глаза просто потрясающие. Никогда не видел у нее таких глаз. Полагаю, что это произошло с ними в Атлантик–Сити. Она очень беспокоилась насчет возвращения. Словно там осталось что–то, без чего она чувствует себя одинокой. Что–то вроде соленого воздуха. И солнца.

– Ну да, – неопределенно сказал Харбин.

– И потому, – продолжал Бэйлок, – я хочу спросить себя об одной вещи: какого черта мы это делаем – тащимся в Атлантик–Сити, чтобы увезти Глэдден с того места, где ей хочется быть?

Харбин не нашелся с ответом. Он целиком и полностью сосредоточился на дороге и на борьбе с атаками северо–восточного ветра и дождя.

– И ведь это риск, – неожиданно всхлипнул Бэйлок.

– Какой еще риск! – возразил Харбин. – Здесь нет никакого риска. Почему бы тебе не устроиться поудобнее и не вздремнуть?

– Кто может спать в такую погоду? Ты только посмотри на это чертову погоду.

– Она наладится.

Но погода становилась хуже и хуже, дождь припустил что есть мочи, ветер стал еще сильнее, и ему пришлось снизить скорость автомобиля до сорока, но даже на такой скорости управлять им было трудно.

– Даю руку на отсечение, – ныл Бэйлок, – что мы – единственная машина, которая заехала в эту ночь на Блэк–Хорз–Пайк.

– Для нас так безопаснее.

– Даже коты, – продолжал хныкать Бэйлок, – сидят дома в такую ночь.

Харбин уже собрался что–то ответить, но тут автомобиль наткнулся на препятствие на дороге и издал неприятный звук. Его стало бросать во все стороны, он п