Демон-любовник

Гудмэн Кэрол

Калли Макфей, обитательницу тихого университетского городка, преследуют сны о являющемся в ее спальню мужчине.

Возможно, это — просто видения женщины, посвятившей свою жизнь исследованиям темы «демонов-любовников» в поэзии и прозе?

А может быть, сны Калли — вовсе не сны? И к ней действительно приходит ночами тот, чья страсть способна преодолеть время и пространство?

Но… что же ей делать?

Изгнать демона-любовника из своей жизни и сердца?

Или сдаться на милость его всепоглощающей любви?..

 

Глава 1

— Доктор Макфэй, расскажите, как случилось, что вас заинтересовала сексуальная жизнь демонов-любовников?

Вопрос прозвучал довольно неприятно, особенно из уст седовласой матроны в жемчугах и розовом твидовом костюме от Шанель (винтажная модель, прикинула я, образца этак 1981), но я уже привыкла к подобным вопросам. После того как на свет вышла моя ставшая бестселлером книга «Сексуальная жизнь демонов-любовников» (название, которое я позаимствовала из моей же собственной диссертации «Демоны-любовники в готической литературе: вампиры, оборотни, инкубы»), мне довелось побывать на многих литературных семинарах, лекциях и, наконец, собеседованиях. Любопытно, что все присутствующие, как правило, реагировали на слово «секс» в названии. Правда, я сильно подозревала, что Элизабет Бук, декана факультета фольклора фейрвикского колледжа, скорее заинтересовало упоминание о демонах-любовниках.

Собственно говоря, инициатива собеседования принадлежала факультету фольклора. Колледж явно был тут ни при чем — Фейрвик, со своими тысячью шестьюстами студентами, ста двадцатью преподавателями на полной ставке и еще тридцатью — с частичной занятостью («Высокий процент преподавателей по отношению к студентам — предмет нашей особой гордости», — небрежно заметила чуть раньше доктор Бук), само собой, не входил в первую десятку университетов страны. Под пару ему был и сам Фейрвик — один из многих пригородов Нью-Йорка с населением, едва превышающим четыре тысячи человек, — в прошлом захолустная деревушка Кэтскилл, окруженная горами и тысячами акров девственных лесов. Изумительное местечко — если вы увлекаетесь ходьбой на снегоступах или лыжами. И настоящая медвежья берлога, если мы с вами похожи и ваше представление о счастье включает в себя шопинг у Барни, обед в новом ресторанчике Бобби Флэя и непременно шоу О’Кифа.

И не то чтобы меня осаждали предложениями. И все же… Тогда как большинство новоиспеченных докторов философии готовы были зубами и когтями драться за приличную работу, сама я — вероятно, из-за шума, которым сопровождалась публикация моей книги, — уже успела получить два предложения (от каких-то захолустных колледжей Среднего Запада, которые я тут же отправила в корзину). Вскоре после этого мною серьезно заинтересовался Университет Нью-Йорка, тот самый, который я в свое время окончила и куда твердо намерена была вернуться, поскольку не собиралась уезжать из Нью-Йорка. Правда, все это пока было, что называется, вилами по воде писано, так что о Фейрвике имело смысл серьезно подумать — хотя бы ради его факультета фольклора. Мало кто из колледжей мог похвастать наличием такого факультета, и, если честно, я была заинтригована политикой колледжа, объединившего на одном факультете такие дисциплины, как история, английский и антропология. Впрочем, это полностью соответствовало тому, что интересовало меня — сказки и готические романы, — не говоря уж о том, как меня порадовала возможность пообщаться с профессорами смежных дисциплин, которых интересовало что-то помимо моих лекций о вампирах. Правда, не все тут разделяли мою страсть. Профессор Фрэнк Дельмарко, преподававший американскую историю — крупный мужчина в простецкой джинсовой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими накачанные мышцы, — осведомился у меня, не приходило ли мне в голову, что публикацией очередной бульварной книжонки о вампирах я лишь потакаю низкому уровню современной культуры.

— Между прочим, мои лекции затрагивают творчество Байрона, Кольриджа и Бронте, профессор, — со снисходительной усмешкой, не уступавшей его собственной, отрезала я. — Так что насчет бульварных книжонок вы явно погорячились.

Я не стала упоминать, что на моих лекциях учащиеся смотрели отрывки из «Теней прошлого» и читали Энн Райс.

Я уже привыкла к тому, что академические снобы презрительно морщатся при одном упоминании о предмете, которым я занимаюсь. Поэтому когда, оставшись наедине с Элизабет Бук, я услышала тот же вопрос, то постаралась тщательно подбирать слова.

— Все свое детство я слушала шотландские сказки, которые рассказывали мне отец и мать, — начала было я, но декан Бук не дала мне договорить.

— Это они дали вам такое необычное имя, Калльек? — И повторила его, на этот раз правильно: — Калле-е.

— Мой отец был шотландцем, — объяснила я. — А мать просто любила кельтскую историю и культуру — до такой степени, что записалась в колледж Сент-Эндрю, где и познакомилась с моим отцом. Родители были археологами, увлекавшимися древними традициями кельтов, — отсюда и мое имя. Но друзья зовут меня Калли.

Я благоразумно умолчала о том, что родители погибли в авиакатастрофе, когда мне еще не было и семи, и что с тех самых пор меня растила жившая на Манхэттене тетушка Аделаида, так что мое детство прошло в Верхнем Уэст-Сайде.

— Я выросла на кельтских легендах, — продолжила я, излагая ту версию, которую озвучивала уже не меньше дюжины раз — в очерке, написанном по просьбе колледжа во время учебы в школе, а также в предисловии к моей книге.

Трогательная история о том, как сказки, которыми я заслушивалась в детстве, пробудили во мне любовь к фольклору и легендам, а те уже, в свою очередь, подтолкнули меня к изучению истоков появления фейри, фей, демонов и вампиров в романтической и готической литературе. Я рассказывала эту историю столько раз, что она уже мне самой стала казаться фальшивой. Но я-то ведь знала, что это чистая правда — вернее, была правдой, когда я только стала рассказывать ее; я действительно заинтересовалась этим, — как только поняла, что сказки, которые я ребенком слышала от родителей, существуют в реальном мире — во всяком случае, большая их часть. Мне удалось отыскать следы их в сборниках сказок и готической литературе — начиная с «Тайного сада» и «Принцессы и гоблина» и заканчивая «Джейн Эйр» и «Дракулой». Возможно, я надеялась, отыскав корни этих сказок, вернуться в детство, которое потеряла, когда погибли родители, и я была вынуждена переехать к тетушке; она добросовестно несла свой нелегкий крест, но была до ужаса чопорной, настоящий «сухарь в юбке». Однако вместо того чтобы постепенно оживать, сказки, которые рассказывали мне родители, мало-помалу словно таяли в моей памяти… как будто изнашивались со временем. Я превратилась в знающего специалиста, получила докторскую степень, моя теория даже была отмечена несколькими наградами, я написала книгу, сразу ставшую бестселлером (возможно, своим успехом обязанную повальным увлечением вампирами). Однако беда в том, что вдохновение, питавшее меня, куда-то исчезло: я силилась найти тему для следующей книги — и не могла.

Иной раз я гадала, случалось ли рассказчикам, чьи сказки я записывала — шаману у костра, женщине с прялкой, — ловить себя на том, что им осточертело пересказывать одно и то же десятки раз?

Не знаю. Но моя сказка сработала и на этот раз.

— Вы именно тот человек, которого мы ищем, — уверенно кивнула Элизабет Бук, когда мой рассказ подошел к концу.

Она что — предлагает мне работу?! Вот так, с ходу? В других университетах, куда меня приглашали на собеседование, обычно выжидали дней десять, перед тем как снова связаться со мной, и хотя я уже благополучно прошла два таких собеседования и меня не раз приглашали читать лекции в Нью-Йоркском университете, я до сих пор сомневалась, что они намерены предложить мне работу. Если декан Бук решительно настроена взять меня преподавателем, такой подход выглядел довольно забавным… хотя и слегка безрассудным.

— Это так лестно… — неуверенно начала я.

Декан Бук, наклонившись, обхватила колени руками.

— Конечно, вы получите немало предложений от других университетов — учитывая нынешний ажиотаж вокруг вампиров, это неизбежно, не так ли? Не удивлюсь, если наш Фейрвик будет выглядеть несколько бледно на фоне, скажем, Колумбийского университета, но я была бы рада, если бы вы серьезно отнеслись к нашему предложению. Фольклор в Фейрвике преподают со дня его основания, выпускниками нашего факультета были такие выдающиеся специалисты, как Мэтью Бриггс и Ангус Фрейзер. Мы весьма серьезно относимся к изучению старинных легенд и мифов…

Она помолчала — словно слишком взволнованная, чтобы говорить. Взгляд ее остановился на фотографии в рамке, стоявшей у нее на столе, губы ее дрогнули, и я вдруг испугалась, что она расплачется. Но нет — она лишь судорожно стиснула руки, так что побелели костяшки пальцев, и поджала и без того тонкие губы.

— И я уверена, что, приняв наше предложение, вы найдете вдохновение, в котором так нуждаетесь.

На губах ее мелькнула многозначительная улыбка, подсказавшая мне, что мои тщетные усилия найти тему для второй книги не были для нее тайной. Не знаю как, но Элизабет, безусловно, догадывалась, что сказки, еще недавно такие живые и яркие, стали казаться мне скучными до зубовного скрежета. «Какая чушь, откуда ей знать?» — одернула я себя. Декан между тем вернулась к более прозаической теме.

— Вечером состоится заседание руководства колледжа. Вы — последняя из претендентов на место преподавателя. И самая достойная из всех — только это строго между нами, хорошо? Завтра утром мы вам позвоним. Вы ведь остановились в гостинице «Харт-Брейк», верно?

— Да, — промямлила я. При одном упоминании приторно-слащавого названия меня слегка передернуло — тоже мне имечко для гостиницы класса «Постель и завтрак»! — Хозяйка была так добра…

— Диана Харт — одна из наших друзей, — перебила меня декан. — Кстати, тесная дружба между горожанами и преподавателями — одно из преимуществ Фейрвика. Мы тут живем как одна большая семья.

— Как это мило…

Я понятия не имела, что на это сказать. Никто из представителей других колледжей, не говоря уже о нью-йоркском, имевшем полное права похвастаться соседством с Манхэттеном, не счел нужным упоминать об удобствах, связанных с расположением рядом с городом.

— Весьма признательна, что сочли возможным уделить мне время. У вас прекрасный колледж — любой сочтет за честь преподавать в нем.

Декан Бук, склонив голову на плечо, окинула меня задумчивым взглядом: наверное, это прозвучало слегка двусмысленно, — но потом она с улыбкой протянула мне руку. Рукопожатие ее оказалось по-мужски крепким — вероятно, под розовым костюмом от Шанель скрывалось сердце «железной леди», решила я.

Шагая через кампус, мимо оплетенного плющом здания библиотеки готической литературы, и слушая, как шепчутся над головой вековые деревья, я гадала, смогу ли тут жить. В отличие от кампуса городок выглядел до ужаса убогим и грязным. Блага цивилизации тут были представлены парочкой пиццерий, китайским ресторанчиком, где торговали навынос, и еще одним, греческим. Из магазинов я обнаружила парочку винтажных бутиков на Мейн-стрит да торговую галерею в двух шагах от автострады. Добравшись до окраины кампуса, я остановилась, чтобы полюбоваться этим зрелищем, — впрочем, отсюда город выглядел весьма сносно, а за ним вставали поросшие лесом горы, которые осенью, вероятно, поражали красотой, но в ноябре казались голыми и дрожащими под своими снеговыми шапками.

Должна честно признать, что мое сердце принадлежало Нью-Йорку, — в этом я была солидарна с Полом, моим бойфрендом, с которым мы были близки все последние шесть лет. Мы познакомились, когда учились на втором курсе в Нью-Йоркском университете. И хотя Пол был родом из Коннектикута, он любил Нью-Йорк столь же страстно, как и я, и мы решили, что когда-нибудь будем жить тут вместе. Даже когда его не взяли в аспирантуру, Пол настоял, чтобы я отправилась в Колумбийский университет, пока сам он продолжит учебу в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Мы рассчитывали, что, защитив диссертацию по экономике и получив степень доктора, он попробует осесть в Нью-Йорке, чтобы устроиться на работу в одну из городских школ. Держу пари, Пол посоветовал бы мне набраться терпения и подождать приглашения от Нью-Йоркского университета.

Но, предположим, его так и не последует… хватит ли у меня решимости отказаться от места в Фейрвике? Самым разумным было бы потянуть с ответом. До утра еще оставалось время подумать, как это сделать потактичнее.

Оставив позади высокие кованые ворота колледжа, я двинулась по дороге, ведущей к гостинице «Харт-Брейк». Даже на таком расстоянии голубое, в викторианском стиле, здание с развевающимися на веру флагами и бесчисленными цветочными горшками на окнах сразу бросалось в глаза. По другую сторону дороги нескончаемым рядом выстроились высоченные сосны — так сказать, форпост огромного, охраняемого государством леса. Заметив под ногами извилистую тропинку, я какое-то мгновение помедлила, вглядываясь в густую чащу. Даже сейчас, когда на небе сияло солнце, там, под деревьями, сгущался мрак. Дикий виноград, оплетая деревья, свивался причудливыми клубками самой диковинной формы. Просто идеальное место для начала сказки — опушка темного леса, хмыкнула я. Может, поэтому декан Бук намекнула, что возможность жить в подобном месте вернет мне вдохновение? Эти леса кажутся населенными сказочными феями и демонами. Я попыталась рассмеяться… и не смогла. Налетевший порыв ветра колыхнул деревья — в лицо мне пахнуло ароматом сосновой хвои, сырой земли и чем-то сладким… может, медом? Сделав несколько шагов по тропинке, я убедилась, что под деревьями расстилается сплошной ковер из каких-то белых и желтых цветов. Зажмурившись от удовольствия, я вздохнула полной грудью. Ветерок закружился вокруг меня, словно преданный пес, — игриво дунул сзади мне в шею, подергал за концы длинных рыжих волос… я могла бы поклясться, что он незаметно подталкивает меня к лесу.

Я неуверенно шагнула вперед и вместо асфальта почувствовала под ногами мягкую землю. Каблуки моих туфель тут же утонули в грязи. Не самая удобная обувь для прогулки по лесу, уныло подумала я. Пожалуй, стоит переобуться в кроссовки.

Я уже повернулась, чтобы уйти… и тут увидела дом. Он прятался за разросшейся живой изгородью, так что с дороги его было не видно. Но даже не будь ее, этот дом было бы трудно разглядеть — настолько он сливался с окрестностями. Построенный в стиле королевы Анны, дом был обшит досками, выкрашенными в рыжевато-коричневый цвет, — кое-где краска отслаивалась кусками, отчего издалека он смахивал на пятнистого оленя. Покатая крыша, сплошь заросшая мхом, щеголяла остроконечными декоративными карнизами, сбоку красовалась кокетливая башенка, выкрашенная в зеленый цвет. Окружавшие крылечко кусты и буйно разросшийся дикий виноград придавали дому сходство с яйцом, лежащим в гнезде какой-то диковинной птицы. Я подошла поближе и заметила, как ветерок шевельнул оплетавшую дверь ветку винограда: она, как живая, приветливо махала мне зеленой ладошкой, словно уговаривая войти.

Я огляделась по сторонам, ища глазами здешних обитателей. Вокруг не было ни души, окна были закрыты ставнями, а на ступенях крыльца лежала пушистая зеленоватая пыль, по которой, казалась, не ступала ничья нога.

Такой чудесный дом — и выглядит заброшенным, огорчилась я. Ветерок печально вздохнул, полностью соглашаясь со мной. Подойдя поближе, я залюбовалась жимолостью, красиво оплетавшей изящный резной карниз. На фронтоне над дверью красовалось вырезанное из дерева человеческое лицо — вероятно, языческий бог леса, решила я, заметив веночек из сосновых шишек, которым была увенчана его взъерошенная шевелюра. То же лицо украшало и фрамугу небольшого окошка над входной дверью.

Я вдруг с удивлением обнаружила, что незаметно для себя поднялась на крыльцо и стою перед дверью, уже взявшись рукой за бронзовый молоток, которому неведомый кузнец придал сходство с двурогим козлом. Господи, о чем я только думаю? Даже если тут никто не живет, все равно этот дом является частной собственностью!

Я повернулась, чтобы уйти. Налетевший откуда-то ветер, дунув, поднял со ступенек пыль, взвихрив ее бурунчиками вокруг моих ног. Я поспешно сбежала по ступенькам, стонавшим под высокими каблуками моих туфель. Виноградные плети, обвивавшие крыльцо, трещали и ломались. Не успела моя нога коснуться земли, как одна из них обвилась вокруг моей руки — от неожиданности я споткнулась и едва не упала. Тем не менее, каким-то чудом удержавшись на ногах, я бегом бросилась по дорожке и перешла на шаг, только когда мои ноги стали скользить по мху, пробивавшемуся в щелях между плитами. Когда разросшаяся изгородь осталась позади, я обернулась, чтобы бросить последний взгляд на дом. Испустив печальный вздох, ветер стих, только дощатые стены дома глухо застонали, словно не желая со мной расставаться, и снова наступила тишина — застыв, дом как будто смотрел мне вслед.

 

Глава 2

— Кому принадлежит тот дом через дорогу? — чуть позже спросила я.

Мы с Дианой Харт пили на крыльце чай. Диана, высокая веснушчатая дама лет пятидесяти с небольшим, качалась в качалке.

— Какой дом? — спросила она.

Большие карие глаза ее округлились. Каштановые волосы Дианы были так туго стянуты на затылке, что глаза казались огромными.

Я махнула рукой в ту сторону, хотя и знала, что отсюда дом не виден.

— Тот, за разросшейся живой изгородью. Очаровательный дом в стиле королевы Анны, с зеленой крышей. Крыльцо все заросло жимолостью, а над входной дверью забавное резное изображение фавна.

— Вы подходили к двери?!

Диана так резко поставила на блюдце чашку из тончайшего китайского фарфора, что чай выплеснулся через край.

— Но дом выглядит заброшенным, — попыталась объяснить я.

— О да, там уже больше двадцати лет никто не живет. С тех пор как умерла племянница Дэлии Ла Мотт.

— Дэлии Ла Мотт? Писательницы? — удивилась я.

— О, так вы о ней слышали?

Диана бросила в чашку сахар. Я могла бы поклясться: она положила две полные ложки, — но, с другой стороны, с зубами у нее, похоже, проблем не было. Диана была сладкоежкой — тому свидетельством были стоявшие на столе обсыпанный марципаном торт и вазочка с шоколадным печеньем.

— Честно говоря, я думала, ее романы давно вышли из моды.

Тут Диана была права. Перу Дэлии Ла Мотт принадлежало полдюжины любовных романов наподобие тех, в которых юная девушка, оставшись сиротой, падает в объятия властного героя-любовника с байронической внешностью, а тот запирает ее в башне средневекового замка, где она стойко пресекает все его попытки соблазнить ее, — и так до тех пор, пока он, став другим человеком, не ведет ее к алтарю. В ее романах чувствовалось сильное влияние Анны Радкдифф и сестер Бронте.

— Я слышала, что Дэлия Ла Мотт жила в Нью-Йорке, но понятия не имела, что у нее был дом в здешних местах.

— Дэлия была дочерью Сайласа Ла Мотта, составившего себе состояние на экспорте чая с Дальнего Востока. Он построил этот дом в 1893 году для жены и дочери и посадил везде японскую жимолость, потому что жена обожала ее аромат. К несчастью, Юджиния, жена Сайласа, умерла всего через пару месяцев после того, как они переехали в этот дом, а вслед за ней последовал и сам Сайлас. Дэлия много лет жила там одна — писала свои романы. Она умерла в 1934 году, а дом оставила племяннице, Матильде Линдквист. Та тоже жила в нем отшельницей вплоть до своей смерти в 1990 году.

— Матильда не была замужем?

— О нет! — Диана, заметив, что расплескала чай, поспешно промокнула лужицу салфеткой с вышитыми на ней сердечками в окружении цветов. — Матильда была очень милой, но слегка ребячливой женщиной. И у нее полностью отсутствовало воображение. Словом, она была как раз такой, чтобы жить в «Доме с жимолостью».

— То есть? — удивилась я.

— Ну, видите ли, люди, у которых избыток воображения, боятся жить в одиночестве, да еще на краю леса.

Диана налила себе вторую чашку чаю и бросила на меня вопросительный взгляд.

Я решила, что вторая чашка чая мне тоже не повредит — хотя до сих пор всегда предпочитала кофе.

— Но Дэлия Ла Мотт тем не менее жила там одна, — хмыкнула я. — И ее трудно заподозрить в отсутствии воображения.

— Да, — согласилась Диана, — но Дэлии нравилось себя пугать. Она говорила, что таким образом черпает идеи для своих книг.

— Хм… интересная мысль, — пробормотала я. — Мне очень понравился дом. Не знаете, кто его теперешний владелец?

— Какой-то их дальний родственник из Рочестера. Он оставил ключи Дори Брауни, владелице риелторского агентства, — она присматривает за домом, а время от времени показывает его желающим. Кстати, в прошлом году его едва не купили — очаровательная парочка геев. Приехали из города, посмотрели дом и пришли в полный восторг. А потом передумали — жаль, он бы идеально им подошел.

— Стало быть, если я попрошу, Дори Брауни согласится мне его показать?

Диана удивленно захлопала глазами.

— Вы собираетесь его купить?

Я уже открыла было рот, чтобы сказать «нет», но вдруг передумала. В общем-то, мною действительно двигало обычное любопытство, однако если я признаюсь, Диана скорее всего предупредит Дори и та откажется показать мне дом.

— Ну, надо же мне где-то жить, если я буду тут преподавать. А крохотные съемные квартирки мне уже поперек горла стоят.

Тут я не покривила душой. Моя нынешняя студия в Инвуде по размерам напоминала чулан.

Диана бросила на меня проницательный взгляд. На какой-то миг я испугалась, что она что-то заподозрила. Но, как выяснилось, напрасно.

— Не уверена, что дом вам подойдет, — пробормотала она, — но вот то, что вы ему подходите, это точно.

Напившись чаю, я поняла, что для ежедневной пробежки слишком объелась; с другой стороны, лишние калории, которые я набрала (спасибо торту!), требовалось срочно сжечь, так что прогулка мне не повредит. Я спустилась к Мэйн-стрит вдоль выстроившихся вдоль дороги викторианских домишек — часть их была любовно отреставрирована и выглядела так же кокетливо, как и гостиница «Харт-Брейк», остальные пребывали в разной степени запустения. По мере приближения к Мэйн-стрит дома становились все выше, но при этом выглядели все более обшарпанными. Вероятно, расцвет Фейрвика пришелся на конец XIX — начало XX века. Впрочем, даже сейчас он сохранил остатки былой элегантности. Посреди зеленеющего парка, над которым явно потрудился хороший ландшафтный дизайнер, возвышалось здание библиотеки.

Сама Мэйн-стрит выглядела на редкость безотрадно. Половина магазинов пустовала. Судя по всему, процветал только тату-салон (явление, достаточно обычное для университетских городков, — читая лекции, я замечала подобное не раз), один крупный супермаркет да еще кофейня под названием «Обитель фей». Я попросила латте, купила «Нью-Йорктаймс», потом взяла еще сандвич — на случай если проголодаюсь, хотя после Дианиного торта это было маловероятно.

Возвращаясь в отель, я миновала риелторское агентство «Брауни». У входа висел список выставленных на продажу домов. Просмотрев его, я с удивлением обнаружила, что недвижимость здесь даже еще дешевле, чем я ожидала. Прелестный викторианский дом с пятью спальнями в Фейрвике стоил примерно столько же, сколько однокомнатная квартирка на Манхэттене. И я невольно задумалась, сколько запросят за «Дом с жимолостью».

Стало моросить, и я машинально ускорила шаг. К тому времени, когда я добралась до гостиницы, дождь еще не разошелся в полную силу, и я, перебежав через дорогу, сквозь прореху в изгороди принялась разглядывать очаровавший меня дом. Лицо на фронтоне, казалось, смотрит прямо на меня. Капли дождя, струившиеся по его щекам, до ужаса смахивали на слезы. Внезапно дождь хлынул как из ведра, и я припустила к дому. Взлетев на крыльцо, я остановилась и отряхнулась, как мокрая собака, не желая оставлять лужи на связанных крючком домотканых ковриках, которыми Диана застилала полы. Деревянная ступенька у меня за спиной слабо скрипнула. Я резко обернулась: как ни странно, на крыльце не было ни души — только дождь, настолько сильный, что, казалось, между мною и улицей повисла толстая серая штора, которую яростно дергал и тряс ветер. На какое-то мгновение сквозь пелену дождя мелькнуло лицо — странно знакомое, только где я могла его видеть? Не дав мне времени вспомнить, оно исчезло, словно смытое потоками воды. Только тогда я сообразила, где я его видела, — это лицо было вырезано на фронтоне «Дома с жимолостью».

Эффект остаточного изображения, твердила я себе, лежа на слишком мягкой для меня кровати и прислушиваясь к дождю, который весь вечер лил не переставая. Я так долго разглядывала ту маску — ничего удивительного, что потом она померещилась мне в струях воды. В конце концов, лицо обычно запоминается лучше всего. Тем более такое лицо — широко расставленные темные глаза, брови вразлет, высокие скулы, орлиный нос и полные губы. Как правило, подобные лица намертво врезается в память. Даже много часов спустя, стоило мне закрыть глаза, как оно вновь вставало передо мной.

Я с трудом разлепила глаза. Меня клонило в сон, но мы с Полом условились, что я позвоню ему около девяти; учитывая разницу во времени, мне нужно было продержаться до полуночи. В конце концов, я позвонила без четверти двенадцать, решив: а вдруг он вернется пораньше. Так оно и случилось.

— Привет! — сказал он. — Как собеседование?

— По-моему, хорошо. Думаю, они меня возьмут.

— Правда? Что, вот так сразу? Как-то необычно.

Мне показалось, я услышала нотку ревности; то же самое было, когда мне предложили место в Колумбийском университете, а ему нет, и еще когда издательство предложило напечатать мою диссертацию — почти сразу же после того, как его собственная не прошла рецензию.

— И что ты им скажешь, если предложат?

— Не знаю. Пока не представляю, как смогу тут жить… да и глупо уезжать из города, если ты рассчитываешь на следующий год искать себе там работу. Наверное, лучше отказаться.

— Хм… может, лучше потянуть время, пока не получишь предложение получше? Кстати, это далеко от города? Всего пара часов? Ну, так я смог бы выбираться к тебе на выходные.

— Не два, а все три, да еще по горным дорогам, — перебила я. — Жуткая глухомань. А живу я в гостинице под названием «Харт-Брейк». — Я произнесла это по буквам, и Пол рассмеялся в трубку. — Кстати, я тут набрела на одно место, которое местные называют «Дом с жимолостью»…

— Постой, дай-ка попробую угадать… наверное, там на лужайке повсюду игрушечные коровы, а местный бар носит гордое название «Капля росы», да?

— Не коровы, олени, — зевая, пробормотала я.

— Да, могу представить! Жуткое местечко! Держу пари, зимой там в трубах замерзает вода. И все-таки советую не сжигать за собой мосты — успеешь это сделать, когда получишь приглашение из Нью-Йоркского универа. Думаю, ты сможешь потянуть время.

Мы еще немного поговорили и распрощались. Не успела я повесить трубку, как меня захлестнуло уныние, такое же непривычное для меня, как влажный воздух, просачивающийся в комнату через открытое окно. Вероятно, виной тому была разлука и неуверенность в том, что готовит нам будущее: ни я, ни Пол не знали, сможем ли мы быть вместе всегда или лишь во время каникул. С другой стороны, мы ведь оба заранее знали, что так будет. Недаром мы еще на последнем курсе поклялись, что никогда не поставим друг друга перед выбором: карьера или совместная жизнь. В конце концов, мы с Полом справлялись лучше, чем большинство наших друзей, и к тому же вероятность того, что уже на следующий год мы будем вместе, была достаточно велика. В этом смысле логичнее было бы подождать, когда придет предложение из Нью-Йоркского университета. Если утром декан Бук предложит мне остаться в Фейрвике, я скажу, что подумаю, после чего позвоню этим тугодумам в Нью-Йорк — сообщу, что мне предлагают другую работу. Может, это их немного подстегнет.

Итак, решение принято. Словно гора свалилась у меня с плеч — можно было с легким сердцем лечь спать. Уже засыпая, я лениво подумала, что надо бы встать и закрыть окно, иначе утром на полу будет лужа… но встать уже не было сил.

Я не могла пошевелиться. Я понимала, что должна встать и закрыть окно… но была не в состоянии сдвинуться с места. Какая-то тяжесть, навалившись на грудь, пригвоздила меня к кровати, глубоко вдавив в матрас, так что я оказалась в ловушке. Я не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Даже веки у меня налились свинцом, но тут по глазам ударил свет, и я неимоверным усилием попыталась их открыть.

Свет?!

Дождь прекратился. Вместо сырого воздуха в открытое окно комнаты тихо лился лунный свет. Он-то и придавил меня к кровати. Я могла видеть, как он пробивается сквозь ветки сосен, словно серебряные стрелы; за ним, будто скрюченные пальцы, тянулись тени, которые отбрасывали дрожащие на ветру ветки. Мне вдруг показалось, что они трясутся от нетерпения, стараясь схватить меня. Мне вдруг вспомнились заросли деревьев и кустов, окружавшие «Дом с жимолостью», и у меня возникло на редкость неприятное ощущение, что свечение исходит оттуда. Во всем этом чувствовалось нечто странное, но я слишком устала, чтобы ломать себе над этим голову. Лунный свет был настолько ярок, что я была не в состоянии держать глаза открытыми. Зевнув, я зажмурилась… и увидела это. Лицо человека из дома напротив, поджидавшего меня. Неимоверным усилием я заставила себя открыть глаза — он по-прежнему был там… парил в воздухе, разглядывая меня. Лицо его оставалось в тени, лунный свет стекал по спине, словно сверкающий серебряный плащ. Вот он слегка повернул голову — мне удалось разглядеть высокую скулу, спадавшую на бровь прядь волос и часть плеча. Казалось, его лицо обретает форму только в тех местах, где его касается лунный свет. Ощущение было такое, что этот человек состоит из теней, а лунный свет — резец в руке умелого скульптора, каждый удар которого придает ему форму и… и вес.

Вот из темноты выступило ребро, и я вдруг почувствовала, как его грудь прижимается к моей груди… серебряный луч очертил бедро — и оно вжалось в мой живот; выхватил из темноты длинную мускулистую ногу — и она вытянулось вдоль моей ноги.

Я сдавленно ахнула — точнее, попыталась это сделать. Я приоткрыла рот, но у меня захватило дух из-за тяжести, навалившейся мне на грудь. Губы мужчины приоткрылись, и он впился в мой рот. Мои легкие, казалось, разорвутся под тяжестью его тела. Я попыталась судорожно вдохнуть и внезапно почувствовала, как его тело, холодное точно мрамор, вдруг обрело жар живой плоти. Живой, подвижной плоти. Я чувствовала, как мерно вздымается и опускается его грудь, как его бедра вжимаются в меня, как его ноги раздвигают мои… Он сделал глубокий вдох, и я ощутила, как тело его закаменело. Всей своей тяжестью он навалился на меня сверху, и его дыхание ворвалось в мои легкие, точно так же как сам он ворвался в меня. Он накатывался на меня как волна — волна лунного света, которая волокла меня за собой по камням, затягивая в глубину, на самое дно, а потом, нахлынув, отступала, выкидывая меня на берег, и так раз за разом… снова и снова. Наши тела содрогались в мерном ритме волн, пока я не потеряла всякое представление о том, где кончается он и где начинаюсь я; в ушах у меня шумел прибой, и так было до тех пор, пока последняя волна, приподняв мое тело, не выкинула меня на берег…

Я лежала, вся в поту, задыхаясь и хватая воздух пересохшими губами, а подо мной на постели серебряной лужицей растелился лунный свет.

 

Глава 3

На следующее утро я проснулась, ощущая блаженно ноющие мышцы, как бывает обычно после ночи по-настоящему хорошего секса, однако блаженство моментально сменилось стыдом, стоило мне только сообразить, что секс имел место исключительно в моем воображении. Собственно, по-другому и быть не могло, твердила я себе. И каким бы реальным он ни казался — я даже сейчас чувствовала, как лунный свет всей своей тяжестью давит мне на грудь, — это был всего лишь сон, другого объяснения у меня не было. Так сказать, результат долгого воздержания. Слава Богу, через пару недель я буду уже в Калифорнии, где меня ждет Пол.

А пока необходимо срочно что-то делать, чтобы хоть как-то разогнать туман, стоявший у меня в голове, напомнила я себе. Скоро позвонит декан Бук — нужно придумать, что ей сказать, если она предложит мне место преподавателя. Плюс ко всему мне перед отъездом еще хотелось заглянуть в «Дом с жимолостью». К счастью, как выяснилось, я все-таки не всю ночь напролет видела сны, потому что посреди ночи мне вдруг в голову пришла идея эссе, посвященного творчеству Дэлии Ла Мотт… кстати, из этого могло бы выйти не эссе, а даже нечто большее. Я вдруг вспомнила, как что-то нацарапала в блокноте, который по давней привычке всегда оставляла возле постели, и протянула к нему руку.

«Граница проходит в “Доме с жимолостью”», — было написано крупными буквами поперек листа. Оставалось только вспомнить, что все это значит.

Я решила, что пробежка поможет мне проветрить мозги. В моем сне погода исправилась — как выяснилось, это мне не приснилось. Через открытое окно в комнату вливался прогретый солнцем воздух — точно так же как накануне ночью лунный свет. Я отдернула шторы — на чисто умытом небе ослепительно сияло солнце. На живой изгороди еще поблескивали капли дождя. Темно-зеленую листву кое-где украшали ярко-розовые и густо-алые мазки — крупные трубчатые цветы смахивали на какую-то экзотическую разновидность жимолости. Странно, но возле моего окна веток не было — ни веток, ни вообще ничего, что могло бы объяснить причудливую игру теней, которую я заметила ночью. Должно быть, это все-таки был сон, решила я.

Стряхнув с себя наваждение, я натянула футболку и влезла в кроссовки. Потом вышла на крыльцо и спустилась, стараясь, чтобы не скрипнула ни одна ступенька, хотя и знала, что в отеле, кроме меня, других постояльцев нет. Наверное, Диана сейчас готовит завтрак, подумала я, но в кухне было тихо. Я бросила взгляд на часы: 06:15. Завтрак в гостинице подавали в половине девятого — стало быть, у меня куча времени. Успею пробежаться и даже принять душ.

Потягиваясь, я гадала, какой маршрут выбрать для пробежки. Наверное, логичнее было бы направиться в сторону кампуса, но у меня не было ни малейшего желания столкнуться нос к носу с деканом Бук. Бегать трусцой по городским улицам тоскливо — то и дело приходится останавливаться на светофорах, пережидая поток машин. Дома я бегала в парке — многочисленные тропинки для любителей бега трусцой гораздо больше устраивали меня, чем асфальтовые тротуары.

Кстати, а ведь тут есть очень подходящая тропинка, спохватилась я; тропинка эта, огибая «Дом с жимолостью», сворачивала в лес. Конечно, я понятия не имела, куда она ведет, но поскольку лес тянется на многие мили, значит, и тропинка, возможно, тоже, решила я. Заодно и проверю, действительно ли эти леса могут стать источником вдохновения, как думает декан Бук.

Я перебежала на другую сторону улицы и, заметив тропинку, слегка замедлила шаги, чтобы дать глазам возможность привыкнуть к полумраку леса. Впрочем, даже после этого я старалась бежать помедленнее — местность мне была незнакома, и мне совсем не улыбалось споткнуться о корень или выколоть глаз острым суком. Однако ни корней, ни суков не наблюдалось — земля мягко пружинила под ногами, словно я бежала по болоту. Я заметила, что тропинка сворачивает на север. Если карта, которую я разглядывала вчера, не врет, это и есть та тропинка, что огибает кампус. По моим расчетам, дватиминутной пробежки мне должно было хватить за глаза: десять минут в одну сторону, еще десять — обратно, это около двух миль, прикинула я, решив, что последнюю милю пройду шагом, чтобы немного остыть.

Какое-то время я бежала, перебирая в голове различные варианты, как повежливее уклониться от прямого ответа на вопрос, согласна ли я работать в Фейрвике. А потом эти мысли словно выдуло у меня из головы — я с наслаждением вздохнула и почувствовала, как чистейший горный воздух омывает мои легкие. Земля под ногами казалась восхитительно мягкой. Постепенно я ускорила бег — кровь с каждой минутой все быстрее бежала по жилам, и я уже нисколечко не жалела, что встала на рассвете. Замечательное место для пробежки! А если я поселюсь «Доме с жимолостью», то смогу бегать тут каждое утро, ведь тропинка начинается у самых дверей!

Чушь! Я не собираюсь жить в «Доме с жимолостью», одернула я себя. Что за мысли? Даже если я соглашусь остаться в фейрвике, на что мне одной огромный старый дом?

Хотя… наверное, было бы здорово занять целую комнату под книги и… и обувь. Учитывая, что передо мной каждый год вставал нелегкий выбор, что из всего этого отправить на склад.

Мысль остаться тут только ради того, чтобы раз и навсегда решить эту проблему, заставила меня расхохотаться. Лес, точно ожидавшийся этого, подхватил мой смех и откликнулся звонким эхом. Теперь я бежала, едва не задевая головой низко нависшие ветви деревьев. Впрочем, это были не деревья, а скорее слишком сильно разросшиеся кусты, густой колоннадой вытянувшиеся вдоль тропинки, — смыкаясь у меня над головой, они образовывали что-то наподобие арки. Ветви дикого винограда, оплетавшие их, смахивали на темно-зеленый шатер, а белые и желтые цветы пахли…

Я вдохнула полной грудью…восхитительно!

Кусты жимолости и виноградные лозы, некогда посаженные Сайласом Ла Моттом возле дома, разрослись на добрую милю, захватив даже часть леса. Должно быть, и сам дом от подвала до чердака пропитался этим ароматом. А по ночам легкий ветерок, вливаясь в открытые окна, приносит с собой запах цветущей жимолости.

Я попыталась представить себе спальню, залитую лунным светом и ароматом жимолости, и вдруг поймала себя на том, что невольно вспомнила приснившийся мне накануне сон: черные тени ветвей, шевелящиеся на полу в лужицах лунного света, и мужчину, словно сотканного из теней; мужчину, который занимался со мной любовью так, точно…

Ну конечно, спохватилась я, демон-любовник. Они ведь обычно являются именно во сне, в ночном кошмаре! Хотя то, что произошло со мной прошлой ночью, назвать кошмаром язык не поворачивается.

Господи, сколько раз я писала о них в последние годы! Неудивительно, что теперь один из них явился мне во сне. Но раньше-то ничего подобного не было. Тогда почему именно сейчас? Неужели то, что декан Бук говорила о здешних местах, — правда? Да, прилив вдохновения не заставил себя ждать…

Нет. Во всем виноват дом. «Дом с жимолостью». Давно заброшенный, утопающий в кустах жимолости и зарослях винограда, с вырезанным над дверью красивым мужским лицом. Я так долго разглядывала дом, что потом мне померещилось это лицо в струях дождя… а ночью он явился мне во сне. Я задумалась… точно! Тогда, во сне, мне показалось, что лунный свет струится в комнату откуда-то с противоположной стороны улицы. Этот дом словно преследует меня. Впрочем, почему нет? В готических романах дома, как правило, обладают собственным характером — замок Отранто, например, Торнфилд-Холл, Мендерли — частенько героине достаточно лишь переступить его порог, чтобы это потянуло за собой целую цепь невероятных событий.

Мне внезапно вспомнилась строчка из романа «Человек с тысячью лиц» Джозефа Кэмпбелла: «… только переступив эту грань… человек, живой или мертвый, достигает нового уровня познания».

Так вот к чему относится запись, которую я ночью сделала в своем блокноте! Порталом, миновав который героиня готического романа оказывается на пороге приключения, был дверной проем, а вовсе не лес! Логично, если вспомнить женщин, которые прожили всю свою жизнь в одном доме, и в первую очередь Эмили Дикинсон и Дэлию Ла Мотт, для которых дом был всем. Интересно было бы написать о влиянии «Дома с жимолостью» на личность Дэлии Ла Мотт.

Обдумывая эту мысль, я незаметно для себя побежала быстрее. Мои ноги едва касались земли. Я назову свою книгу «Дом мечты»…

Бац!

Я вдруг почувствовала, как мои ноги оторвались от земли, а мгновением позже с размаху шлепнулась на землю, прямо лицом в грязь. Удар был такой силы, что из меня едва не вышибло. Я хватала губами воздух, но земля с такой силой давила мне грудь, что я не могла вздохнуть. У меня было смутное ощущение, что земля внезапно вздыбилась у меня под ногами, чтобы ударить по лицу. Она сдавила грудь, забилась в рот, в нос… меня как будто затягивало в черную полынью. Уже теряя сознание, я судорожно скребла пальцами теплую влажную землю, чувствуя, что тону…

Должно быть, на какой-то миг я отключилась. Я чувствовала, как угасает мое сознание. Потом вдруг вспышка… я как будто всплыла на поверхность и увидела перед собой его лицо. Оно вновь вынырнуло из темноты — лицо человека, который прошлой ночью вместе с лунным светом пробрался в мою комнату, теперь я могла различить его черты, но не потому, что тут было светлее (на самом деле там, где он был, царил мрак), — просто теперь я смогла увидеть его целиком. Он как будто рос, его фигура становилась более плотной. И тут он вдруг улыбнулся, словно благодаря меня за понимание. Безупречной формы губы вдруг казались совсем рядом с моими. Я почувствовала их прикосновение, а мгновением позже он вдруг резко выдохнул прямо мне в рот.

Мои легкие разом наполнились воздухом. Потом я почувствовала, как ко мне возвращается сознание, и открыла глаза… Я лежала на спине, глядя на заросли жимолости у меня над головой. Ветки так плотно переплелись, что походили на сводчатый купол церкви, усеянный желтыми и белыми цветами. «На свадебный шатер, — словно во сне, лениво подумала я. — Или на погребальный… если мне не удастся заставить себя нормально дышать».

Я провела руками по груди, проверяя, не сломаны ли ребра; да нет, похоже, ребра целы, хотя и жутко болят. Кряхтя, я кое-как заставила себя сесть, потом осторожно пошевелила пальцами ног. Правая щиколотка тут же дала о себе знать, но в остальном я, похоже, отделалась легкими ушибами. Интересно, как это я ухитрилась так грохнуться? Я огляделась, ища взглядом торчащий из земли корень или ветку, о которую могла зацепиться ногой, но ничего такого не заметила. Похоже, я попросту запуталась в собственных ногах.

Проклиная свою неуклюжесть, я медленно поднялась на ноги и попыталась кое-как стряхнуть грязь с тренировочных брюк. Потом осторожно вытянула руки, пошевелила ими и, наконец, согнулась, попытавшись дотянуться кончиками пальцев до ног. Завтра, конечно, ушибы дадут о себе знать. Я не сомневалась, что боль будет адской, и дело даже не в падении: просто после пробежки разгоряченное тело должно остывать постепенно. За исключением этого, можно сказать, я еще легко отделалась. В любом случае на сегодня я отбегалась.

Вздохнув, я бросила взгляд на часы — 07:10. Выходит, я пробегала почти час! Проклятие! До гостиницы, получается, добрых четыре мили. Ничего не поделаешь, придется идти. Я повернулась, собираясь двинуться в обратный путь, потом повернулась еще раз… Я проделала это дважды — и только потом была вынуждена признать, что понятия не имею, куда идти. Чертыхнувшись, я принялась искать на тропинке оставленные мною следы, но каким-то непонятным образом мягкая земля, так приятно пружинившая у меня под ногами, вдруг оказалась утрамбованной до такой степени, что никаких следов не было и в помине. Черт возьми, но ведь когда я шлепнулась…

Присев на корточки, я таращилась на землю, нисколько не сомневаясь, что на ней должен остаться отпечаток моего тела. Как бы не так… ничего!

Я разогнулась — как тут же выяснилось, слишком резко. Голова немедленно закружилась, в глазах потемнело. Может, я ударилась головой и у меня сотрясение мозга? Это может объяснить сумбур, царивший у меня в голове (кстати, и галлюцинации тоже). Проклятие… не могла же я заблудиться в этом чертовом лесу?!

Я сделала глубокий вдох, уговаривая себя успокоиться и не паниковать. Я справлюсь. Итак, я бежала на север — значит, мне остается только отыскать солнце, и тогда я узнаю, где восток. Все просто. Однако стоило мне задрать вверх голову, как я тут же убедилась, что мой замечательный план не сработает. Плети винограда и жимолость переплелись между собой, образовав у меня над головой сплошной шатер, настолько плотный, что не видно было неба. Я оказалась в чаще леса.

И вдобавок я была тут не одна…

В двух футах от меня, в густом подлеске, явно что-то двигалось. Я слышала, как сухо потрескивают ветки.

— Эй! — неуверенно окликнула я и вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Ветки деревьев и плети винограда так переплелись между собой, что, когда я осторожно взялась за одну и потянула, вся эта зеленая стена хрустнула и застонала. Смахивает на плетеную корзину, решила я. Или на гнездо.

Не успела я подумать о гнезде, как мои пальцы наткнулись что-то мягкое, покрытое мехом… Я поспешно отдернула руку, точно обжегшись; первое, что пришло мне в голову, — я наткнулась на мышиное гнездо. Но ли я угадала, то его обитатели явно покинули этот мир, подумала я, разглядывая крохотные хрупкие косточки, упавшие на землю возле моих ног.

В густом подлеске снова что-то зашебуршилось — судя по всему, какое-то животное угодило в ловушку. У меня противно засосало под ложечкой — проклятая чаща, судя по всему, высасывала жизнь из какого-то крохотного беззащитного существа как высосала бы и из меня, окажись я на его месте, беззвучно шепнул мне на ухо вкрадчивый голосок.

Внезапно придя в ярость, я принялась лихорадочно рвать виноградные плети и ломать ветки — я продиралась сквозь них, не обращая внимания на шипы. Попавшая в беду зверушка забилась — может, почувствовала, что помощь уже близко, а может, просто перепугалась, не знаю. Сама не понимаю почему, меня вдруг охватило острое желание добраться до нее… освободить, в голове мелькнула неприятная мысль, что животное может быть ранено, но даже страх, что оно может укусить, не смог меня остановить. Внутренний голос, проснувшись, твердил, что я, должно быть, спятила — ведь это дикое животное, — но я велела ему заткнуться.

Отпихнув в сторону некстати возникшую прямо перед глазами колючую ветку, я вздрогнула — послышалось хлопанье крыльев, и что-то пронеслось мимо, едва не задев меня по лицу. Я так испугалась, что от неожиданности приземлилась на пятую точку… но это оказалась всего лишь птица — крохотная черная птичка. Пролетев пару футов, она упала на землю. Неужели столь крохотное существо могло поднять такой шум? Но поскольку вокруг воцарилась тишина, я решила, что птица, запутавшись в чаще, отчаянно билась, пока не повредила крыло. Я подошла поближе, чтобы посмотреть, сможет ли она взлететь, а она, повернув ко мне голову, разглядывала меня своими желтыми глазками-бусинками. Довольно долго мы вот так таращились друг на друга, потом пичужка, отчаянно захлопав крыльями, все-таки умудрилась оторваться от земли. В тот же самый момент я заметила, что на тропинку, прорвавшись сквозь проделанную мною дыру, упал луч солнца.

Поскольку дыра была справа, я решила, что там восток. Птица улетела на север. Я окинула взглядом тропинку в том направлении, куда улетела птица, но она скрывалась в лесу. Я повернулась и зашагала на юг.

 

Глава 4

К тому времени как я выбралась на дорогу, часы показывали уже половину девятого. Первое, что бросилось мне в глаза, был «Дом с жимолостью». Ставни были открыты, окна распахнуты настежь. Белые кружевные занавески трепетали на ветру, то и дело цепляясь за ветки жимолости. Казалось, дом дышит полной грудью. Должно быть, хозяйка риелторского агентства, приехав пораньше, решила проветрить дом, чтобы показать его мне. Мне внезапно стало стыдно: зачем причинять человеку столько хлопот, если я не собираюсь покупать его?

А может, это было сожаление?

Странно… казалось бы, утреннее приключение должно было укрепить мою решимость бежать отсюда со всех ног, а я не испытывала ничего, кроме боли во всем теле, усталости и голода, и при этом была в приподнятом настроении. Мне удалось спасти птицу. При мысли об этом мне хотелось петь от счастья. Ощущение было такое, словно я попала в другой мир. Голова у меня приятно кружилась от предвкушения чего-то чудесного. Ароматы свежесваренного кофе, яичницы и кленового сиропа, пахнувшие мне в лицо, едва не заставили меня броситься бегом через дорогу, но я, очень вовремя вспомнив о ноющих мышцах, одернула себя.

Не успела я взяться за ручку двери, как услышала голос Дианы Харт.

— Это ты, Калли? — Она выбежала из кухни, на ходу вытирая руки клетчатым кухонным полотенцем. Сегодня на ней была трикотажная спортивная рубашка. — Боюсь, ты пропустила завтрак… — начала она, но, увидев меня, остановилась на полуслове. — О Господи, да ты, похоже, упала! С тобой все в порядке? Не ушиблась? Может, принести немного льда?

— Все нормально, — пробормотала я. — Решила пробежать по лесу…

— По лесу? — спросила миловидная женщина, появившаяся вслед за Дианой.

Ей было лет за тридцать, светлые волосы, подстриженные под «пажа», обрамляли скуластое личико с большими голубыми глазами. Одетая в синий джемпер с белой блузой и сине-белые туфли-лодочки, она, казалось, попала сюда прямо с одной из декоративных фарфоровых тарелок, которыми были увешаны стены гостиной и кухни Дианы.

— Ох, Дори, ты угадала! Калли действительно отправилась на пробежку в лес! Ой, прости… — Диана всплеснула руками. — Калли Макфэй, — представила она меня. — А это Дори Брауни из риелторского агентства. Она пришла показать тебе дом и скала, что вроде как видела, как ты побежала в сторону леса. Если бы ты предупредила, что собираешься пробежаться, я бы посетовала тебе другой маршрут. Наш лес… в общем, он довольно коварный.

— Лес тут ни при чем, просто я неуклюжая. Не возражаете, если я наскоро приму душ?

— Конечно! — с жаром закивала Дори.

У меня возникло ощущение, что, предложи я ей сервировать завтрак на крыше, она и тогда ничуть бы не возражала, лишь бы я осталась довольна.

— Я быстро, — пообещала я.

Помахав рукой, я заковыляла по лестнице. Ушибы все сильнее давали о себе знать, но горячая вода сделала свое дело. На всякий случай я проглотила две таблетки адвила, надела легкое хлопчатобумажное платье (вспомнив элегантный туалет Дори, я почувствовала себя настоящей замарашкой), влезла в сандалии, свернула еще мокрые волосы небрежным узлом на затылке и поспешила спуститься вниз. Обе женщины, сидя за обеденным столом, о чем-то перешептывались вполголоса. Под моей ногой предательски скрипнула половица — Диана вскинула голову, и мне вдруг показалось, что в ее глазах при виде меня мелькнул испуг.

— А, вот и ты. Ну, сейчас ты выглядишь получше. Садись и налей себе кофе, а я принесу завтрак. Дори составит тебе компанию.

Я не очень понимала, зачем мне компания, но, приветливо улыбнувшись, устроилась напротив риелторши. Дори тут же принялась хлопотать — налила мне кофе, подала молочник и подвинула сахарницу. Молочник я взяла, от сахара же отказалась.

— Я прихватила с собой список выставленной на продажу недвижимости, — затараторила она, хлопнув по пластиковой папке, лежавшей возле ее чашки. Я невольно обратила внимание, что узор на ней в точности совпадает с тем, которым была украшена висевшая у нее на плече сумочка. — Кстати, тут есть очаровательное бунгало, которое идеально бы вам подошло. И совсем недалеко, в квартале отсюда.

Я мысленно застонала — попросить риелтора показать какой-то дом, все равно что предложить алкоголику аперитив.

— Я ведь еще даже не знаю, предложат ли мне работу, — промямлила я. — Просто этот дом через дорогу произвел на меня такое впечатление…

— О да, конечно. «Дом с жимолостью» — одна из местных достопримечательностей. Ла Мотты некогда были одной из богатейших семей в здешних местах, а Сайлас Ла Мотт ничего не жалел для жены.

— Жалко, что ей так недолго пришлось там жить, — поднося чашку к губам, сочувственно вздохнула я.

— Да, очень, очень жалко, — закивала Дори Брауни с таким жаром, словно я сказала не самую банальную фразу, а нечто на редкость оригинальное. — Но мне кажется, то бунгало, о котором я говорю, выглядит повеселее…

Дори уже вошла в раж, однако появление Дианы с подносом заставило ее прикусить язык. Полная тарелка гренок, поджаренных в молоке с яйцом и намазанных домашним черничным джемом, миска свежей клубники, корзина с еще теплыми булочками и плюшками — глаза у меня полезли на лоб. Дома я довольствовалась на завтрак половинкой бублика, но после утренней пробежки проголодалась как волк. Ну и ладно!

Откусив тост, я блаженно зажмурилась — он буквально таял во рту.

— Я тут как раз говорила Калли, что бунгало старой миссис Рэмси, возможно, покажется ей гораздо уютнее «Дома с жимолостью», — обратилась Дори к Диане, когда та присоединилась к нам за столом. — Зимой эти старые викторианские дома так трудно протопить! И потом, многие считают, что этот лес вокруг наводит тоску.

— А по-моему, ваш лес изумительно красив, — набив полный рот, пробормотала я. — Я сегодня забрела в настоящую чащу — жимолость так разрослась, что я еле выбралась из этих зарослей.

— Вы добрались до самых зарослей? — ахнула Диана. По ее пленному тону можно было подумать, что я добежала до Нью-Йорка. — Большинство предпочитают не забираться так далеко.

С трудом оторвавшись от тостов, я подняла голову — и успела перехватить многозначительные взгляды, которыми обмелись обе женщины. Странно… Почему-то им явно не понравилось, что я рискнула углубиться в лес.

— Этот лес — частная территория? Вообще-то я не заметила никаких предупреждающих знаков, иначе бы не стала нарушать границы.

— Этот лес вообще-то собственность Ла Моттов, но он все же был открыт для здешних жителей, — смущенно пробормотала Дори. — Просто эта жимолость так разрослась.

— Да, я заметила. Настоящая чаща! Я даже наткнулась на птицу, которая запуталась в ней и не смогла освободиться, К счастью, я вытащила ее оттуда.

Я ожидала возгласов удивления и одобрения — во всяком случае, со стороны Дианы. До сих пор по крайней мере она с жаром поддакивала мне, что бы я ни говорила, а ее гостиная буквально ломилась от множества керамических фигурок разных зверушек и птичек, так что я решила, что она обожает всякую живность. Однако мое сообщение было встречено гробовым молчанием. Больше того — я заметила, что Диана побледнела до синевы и замерла, потрясенно уставившись на Дори. Голубые глаза ее приятельницы как будто остекленели.

— Вы спасли птичку? Вытащили ее из зарослей жимолости? — расстановкой проговорила Дори, явно тщательно взвешивая каждое слово.

— Ну да, можно сказать, я действительно ее спасла. Думаю, она просто случайно запуталась.

— Это уже не в первый раз, — покачала головой Диана, — хорек или птица, которой случилось запутаться в этих зарослях, обычно так и погибают там.

Мне вдруг вспомнились выпавшие из гнезда крохотные хрупкие косточки. По спине поползли мурашки.

— Какой ужас! Неужели нельзя что-нибудь сделать? Как-то очистить это место…

— А что толку? Жимолость слишком быстро разрастается, — вмешалась Дори. — Теперь вы понимаете, почему это место не пользуется особой популярностью. Зато рядом с бунгало старой миссис Рэмси есть прелестный парк…

— Мне хотелось бы посмотреть «Дом с жимолостью», — перебила я. Только тут я заметила, что незаметно для себя уплела все тосты и половину плюшек с тыквой. — Тем более вы уже даже открыли окна и проветрили дом.

Дори Брауни изумленно вытаращила на меня глаза.

— О чем это вы? — заикаясь, промямлила она. — Я не открывала никакие окна…

Диана и Дори, переглянувшись, выбежали из дома, не дожидаясь, пока я встану из-за стола. Охая и постанывая, я двинулась за ними. Ощущение было такое, словно меня били палкой. Каждое движение давалось с трудом. К тому времени, когда я, кряхтя, выползла на улицу, они уже перебежали через дорогу и, остановившись возле живой изгороди, во все глаза разглядывали дом.

— Все в порядке? — осторожно спросила я.

Обе женщины таращились на дом с таким видом, будто он был охвачен пожаром.

— О… да, — пролепетала Дори. — Я… эээ… просто забыла, что велела Броку — он у нас мастер на все руки — заглянуть сюда пораньше. Диана! — Она демонстративно повернулась к приятельнице. — Окажи мне услугу, — понизив голос, зашептала она. — Помнишь, я просила тебя позвонить? Сделай это прямо сейчас, хорошо?

— Ты точно не хочешь, чтобы я зашла в дом вместе с вами? — спросила Диана.

— Нет-нет, мы справимся. Судя по всему, дом сам хочет, чтобы его посмотрели.

Рассмеявшись каким-то дребезжащим смехом, Дори выудила из сумки ключ.

Диана сжала ее руку.

— Если что, я тут, через дорогу, слышишь?

Мне оставалось только гадать, почему они так волнуются. В чем проблема? Может, мыши? Или прогнившие половицы? Но когда мы поднялись на крыльцо, я машинально отметила, что ступеньки в отличном состоянии. Деревянная маска на фронтоне блестела, словно отмытая вчерашним дождем. Хорошо знакомое мне лицо встретило меня сияющей улыбкой — так улыбается юноша, когда ему удалось отлично выспаться. А когда Дори отперла входную дверь (огромным железным ключом, на удивление легко повернувшимся в замке), я машинально потянула носом, отметив про себя, что внутри не пахло ни мышами, ни плесенью. В доме витал аромат цветущей жимолости.

Дори пропустила меня вперед. Я вошла и оказалась в просторной прихожей. Солнечный луч, проскользнув в дом через витражное окно над дверью, пролился на отполированный до блеска деревянный пол — как будто кто-то перед нашим приходом рассыпал горсть розовых лепестков.

— Полы тут дубовые, — бросила Дори, закрывая за нами дверь. Она любовно провела рукой по резным балясинам, поддерживающим основание широкой винтовой лестницы. — Сайлос сам их выточил. Ему нравилось, что тут все как на корабле, обе гостиные ведут раздвижные двери.

Она открыла двустворчатую дверь — обе створки с легким шорохом исчезли внутри стены. Со стороны лестницы заметно тянуло сквозняком. В гостиной царил зеленоватый полумрак — хотя ставни были открыты, виноград и жимолость так оплели окна, что почти не опускали в дом дневной свет. Дори повернула выключатель, и я, задрав голову, заметила висевшую под потолком хрустальную люстру.

— Потолки тут двадцать футов высотой, — объяснила Дори. — люстра настоящая, из венецианского хрусталя.

— Какая красивая! — восхищенно присвистнула я, любуясь изящными разноцветными хрустальными подвесками. — Даже не ожидала встретить подобную вещь в сельском доме…

— Сайлас занимался судоходством — на нем и сколотил себе состояние. Так что он свозил сюда сокровища со всего мира. Обратите внимание на плитку, которой украшен камин, — настоящий веджвудский фарфор, из Англии. Каминная полка красного дерева — из какого-то итальянского замка.

Подойдя к камину, я осторожно провела рукой. Тонкая резьба по дереву привела меня в восторг. В центре было нечто вроде медальона с изображением лица сатира; верхнюю часть украшали вырезанные из дерева фигурки каких-то греческих богов и богинь.

— Каминная доска украшена сценами из свадьбы Купидона и Психеи, — с видом заправского экскурсовода объяснила Дори. — Та же тема повторяется и во фризе, который вы можете видеть на стенах столовой.

Дори раздвинула еще одни двери, и мы оказались в огромной восьмиугольной комнате. Вдоль стен, под гирляндами из сосновых веток и желудей, вытянулась шеренга гипсовых статуй. В каждом углу, подчеркивая необычную форму комнаты, красовалась встроенная горка в китайском стиле.

— А тут кухня. Боюсь, тут все осталось как было — насколько я помню, последний раз ее обновляли где-то в шестидесятых годах…

«Обновление», по всей вероятности, включало в себя холодильник и газовую плиту, выдержанные в одинаковых лимонно-зеленоватых тонах. На полу лежал потертый линолеум в клеточку.

— Это было сделано по приказу Матильды — с тех пор она проводила здесь большую часть времени, — продолжала Дори, распахнув еще одну дверь.

Я увидела грязноватую комнату, где стояла стиральная машина и сушилка. В углу была еще одна дверь — за ней оказалась довольно унылая ванная с частично отклеившимися обоями.

— Из-за артрита Матильде было трудно подниматься и спускаться по лестнице, да и отапливать один нижний этаж оказалось намного дешевле. Она закрыла библиотеку…

— Библиотеку? — встрепенулась я.

Сказать по правде, я облегченно вздохнула, когда Дори закрыла дверь в «апартаменты» Матильды: уж больно они смахивали на дом престарелых. Как ни странно, ее комнаты выглядели старше всего остального дома, хотя, по словам Дори, их переделали не так давно.

— Матильда не очень любила читать — она почти не пользовалась библиотекой. Поэтому пожертвовала все доставшиеся ей от тетки книги колледжу, а потом закрыла библиотеку.

Интересно, сохранились ли там книги Дэлии Ла Мотт, подумала я. На полях могут найтись собственноручно сделанные ею пометки…

Мои размышления были прерваны в тот момент, когда Дори, поднатужившись, открыла дверь в библиотеку. Тут было намного светлее — возможно, потому, что окна этой комнаты выходили на восток. Я замерла на пороге — солнечный свет, с трудом пробиравшийся внутрь сквозь заросли кустарника, приобретал зеленоватый оттенок. Вы словно оказывались на опушке леса, только вместо деревьев вас со всех сторон окружали книжные шкафы. Тут с лихвой хватило бы места для всех моих книг, с восторгом подумала я, да еще и осталось бы!

— Это здесь Дэлия Ла Мотт писала свои книги? — спросила я.

— Нет, — ответила Дори, — ее кабинет наверху, в башенке, рядом со спальней.

Дори провела меня к широкой дубовой лестнице. Ее высокие каблуки негромко цокали по деревянному полу, под моими сандалиями на плоской подошве полы недовольно потрескивали и похрустывали — казалось, я шла по яичной скорлупе.

— Можно не волноваться, что в дом проберется грабитель, — пошутила я. — Эти полы — лучше любой сигнализации, верно?

Добравшись до второго этажа, Дори обернулась.

— Нет, — с самым серьезным видом возразила она. — Вам вообще не нужно волноваться, что кто-то проберется в этот дом. Да и потом, у нас на редкость спокойный город.

Дори показала мне четыре небольшие спальни — одну практически целиком занимала внушительных размеров кровать и встроенные шкафы, придававшие ей сходство с каютой. Дори объяснила, что это бывшая спальня Дэлии. Рядом оказалась кладовка, где хранилось постельное белье, ванная — при виде ванны с когтистыми лапами размером с небольшую шлюпку я онемела, — и вот наконец мы с ней уже стоим перед дверью в самом конце коридора.

— Хозяйская спальня, — объявила Дори. — Хотя, если честно, не помню, чтобы тут кто-то спал.

Угловая комната выходила окнами на восток. Из огромных окон открывался потрясающий вид на разросшийся за домом сад и горы на горизонте. Кровать стояла у противоположной стены, так что по утрам можно было любоваться ими, а проснувшись среди ночи, видеть, как по небу плывет луна. Из юго-восточного угла комнаты мы попали в восьмиугольную башенку. Три стены ее занимал стол, еще три — доходившие до подоконников встроенные книжные полки, две оставшиеся занимали двери, ведущие в спальню. У стола стоял узкий, с прямой высокой спинкой деревянный стул, на который я тут же уселась. В столе оказалось немыслимое количество всяких полочек и выдвижных ящичков. Открыв один из них я, к своему восторгу, обнаружила внутри голубое яичко малиновки.

— Думаю, все бумаги Дэлии Ла Мотт были переданы в библиотеку вместе с книгами, — выдвинув еще один ящик, предположила я.

Внутри лежал гладкий белый камешек, похожий на обточенную волнами гальку.

— Вообще-то я думаю, что Матильда перетащила все бумаги тетушки на чердак.

— На чердак? — удивилась я.

Дори обреченно вздохнула:

— Я так и думала, что вы захотите его увидеть.

Прожив большую часть жизни в многоквартирных домах, я слабо представляла себе, что такое чердак. Сказать по правде, я предполагала увидеть что-то вроде голубятни под самой крышей — пыльной, с паутиной в углах, — а вместо этого, поднявшись по узкой винтовой лестнице, оказалась в комнате, где было очень чисто, и в воздухе витал слабый аромат чая. (Собственно говоря, ни плесени, ни пыли в доме не было и в помине.) Чаем тут пахло, вероятно, потому, что бумаги Дэлии Ла Мотт были аккуратнейшим образом сложены в коробки из-под чая; на каждой был ярлычок с логотипом «Чайная компания Ла Мотт» и обозначением сорта — «Дарджелинг», «Эрл Грей», «Лапсанг», «Сушонг» и другие экзотические названия.

— Их привезли сюда со склада, принадлежавшего ее отцу, — объяснила Дори.

Я насчитала двадцать таких коробок.

Набравшись храбрости — ощущение было примерно такое же, как в лесу, когда я боялась, что из кустов на меня выпрыгнет мышь, — я открыла одну из них, и в лицо мне пахнуло сильным ароматом бергамота. Наверху лежали три толстые тетради в одинаковых обложках с разводами. Взяв в руки верхнюю, я увидела под ней точно такую же. Я открыла первую страницу и увидела подпись Дэлии Ла Мотт и дату: «15 августа 1901 — 26 сентября 1901», — написанные неровным, но вполне разборчивым почерком. Похоже, Дэлии ненадолго хватило этой тетради, промелькнуло у меня в голове.

— А почему они не в библиотеке Фейрвика? — удивилась я, пробежав глазами первую страницу.

«Сегодня начала писать «Девственную луну», — прочитала я. Я перелистнула страницу. «Сегодня мне опять приснился сон»

— Согласно завещанию Дэлии, ее бумаги должны были оставаться в доме.

— Как странно!

Усевшись на одну из коробок — «Цейлонский чай», — прочла я на этикетке, — Дори невозмутимо пожала плечами.

— Дэлия вообще была странной. Представьте себе, каково это — жить одной, погрузившись в собственные фантазии. Так что ничего удивительного.

— А в ее завещании как-то оговаривалось, как следует поступить с ее дневниками? — осторожно спросила я.

— Нет. — Дори снова вздохнула. — Дневники должны были быть проданы вместе с домом. Пока они остаются здесь, вы имеете полное право читать их, писать о них, копировать, даже опубликовать — правда, при этом половина авторского гонорара от любой публикации должна быть перечислена на содержание самого дома.

— Как странно… никогда ни о чем подобном не слышала, — пробормотала я.

Обложка тетради казалась настолько ветхой, что я боялась, как бы она не рассыпалась при неосторожном прикосновении.

На губах Дори мелькнула снисходительная улыбка.

— Ну, значит, в вашей жизни до сих пор не случалось ничего по-настоящему странного, — пожала плечами она. — Я так понимаю, бунгало вас уже больше не интересует? — с тяжелым вздохом спросила она.

Я помогла Дори закрыть дом. Ну и работка, скажу я вам! Ставни хлопали на ветру, так и норовя стукнуть вас по носу или прищемить вам пальцы, когда вы меньше всего этого ожидали. Огромные окна, когда их закрывали, испускали протяжный стон, словно дети, которых отправляют в постель, не дав попробовать именинный торт. Дори, сокрушаясь, что цена, которую запрашивают за дом, слишком уж высока (лично мне она показалась смехотворной), сражалась с замком на входной двери. Кончилось тем, что она прищемила палец.

— Такое впечатление, будто он не хочет нас отпускать, — пробормотала я, окинув прощальным взглядом дом.

С закрытыми окнами и ставнями он выглядел печальным и унылым.

— Очень может быть, — буркнула Дори, посасывая палец. — Но ведь мы не всегда получаем все, что хотим, верно?

У меня не хватило духу спросить, что она имеет в виду и почему ей так явно не хочется продавать этот дом. Вместо этого всю дорогу я мысленно прикидывала свои возможности. Издательство выплатило мне неплохой аванс; мы с Полом не раз говорили, что хорошо бы потратить его на покупку более просторной квартиры — естественно, после того как он подыщет себе работу. Но за те же самые деньги я могу купить этот дом и вдобавок оплачивать свою квартирку в Инвуде, которую рассчитывала оставить за собой в качестве, так сказать, временного пристанища. В любом случае, даже если мне не предложат работать в Фейрвике, у нас теперь появится загородный дом.

Я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не сшибла с ног декана Бук, которая поджидала меня на крыльце гостиницы. Тут же была и Диана Харт. Возмущенно поджав губы и скрестив руки на груди, она сидела в кресле-качалке, демонстративно глядя в сторону. Неужели поругались, удивилась я. Но на лице Элизабет Бук, сменившей розовый костюм на льняное платье цвета слоновой кости и такой же жакет, играла довольная улыбка.

— Доктор Макфэй! — воскликнула она. — Присоединитесь ко мне? Диана как раз собиралась приготовить чай со льдом!

Диана недовольно покосилась на Элизабет, но послушно потрусила на кухню.

— Собственно говоря, я не… — начала я, но Диана, демонстративно хлопнув дверью, уже скрылась на кухне.

Дори Брауни явно намеревалась последовать за ней, однако потом передумала и присоединилась к нам. Я уселась в кресло-качалку; после всех моих утренних приключений на меня внезапно навалилась свинцовая усталость. Элизабет Бук, судя по всему, не желая терять время, сразу перешла к делу.

— Доктор Макфэй, от лица комитета я счастлива предложить вам место ассистента профессора английского языка и фольклора, — объявила она. — Конечно, я понимаю, у вас есть и другие предложения, так что, вероятно, вам потребуется время…

— Нет, — перебила я, внезапно поняв, как я хочу — вернее, как следует — поступить. — Я согласна. И… — Я повернулась к Дори Брауни: — Я покупаю «Дом с жимолостью».

 

Глава 5

Пол на удивление спокойно принял новость о том, что я согласилась остаться в Фейрвике, однако сообщение о покупке викторианского дома с пятью спальнями вызвало куда меньше энтузиазма.

— А я думал, мы потратим эти деньги на покупку квартиры побольше, когда я вернусь в город, — обиженным тоном сказал он. — Могла бы хотя бы посоветоваться!

Я напомнила ему нашу договоренность, что каждый из нас волен выбирать себе работу — и аспирантуру — независимо от того, что по этому поводу думает другой.

— Да, конечно, но дом… — сварливо протянул он. — Это что-то такое… постоянное.

— Это обычная недвижимость бывает постоянной, — обиделась я. — А этот дом…

Я хотела сказать, что дом можно купить или продать, но благоразумно промолчала, уже успев понять, что «Дом с жимолостью» будет продать не так-то просто.

— Это же просто загородный дом! Ты будешь приезжать на выходные. Мы будем проводить тут лето. Как любой житель Нью-Йорка, вынужденный торчать в городе постоянно, ты будешь только рад выбраться оттуда хоть ненадолго!

— Могла бы хотя бы посоветоваться! — упрямо повторил он.

На это я не нашлась что сказать. Однако, когда рассказала ему о коробках с дневниками Дэлии Ла Мотт, обнаруженными на чердаке, он немного смягчился:

— Считаешь, что у тебя будет право написать об этом — поскольку оригиналы остаются в доме? Это же здорово! Ты опубликуешь еще одну книгу, и тогда у нас хватит денег, чтобы купить квартиру на Манхэттене!

Обрадовавшись, что Пол наконец простил меня, я все же не могла избавиться от ощущения, что он сделал это из-за того, что моя «неверность» сулила ему немалую выгоду. Вскоре после этого я покинула Фейрвик и отправилась в Лос-Анджелес, где вместе с Полом провела две недели.

Я была счастлива. Днем мы валялись на пляже, а вечера проводили в его любимых ресторанах. Меня поразило, как быстро Пол, который родился и вырос в Гринвиче, штат Коннектикут, приспособился к жизни в Лос-Анджелесе. Правда, в Нью-Йорке, когда мы познакомились, его с легкостью можно было принять за коренного ньюйоркца. Возможно, Пол просто был из тех людей, кто с легкостью приспосабливается к новому месту. Последний день накануне моего отъезда мы с ним ужинали в маленьком ресторанчике в Малибу, на самом берегу океана. Глядя на Пола, я невольно отметила, как он загорел, какой у него отдохнувший и счастливый вид. Жизнь в Калифорнии явно пошла ему на пользу. Может, и мне тоже было бы полезно какое-то время пожить вдали от города.

Я вернулась в Фейрвик в самом конце августа — листья уже начинали желтеть, а когда я вышла из арендованной машины у «Дома с жимолостью», то ощутила в воздухе дыхание зимы — как будто пройдя через лес, подступавший к моему новому дому, вы прямым сообщением попадали в арктическую тундру.

Я заранее попросила Дори Брауни подыскать мне садовника — теперь, когда вопрос с покупкой дома был решен, Дори из кожи вон лезла, чтобы мне услужить. Айк Олсен, владелец садового питомника «Валгалла», привел в порядок разросшийся виноград и кусты, а заодно подстриг и живую изгородь. Результат превзошел все мои ожидания. Дом походил на слегка смущенного мальчишку, вышедшего из парикмахерской, где ему сделали стрижку «ежик». Ничего, мысленно утешала я его, пытаясь втащить чемодан на крыльцо, скоро ты снова обрастешь.

Ключ лежал в сумочке — Дори переслала мне его по почте сразу после того, как я подписала договор о продаже. Он прибыл в коробке, завернутой в коричневую бумагу и аккуратно обвязанной шпагатом. Когда я увидела старомодный увесистый железный ключ, у меня появилось чувство, что мне вручили ключи от Нарнии… зато теперь он оттягивал мою ладонь, словно желая напомнить о принятом мною сомнительном решении. Я пожертвовала карьерой на Манхэттене, в университете, который в свое время окончила, ради возможности работать в заштатном колледже и жить в захолустном городишке, где я никого не знала. Я купила дом, которому уже больше ста лет и которому — вопреки оптимистическому прогнозу инспектора — очень скоро понадобится ремонт, а уж в какую он выльется сумму мне, всегда менявшей съемные квартиры как перчатки, оставалось только гадать. Но, что хуже всего, я рисковала потерять человека, с которым мы были вместе уже шесть лет и которого я, как мне казалось, любила. И все благодаря нескольким старым коробкам с дневниками на чердаке, искре вдохновения, посетившей меня на лесной тропинке, и аромату жимолости в залитой лунным светом спальне.

А то, что последняя причина являлась решающей, иначе, как безумием, наверное, не назовешь. Весь последний месяц я вспоминала тот сон, то ли страшась, то ли желая, чтобы все повторилось снова, и каждое утро просыпалась, слегка разочарованная, что мой демон-любовник не явился ко мне во сне. Может, поэтому меня так тянуло купить этот дом? Но если причина в этом, тогда мне стоит бежать отсюда со всех ног — сесть в машину, новехонькую «хонду», купленную мною специально для жизни в деревне, и вернуться в Нью-Йорк. Уже оттуда я напишу Дори Брауни, попрошу ее снова выставить дом продажу, а сама буду перебиваться случайными лекциями и надеяться на то, что в будущем году появится вакансия в каком-нибудь колледже на разумном расстоянии от Манхэттена… Да, именно так мне и следует поступить, только…

Что-то негромко звякнуло. Звук был явно металлический.

Опустив глаза, я едва сдержала крик — тяжелый металлический ключ, который я только что сжимала в ладони, сейчас торчал в замке. Как такое могло случиться?! Вытащив ключ, я осторожно отодвинула руку на пару дюймов. И тут вдруг почувствовала, как он завибрировал в моей ладони. Может, у меня просто трясутся руки? Или…

Я осторожно коснулась ключом замочной скважины, только сейчас обратив внимание на украшавшую ее железную дощечку в виде петуха. И почувствовала рывок — мою руку точно на буксире потянуло к двери. Ахнув, я выпустила ключ — он вырвался у меня из рук, легко скользнул в замочную скважину и замер.

Проклятие! Какое-то время я изумленно таращилась на него… потом в голове у меня вдруг негромко щелкнуло. Ну, конечно! Должно быть, замок магнитный, сообразила я. Правда, в XIX веке таких, кажется, еще не делали, но потом я припомнила рассказы Дори о Сайласе Ла Мотте — о том, как он хотел, чтобы тут все было как на корабле. Этот дом он выстроил для жены и дочери, а судя по отчету нанятого мною инспектора, дом находился в изумительном состоянии. «Слегка кое-где подкрасить, и можно жить», — сообщил он, заодно посоветовав обратиться к его кузену Броку Олсену, который, в свою очередь, как вскоре выяснилось, приходился родным братом Айку Олсену, моему новому садовнику. Дори сообщила, что неделю назад связалась с Броком — он обещал, что с ремонтом проблем не будет. Мне не о чем беспокоиться. Конечно, покупать этот дом было безумием, но еще большим безумием было бы уехать сейчас.

Я нерешительно повернула ключ. Он легко повернулся в замке, и дверь бесшумно распахнулась — надо признать, этим она выгодно отличалась от вечно скрипящих дверей, которых полным-полно в любом готическом романе. Паутины тоже почему-то не оказалось — вместо мерзкого запаха плесени в воздухе витали ароматы свежей краски и лака. Помимо этого Брок вызвался заодно проверить деревянные половицы, оконные рамы и остальные, как он выразился, «декорации». Войдя в дом, я убедилась, что Брок предусмотрительно оставил двери библиотеки и гостиной открытыми, чтобы запахи краски поскорее выветрились. Отполированные деревянные полы ослепительно сверкали, словно поверхность льда. Я с трудом подавила мысль сбросить кроссовки и, разбежавшись, прокатиться по нему в носках. Вместо этого я словно зачарованная вошла в гостиную, провела ладонью по каминной полке полированного красного дерева, прошла через столовую — благодаря свежей краске цвета слоновой кости греческие богини в свадебной процессии Психеи казались высеченными из мрамора, — потом заглянула на кухню и ахнула. Даже потертый линолеум Матильды сверкал как зеркало.

Дори заранее отрядила свою экономку, которую она именовала просто «старая Мег», навести порядок на кухонных полках и в холодильнике. Теперь все шкафы изнутри были устланы бумагой с веселеньким рисунком в цветочек (на первое время сойдет, решила я, выглядит даже мило), а в холодильнике меня дожидалось молоко, яйца и еще какая-то миска — из-под нее торчала записка, в которой были инструкции, как разогреть лапшу с тунцом (это был сюрприз). Честно говоря, я собиралась заказать пиццу, но… ладно, сюрприз так сюрприз. В машине у меня была бутылка вина — прощальный подарок от соседок по этажу, чьих кошек я частенько кормила; для тунца самое оно, решила я.

Осмотрев кухню, я вернулась в библиотеку, посреди которой скучали сорок три коробки моих собственных книг, отправленные мною сюда со склада еще на прошлой неделе. Остальные книги — а также другие вещи из моей квартиры — должны были привезти завтра.

У меня руки чесались поскорее распаковать коробки, но я напомнила себе, что первым делом нужно обойти дом. Дори предупредила, что, если мне что-то не понравится («Что бы это ни было», — несколько раз с нажимом повторила она), я должна немедленно позвонить ей. Почему-то ее особенно беспокоило, понравится ли мне моя будущая спальня.

— Я приготовила вам сюрприз, — призналась она наконец. — Маленький подарок от меня, Дианы Харт и Лиз Бук и еще нескольких ваших соседок — так сказать, по случаю вашего приезда.

Оставалось надеяться, что это будет что-то не слишком дорогое. Я и без того уже чувствовала себя обязанной Дори за все ee хлопоты. Но когда я робко спросила, сколько я ей должна, Дори принялась бурно протестовать. «Мы же теперь соседи, — твердила она, — а соседи должны помогать друг другу».

Поднявшись на второй этаж, я убедилась, что двери маленьких спален предусмотрительно оставлены открытыми, чтобы дать краске и лаку высохнуть. Затейливые стоперы в виде копанных из железа мышек цепко удерживали их крохотными лапками… однако дверь в хозяйскую спальню в конце коридора была прикрыта. Удивившись, я повернула ручку, но дверь точно приклеилась к косяку и упорно не желала открываться. Может, ее захлопнуло сквозняком, а краска еще не высохла, и дверь приклеилась намертво, предположила я. Придется просить Брока заняться ею. Вздохнув, я навалилась на нее плечом… и тут дверь распахнулась. Я, как пушечное ядро, влетела в комнату. Ветер, словно рассердившись на столь бесцеремонное вторжение, взметнул кружевную занавеску на полуоткрытом окне и шумно дунул на кровать, едва не сбросив на пол покрывало.

Кровать.

Я заранее заказала в интернет-магазине новый матрас с пружинным каркасом и попросила Дори договориться, чтобы кто-нибудь был в доме, когда его привезут. Дори поинтересовалась, не приходило ли мне в голову купить заодно и изголовье. Я сказала — нет, потом, по приезде, прочешу антикварные магазины и деревенские аукционы, на которых иногда можно по случаю купить старинные вещи.

— Я так рада, что вы увлекаетесь стариной! — просияла Дори. — Ну, тогда держитесь — дома вас ждет настоящее сокровище!

Я скривилась, сообразив, что под «сокровищем» Дори наверняка подразумевает отвратительное кованое изголовье, навивающее над только что купленным мною матрасом, и тяжело вздохнула. Сооружение поразило меня своей… монументальностью — какое-то дикое нагромождение переплетенных, спутанных, скручивающихся между собой плетей винограда с крохотными листочками, торчавшими в разные стороны, словно чьи-то злобно оскаленные острые зубы. Выполненное в том же стиле изножье кровати выглядело так, словно только и поджидало случая всей своей тяжестью обрушиться на ничего не подозревающего хозяина и размазать его по матрасу.

Первое, что мне бросилось в глаза, была приколотая к изголовью записка, кокетливо перевязанная розовым бантиком. «Мы с Дианой отыскали эту штуку в «Антик Барн». Надеемся, оно вам понравится!»

Я осторожно потрогала острый край листа. Что ж, о вкусах не спорят, вздохнула я. Придется смириться. Подержу его какое-то время, дам обеим дамам возможность убедиться, что их сокровище мне понравилось, а потом отволоку на чердак, заменив чем-то менее тяжеловесным. Я не слишком расстроилась — со стороны Дори было так мило к моему приезду застелить постель бельем, купленным мною в Гарнет-Хилл, а оно выглядело просто очаровательно. Я остановила свой выбор на белых льняных простынях с темно-синей каймой, купив заодно и покрывало серебристо-серого цвета с неярким узором из темно-синих листьев и веток. При виде его в памяти вдруг промелькнуло какое-то смутное воспоминание. Только теперь, разглядывая покрывало, я поняла, что узор на нем как две капли воды похож на тень от ветвей из моего сна.

Первый вечер в новом доме я провела в библиотеке — распаковывала коробки с книгами. Это были книги, на которых я выросла, книги, которые я так любила, что у меня не поднималась рука отправить их на помойку, хотя из-за них в моей тесной квартирке негде было повернуться. Целая коллекция сказок: мифы Эндрю Лэнга, сказки братьев Гримм, потрепанный томик русских сказок с иллюстрациями Ивана Билибина, Ганс Христиан Андерсен и Шарль Перро, — коробки детских книжек, принадлежавших еще моей матери, когда она была маленькой; томики Эдит Несбит, Фрэнсис Ходжсон Барнетт и Джорджа Макдоналда. Сюда же затесалось несколько книг, оставшихся от отца; одна из них — посвященная шотландскому фольклору. Увлекшись, я уткнулась в нее, но тут позвонил Пол. С удивлением я обнаружила, что уже перевалило за полночь.

— Хорошо, что ты позвонил. — Я переключилась на громкую связь и продолжала расставлять книги по полкам. — А то я тут закопалась бы до утра.

— Решила расставить все книги по алфавиту?

Голос Пола гулко отдавался в полупустой комнате.

Я рассмеялась. Эхо, словно мячик, стукнувшись о высокий потолок, запрыгало по углам.

— Да нет, так… читаю. Но раз уж ты об этом заговорил… А, наверное, круто было бы иметь личную библиотеку, систематиизированную согласно десятичной системе Дьюи?

— Ты просто библиоманка! Кстати, откуда ты говоришь? Из колодца? Такое эхо!

— Нет, просто тут пока еще нет ни мебели, ни ковров. Фургон приедет только утром.

— О… прости, что не смогу помочь.

Я фыркнула:

— Ну да, конечно, с твоей-то большой спиной! Кстати, напомни мне, когда в последний раз ты поднимал что-то тяжелее тетрадки по экономике?

— Между прочим, они иногда просто жутко тяжелые! — ответил он.

Пол всегда считал, что, недооценивая его возможности, я, мол, задеваю его мужскую гордость, тогда как я просто щадила его самолюбие, а потому старалась почаще упоминать о его подвигах. Так, например, как-то раз ему удалось убить таракана в нашей нью-йоркской квартирке, потом, уже в Ингвуде, Пол здорово напугал воришку, пытавшегося пробраться в квартиру по пожарной лестнице, но самым выдающимся из них была попытка поменять колесо, которая увенчалась успехом. Это была наша старая игра — и единственная, в которую я могла играть, не отрываясь от своего дела. Я была рада, что между нами воцарился мир, хотя у меня было чувство, что мы делаем это просто по привычке. Услышав, что я зеваю, Пол велел мне отправляться спать.

— У вас ведь там уже полночь, верно?

Я покосилась на экран ноутбука — 00:33! Мы проговорили почти полчаса, при этом не сказав друг другу ничего важного, а я между делом заполнила книгами три полки.

— Да, наверное, ты прав. Фургон с мебелью приедет рано, так что пора заканчивать.

— Тебе, наверное, здорово не по себе — одной, да еще в таком большом доме? — смущенно спросил Пол.

— Вообще-то нет… пока ты не напомнил, — хмыкнула я.

— Ну не думаю, что у вас там криминогенная обстановка. И, тем не менее, обещай мне, что перед сном запрешь все окна и двери!

— Слушаюсь, мистер Сторожевой Пес! Слышишь?

Я демонстративно задвинула шпингалет на окне.

— Господи, что за звук?! — ужаснулся Пол. — Ты кого-то убила?

— Нет, просто окно никак не желало закрываться, — пропыхтела я, возясь со второй защелкой.

Слава Богу, на этот раз она довольно гладко встала на место. Я присмотрелась — запор выглядел достаточно новым. Небось, Брок постарался, решила я.

— Приеду на День благодарения, сам ими займусь, — пообещал Пол.

При мысли о том, как долго мы не увидимся, вся моя веселость разом улетучилась. Я сказала, что люблю его, и Пол ответил — да, он тоже меня любит… к сожалению, я как раз в этот момент закрывала второе окно, и протестующий визг, которым это сопровождалось, заглушил признание Пола.

— Ой… прости, — буркнула я, слегка расстроенная, что наши признания успели превратиться в какой-то скучный ритуал.

Вот и сейчас — я ведь особо даже не вслушивалась в то, что он говорит. Должно быть, Пол ничего не заметил, потому что уже успел повесить трубку. Так что его «Спокойной ночи!» я тоже не услышала.

Одно за другим я закрыла и заперла все окна на первом этаже. Наверное, это было глупо — в такой-то глуши! — но… Как это сказала Дори Брауни? «Вам не нужно бояться, что кто-то проберется в дом» — так, кажется. Но я слишком долго прожила в городе, чтобы оставить двери на ночь открытыми. Так что я заперла не только парадную, но и заднюю дверь. Изнутри в задней двери торчал ключ — точно такой же, как тот, которым я открывала переднюю дверь. Сама дверь была стеклянной, так что грабителю оставалось только разбить ее, чтобы пробраться в дом. Ну предположим, выну я ключ — а вдруг ночью начнется пожар? Я положила конец сомнениям, просто повесив ключ на гвоздик возле двери. Вероятно, Матильда решила, что это самое подходящее для него место.

Убедившись, что ступеньки вполне надежны, я выключила везде свет и поднялась наверх. Тут окна оставались открытыми — я чувствовала, как через открытые двери в коридоре по ногам тянет сквозняком. К тому времени я уже слишком устала — или недостаточно трусила, — чтобы позаботиться закрыть на ночь окна на втором этаже… но что-то в этих распахнутых дверях тревожило меня. В конце концов, сдавшись, я все-таки решила закрыть их — одну за другой я терпеливо приподнимала фигур-мышей, высвобождая створки из их цепких лапок. Добравшись двери спальни, я оглянулась — по какому-то странному совпадению я повернула фигурки так, что все мышки смотрели на меня, раскинув крохотные лапки, они как будто пытались защититься от чего-то, что могло выскочить из моей комнаты.

Пытаясь избавиться от неприятного ощущения, я заставила себя рассмеяться. Может, я просто устала, однако мне почему-то стало не по себе, а мой ненатуральный смех только подлил масла в огонь. Перепугавшись, я принялась дергать дверь спальни, а та, как на грех, опять намертво прилипла к косяку — завтра же велю Броку заняться ею, чертыхнулась я. И тут большим пальцем ноги я наступила на что-то твердое и холодное. Проклиная все на свете, я встала на цыпочки, дотянулась до выключателя и зажгла свет. На полу валялся еще один железный мышонок — должно быть, упал, когда сквозняком захлопнуло дверь. Естественно, я его не заметила, поскольку разглядывала жуткую кровать.

Нагнувшись, чтобы поднять с пола мышонка, я заметила у него — на груди белое пятнышко — вероятно, Брок, крася стены, капнул на него краской. Помимо этого у бедняги откололся кончик хвоста. Пошарив взглядом по полу, я обнаружила валявшийся рядом недостающий кусок. Я подняла его с пола, чтобы случайно не раздавить ногой, и поднесла к усатой мордочке мышонка.

— Ранен на боевом посту, да? — вздохнула я. — Все в порядке, солдат. Сегодня можешь отдыхать.

Поставив мышонка рядом с его сородичами, я закрыла дверь и принялась раздеваться. Потом подумала, не принять ли душ, но на это сил уже не осталось. Я выключила свет и, упав на кровать, провалилась в глубокий, без сновидений, сон.

 

Глава 6

Утром меня разбудил рев двигателя — прибыл фургон с мебелью. Я поспешно натянула шорты и майку, сунула ноги в шлепанцы и бросилась открывать дверь. Двое мускулистых парней и две женщины из экологической транспортной компании, которой руководила Максина, приятельница Энни, проворно распаковывали коробки, доставленные из моей квартиры в Ингвуде и со склада, где я держала остальные вещи. Когда они закончили, дом уже не выглядел таким пустым, как накануне. Я предложила им разделить со мной корзинку с сандвичами — подарок Дины Дели («Ах, мы так счастливы, что вы решили поселиться рядом с нами!»), и мы впятером, устроившись на крыльце, принялись уплетать их за обе щеки, наслаждаясь утренним ветерком, которым тянуло со стороны леса.

— Летом тут здорово! — сказала одна из женщин. — Зато зимой…

Женщина, которую звали Ивонн, принялась рассказывать мне о супружеской чете, которая переехала в эти места пару лет назад. По ее словам, у них слегка снесло крышу — впрочем, у них и раньше случались заскоки, добавила она. Я, рассмеявшись, созналась, что и сама боялась, что чокнусь, живя в такой глуши, а они принялись дружно уверять меня, что мне это не грозит, поскольку я окончила колледж. Когда они уехали, дом вдруг показался мне еще более пустым и молчаливым, чем до их появления.

Встряхнувшись, я снова взялась распаковывать вещи, решив, что привести все в порядок — лучший способ почувствовать себя как дома.

Когда все было закончено, я рухнула на стул и обвела глазами комнату, любуясь отражением в окнах, за которыми давно уже сгустилась ночь.

Вдруг я заметила краем глаза, как на заднем дворе мелькнул и пропал чей-то белый силуэт. Но если окна моей спальни выходят на лес, уговаривала я себя, это вовсе не значит, что там кто-то бродит в темноте. Лекции в колледже начнутся только на будущей неделе, однако студенты уже начали съезжаться. Кому-то из первокурсников наверняка могло прийти к голову, что лучшего места, чем лес, чтобы выпить или выкурить косячок, не найдешь.

Натянув поверх ночной рубашки футболку, я осторожно выглянула из окна. В конце двора, на самой опушке леса, действительно что-то было — какая-то белесая тень, слегка колыхавшаяся на ветру. На мгновение мне показалось, что это мужчина в белой рубашке и темных брюках (я смогла разглядеть только верхнюю половину тела), — подняв голову, он, похоже, смотрел прямо на меня. Я даже разглядела бледное лицо и темные провалы глаз… и тут глаза его вдруг расширились, сразу заняв половину лица — как будто проглотили его, — потом я поняла, что мое разгулявшееся воображение сыграло мной злую шутку. Белая рубашка оказалась всего-навсего струей тумана, поднимавшегося от нагретой солнцем земли, — прямо у меня на глазах он развеялся на ветру и исчез.

Здорово! Точь-в-точь героиня какого-то романа, которой постоянно мерещится черт-те что, а уж при малейшем шуме она же падает в обморок.

Конечно, я посмеялась над этим, но, тем не менее, закрыла окно и даже заперла перед тем как отправиться спать. Впрочем, уснула я мгновенно. А если честно, то в эту ночь я спала крепко — не услышала даже, как в полночь позвонил Пол.

На следующий день, сделав перерыв, я решила заглянуть в свой служебный кабинет. Кампус, если не считать слонявшихся повсюду озабоченных первокурсников, казался вымершим. Первокурсников вообще легко узнать — они обычно бродят тесными группками по шесть — восемь человек с таким испуганным видом, будто вокруг них не патриархального вида студенческий городок, а джунгли, где за каждым углом подстерегает смерть. Я хмыкнула, вспомнив свой первый год в Нью-Йоркском универе, — тогда все ребята, те, что неместные, даже в парк ходили толпой. Городской ребенок до мозга костей, я издевалась над их робостью и боязливостью, предпочитая проводить время в одиночестве или в компании своих школьных приятелей. В результате я так ни с кем и не подружилась. А потом я познакомилась с Полом, и большую часть времени проводила с ним или торчала в библиотеке. Зато это потом окупилось, когда я уехала в Колумбийский университет (где ни к чему не обязывающие приятельские отношения, к которым я привыкла в колледже, уступили место обычному для аспирантуры духу соперничества). Но сейчас, глядя на беззаботно смеющихся юнцов, я вдруг почувствовала, что упустила что-то важное.

Я припарковалась перед Фрейзер-Холл, четырехэтажным деревянно-кирпичным зданием в тюдоровском стиле, где размещалась кафедра фольклора. Мой офис был на верхнем этаже — как выяснилось, лифта в здании не было. Пыхтя и проклиная все на свете, я тащила наверх вторую коробку с книгами, когда чьи-то мускулистые руки освободили меня от этой ноши.

— Вы пыхтите так, как будто вот-вот испустите последний вздох.

Я узнала Фрэнка Дельмарко, профессора американской истории, того самого, который презрительно фыркнул, услышав на собеседовании, что в мой учебный план входят книги о вампирах. Сейчас начнет критиковать мою физическую форму, обреченно подумала я.

— Ничего… все нормально, — просипела я. — Просто… пришлось немного попотеть, пока распаковывала вещи.

— Да, я слышал, что вы купили дом Ла Мотт. Не великоват он — для одного человека-то, а?

— Могу сдать вам одну из комнат, если хотите, — буркнула я первое, что пришло в голову.

А что, неплохая идея, развеселилась я. Лишние деньги мне не помешают — в конце концов, все мои сбережения ушли на дом и новую машину, так что стоит подумать. Впрочем, я тут же прикусила язык — с какой стати я должна делать одолжение этому нахалу?!

— Правда? Хорошая мысль… — усмехнулся он.

Выйдя из офиса, я направилась к лестнице. Дельмарко пошел за мной.

— У вас еще коробки остались? Я всегда готов помочь ближнему.

Нам пришлось спуститься к машине раза три. Под конец с нас ручьем тек пот, а пыхтели мы оба, как бригада носильщиков.

— Ч-черт, ну и жарища! — буркнул Дельмарко, вытирая взмокший лоб такой же красной, как футболка, банданой. — Может, по пиву?

— Это в десять-то утра? — хмыкнула я.

— Как хотите, — хохотнул он.

Помахав рукой, Фрэнк ушел.

Я принялась распаковывать коробки. Легкое раздражение вскоре сменилось злостью. Я с тоской представила себе запотевшую кружку пива и загрустила. А потом мне вдруг стало стыдно — я ведь даже не поблагодарила Дельмарко за то, что он помог мне втащить наверх все эти неподъемные коробки! В конце концов, я не выдержала и отправилась искать его офис. Взрыв смеха в коридоре привлек мое внимание — свернув за угол, я увидела открытую дверь в кабинет. Возле письменного стола в профиль ко мне сидела хорошенькая девушка. Сидевшего за столом мужчину я не видела — смогла разглядеть только ноги в ботинках на рифленой подошве, которые он закинул на стол, однако знакомый раскатистый смех подсказал мне, что это тот, кого я ищу. Девушка, скрестив изящные обнаженные ноги, тоже смеялась. Внезапно решив, что уже достаточно наобщалась с новыми коллегами, я засобиралась домой.

Однако, вернувшись, чтобы запереть кабинет, я вдруг обнаружила, что у меня гость. Студентка, а может, сестра одной из студенток, решила я. Девушка, придвинув стул к моему письменному столу, сидела, напряженно расправив плечи. Тонкие, не очень густые волосы цвета кофе с молоком, обрамляли незнакомое мне лицо. Увидев меня, она слегка вздрогнула и вскинула на меня глаза. Огромные ее глаза оказались того же цвета, что и волосы, — кофе с молоком.

— О… простите, профессор Макфэй! Надеюсь, вы не сердитесь, что я вошла… дверь была открыта, а в коридоре такой сквозняк…

Сама я плавилась от жары, но девушка выглядела такой хрупкой, что я бы не удивилась, если бы ее сдуло сквозняком. Теперь понятно, почему ее глаза показались мне огромными — виной всему было худенькое до прозрачности лицо.

— Ничего страшного, — недовольно буркнула я. Честно говоря, я устала как собака и мечтала только об одном — оказаться дома. — Занятия ведь еще не начались…

— Ох, простите! — Девушка поспешно вскочила со стула. Она была худой как щепка и выглядела истощенной. Может, анорексия, подумала я. — Я приехала слишком поздно и еще не успела зарегистрироваться.

Я, наконец, узнала ее акцент. Восточная Европа.

— Все в порядке. Присаживайтесь. Просто я сегодня никого не ожидала увидеть. К тому же я тут тоже новичок и пока еще не знакома с местными порядками.

— И я! Я тоже новенькая! — радостно улыбнулась девушка.

Не слишком ровные зубы, явно незнакомые с достижениями американской стоматологии, невольно отметила я. Даже улыбка не могла оживить ее мучнисто-бледное лицо.

— Я… как вы говорите? Сменная студентка?

— Студентка по обмену, — мягко поправила я.

Вид у нее был такой, словно любое неосторожное слово может заставить ее расплакаться.

— По обмену, — послушно повторила она, смущенно наморщив лоб. — Но ведь это неправильно! Обмен — это когда люди чем-то меняются, разве нет?

Я кивнула.

— Но мне кажется, что колледж Фейрвик никогда не согласится послать кого-то из своих студентов туда, откуда я приехала.

Это было сказано с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки.

— А откуда вы приехали? — осторожно поинтересовалась я.

Девушка затрясла головой так отчаянно, что ее длинные мягкие волосы рассыпались по худеньким плечам. Я вдруг обратила внимание, что концы их чуть влажные — как будто она их жевала.

— Знаете, границы сейчас меняются так неожиданно, что я уж теперь и сама не знаю…

Поначалу, войдя в комнату, я решила, что она выглядит младше других студентов. Но сейчас, когда она упомянула о стране, откуда приехала, меня внезапно поразило, как вдруг разом постарело ее лицо. Интересно, откуда она, гадала я. Из Боснии? А может, из Чечни? Или из Сербии? Но если девушке не хочется говорить, из какого уголка растерзанной на клочки Восточной Европы она родом, неужели у меня хватит жестокости настаивать на этом?

— Так чем я могу вам помочь? — вместо этого спросила я.

Смущенно улыбнувшись — я снова невольно обратила внимание на ее неровные зубы, — девушка заметно расслабилась.

— Я бы хотела записаться к вам на лекции. Курс «Вампиры и готическое воображение», — заученным тоном проговорила она, как будто заранее вызубрила эту фразу наизусть. — Но запись уже закончена. — Девушка нахмурилась. И тут же снова улыбнулась — мне даже показалось, что в ее глазах вспыхнуло маниакальное упорство. — Вы очень популярный преподаватель! Похоже, все хотят учиться именно у вас!

— Я тут только первый семестр, — осторожно напомнила я. — Так что я тут ни при чем. А мои лекции пользуются популярностью только из-за нынешнего интереса к вампирам и вообще ко всему сверхъестественному. Вы именно поэтому и хотите ходить на мои лекции? Наверное, запоем читали «Сумерки», да?

— Я не знаю, о чем вы… какое-то новое слово. — Девушка смутилась. — Просто прочитала, о чем ваши лекции. Там упоминается, что героиня готического романа сталкивается со злом… и выходит из этой схватки победительницей. Вот об этом мне и хотелось узнать… как можно сразиться со злом и победить.

Увлекшись, девушка вытянула шею, судорожно обхватив руками колени. Ее огромные, цвета густой заварки глаза внезапно остекленели, зрачки расширились, и мне вдруг стало не по себе. Казалось, из глубины ее души на поверхность поднимается нечто темное… заглянув в них, я даже слегка струхнула, на миг представив себе, сколько ужасного, возможно, видела эта девушка. Меня захлестнула волна ледяного страха. Я зябко поежилась.

— Конечно, я с удовольствием возьму вас, — кивнула я, жалея, что больше ничего не в силах для нее сделать. — Наверное, мне нужно что-то подписать?

Подписав бумажку, которую подсунула мне Мара Маринка, я решила, что сейчас самое время отправиться домой и немного поспать. Вся эта возня с коробками доконала меня. Я чувствовала себя так, словно согласилась выпить с Дельмарко пива — и не одну банку, а по крайней мере парочку.

Выходя из здания, я наткнулась на женщину, которая, точь-в-точь как я сама, карабкалась по лестнице, таща две тяжелые коробки. Пачка тетрадок и книг так и норовили рассыпаться — в результате ей приходилось постоянно останавливаться, чтобы поднять и снова затолкать их в коробку. Сами же коробки, казалось, вот-вот расползутся по швам.

— Давайте-ка я вам помогу.

Сжалившись над ее мучениями, я подхватила одну из коробок.

— Спасительница вы моя! Не иначе как сами небеса послали мне вас! — возведя глаза к небу, с чувством проговорила она.

Ее туалет — свободного покроя кимоно с широкими рукавами и длинная юбка из какой-то мягкой струящейся ткани — явно не предназначался для подобной работы. Светлые волосы были небрежно сколоты на затылке в пучок, который, пока мы таскали коробки, успел развалиться дважды.

— Огромное вам спасибо! — воскликнула она, вывалив содержимое своей коробки поверх груды газет и журналов, занижавшей чуть ли не весь пол в кабинете. — Я скупила все журналы, в которых было хотя бы одно упоминание о моей книге… да вот все как-то руки не доходят их разобрать.

— Ух ты!

Я с невольным уважением оглядела внушительную груду газет. «Нью-йоркер», «Пипл», «Вэнити фэр» вперемешку журналами типа «Гудзон-ревью» и «Блулайн» и литературными изданиями вроде «Поуитс энд райтерс» и «Райтерс кроникл». Потом оглядела кипы книг на столе, машинально отменив название «Феникс — восставшая из пепла».

— Так вы Феникс! — протянула я. Как-то странно было называть человека просто по имени… но, с другой стороны, после Шер и Стинга я уже ничему не удивлялась. — Кажется, я читала о ваших мемуарах.

Впрочем, как и остальная литературная Америка, мысленно добавила я. «Феникс», душераздирающая история подростка, пытающегося выжить в мире насилия и инцеста, которые царят в нищей, грязной деревушке, затерянной где-то в глуши, в свое время наделала много шума. Даже критик из «Нью-Йорк таймс», известный своими разгромными статьями, отозвался о ней с нескрываемым восторгом.

— В самом деле? — Она удивленно захлопала глазами. Я машинально отметила ее южный акцент и вспомнила, что она родом из Южной Каролины. — Как это мило с вашей стороны! Знаете, так приятно слышать, что людям понравилась моя книга… особенно если вспомнить, как нелегко мне было об этом писать. Иной раз, читая комментарии на своем сайте, я плачу как ребенок, честное слово!

— Наверное, то, как откровенно вы писали о тех страданиях, через которые вам пришлось пройти, заставляет людей открывать вам свою душу, — пробормотала я.

«Сексуальная жизнь» тоже сделала меня весьма популярной личностью, но, слава Богу, никто из читателей не стремился поверить мне свои тайны.

— Вот именно! — с энтузиазмом кивнула Феникс. — Вы, наверное, тоже писательница, раз сразу это поняли.

Я созналась, что так оно и есть, и представилась. Феникс принялась с жаром уверять меня, что слышала о моей книге, но не имела возможности ее прочесть, поскольку весь этот год ездила по стране, выступая перед своими читателями. В итоге мы обменялись авторскими экземплярами своих книг («Правда делает нас свободными!» — написала она на титульном листе, нарисовав внизу горящую в огне птицу). Она взяла с меня слово, что в выходные мы обязательно встретимся, чтобы «как следует познакомиться», пока не начались занятия в колледже. Феникс вела семинары по писательскому мастерству.

— Заранее знаю, что, как только появятся студенты, у меня не будет ни одной свободной минуты — такая уж я есть!

Воспользовавшись появлением Фрэнка Дельмарко, я оставила их знакомиться («Такой сильный мужчина не откажется помочь поднять наверх пару-тройку дурацких коробок, не так ли?»), а сама поспешила незаметно улизнуть. Сказать по правде, я здорово устала — устала до такой степени, что, добравшись до дома, поняла, что у меня просто нет сил снова карабкаться по лестнице. Рухнув на кушетку в библиотеке, я провалилась в сон.

Только на этот раз меня преследовали кошмары.

Я бежала по лесу. Должно быть, дело было зимой, поскольку дыхание вырывалось у меня изо рта белыми клубами пара, а голые, без единого листика, ветки жимолости напоминали изуродованные артритом старческие пальцы. Сплетаясь над моей головой, они образовывали туннель, по которому я бежала — все быстрее и быстрее, как будто что-то преследовало меня по пятам. Чем дальше я бежала, тем больше сужался проход, ветки почти касались моей головы, острые сучки то и дело царапали руки. Мне пришлось нагнуться… а потом и согнуться в три погибели. Окончательно запутавшись в зарослях, я наконец поняла, что оказалась в ловушке. Лихорадочно озираясь, я пыталась обнаружить в этом клубке ветвей хоть какую-то щель, но все, что видела, были останки несчастных зверушек, оказавшихся тут до меня, — птичьи перышки, скелет мыши… череп, смахивающий на стручок в форме головы дьявола, обнаруженный мною в письменном столе Дэлии Ла Мотг. Все они встретили в этих зарослях свою смерть… такая же участь, вероятно, ждала и меня. Виноградные плети, точно змеи, обвились вокруг моих ног, опутали руки… я решила, что сейчас они задушат меня, но… нет. Скосив глаза, я с удивлением заметила, как голые, мертвые плети, оплетающие мои руки, начинают зеленеть. Прямо у меня на глазах они покрылись листьями, набухшие бутоны распускались один за другим. Так вот оно что, сообразила я. Эти плети не собирались меня душить… они просто высасывали из меня жизнь!

Я проснулась вся в поту и долго не могла понять, что происходит. Сколько же я проспала? Я попыталась отыскать взглядом часы, но в библиотеке было темно. Во рту так пересохло, будто накануне я мертвецки напилась. Я вспомнила, как Фрэнк предлагал мне вместе выпить пива… Но я ведь отказалась… или нет?

Единственным источником света было окно — слабый лунный свет выхватил из темноты растущее рядом с домом дерево. Из-за царившей в голове сумятицы мне вдруг показалось, что лунный свет тоже оказался в ловушке — запутался в его ветвях, точно так же как я во сне запуталась в непролазной чаще жимолости и винограда. Мне внезапно пришла в голову шальная мысль, что я должна освободить его — так же как накануне освободила запутавшуюся в ветках птицу.

Встав, я нетвердой походкой подошла к окну. Ноги подгибались точно ватные. Что за чертовщина… может, я заболела? Заразилась чем-то от этой Мары — вид у девчонки был не слишком здоровый. Но разве можно вот так мгновенно заболеть? А если нет, почему мне так жарко?

К тому времени как я доковыляла до окна, бредовая мысль «выпустить на свободу лунный свет», слава Богу, исчезла, но мне отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха. Я попыталась отодвинуть шпингалет, но он даже не шелохнулся.

— Давай же! — взмолилась я, дергая деревянную раму. — Я сейчас задохнусь, слышишь?

Створка вдруг подалась — и окно распахнулось настежь, так быстро и с такой силой, что мои руки, прижатые к стеклу, прошли сквозь него. Я была так ошеломлена, что поначалу даже не почувствовала боли. Только потом, опустив глаза, увидела два осколка, торчавших из моей ладони наподобие крылышек бабочки. Словно в замедленной съемке, я осторожно вытащила их. К моему изумлению, крови почти не было. Мне крупно повезло — еще немного, и осколки задели бы артерию. А сейчас на моей руке красовались две маленькие точки, как от укола булавкой. В лунном свете, без помех вливавшемся в открытое окно, они смахивали на укус какого-то крохотного насекомого. Или на укус крохотного вампира, машинально подумала я.

 

Глава 7

На следующее утро, позвонив Броку Олсену, я попросила его заняться разбитым окном. Не прошло и четверти часа, как он уже был у меня. Невысокий, крепко сбитый бородач с приятным лицом, которое могло бы показаться даже красивым, если бы не следы юношеских прыщей — о таких говорят, что на них «черти горох молотили». Пока я показывала ему разбитое окно, он покачивался на каблуках, с глубокомысленным видом почесывая бороду и разглядывая оконный проем с таким видом, будто перед ним была «Мона Лиза».

— Заело, что ли? — наконец буркнул он.

— Да, — кивнула я. — Все окна слегка заедает, но только когда опускаешь вниз, а не поднимаешь.

Он одобрительно покосился на меня — как будто я наконец казала что-то умное, — потом покачал головой.

— Дом-то ведь старый. Дерево рассыхается… или ссыхается. Как бог на душу положит. Попробую что-нибудь сделать. Сильно порезались?

— Да нет, только поцарапалась слегка.

Я показала ему руку. Две крохотные точки уже слегка подсохли и выглядели как укус какого-то насекомого.

Обхватив мою руку широкой мозолистой лапой, Брок уставился на нее во все глаза. Он рассматривал крохотные ранки к долго, что мне стало слегка не по себе, потом слегка потрогал их кончиком пальца. Странно: вместо того чтобы окончательно смутиться, я вдруг успокоилась. Теплая волна разлилась э всему моему телу. Мне почему-то вспомнились истории о людях, которые исцеляли других одним лишь прикосновением. Руки Брока Олсена говорили о том, что и ему в жизни пришлось немало страдать, — мозолистые, покрытые шрамами и следами от ожогов, казавшимися особенно белыми на фоне смуглой кожи. Верхней фаланги безымянного пальца на левой руке недоставало. Возможно, боль и страдания, через которые ему пришлось пройти, наделили его способностью облегчать мучения других, подумала я. Как только Брок отпустил мою руку, боль мгновенно прошла.

— В следующий раз будьте осторожнее, — пробормотал он, окинув меня взглядом теплых карих глаз.

Только взяв с меня слово, что я непременно последую его совету, Брок оставил меня в покое и спустился к своему грузовичку за инструментами.

Утро я провела, разбирая дневники Дэлии Ла Мотт. Пока я занималась этим, Брок ходил из комнаты в комнату, подгоняя все оконные рамы и двери. Прислушиваясь к стуку его молотка, я вдруг поймала себя на том, что чувствую себя на редкость уютно. Потом я сварила кофе и подогрела блюдо коржиков с корицей — накануне я нашла их на крыльце с запиской от Дианы Харт. По ее словам, коржики остались после отъезда ее постояльцев. Ароматы кофе и корицы, наполнив дом, смешиваясь со смолистым запахом стружек.

Посчитав, что для кабинета, который я устроила себе в башенке, коробок многовато, я решила часть из них перенести в одну из маленьких спален. Увидев, как я таскаю коробки, Брок тут же вызвался мне помочь. Распаковав их, я принялась складывать бумаги стопками на полу, используя железных мышек в качестве пресс-папье.

Среди бумаг оказалось немало исписанных от руки тетрадей, вероятно, оставшихся еще с тех времен, когда отец Дэлии занимался судовыми перевозками, — наброски сюжетов будущих книг, догадалась я, узнав ее почерк. Помимо тетрадок, в коробках были еще кипы машинописных листов и пачки старых писем. Я попыталась разложить письма по годам, а тетради и рукописи — по названиям книг.

Я так заработалась, что не заметила, как наступил вечер. Опомнилась, только когда Брок принес мне полную тарелку сандвичей с сыром, порезанное дольками яблоко и чашку кофе.

— Господи, Брок! — устыдилась я. — Это ведь я должна была покормить вас ленчем!

— Ну, я ведь заметил, что вы забыли обо всем на свете, — смущенно краснея, пробормотал он. — Это все вещи Долли? — полюбопытствовал он.

— Долли?

— Да, мы тут, в Фейрвике, звали ее Долли. А для всего остального мира она была Дэлия Ла Мотт.

— Тут еще остались те, кто помнит ее? — спросила я, слегка удивленная тем, что в городе помнят Дэлию.

По губам Брока скользнула улыбка.

— Фейрвик — маленький город. Здесь много старинных семей. Например, моя — Олсены живут тут с самого основания Фейрвика.

— Да что вы говорите! А откуда родом ваша семья? Наверное, из Скандинавии?

— Типа того, — уклончиво ответил он. — Только они не сразу перебрались сюда — добирались, так сказать, с остановками. А предки Дэлии — они перебрались сюда позже, по суше.

— По суше? — удивилась я, гадая, что он имеет в виду.

Насколько я могла судить, затерянный в горах Катскилл Фейрвик был обычной деревушкой, а отнюдь не портовым городом. Как еще сюда можно было добраться?

— Вы хотите сказать, они приехали на поезде или на повозке?

Изрытое оспинами лицо Брока вдруг стало стремительно заливаться краской. Мне бросился в глаза не замеченный мною раньше рубец на скуле, похожий на след от укуса какого-то насекомого.

— Угу, на повозке… а то как же? То есть я хотел сказать, в то время ведь не у всех были экипажи. А мои предки вообще шли пешком — через леса, так что лиха им пришлось хлебнуть через край.

Брок машинально потер рубец покрытой шрамами рукой. Вид у него при этом был рассерженный — но сердился он не на меня. Казалось, он злится на себя самого — на свое неумение связно выражать свои мысли, на корявые фразы. Интересно, откуда у него эти оспины на лице? Может, он в детстве переболел ветрянкой, и болезнь оставила след не только на его коже, но и как-то задела мозг?

— Ваши предки, наверное, искали безопасное место, где они могли жить и растить детей, — мягко проговорила я. — Вы моете ими гордиться.

Брок только молча кивнул — его лицо мало-помалу приняло нормальный оттенок.

— Долли это понимала. — Он ткнул пальцем в стопку тетрадей на полу. — В свое время она помогла моему двоюродному дяде — дала ему денег взаймы, когда он решил заняться садоводством и открыть магазин. Кузнецы тогда стали уже не нужны, и Долли частенько звала его помочь — то одно сделать по дому, то другое. Ее хлебом не корми было — только дай послушать, как он травит свои байки.

— Правда? — Я машинально покосилась на стопки книг, неужели она черпала в них сюжеты для своих романов? — Как интересно! А вы не поможете мне разобраться, что из рассказов вашего дяди легло в основу ее книг?

Брок улыбнулся, и я поразилась, каким привлекательным вдруг стало его рябое лицо.

— Угу, а то как же! Только кликните! Со всем моим удовольствием, мисс!

Остаток вечера я провела, составляя перечень оставшихся после Дэлии Ла Мотт дневников и блокнотов с заметками, найденные мною письма, к моему разочарованию, были посвящены исключительно деловым вопросам — она писала либо своему издателю в Нью-Йорке, либо своему поверенному в Бостоне. Ни о каких любовных делах, ни о скелетах в шкафу и речи не было, зато письма к издателю могли помочь восстановить хронологию написания книг. Бегло просмотрев их, я с удовлетворением отметила, что Дэлия скрупулезно сообщала, как продвигается работа над каждым романом. «Только что закончила рукопись «Темной судьбы»», — говорилось в одном письме. — Завтра начну перепечатывать ее на машинке.

Странно, что она не обращалась к машинистке. Может, живя затворницей, просто отвыкла видеться с людьми? Но, с другой стороны, по словам Брока, она любила общаться с соседями, с удовольствием слушала рассказы старожилов. Если Дэлия записывала их, было бы интересно сравнить элементы местного фольклора — всех этих «барабашек», ведьмочек, фей и демонов — с теми персонажами, на которых то и дело натыкаешься в ее романах.

Только составив подробный список всех блокнотов, и проставив на каждом дату и название романа, над которыми, она работала — то же самое относилось и к рукописям, — я позволила себе заглянуть в один из них. Нетрудно догадаться, что мой выбор пал на «Таинственного незнакомца» — самый известный из ее романов, который я когда-то читала запоем. Я пробежала глазами первые строчки и почувствовала, как меня охватывает знакомое возбуждение.

«Едва переступив порог Лайонс-Кип, я догадалась, что моя судьба предрешена. Мне уже случалось бывать здесь — в мечтах и лихорадочных фантазиях, — я всегда знала, что именно здесь меня ждет ловушка, в которую он заманит меня — мужчина моей мечты, инкуб, [2]Инкуб — распутный демон; приняв человеческий облик, насилует женщин во сне.
являвшийся мне в моих ночных кошмарах. Таинственный незнакомец, мой демон-любовник…»

Внезапно я остановилась. Я не помнила, чтобы, читая роман в первый раз, встречала там слова «инкуб» или «демон-любовник». Хотя героиням Дэлии Ла Мотт, обожавшей все сверхъестественное, не раз приходилось видеть призрачные фигуры или слышать загробные голоса, однако в конце каждого романа подобным явлениям неизменно находилось разумное объяснение. Своих злодеев она обычно наделяла внешностью байронических героев, что также считалось непременным условием для любого уважающего себя писателя, работающего в жанре готического романа. Но при этом все ее герои были живые люди, а не инкубы, не демоны и не вампиры. Может, она иногда немного увлекалась, придавая своим героям демоническое обаяние, однако этим все и ограничивалось. Тогда откуда здесь это? Может, более ранняя редакция?

Я перевернула первую страницу машинописной копии «Таинственного незнакомца», поспешно пробежала глазами первый абзац. Страницы слегка пожелтели от времени. Начало слово в слово совпадало с рукописью. За исключением последней строчки.

«… мужчина моей мечты, являвшийся мне в моих ночных кошмарах. Таинственный незнакомец…»

Интересно.

Выходит, перепечатывая рукопись на машинке, Дэлия Ла Мотт вычеркнула слова «инкуб» и «демон-любовник». Возможно, она внесла и другие поправки? Хорошо бы выяснить, какие именно, — может, все они носили один и тот же характер? Не исключено, что, выяснив это, мне удастся взглянуть на творчество Дэлии Ла Мотт под совершенно другим углом.

Я обвела взглядом гору рукописей и блокнотов и обреченно вздохнула — судя по их количеству, мне предстоит копаться в них до скончания века.

Я уже потянулась к одной из рукописей… и вздрогнула, услышав за спиной знакомый голос:

— Они никуда не денутся.

Я обернулась — в коридоре, держа в руках куртку и неизменный ящик с инструментами, стоял Брок.

— Вы откуда? — удивилась я.

— А я думал, у вас сегодня на факультете фуршет по случаю начала семестра.

Спохватившись, я бросила взгляд на часы: без четверти пять, — а фуршет начинался в шесть. Увлеченная рукописями, совершенно забыла о времени.

— Спасибо, что напомнили, Брок. Уже бегу.

Я попытаюсь было встать, и едва не шлепнулась на пол. Я отсидела ноги с такой степени, что они отказывались меня держать. К счастью, Брок успел меня подхватить. Едва его грубая, мозолистая ладонь коснулась моей руки, как меня охватило уже знакомое чувство покоя и защищенности. Я покосилась на стопки рукописей, придавленных сверху фигурками мышат.

— Вы правы, — кивнула я. — Они никуда не денутся.

 

Глава 8

Факультетский фуршет должен был проходить в Бриггс-Холле, еще одном здании в тюдоровском стиле, только выглядело оно куда внушительнее, чем Фрейзер. Мэтью Бриггс, один из прославленных фольклористов, в свое время тоже преподавал в Фейрвике — питая страстную любовь к подобного рода архитектуре, он завещал свой дом колледжу. Если не считать библиотеки, которую можно было принять за готический замок, и пристроенных к главному корпусу общежитий, остальная часть дома была выдержана в строгом тюдоровском стиле. Ощущение было такое, словно вы попали в средневековую английскую деревушку — правда, его слегка портили слонявшиеся повсюду толпы молодых людей в джинсах, с неизменными мобильниками в руках.

Однако стоило мне только пройти через парадный вход в виде сводчатой арки и оказаться в главном зале, как на меня вновь нахлынуло ощущение, что я вдруг перенеслась в Средневековье. Одну из стен от пола до потолка покрывали гобелены. Балочный потолок, казалось, уходил в поднебесье. Задрав вверх голову, я заметила, что вдоль каждой балки тянется узор в виде золоченых букв и кельтских рун, повторяющийся в резьбе, которой были украшены тяжелые дубовые стенные панели. Над огромным каменным камином в самой дальней части комнаты висела картина с изображением каких-то фигур в средневековых костюмах. Комната производила столь внушительное впечатление, что я застыла в дверях, с безмолвным восторгом пожирая ее глазами, и даже не сразу заметила, что за мной незаметно наблюдают. Элизабет Бук. Одетая в костюм из узорчатого штофа и с неизменной ниткой жемчуга на шее, она указывала на меня высокой женщине в зеленом, сразу обратившей на себя мое внимание. Перехватив мой взгляд, декан Бук махнула рукой, подзывая меня к себе. Я послушно направилась к ним — у меня было такое ощущение, что королева сделала мне знак приблизиться.

Несмотря на царственную осанку и достоинство, с которым держалась Элизабет Бук, стоявшая рядом с ней женщина до такой степени затмевала ее, что декан вдруг как будто стала меньше ростом. Я незаметно окинула незнакомку взглядом — высокая, не меньше шести футов, травянисто-зеленый костюм плотно облегает худощавую, гибкую фигуру. Длинные платиновые волосы женщины доходили до талии. Сначала мне показалось, что она совсем еще молода, но, подойдя поближе, я забила серебрившиеся в волосах пряди и тонкие морщинки в уголках глаз и поняла, что ошибалась. Зеленые глаза незнакомки смахивали на изумруды. От ее немигающего взгляда мне стало неуютно. Направляясь к ним, я почувствовала, что я разглядывает меня, и зябко поежилась — ощущение было такое, что меня поджидает пума.

— А, Каллех, вот и вы! — Элизабет Бук протянула мне обе руки. — Прекрасно выглядите!

— Спасибо.

Я надела свое любимое платье для коктейля «Дольче и Габбаны», переливчато-синего цвета, облегавшее меня как перчатка и придававшее моим волосам медный, а глазам — зеленовато-синий оттенок. Однако рядом с этой величавой женщиной я вдруг почувствовала себя замарашкой.

— Каллех Макфэй, позвольте представить вам Фиону Элдрич, она изучает «елизаветинцев».

Зеленые глаза Фионы Элдрич сузились как у кошки.

— Лиз как раз рассказывала мне о вас, Каллех… могу я называть вас Каллех? Обожаю старинные кельтские имена! Такие романтичные!

— Конечно, — кивнула я, пытаясь угадать, что ей рассказывала обо мне декан Бук. — Только, боюсь, в моем имени нет чего романтичного. В переводе оно означает «старая карга».

Фиона, покачав головой, негромко рассмеялась — мне показалось, я услышала звон серебряных колокольчиков. Вероятно, это звенели ее сережки в виде крохотных серебряных шариков на изящной серебряной цепочке.

— Это более поздний, искаженный вариант, — возразила она. — А Каллех… так древние кельты называли одну из своих наиболее почитаемых богинь. Кстати, Лиз упоминала о вашем маленьком подвиге в лесу.

— Пустяки, — буркнула я, слегка удивленная тем, что они обсуждали не мою научную подготовку, а, в общем, ничем не примечательный случай. — Я всего лишь выпустила запутавшуюся в ветвях птицу. Ничего особенного.

— Я бы так не сказала, — покачав головой, возразила Фиона Элдрич. — Но… там будет видно.

Поскольку я понятия не имела, что на это сказать, повисла неловкая пауза. Сделав над собой усилие, я спросила Фиону, каким драматургам Елизаветинской эпохи она отдает предпочтение.

— Эдмунду Спенсеру, естественно, — с легким раздражением буркнула она, словно ничего, глупее нельзя было спросить.

Извинившись, она отошла, чтобы взять бокал шампанского.

— Не обращайте на Фиону внимания, — пробормотала декан Бук, взяв с подноса бокал и протянув его мне. — Она порой бывает резковата. Пойдемте, я познакомлю вас с Каспером фон-дер-Аартом, ректором факультета естественных наук. Думаю, он вам понравится.

Честно говоря, я не совсем понимала, какие общие темы для разговора могут найтись у меня и у человека, посвятившего себя изучению естественных наук, но не прошло и нескольких минут, как я поняла, что ошибалась. Этот жизнерадостный коротышка со стоявшими дыбом седыми волосами обладал невероятным обаянием. С ходу отпустив комплимент моему платью, он заявил, что я напоминаю ему одну шотландскую девчушку, за которой он волочился, когда был профессором Эдинбургского университета, после чего засыпал меня анекдотами о своих коллегах.

— Вон — Элис Хаббард, профессор психологии, — пробормотал он, указывая на безвкусно одетую, неряшливо подстриженную женщину в бесформенном твидовом костюме. — В прошлом году на конференции в Монреале кто-то спутал ее с Бетти Фридан — она дала им двухчасовое интервью, а они так и не догадались, кто она такая. А та высоченная дама рядом с ней — ее лучшая подруга Джоан Райан, она преподает химию.

Я вдруг обратила внимание на то, что у обеих женщин одинаковые прически. Интересно, может, тут один-единственный парикмахер на весь Фейрвик? Тогда придется ездить в Нью-Йорк, приуныла я.

— Пару лет назад Джоан устроила небольшой взрыв в лаборатории — напрочь сожгла себе брови. Они так до сих пор и не отросли!

Каспер фон-дер-Аарт горделиво пошевелил собственными кустистыми бровями, которым позавидовал бы даже сам Карл Маркс.

Я уткнулась в бокал с шампанским, чтобы не расхохотаться.

— А там кто? — спросила я, незаметно кивнув в сторону группы вновь прибывших: двух мужчин, высокого блондина и лысого коротышки, явившихся в сопровождении миниатюрной темноволосой женщины, — все трое были в одинаковых темных костюмах, сразу наводивших на мысль о бесчисленных часах, проводимых в сумраке библиотеки.

— Наши слависты. Специалисты по Восточной Европе и России, — сухо, буркнул Каспер. — Они обычно держатся особняком, так что и вам советую тоже держаться от них подальше… Ах, а вот и одна из моих любимиц, Суэла Лилли.

При одном взгляде на женщину, к которой он подвел меня, у меня вырвался завистливый вздох — безупречная оливкового оттенка кожа, изумительно подстриженные густые темные волосы (я мысленно дала себе слово при случае спросить, где она стрижется) и миниатюрная, весьма соблазнительная фигурка, ней было облегающее платье из тонкого кашемира — может, слишком теплое для такой погоды, — но выглядела она в нем потрясающе.

— Я вечно мерзну, — пожаловалась она, когда я принялась восхищаться ее платьем. — А сырость меня вообще убивает.

— Суэла родом с Ближнего Востока, — влез в разговор Каспер.

— Да, — подтвердила она. — Добиралась сюда по суше. Я бежала из Ирана сразу же после свержения шаха.

Я машинально отметила знакомое слово — Брок, говоря о предках Дэлии Ла Мотт, тоже обронил, что они добирались сюда посуху.

— Я училась в колледже с одной девушкой из Грейт-Нек, и предки явились туда… А почему вы сказали «посуху»?

Пожав плечами, Суэла скрестила руки на груди, и бриллианты на пальцах сверкнули, словно застывшие капли дождя. Они с Каспером обменялись какими-то странными взглядами.

— Мы, беженцы, часто так говорим, — обронила она.

— Это долгая традиция, — вмешался Каспер. — Фейрвик издавна служил убежищем тем, кто был вынужден бежать из родных мест. Об этом напоминает триптих над входной дверью, называется «Прощание с феями».

Профессор кивнул, указывая куда-то в самый дальний угол комнаты.

На таком расстоянии было незаметно, что это триптих. Только подойдя поближе, я разглядела тонкий шов, разделявший его пополам, и две крохотные золоченые ручки, вероятно, служившие для того, чтобы можно было открыть изображение целиком. Как-то необычно было видеть триптих в сложенном состоянии, однако я глаз не могла от него оторвать. Длинную процессию фей с крылышками за плечами и востроносых эльфов с милыми лисьими лицами возглавляли мужчина и женщина, оба верхом — они ехали через луг, явно направляясь к густому лесу, где между деревьями виднелся узкий, словно щель, проход. Сидевшая на вороной лошади женщина была одета в средневековый костюм, тонкую талию незнакомки стягивал широкий золотой пояс, исписанный теми же кельтскими рунами, что украшали потолочные балки и прикрывавшие стены дубовые панели. Длинные белые волосы женщины были перевиты цветами и листьями. Но сильнее всего меня поразило то, что в ее чертах угадывалось поразительное сходство с Фионой Элдрич. Я даже оглянулась на Фиону, болтавшую о чем-то в уголке со специалистами по России.

— А, так вы тоже заметили сходство! — воскликнул незаметно подошедший ко мне Каспер. Мне показалось, что он немного нервничает. — Фиона — внучка той женщины, с которой художник писал королеву фей.

— Ясно, — кивнула я. Что-то подсказывало мне, что Каспер многое недоговаривает. — Значит, это королева фей. А кто тогда мужчина рядом с ней?

Излишне было говорить, кого я имею в виду. Королева фей и ее спутник были непохожи как день и ночь. Всадник хоть и отличался своеобразной мрачной привлекательностью, однако казался лишь тенью на фоне ее сияющей красоты. Он сидел верхом на белой лошади, а его мертвенно-бледное лицо, будто призрачный лик луны, оставалось в тени. Оно тоже показалось мне странно знакомым.

— Странно, что вы не узнали его, — сказала Суэла. — Это Ганконер, персонаж кельтских мифов. Его имя в переводе означает «говорящий о любви» или «ласковый любовник». Шумеры называли его Лилу. Он инкуб, скачущий верхом на коне, ночной кошмар, являющийся по ночам женщинам, чтобы их соблазнить. Бедняжки, которым он является во сне, поддавшись его чарам, начинают постепенно чахнуть. Он высасывает из них жизнь, как вампир — кровь. Ганконер и есть то существо, о которых вы писали в своей книге, — демон-любовник. — Суэла зябко обхватила себя руками, словно от холода. — Он самый опасный из всех, потому что самый красивый. Остальные…

Кивком она указала на правую часть картины — обернувшись, я увидела лес, куда направлялась процессия. Среди густой чащи мелькали призрачные, точно сотканные из тени, существа. В отличие от сказочных фей и эльфов, составлявших свиту королевы фей, обитатели чащи выглядели пугающе. По большей части это были низкорослые гоблины, гномы с чешуйчатой, как у ящерицы, кожей, дьяволы с раздвоенными змеиными языками и похожие на летучих мышей чертенята.

— Почему он возглавляет эту процессию? — не выдержала я. — Или он… с ней? — ревниво спросила я, кивнув на королеву фей.

Какое-то время Суэла внимательно разглядывала меня.

— В некоторых легендах говорится, что королева еще ребенком украла его у людей и наложила на него свои чары. Поэтому, когда он соблазняет женщину, высасывая из нее жизнь, то делает это, чтобы снова стать человеком. Но всякий раз его возлюбленная умирает еще до того, как ему удается это сделать.

— О… — протянула я, — как… печально. И интересно, — спохватившись, добавила я. — Сказать по правде, я еще никогда не слышала такой вариант легенды о демоне-любовнике. — Я снова бросила взгляд на картину: — А куда они направляются?

— Назад, в страну фей, — объяснила Суэла. — В легендах говорится, что некогда феи и демоны жили среди людей, свободно перемещаясь из мира людей в мир фей и обратно. Но потом, когда в мире людей стало слишком тесно, люди стали постепенно терять веру в древних богов. Двери между двумя мирами стали закрываться. И феям, и демонам пришлось выбирать, в каком из них остаться. Большая часть их предпочла вернуться в страну фей, однако кое-кто из них, полюбившие смертных, решили остаться. Потом двери между двумя мирами закрылись окончательно, а спустя какое-то время и сами двери стали исчезать одна задругой. Сохранилось только несколько таких дверей — их чрезвычайно трудно отыскать и еще опаснее пытаться проникнуть с их помощью в другой мир. Обычно они скрываются в непролазной чаще, преграждающей дорогу в другой мир, которая с каждым годом становится все гуще. Только очень немногие рискуют открыть эту дверь. А те, у кого хватает на это умелости, частенько исчезают навсегда, затерявшись между двумя мирами и став пленниками нестерпимой боли. Именно поэтому створки триптиха всегда закрыты. Мы открываем их только один раз в году, в день зимнего солнцестояния…

Голос ее внезапно сорвался, словно от боли. Удивившись, я трудом отвела глаза от картины и обернулась. В миндалевидныx глазах Суэлы блестели слезы… впрочем, не только в ее. Увлеченные ее рассказом, мы даже не заметили, как вокруг нас собралась небольшая толпа. Элис Хаббард и Джоан Райен стояли обнявшись и дружно утирали глаза носовыми платками. Фиона Элдрич с искаженным болью лицом, жалась к Элизабет Бук, а та сочувственно гладила по руке расстроенную азиатку. Трое специалистов по России сбились в кучку позади них — они явно чувствовали себя неловко, — но я заметила, что все трое не в силах оторвать глаз от картины. Интересно, почему они принимают так близко к сердцу эту сказку? Может, потому, что все они — как Суэла и Мара Маринка — бежали сюда со своей истерзанной родины?

Воцарившуюся в зале мрачную тишину прервал хорошо знакомый мне голос:

— На что это вы уставились?

Как и следовало ожидать, это была Феникс — облегающее ее словно вторая кожа ярко-алое платье и высокие, до середины бедер, сапоги из кожи питона выделяли ее из толпы. Повиснув на руке Фрэнка Дельмарко, она хлопала глазами, а сам профессор, судя по его виду, казалось, никак не мог вспомнить, где ее подцепил. Окружившая нас толпа моментально рассеялась.

— Суэла рассказывала нам об этой картине, — объяснила я.

Потом, спохватившись, принялась знакомить их между собой. Фрэнк, уже знакомый с Каспером, тут же завел с ним разговор о бейсболе — воспользовавшись этим, он вежливо отделался от своей спутницы. Суэла, то ли продрогшая, то ли просто расстроенная собственным рассказом, извинилась и отошла, сказав, что должна выпить чашку горячего чаю.

— А я, признаться, гадала, уж не решили ли вы, часом, пообщаться с духами — такие мрачные у вас были лица! Ой, знаете, я очень впечатлительная!

— Это действительно было немного… странно, — понизив голос, пробормотала я.

Потом в двух словах пересказала ей историю триптиха, заодно рассказав, как странно отреагировали на нее остальные.

— Ух ты! — хмыкнула Феникс, пожирая взглядом темноволосого всадника. — Держу пари: если бы он явился мне во сне, вряд ли бы мне захотелось проснуться.

Я молча кивнула в знак согласия. Теперь я наконец узнала его. Да, это был он, призрачный любовник из моего сна. Конечно, со временем этому найдется разумное объяснение, твердила я себе. Наверняка неведомый автор триптиха видел изображение над дверью «Дома с жимолостью»… или ему позировал тот же самый человек…

— … и когда Фрэнк мне сказал, я сразу решила: почему бы и нет? Что скажешь?

Я очнулась, сообразив, что так засмотрелась на мужчину с триптиха, что потеряла нить разговора.

— Прости, тут так шумно… что ты сказала?

— Свободная комната в твоем доме. Фрэнк говорил, что ты готова ее сдать. Я сначала собиралась поселиться в общежитии, но как-то меня туда не тянет — только это строго между нами! Думаю, вдвоем будет гораздо веселее!

 

Глава 9

Отговорить Феникс поселиться у меня было все равно что попытаться остановить ураган Катрина. Она была до такой степени «сражена этой потрясной идеей» (ее собственные слова), что увязалась за мной и потом чуть ли не целый час бродила по дому, охая и восторгаясь моим новым пристанищем. С детской посредственностью Феникс объявила, что у маски над входной дверью «бесстыжий взгляд», а увидев фигурки греческих богов на каминной полке, принялась уверять, что у них «классные задницы». Моя библиотека повергла ее в шок — по ее словам, она умирала от желания «свернуться тут клубочком и читать до скончания века». Я надеялась, что, увидев убогую комнату Матильды, она слегка поостынет. Не тут-то было! Феникс моментально пришла в восторг, заявив, что она как две капли воды похожа на ее комнату в отеле, где она «выворачивала душу наизнанку», когда писала свои мемуары.

— Лучшего места, чтобы писать, мне точно не найти! — воскликнула она, с жаром прижав меня к своей чудовищной груди. — Штука в том, что я, как ребенок, постоянно отвлекаюсь. В основном, конечно, на мужиков… кстати, этот Фрэнк, похоже, парень, что надо! А кроме всего прочего тут… — отставила в сторону мизинец и большой палец, Феникс сделала вид, будто опрокидывает рюмку, — чувствуется аромат дьявольского рома. Но, думаю, мы с тобой будем вести себя тихо-тихо, как мышки — днем работать, не разгибая спины, а по вечерам пить горячий шоколад!

Интересно, что она имела в виду, когда говорила, что вдвоем нам будет намного «веселее»? Полагаю, нужно с самого начала дать ей понять, что я не допущу, чтобы меня отвлекали от работы.

— У меня появилась идея новой книги, — осторожно начала я, мысленно поплевав через плечо, чтобы не сглазить. — Поэтому большую часть времени я собираюсь работать.

— Так это же здорово! — возликовала Феникс. — А здесь ты собираешься писать, да?

Мы как раз вошли в свободную комнату на втором этаже, где были грудой свалены рукописи Дэлии Лa Мотт.

Открытую настежь дверь удерживала на месте фигурка мышонка («Какая прелесть!» — увидев ее, взвизгнула Феникс). Мне вдруг стало не по себе. Я могла бы поклясться, что перед уходом закрыла ее… впрочем, ее мог по какой-то причине открыть и Брок, который оставался в доме после меня. А он явно побывал тут — я заметила висевшей на окне пучок березовых прутьев и веточек можжевельника, перевязанных алой ленточкой. Вероятно, какой-то старинный шведский обычай, улыбнулась я.

В двух словах я посвятила Феникс в условия завещания Дэлии Ла Мотт, касавшиеся ее рукописей.

— Вот счастье-то! — Феникс восторженно захлопала в ладоши, после чего, сделав серьезное лицо, сделала такой жест, словно благословляла сваленные на полу рукописи. — О… тут даже воздух насыщен атмосферой творчества! Сразу чувствуется, что в этом доме много работали! Кстати, я говорила, что уже почти на полгода просрочила сдачу очередной рукописи? Мой издатель рвет и мечет.

Пока мы шли по коридору, Феникс доходчиво изложила мне все причины, по которым «еще даже не приступила» к работе над своей второй книгой. В них входили: время, потраченное на рекламный тур, бесконечные интервью, которые ей приходилось давать, плюс необходимость вести тот образ жизни, которого ожидают от нее «дорогие читатели», чья жизнь изменилась под влиянием ее книги.

— Но это не главное, — объявила она, когда я открыла перед ней дверь моей спальни (спасибо Броку, она уже больше не заедала). — Ты даже представить себе не можешь, какой это адский труд — вкладывать в книгу кусочек себя! Иной раз я просто чувствую себя как та несчастная птичка, которая выдергивала перья у себя из груди и пряла шелковую нить! Господи! — завопила она, схватившись за сердце. — Вот это кровать!

И я окончательно сдалась.

— Ладно, — кивнула я. — Оставайся — но с одним условием: ты заберешь это чудовище к себе в спальню.

Феникс была в таком восторге от того, что мы с ней стали соседками, а также от перспективы заполучить мою кровать, что вцепилась в меня, словно клещ, требуя, чтобы мы немедленно перетащили ее, в ее новую спальню. Не прошло и двух недель, как я окончательно поняла, что для Феникс решить что-то — значит сделать. Причем немедленно. Хотя мне удалось избавиться от нее только вечером, в восемь утра она уже трезвонила мне в дверь. Позади нее стоял пикап (позаимствованный ею у Фрэнка Дельмарко, но это я узнала позже) с ее пожитками. К девяти она уже, можно сказать, переехала, а к полудню ее комната приняла такой вид, как будто она жила тут несколько лет. Кованую раму кровати покрывали яркие шали, на стенах красовались старинные гравюры, вдоль подоконников выстроились бутылки из цветного стекла. Даже ее коллекция фарфоровых безделушек, каким-то образом просочившись на кухню, заняла свое место на полках.

— Надеюсь, ты не против? — извиняющимся тоном спросила она, расставляя на пустых полках зеленые, розовые и кремовые чашечки. — Они так классно смотрятся в этих старинных шкафах! Знаешь, они мне достались в наследство от мамочки. Точно такой же фарфор Жаклин Кеннеди в свое время выбрала для Белого дома.

Заметив, что Феникс, набрав полную грудь воздуха, собирается продолжить свой монолог, я ловко перебила ее, сообщив, что не возражаю. Тем же вечером, разговаривая с Полом по телефону, я призналась, что благодаря Феникс и ее вещам, которые заполонили мой новый дом, он уже не кажется таким пустым. Пол согласился, что лишние деньги, которые она будет платить за комнату, нам не помешают (мне пришлось признаться ему, что я еще не обсуждала с ней эту тему), а поскольку Феникс сразу предупредила, что съедет не позднее чем через год, значит, все не так уж страшно. Ничто не помешает мне избавиться от нее, если наша совместная жизнь окажется невыносимой.

Впрочем, первые несколько недель мне казалось, что мы неплохо уживемся. Наши рабочие графики совпадали почти идеально. Расписание занятий колледжа было построено так, что ее лекции приходились на вторую половину дня.

А поскольку Феникс обожала поспать подольше, у меня вполне хватало времени на утреннюю пробежку (теперь, наученная горьким опытом, я старалась не выходить за пределы кампуса). По утрам кухня была в моем полном распоряжении, так что я могла спокойно выпить кофе, просмотреть записи лекций, а потом отправиться в колледж. Лекции Феникс начинались как раз в то время, когда я уже покидала Фрейзер-Хаял, так что, вернувшись домой, я могла спокойно работать несколько часов до ее возвращения.

О ее появлении обычно возвещал грохот кастрюль и сковородок, доносившийся с кухни. Феникс с самого начала предложила взять на себя готовку, если взамен я соглашусь «скинуть немного» — я догадалась, что речь идет о плате за комнату.

— Я здорово готовлю! — уверила она меня.

И не обманула. Готовила она действительно здорово — правда, несколько эксцентрично. Как-то раз наш ужин состоял из шести перемен блюд, а на следующий день она решила ограничиться банановыми пончиками и пирожками с колбасой.

Я уминала ее стряпню за обе щеки, как снегоуборочная машина. Наверное, причиной моего зверского аппетита был деревенский воздух. К счастью, это пока никак не сказывалось на моей фигуре.

— Все перегорает благодаря затратам творческой энергии, — три недели спустя заявила Феникс.

Помнится, я тогда удивлялась, что, несмотря на потребляемое нами неимоверное количество жирной и чрезвычайно калорийной пищи, похудела почти на килограмм.

Хотя я не очень понимала, как такое возможно, но другого объяснения у меня не было. Феникс была права в одном — мы с ней работали как каторжные. Каждый вечер я допоздна слышала, как она стучит по клавишам допотопной пишущей машинки («Не признаю компов, они зависают, стоит мне только протянуть к ним руку!» — жаловалась она). Я же к концу сентября успела написать введение, первую главу и краткую биографию Дэлии Ла Мотт, после чего отправила все это своему издателю, чтобы выяснить, что он думает по этому поводу.

Мне по-прежнему было невдомек, как работа влияла на мой вес, почему я худела… но что-то подсказывало мне, что в этом были виноваты мои сны.

Собственно говоря, все началось с того дня, как в дом переела Феникс. В тот вечер я улеглась спозаранку — накануне с ней перетаскивали в ее комнату кровать, а потом засиделиь допоздна, болтая и потягивая вино. На следующий день я жала в антикварную лавку и купила там очаровательное дубовое изголовье для постели взамен подаренного мне железного монстра, которого возненавидела с первого взгляда. Решив хорошенько выспаться перед первым днем в колледже, я заварила себе чай с ромашкой и, уставшая от всех хлопот с переездом, уснула, едва коснувшись головой подушки.

Я проснулась — или подумала, что проснулась, — среди ночи. Комната была залита лунным светом. Меня вдруг охватила уверенность, что где-то совсем рядом, среди теней, прячется что-то. Он тенью проскользнул в мою спальню. Как и прежде, лежала, не в силах пошевелиться, пока он, прижавшись к моим губам, не вдохнул воздух в мои легкие. Только тогда я почувствовала, что могу пошевелиться… но лишь если он мне это позволит… и так, как он это позволит.

Что, впрочем, меня вполне устраивало.

Он занимался со мной любовью так, словно знал мое тело как свое собственное… как будто он растворялся во мне, в моем теле, в моем сознании, предугадывая каждое мое желание еще того, как я сама понимала, чего хочу. Смотреть на склонившееся ко мне лицо, на темные провалы глаз, на губы, приживавшиеся к моим губам, было все равно что разглядывать собственное отражение в зеркале… только в тот момент, когда мне казалось, что лунный свет вот-вот выхватит его из темноты, по лицу его снова скользнула тень, закрыв его от меня, как облако скрывает луну, и я вновь почувствовала, как меня будто затягивает в черную полынью — в глубокий, бездонный мрак, где нет никого, кроме нас двоих…

Так продолжалось всю ночь.

Конечно, я знала, что во сне время течет по-другому. Может, в действительности мой сон длился не больше минуты, хотя я могла бы поклясться, что мы занимались любовью до утра… во всяком случае, чувствовала я себя соответственно. Я проснулась в поту, все мое тело ныло от боли. Просунув руку между ног, я почувствовала, что мои пальцы стали влажными. Бедра до сих пор предательски дрожали.

Мне пришлось влить в себя половину кофейника, прежде чем я почувствовала, что готова к своей первой лекции. Если честно, я боялась, что опозорюсь, но, к счастью, как только оказалась в аудитории, мне сразу стало лучше. Намного лучше. Не заглядывая в конспекты, ограничившись лишь диапозитивом с репродукцией «Ночного кошмара» Фузелли, я проговорила без малого добрых полчаса. Темой моей лекции был образ демона-любовника в литературе. При этом я почему-то все время ловила себя на том, что то и дело поглядываю на Мару Маринку — устроившись в заднем ряду, она не сводила с меня глаз, в которых я прочла живой интерес. Еще во время многочисленных встреч с читателями я успела понять, что многие люди с успехом делают вид, что внимательно вас слушают. На самом деле это может быть совсем не так. Я помню людей, которые, слушая меня, украдкой прыскали в кулак — а потом подходили, чтобы сказать, как им понравилась моя лекция, — просто всегда тяжело говорить, видя перед собой скучающие лица. Лучше сосредоточиться на ком-то одном, чье лицо выражает вежливый интерес, — в этом смысле Мара была идеальным слушателем (в отличие от своей соседки, которая, казалось, вот-вот уснет). Она слушала меня так, словно жадно впитывала каждое слово.

Закончив лекцию, я предложила студентам задавать вопросы. Все моментально оживились, и завязалась дискуссия. Человек десять набросились на меня с вопросами даже после звонка. А кое-кто взмолился, чтобы я включила их в дополнительную группу — хотя набор уже был закончен.

Пришлось согласиться. Поскольку я уже сделала исключение для Мары Маринки, я не видела оснований, чтобы им отказать.

Кстати, терпеливо дождавшись, когда рассосется окружившая меня толпа, она подошла ко мне, волоча за собой свою соседку, ту самую, с круглым сонным лицом.

— Убедилась? — твердила она, обращаясь к ней, — Я же говорила, что профессор Макфэй — замечательный преподаватель! Ты наверняка захочешь ходить на ее лекции, верно? Доктор Макфэй, это моя соседка по комнате, Николетт Баллард. Она тоже хочет попасть в вашу группу, но она уже укомплектована.

Я покосилась на Николетт Баллард — лунообразное лицо подчеркивала неудачно подобранная стрижка под «пажа». Точь-в-точь такой же щеголяли Элис Хаббард и Джоан Райан. Вероятно, местный парикмахер обладает садистскими наклонностями, решила я.

— Вас тоже интересует готическая литература? — вежливо поинтересовалась я.

Николетт откровенно зевнула.

— Сказать по правде, я не слишком люблю всю эту сентиментальную муру, — пробурчала она. — Но в программе у вас стоит «Джейн Эйр», а это моя любимая книга.

— Николетт так добра, что помогает мне с английским, — смешалась Мара. — Мне бы очень помогло, если бы она была со мной — ведь тогда мы смогли бы заниматься вместе.

Я пробежала глазами список студентов своей группы. Мне так уже пришлось увеличить его на шесть человек. Я уже отрыла было рот, чтобы сказать «нет»… но потом заглянула в огромные, умоляющие глаза Мары — в свете проектора, который забыла выключить, они приобрели оттенок жидкого золота — со вздохом кивнула.

— Хорошо.

Я приписала еще одну фамилию к быстро раздавшемуся списку. В конце концов, одним больше, одним меньше, какая разница?

Счастливая и довольная, я летела домой как на крыльях. Странно, но я нисколько не устала — напротив, этот разговор подал мне одну идейку, касавшуюся моей книги о творчестве Дэлии Ла Мотт. Я настолько погрузилась в работу, что очнулась, только когда аппетитные ароматы, доносившиеся из кухни, погнали меня вниз. Слопав две порции крабового мяса с хлебом грубого помола и завершив трапезу пирогом со сладким картофелем, я не смогла даже встать из-за стола. Мы еще долго сидели, попивая красное вино и обсуждая «общих» студентов («Эта изможденная девица из Боснии тоже у тебя в группе? Ты не представляешь, что она написала в своем сочинении. Я даже прочитала его вслух — клянусь, все рыдали!»). В итоге я отправилась спать, валясь с ног от усталости, уверенная, что уж в эту ночь буду спать как убитая.

Как бы не так! Мне опять приснился тот же самый сон… на следующую ночь все повторилось снова, а потом еще и еще. Каждую ночь я, проснувшись, видела залитую лунным светом спальню — тени от веток за окном, сгущаясь, приобретали очертания моего призрачного любовника, неимоверная тяжесть опускалась мне на грудь, я задыхалась и оживала, только почувствовав, как его дыхание заполняет мои легкие, и увидев смутно белеющее в темноте его лицо… потом мы мучительно долго занимались любовью, и так продолжалось до самого рассвета.

Я решила, что эти сны как-то связаны с моей изматывающей работой над книгой о Дэлии Ла Мотт, а также с моими лекциями по готической литературе. Увлеченная творчеством, я словно затянула у себя на шее петлю, угодила в замкнутый круг, способный до бесконечности подпитывать сам себя.

Это была та же самая ловушка, в которую в свое время попала и Дэлия Ла Мотт.

Любой, кому припала бы охота ознакомиться со списком книг, автором которых была Дэлия, мог понять, что по натуре она была трудоголиком… но только прочитав ее рукописи, становилось ясно, что она была просто одержима работой. Всякий раз, приступая к работе над романом, Дэлия ставила дату, поэтому подсчитать, сколько страниц она писала в день, не составляло никакого труда. В среднем это число доходило до сорока — сорок страниц убористым почерком почти без полей, — но бывали дни, когда она писала по шестьдесят, а то и больше. Случалось, исписав блокнот до конца, она принималась писать на полях, а то и между строчками на уже исписанных страницах. Бывали дни, когда ее аккуратный почерк становился совершенно неразборчивым — казалось, ее перо прыгало по бумаге, словно плоский камушек по поверхности пруда.

Я заметила и другое — в те дни, когда она работала особенно много, содержание написанного ею резко отличалось от всего остального. Так, например, в изданном варианте романа «Таинственный незнакомец» сексуальные страсти просто выплескивались на поверхность. Вайолет Грей, совсем еще юная женщина — нищая сирота, без денег, без друзей, — приезжает в качестве гувернантки в Лайонс-Кип, уединенное поместье на побережье Корнуэлла. Уильям Дугал, ее будущий хозяин, постоянно погружен в какие-то раздумья. Со временем его поведение становится все более странным, чтобы не сказать — пугающим. Вайолет начинают преследовать несчастья, и всякий раз она чудом избегает смерти лишь благодаря появлению какой-то загадочной фигуры в черном плаще — таинственного незнакомца, как следует из названия романа. Постепенно Вайолет приходит к мысли, что это Уильям пытается ее убить, хотя причины, толкнувшие его на этот шаг, включая неожиданно свалившееся наследство, попавшее не в те руки письмо или банальная ошибка, на всем протяжении романа так до конца и не ясны — что соответственно делает его еще более увлекательным. Вайолет думает, что таинственный незнакомец, который постоянно приходит ей на помощь, — призрак погибшего много лет назад родного брата Дугала, лучшего из двух братьев, который и должен был со временем унаследовать Лайонс-Кип. Она грезит о нем по ночам, ей начинает казаться, что он пробирается к ней в спальню (в доме, как водится, полным-полно потайных дверей и подземных коридоров). В описании всех этих потайных ходов чувственность, которой пропитаны страницы романа, достигает своего апогея, что вдобавок подкрепляется неординарной личностью таинственного незнакомца. Иногда его лицо скрывает маска, в другой раз он принимает облик Уильяма Дугала. В конце романа наконец выясняется, что этот таинственный незнакомец и есть Уильям Дугал. Оказывается, он обращался с Вайолет подчеркнуто грубо лишь потому, что боялся полюбить ее — ведь тогда проклятие Лайонс-Кип, из-за которого погибали возлюбленные прежних хозяев поместья, могло пасть и на ее голову. Становится ясно, что за Вайолет охотился незаконный отпрыск покойного брата Уильяма, который должен был унаследовать замок в том случае, если Дугал умрет бездетным. И конечно, именно Уильяма она и полюбила с первого взгляда — ведь это он был таинственным незнакомцем, который, хоть и сошел слегка с пути добродетели, однако твердо встал на путь исправления, так что в конце романа из него даже получился вполне подходящий жених. Иначе говоря, Уильям Дугал — Чудовище, с которого снято вечное проклятие, мистер Рочестер, готовый пожертвовать жизнью, чтобы спасти из огня свою безумную жену.

Да, в «Таинственном незнакомце» чувствовался нешуточный накал эротических страстей, но все это никогда не выплескивалось на поверхность.

В отличие от рукописи романа.

В ней таинственный незнакомец, приходя по ночам в ее спальню, занимался с ней любовью. Он обычно появлялся вместе с призрачным светом луны, и Вайолет мгновенно впадала в чувственный, сравнимый лишь с оргазмом, экстаз, описание которого немыслимо для литературы XIX века.

В эту ночь я долго лежала без сна, размышляя о таинственном незнакомце Вайолет и сравнивая его со своим демоном-любовником. Я боялась уснуть. Все эти недели я уговаривала себя, что мои сны — всего лишь результат постоянного чтения готических романов плюс действующая на нервы атмосфера старого дома. Но ведь эти сны начались еще до того, как я, перелистывая рукопись Дэлии, наткнулась на описание лунного света, потоками струившегося в окно. В поисках ответа я ходила кругами, но, сколько ни старалась, так и не смогла себе объяснить, почему мне приснился точно такой же сон, как и вымышленному персонажу романа Дэлии Ла Мотт.

Окончательно измотанная этими дурацкими мыслями, я и сама не заметила, как уснула.

На этот раз, когда он появился, я уже ждала его. По моему одеялу поползла тень от ветвей, луч луны, ослепительный в своей белизне, пригвоздил меня к кровати. Щурясь, я тем не менее старалась держать глаза открытыми. Он нагнулся ко мне, и я увидела, как его тело постепенно обретает форму. Только сейчас я поняла, что это произошло лишь потому, что я смотрела на него… Даже первый свой вздох он смог сделать лишь после того, как, впившись в мои губы, вобрал в себя мое дыхание… возможно, он так и оставался бы неподвижен, если бы я не шевельнулась первой. Закусив губу, я старалась не двигаться — хотя каждая клеточка моего тела тянулась к нему… к той таинственной материи, из которой состояло его тело. Наши взгляды встретились… и я вдруг заметила, как его глаза удивленно расширились.

— Кто ты? — спросила я, поразившись, что способна говорить.

Но шок, который испытал он, трудно было даже сравнить с моим.

Я заметила тень удивления, скользнувшую по его лицу… лицу, которое до этого никогда еще не выглядело таким законченным, таким живым… а потом он вдруг исчез. Лунный свет втянулся обратно в окно с резким шорохом наподобие того, с которым волны перекатывают на берегу гальку, а тени, задрожав, стали светлеть и постепенно развеялись словно дым. Я осталась лежать на кровати, хватая воздух пересохшими губами, точно рыба, выброшенная на берег во время отлива.

 

Глава 10

На следующее утро я проснулась в отвратительном настроении. Голова у меня раскалывалась, и чувствовала я себя так, словно подхватила грипп. Решив, что горячая вода поправит дело, я отправилась в ванную, однако, встав под душ, обнаружила, что из крана течет ледяная вода — нагреватель, который, по словам инспектора, был в отличном состоянии, сегодня почему-то решительно отказывался работать. Напомнив себе позвонить Броку (хотя я не была уверена, что он сможет мне с этим помочь), я сварила полный кофейник кофе — и тут вдруг выяснилось, что молоко скисло. Сунув в тостер пару зачерствевших кусочков хлеба, я устроила короткое замыкание (хорошо хоть не пожар!). Пока я суетилась, от тостов остались два уголька.

Мне пришло в голову прогуляться до кампуса пешком — может, прогулка на свежем воздухе улучшит настроение, подумала я. Но, едва вышла из дома, я заметила, что чудесное бабье лето закончилось. Резко похолодало. Я упрямо зашагала к кампусу, решив не обращать внимания на холод.

Неожиданно начался дождь… точнее, дождь со снегом. Ледяные струйки хлестали меня по шее, забирались под воротник. К тому времени как добежала до общежития, я промокла до нитки и клацала зубами от холода. Чтобы согреться, я решила купить себе кофе с бубликом. В результате на лекции я опоздала, и первые десять минут, вместо того чтобы извиниться, злобно ругала перед растерянным студентами черствые бублики, которые нигде не умеют толком печь, кроме как в Нью-Йорке.

В тот день я собиралась разобрать с ними «Ребекку», но едва вставила в дисковод DVD, как компьютер, заскрежетав, словно кофемолка, презрительно выплюнул диск. Я чертыхнулась, услышала, как кто-то захихикал, и впихнула диск обратно. Раздалось шипение, вспыхнула синяя искра, и меня ударило током. Мой ноутбук взвыл, словно кот, которому дверью прищемили хвост. Похоже, весь мир сегодня ополчился на меня… при мысли о такой несправедливости мои глаза наполнились слезами. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не вмешалась Ники Баллард.

— Дайте-ка я. — Она мягко отодвинула меня в сторону. — Я пару лет работала в службе техподдержки, так что немного поднимаю в этих вещах.

Пальцы Ники запорхали по клавишам моего ноутбука. Видимо, ей удалось вправить ему мозги, потому что через пару минут мой Мак работал как миленький.

Выслушав мою пылкую благодарность, Ники улыбнулась скупой улыбкой; И тут я вдруг заметила, что она заметно похудела. Круглое словно луна лицо стало тоньше, появились скульптурно очерченные скулы. Волосы она сегодня зачесала назад — к моему удивлению, у нее оказался высокий лоб и большие глаза бирюзового цвета. Да она хорошенькая, мысленно ахнула я. И тут вдруг меня охватила смутная тревога. Бывает, что студенты-первокурсники набирают вес, однако могут впасть и в другую крайность — я уже не раз была свидетельницей, как насмешки сокурсников и стресс могут довести до анорексии. Мысленно дав себе слово поговорить с Ники после лекции, я предложила студентам посмотреть фильм.

Тревога за Ники заставила меня забыть о собственных несчастьях. Мое настроение стало постепенно улучшаться, но пока мы смотрели кино, я вдруг поймала себя на том, что меня опять грызет беспокойство. Мне всегда нравилось смотреть со студентами «Ребекку» — в основу сценария лег классический готический роман, а Хичкок снял по нему изумительно красивый фильм. Беда в том, что вторая миссис де Винтер (бедная женщина не удостоилась даже имени) оказалась простофилей. Было больно смотреть, как она робеет перед властной миссис Денверс и, словно провинившийся ребенок, прячет осколки разбитой фарфоровой чашки. Неужели эта глупышка не в состоянии постоять за себя, возмущалась я.

Дав студентам посмотреть фильм до середины, я отпустила группу, сказав, что к следующей лекции они должны дочитать роман до конца.

— Учтите, книга заканчивается совсем не так, как фильм, так что не пытайтесь сжульничать, — предупредила я. И, повинуясь какому-то неясному побуждению, добавила: — Задайте себе вопрос — что бы вы сделали, окажись вы на месте второй миссис де Винтер. А заодно и на месте героинь других книг, которые мы будем обсуждать в этом году. Как случилось, что все эти женщины были настолько беспомощны?

Я внезапно перехватила взгляд Мары. Обычно она взирала на меня с немым благоговением, однако сейчас вид у нее был слегка озадаченный, и я мысленно выругала себя за то, что невольно повысила голос. Проклятие, да что со мной такое?!

Я даже решила перенести разговор с Ники на другой день, но она вдруг сама подошла ко мне.

— Я бы уволила миссис Денверс, — бросила она.

— Что?

— Окажись я на месте второй миссис де Винтер. Собственно говоря, это было бы первое, что я сделала. А потом собрала бы вещи Ребекки и отослала их Армии спасения — или что там у них в Англии — и заказала новые. А потом сказала бы Максу, что если он хочет, чтобы у нас был счастливый брак, то пусть постарается поскорее забыть покойную жену и уделяет мне побольше внимания.

— Умная девочка, — хмыкнула я.

— А что бы ты сделала, узнав, как умерла Ребекка? — неожиданно услышали мы.

Это оказалась Мара, дожидавшаяся подругу у дверей.

— Я бы сказала: скатертью дорога, — а потом постаралась бы, чтобы ту лодку никогда не нашли.

В голосе Ники вдруг прорезалась непонятная злоба, от которой мне стало слегка не по себе.

— Ники, ты не можешь на минутку задержаться, объяснить, как ты справилась с моим компьютером? — выдавив фальшивую улыбку, пробормотала я. Потом повернулась к Маре: — А ты беги, а то опоздаешь на занятия.

— Но мы с Ники в одной группе…

— Предупредишь Феникс, что она придет через пару минут.

Мара неохотно вышла, напоследок с тревогой покосившись на Ники. Может, тоже заметила, что подруга стала худеть? Пока Ники возилась с моим компьютером, я незаметно разглядывала ее. Теперь — помимо ее внезапно осунувшегося лица — я заметила другое… лихорадочный блеск в глазах и мучнисто-белую кожу.

— Спасибо, Ники. Ты моя палочка-выручалочка. Если у меня снова появятся проблемы, ты поможешь?

— Конечно. Говорю же, я несколько лет работала в студенческой группе техподдержки…

— Разве ты не новенькая?

— В общем-то да… но я местная. Училась в старших классах, а летом подрабатывала. Один из школьных учителей дал мне рекомендацию — я всегда здорово разбиралась в компьютерах. Ну а потом я пошла к декану Бук… — Ники, улыбнувшись, перешла на шепот. — Знаете, она очень умная, но в компах ни бум-бум! Ну, она и предложила мне подать документы в этот их колледж. Вообще-то я планировала поступать в Нью-Йоркский универ, в тот колледж, что в Онеонте, но декан Бук пообещала мне стипендию, ну и… Короче, я осталась.

— Ну и как тебе тут, нравится?

— Ну, пока немного странно. Знаете, я с детства привыкла, что в городе полным-полно преподавателей из колледжа — они казались мне существами из другого мира. Ну, вроде той преподавательницы английского, как ее? Мисс Элдрич. Вы не обращали внимания, как она ходит? Вроде как плывет над землей. А эти чокнутые профессора-слависты… вы в курсе, что они втроем поселились в жутковатом викторианском особняке на самой вершине холма? Весь день сидят там, забаррикадировавшись, а в город выходят только после захода солнца. Даже лекции у них только по вечерам. Ребята в городе говорили, что у них, типа, любовь втроем… — Ники вспыхнула. — Простите, я не хотела показаться грубой. Просто как-то странно… я всю жизнь была вроде как по одну сторону, и вдруг оказалась по другую — точно Алиса в Стране чудес, понимаете?

Я молча кивнула. Кажется, я начала понимать, что происходит с Ники. К обычным трудностям привыкания к колледжу добавились проблемы, связанные, так сказать, с изменением статуса. Декан Бук во время собеседования обмолвилась, что отношения у местных жителей с преподавателями сложились самые что ни на есть сердечные, но, боюсь, в глазах подростков, которые подрабатывали тем, что развозили пиццу, и их родителей, чинивших в их доме замки и вставлявших стекла, это выглядело несколько иначе.

— А как твои родители отнеслись к тому, что ты решила остаться в Фейрвике?

— Ну… у меня ведь только мама и бабушка. Бабушка радовалась, а мама… ну, она сказала, раз у нее нет денег, чтобы платить за учебу, а тут мне дали стипендию, то ее все устраивает. А потом посоветовала научиться чему-то полезному, подыскать себе работу и не тратить время на всякую чепуху. Простите… — В голосе Ники появилась предательская дрожь, и я вдруг заметала, что девочка с трудом сдерживает слезы. — Наверное, вам не хочется все это знать…

Я взяла ее за руку — какая же она худенькая, ну просто птичья лапка, с тревогой подумала я.

— Нет-нет, Ники. Я сама еще маленькой потеряла родителей, меня растила тетка, которая была уже слишком пожилой и слишком много работала, чтобы «создать атмосферу семьи». Так что я знаю, каково это — жить в неполной семье.

Ники кивнула, по щеке ее скатилась слеза. Она сердито смахнула ее рукавом.

— Думаю, именно поэтому декан Бук поселила меня в одной комнате с Марой. Мара тоже всех потеряла. По сравнению с тем, через что ей пришлось пройти, мои проблемы кажутся такими… ничтожными!

— Наверное, всегда полезно сравнить свои проблемы с чужими, — пробормотала я, невольно вспомнив при этом свое утреннее раздражение. — Но, как говорит мама моей подруги Энни, своя царапина всегда сильнее болит! К новой обстановке обычно нелегко привыкнуть, это естественно. И хорошо, когда есть с кем поговорить… Кстати, а твои школьные подружки — они по-прежнему живут в городе?

— Нет, из всех остался только мой парень, Бенни. Мыс ним когда-то думали вместе поступать в Нью-Йоркский универ, но когда я получила стипендию, он решил, что тоже останется — поступит в двухгодичный муниципальный колледж. Я сказала, что это глупо, что мы сможем видеться в выходные, и что мне не нужны такие жертвы, потому что тогда лучше уж сразу расстаться. Короче, он не послушал — торчит в городе, злится на всех, ну а я, естественно, оказалась виновата.

— Ну, надеюсь, Ники, ты понимаешь, что он не прав. Это ведь не ты приняла за него решение.

Слава Богу, мысленно перекрестилась я, мы с Полом избежали этой ошибки. Теперь я понимала, почему у Ники постоянно такой несчастный и пришибленный вид. Учитывая полное отсутствие поддержки со стороны семьи, идиотское поведение ее приятеля, сделавшего ошибку, а потом свалившего вину на нее, и связанный с поступлением в колледж неизбежный стресс, удивительно, как ей вообще удается держаться.

— Послушай, — предложила я, — если тебе вдруг захочется поговорить, приходи ко мне. И не стесняйся. Я живу рядом с кампусом…

— В старом доме Ла Мотт, — просияв, перебила Ники. — Когда я была маленькая, то часто играла в лесу за домом. Знаете, я всегда думала, что красивее его в городе просто нет. Хорошо, что в нем снова живут. И не обращайте внимания на то, что о нем болтают… ну что он вроде как проклятый… Никаких привидений в нем отродясь не было.

Мое героическое решение заняться проблемами Ники, вместо того чтобы ныть по поводу своих собственных, мгновенно улетучилось. И виной всему была не только невинная фраза Ники насчет ходивших в городе слухов, что «Дом с жимолостью» облюбовали привидения, но и последовавший за этим разговор. Я старалась убедить себя, что это всего лишь глупые деревенские сплетни. Старый дом много лет стоял пустым, а до этого там жила писательница, отличавшаяся довольно экстравагантным поведением, — стоит ли удивляться, что ее жилище приобрело репутацию «нехорошего места». Но то, что потом сказала Ники, заставило меня прикусить язык. Я спросила ее: может, местные жители считают, что в доме поселился призрак Дэлии Ла Мотт?

— Нет, — она покачала головой, — не ее самой, а ее любовника.

— Любовника? — удивилась я. — Но я считала, что Дэлия Ла Мотт жила затворницей.

— Угу, но местные до сих пор уверены, что она заперлась в доме, потому что у нее был тайный любовник. Ходят слухи, что многие видели мужчину, прятавшегося в лесу за домом, а кое-кто клянется, что замечал мужской силуэт в окне ее спальни. Говорят, она была помолвлена, а он ее обманул, и тогда она убила его, и теперь его призрак бродит ночами по дому. Вот его-то, мол, и видели в окне!

Я фыркнула.

— Кажется, что-то такое я читала у Фолкнера. «Роза для Эмили», кажется.

Я проводила Ники до аудитории, где Феникс читала лекции, и поспешила к выходу. Но тут я вдруг вспомнила пыльный смерч, принявший контуры мужской фигуры, который я заметила у кромки леса, потом лицо мужчины из своего сна — лицо, которое растаяло в воздухе, едва я осмелилась заговорить. Какой смысл дурачить себя? Возможно, мое нынешнее дурное настроение объяснялось тем, что сон закончился до того, как мой демон успел заняться со мной любовью?

Поймав себя на этой мысли, я словно приросла к дорожке — это произошло так неожиданно, что юноша, который шел следом за мной, едва не сшиб меня с ног. Что со мной происходит? Неужели причиной ночных кошмаров была моя сексуальная жизнь — вернее, отсутствие таковой?

Только то, что я испытала минувшей ночью — этот миг узнавания и потрясения, которые я прочла в его глазах, — почему-то выглядело не как ночной кошмар… и уж тем более не как сон. Мужчина казался таким же живым и реальным, как то исполинское дерево, что росло справа от меня… как гранитные башни библиотеки, видневшиеся в конце дорожки, по которой я шла.

Странная мысль вдруг поразила меня… хотя я писала о сверхъестественных существах — вампирах, инкубах, феях, — мне почему-то никогда не приходило в голову, что они существуют на самом деле. Появление в литературе образа демона-любовника я трактовала исключительно как психологический прием, литературный троп, своего рода символ сильных желаний, подавленных фантазий, невысказанную попытку взбунтоваться и как-то изменить сложившуюся ситуацию. Но если образ демона-любовника так часто мелькает в романах, автором которых являются женщины, не означает ли это, то он существует?

Какое-то время я стояла, оцепенев от этой мысли, машинально прислушиваясь к бою старинных часов на башне библиотеки, словно дожидаясь, когда этот звук вернет меня к действительности. Мимо меня пробегали студенты; кружась, падали на дорожку пожелтевшие листья; сновавшие по деревьям белки то и дело спрыгивали на землю, чтобы ухватить желудь, но мысль о том, что мужчина, который во сне занимался со мной любовью, реален, сидела меня в голове словно заноза, не давая мне покоя.

— Если он существует, — вслух проговорила я, — тогда нужно поскорее разузнать о нем все, что только можно!

Слава Богу, никто из студентов не обратил внимания на странную профессоршу, которая, стоя на дорожке, разговаривает сама с собой. Наверное, решили, что я болтаю по мобильному. Интересно, сколько времени пройдет, пока кто-то заменит, что я спятила? Ну а как иначе — учитывая, что я всерьез начинаю верить в существование инкуба? Ладно, об этом потом, решила я, а пока воспользуюсь библиотекой, чтобы найти все, что можно, о своем личном инкубе.

Мне и раньше доводилось прибегать к источникам, чтобы отыскать информацию о демонах-любовниках, но, конечно, не для го, чтобы доказать, что они существуют. Как выяснилось, я пришла как раз туда, куда надо. Количество фольклорной литературы, собранной в библиотеке колледжа, меня потрясло. Тут был целый зал, битком набитый сборниками сказок, мифов и легенд.

Копаясь в энциклопедиях и справочниках, я то и дело косилась на окно — не было ли оно своего рода предостережением тем легковерным, кто рассчитывал обрести здесь волшебные знания? В конце концов, если феи не раз обманывали людей, может, то, что писали о феях, было истинной правдой?

Но с чего-то же надо было начинать.

Кое-что я уже знала: инкуб — это демон в образе мужчины, который пробирается в постель к спящей женщине, Иногда ради того, чтобы иметь детей (наиболее часто приводимым примером ребенка, зачатого от инкуба смертной женщиной, был Мерлин), но чаще чтобы выпивать ее жизненную силу.

Ну, я, слава Богу, не забеременела и до сегодняшнего утра чувствовала себя прекрасно… хотя и заметила, что начала худеть…

Появление инкуба обычно сопровождается ощущением тяжести, навалившейся на грудь.

То же самое чувствовала и я, но этому, скорее всего, можно найти разумное объяснение — приступ астмы, например, внезапная остановка дыхания, которая случается во сне…

Я и раньше знала, что единственный способ отвадить инкуба — это изгнать его, но теперь мне удалось выяснить, что если экзорцизм не сработает (а так, вероятно, бывало, и не раз), можно попробовать поставить на окнах и дверях железные запоры и задвижки.

Может, именно поэтому Брок поставил новенькие железные щеколды на всех окнах и такие же железные стоперы на дверях в моем доме, а Диана Харт и Лиз Бук преподнесли мне в подарок железное изголовье к кровати? При мысли о том, что им известно о ночных визитах демона-любовника, я покраснела и принялась лихорадочно озираться. Интересно, кто еще догадывается, что я по ночам, так сказать, регулярно занимаюсь любовью с демоном? К счастью, единственным посетителем зала (кроме меня, разумеется) был парнишка с жидким хвостиком на затылке — уронив голову на книгу, бедняга спал без задних ног.

В справочнике по демонологии Форстера я вычитала, что в Швеции суеверные домохозяйки вешают на окна амулеты — перевязанные алой ленточкой пучки веток березы и можжевельника, чтобы помешать демону-любовнику пробираться в комнату.

А я-то решила, что Брок хотел сделать мне приятное, чтобы в спальне пахло свежестью!

Но считалось, что самым лучшим способом прогнать инкуба, было обратиться к нему.

«Нужно невероятное усилие воли, чтобы заговорить, когда рядом инкуб, но если жертва сможет сделать над собой сверхъестественное усилие, обратится к нему и попросит инкуба назвать себя, тогда демон исчезнет навсегда».

С трудом оторвавшись от книги, я бросила взгляд на укравшую витраж процессию ведьм.

«Кто ты?» — спросила я.

Разноцветные стеклышки закружились у меня перед глазами. Наверное, мне следовало гордиться собой — как-никак я сверхъестественным усилием воли смогла заставить себя заговорить с демоном, — но почему-то я вдруг почувствовала себя брошенной.

 

Глава 11

В эту ночь я спала без сновидений. И в следующую ночь тоже. Я просто больше не видела снов.

Наверное, я должна была испытывать облегчение, а вместо этого изнывала от какого-то неясного беспокойства. Мне нравилось просыпаться среди ночи, наблюдать, как тени деревьев дрожат и колеблются в призрачном лунном сиянии, пока луна не скроется за дом и все вокруг не погрузится во мрак. Теперь не в силах уснуть, я вставала, босиком брела в пустую комнату, вытаскивала из стопки одну из рукописей Дэлии Ла Мотт и снова забиралась в постель. Я глотала ее романы один за другим: все эти бесконечные истории о гувернантке и угрюмом хозяине дома, сироте и ее таинственных защитниках, — в качестве дополнительного поощрения выступали многочисленные весьма откровенные любовные сцены. Я читала до тех пор, пока на смену призрачному лунному сиянию не приходил серенький тусклый рассвет.

Несмотря на то, что я зверски не высыпалась, я по-прежнему старалась регулярно бегать по утрам, только теперь уже по лесу. Добежав до хорошо знакомых мне непролазных зарослей жимолости, я останавливалась, и какое-то время слушала, как переплетающиеся ветки с сухим шорохом трутся друг о друга. Я прислушивалась, не бьется ли запутавшаяся в зарослях птица, но вокруг было тихо и грустно. Я вспоминала висевший в Бриггс-Холле триптих, всех этих фей и демонов, навсегда покидающих этот мир, пробирающихся в другой как раз через такие заросли, и чувствовала, как у меня щемит сердце. Каково это — навсегда оставить родной дом, знать, что обречен вечно брести, пробираясь сквозь ажурный лабиринт спутанных ветвей, стены которого с каждым годом становятся все уже, готовый в любой момент сомкнуться над тобой? На обратном пути домой меня преследовали воспоминания об изгнанниках — мне начинало казаться, что я тоже одна из них. Я понимала, что это глупо: в конце концов, необходимость жить в трех часах езды от Нью-Йорка трудно назвать изгнанием, а бегство призрачного любовника — серьезной утратой, — и тем не менее теперь возвращалась с утренней пробежки уже не в том состоянии радостного возбуждения, как раньше.

Хотя долгие пробежки по лесу и резко наступившая осень вроде должны были бы пробудить во мне волчий аппетит, я заметила, что в начале октября почему-то стала заметно меньше есть. Примерно в то же самое время Феникс перестала готовить.

— Ты не сердишься? — спросила она, сунув мне два флайера — из пиццерии и из китайского ресторанчика, где торговали навынос. — Мне сейчас приходится проверять кучу сочинений. Мои студенты просто в ударе, особенно Мара.

— Она, случайно, не описывает события…

Я прикусила язык, сообразив, что до сих пор не знаю, откуда она родом. Феникс вроде упоминала, что она приехала из Боснии, но я своими ушами слышала, как студенты говорили, что Мара то ли из Сербии, то ли из Черногории.

— Ну, что-то вроде того, — догадавшись, что я имею в виду, кивнула Феникс. — Это что-то вроде притчи, в которой иносказательно описываются реальные события… вероятно, ее собственной жизни, о которых ей мучительно вспоминать. Я всячески поощряю ее не бросать работу, надеясь, что со временем она найдет в себе силы это сделать — собственно говоря, как и всех остальных, — но, знаешь, эта ее притча такая… просто мороз по коже… Остается только гадать, какой ужас за всем этим стоит.

— Неужели? Может, следует дать ее почитать какому-нибудь… специалисту?

Мне вдруг вспомнился случай, когда в Университете Виргинии один из студентов открыл стрельбу. Потом выяснилось, что незадолго до этого он написал сочинение, которое помогло бы предотвратить побоище — если бы прочитавший его преподаватель додумался показать его психологу. Но мои слова почему-то повергли Феникс в ужас.

— О нет! Она наверняка перестанет мне доверять! Я поклялась, что не покажу его никому, пока мы не поработаем над ним вместе. Мы с ней встречаемся каждый день, и она показывает мне наброски. — Феникс выудила из сумки двухдюймовой толщины пурпурную папку (для каждого студента у нее была папка разного цвета). — И потом, я уверена, что держу ситуацию под контролем.

Оставалось только гадать, действительно ли это так. Меня, признаться, беспокоило, как такая маниакальная сосредоточенность на работе одного студента скажется на ее собственной неустойчивой психике. Человеку с прошлым Феникс (в свое время я читала ее мемуары), наверное, очень нелегко читать подобные сочинения… и, тем не менее, она их читала.

На следующее утро, отправившись на пробежку, я обнаружила ее спящей в библиотеке на кушетке. Рядом валялась знакомая мне папка, страницы были рассыпаны на полу, многочисленные пометки красным фломастером напоминали брызги крови. Когда же мы с ней столкнулись у дверей Фрейзер-Холла, Феникс крепко прижимала к себе злосчастную папку.

Как-то раз, задержавшись в холле, я пробежала мимо двери в аудиторию Феникс через пятнадцать минут после звонка. Машинально заглянув туда, я обнаружила, что ее нет, а студенты либо погрузились в чтение, либо играют в какие-то игры на своих сотовых. Перехватив взгляд Ники Баллард, я кивком вызвала ее в коридор.

— Что происходит? — поинтересовалась я. — Феникс здесь?

— Если можно так сказать, — фыркнула Ники.

Я обратила внимание на ее потрескавшиеся до крови губы.

По-моему, она еще больше похудела. Меня охватило острое чувство вины — я вспомнила, как дала себе слово приглядеть за Ники, но, погрузившись в собственные проблемы, напрочь забыла об этом. Выглядела Ники ужасно.

— Феникс заперлась у себя в кабинете вместе с Марой, обсуждают ее сочинение. — Ники неопределенно пошевелила в воздухе пальцами. Я обратила внимание, что ногти обкусаны до мяса. — Потом обещала и нас позвать, но пока работает с Марой, она туда никого не пустит.

— Угу… как-то не очень здорово. Не знаешь, никто еще не жаловался декану?

Ники пожала плечами:

— А никто и не станет. Мара пару раз читала вслух отрывки из своей писанины, и это было довольно… мучительно. Так что вряд ли кому-то придет в полову жаловаться, что Феникс занимается с ней отдельно.

— Но это как-то несправедливо по отношению к остальным… — начала я, но вдруг, заметив, что Ники явно чувствует себя неуютно, поспешно переменила тему: — Как у тебя дела? Начинаешь понемногу привыкать к Фейрвику?

Она снова передернула плечами — жест, который, похоже, успел уже превратиться в своего рода нервный тик.

— Дел выше головы. Я все пытаюсь втолковать Бену, что у меня свободного времени в обрез, поскольку мне приходится заниматься больше, чем ему, — но он только дуется: твердит, что я, мол, задираю нос, раз мне удалось попасть в навороченный колледж.

Она опять судорожно вздохнула, и я невольно посочувствовала ей.

— Всегда трудно строить отношения, когда один — особенно женщина — успешнее другого.

Мне невольно вспомнилось, как старательно Пол скрывал обиду, когда меня взяли в Колумбийский университет, а его — нет, и потом, когда моя диссертация наделала много шуму, а ему раз за разом приходилось переписывать свою.

— Но это вовсе не значит, что ты должна испытывать чувство вины или не воспользоваться теми возможностями, которые у тебя есть. Если Бен действительно любит тебя, то со временем он сам это поймет.

Ники кивнула, однако лицо у нее было такое, будто она вот-вот заплачет.

— Угу… только девчонкам из муниципального колледжа нет никакой нужды по вечерам торчать в библиотеке. Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем он сообразит, что может очень даже неплохо проводить с ними время?

Я вздохнула. Мне частенько приходилось задавать себе тот же самый вопрос, когда я думала о Поле. Конечно, Университет Лос-Анджелеса не муниципальный колледж, но в самом Лос-Анджелесе хватало длинноногих блондинок и любительниц серфинга, а от университетского городка до города как-никак было рукой подать. Чтобы не мучиться ревнивыми подозрениями, я старалась держать свои мысли — и чувства — в узде.

— Ну, чему быть, того не миновать, — неловко пробормотала я, жалея, что, кроме этой банальности, ничего на ум не приходит.

Однако Ники закивала с таким видом, будто услышала откровение свыше.

— Спасибо, доктор Макфэй. Спасибо, что находите время, чтобы поговорить со мной. Я ведь знаю, как вы заняты.

Я со стыдом вспомнила стопку непроверенных тетрадей, копившихся на моем письменном столе, и еще одну, в рюкзаке, которая тяжело оттягивала мне плечо. В последнее время я ходила домой вымотанная до такой степени, что у меня не доходили руки их проверить.

— Мне еще нужно просмотреть ваши тетради, — похлопав рюкзаку, пробормотала я. — Так что пора бежать… но, пожалуйста, если тебе вдруг захочется поговорить…

— Да, профессор, я помню. Спасибо.

Ники вернулась в аудиторию, а я направилась к кампусу, я стояла всего лишь последняя неделя октября, листья уже почти облетели, а холод был такой, что впору надевать зимнюю куртку — вот только у меня ее не было. Я ходила в тесных джинсах, высоких ботинках на шнуровке и твидовом пиджаке от Армани, под который поддевала водолазку, — именно такую одежду я всегда предпочитала. Будь я сейчас в городе, я бы проходила так самого Рождества, но тут, похоже, еще до Дня благодарения идется облачиться в длинную куртку и теплое нижнее белье.

Я так замерзла, перебегая через двор, что решила заскочить библиотеку и поработать там. Всякий раз, собираясь дома засесть за проверку тетрадей, я неизменно застревала в комнате, куда свалила рукописи Дэлии Ла Мотт. Может, обстановка библиотеки поможет мне собраться?

Я по привычке направилась в зал Артура Ракхэма, отыскав свободное место прямо под витражом с изображением процессии фей, бредущих по берегу, чтобы переправиться во Францию. Разложив тетради, я принялась читать, пытаясь сосредоточиться на том, что мои студенты думают об «Удольфских тайнах» и ортенгерском аббатстве», но эффект оказался примерно тот же, что и у меня дома. Я то и дело отрывалась и, подняв голову, завороженно разглядывала витраж с плывущей над берегом процессией призрачных фигур. Как я ни старалась, мне никак не удавалось сосредоточиться.

Что со мной происходит, гадала я, раз за разом заставляя себя оторваться от витража, чтобы вернуться к работе. Ничего подобного раньше не было. Может, все из-за того, что я регулярно недосыпаю? Или заболела? Я уткнулась в очередную тетрадь, мысленно перебирая разные недуги. Свинка, лаймоборрелиоз, ранняя стадия болезни Альцгеймера — все эти названия кружились у меня в голове, вспыхивали и гасли, точно пляшущие огоньки на болоте. Может, и ночные визиты демона-любовника — всего лишь первый звонок, предупреждающий, что я медленно, но верно схожу с ума?

Словно в подтверждение этого строчки вдруг стали расплываться у меня перед глазами. Кажется, нечеткое зрение — один из симптомов приближающегося приступа… Закрыв глаза, я уронила голову на стол. Прохладная поверхность полированного дерева слегка остудила мой пылающий лоб. Неудивительно, что тот студент так и уснул тут, подумала я, вспомнив свое последнее посещение библиотеки. Трудно представить себе более идеальное место, чтобы выспаться, — в библиотеке стояла блаженная тишина, нарушаемая только смутным гулом кондиционеров, напоминающим негромкий рокот прибоя…

Должно быть, я уснула. Я вдруг оказалась среди толпы, медленно бредущей по нескончаемому лугу. Ноги болели так, как будто я прошла уже много миль. Опустив глаза, я заметила, что мои босые ступни увязают в мокрой траве. Исцарапанные ноги кровоточили, одежда была изодрана в клочья. Внезапно я запаниковала. Откуда эта кровь? На моем теле не должно быть никаких царапин! Внезапно у меня подкосились ноги. Я начала падать… как будто сознание собственной уязвимости лишило меня остатков сил. Хорошо бы прилечь… прямо тут, в мокрой от росы траве, свернуться калачиком и уснуть, мелькнуло у меня в голове. Меня не пугала даже мысль оказаться под ногами у всей этой толпы (я прекрасно понимала, что никому и в голову не придет остановиться из-за меня), позволить сотням, может, даже тысячам ног пройти по мне, затоптать меня в землю, сделав меня частью ее. Упав на землю, я услышала грохот подков. Всадники, промелькнуло у меня в голове. Я поняла, что рано или поздно копыта лошадей превратят мое тело в пыль. Вот и хорошо, прах к праху… Внезапно чья-то тень упала мне на лицо. Я с трудом подняла глаза — из тумана выплыла фигура всадника на белом коне. Нагнувшись, он протягивал мне руку. Я с трудом заставила себя оторвать от земли голову — и увидела устремленный на меня взгляд темных глаз…

Я проснулась как от толчка, обнаружив, что уснула, опустив голову на стол. Нервно облизнув пересохшие губы, я оглянулась, от души надеясь, что никто не заметил, как я уснула прямо в библиотеке. И чуть не провалилась сквозь землю от стыда — напротив меня сидела Элизабет Бук, подтянутая и элегантная, как всегда. На фоне ее я, взъерошенная, с горящими щеками, должно быть, выглядела особенно жалко.

Декан улыбнулась, но в глазах ее почему-то мелькнула печаль.

— Вы задремали? — пробормотала она.

— Угу… уснула, проверяя тетради.

Я машинально принялась собирать рассыпавшиеся тетрадки — должно быть, нечаянно смахнула стопку со стола, пока спала. Элизабет Бук имела полное право устроить мне за это головомойку, но, похоже, тетрадки студентов волновали ее меньше всего.

— Скажите… вас, случайно, не мучают по ночам кошмары? — внезапно спросила она.

Вздрогнув, я подняла голову и поймала на себе взгляд ее холодных голубых глаз. При мысли, что Элизабет каким-то образом стало известно, какие мне снятся сны, меня бросило в жар. Но с другой стороны, я уже которую ночь их не вижу, успокаивала я себя. А тот, что приснился мне сейчас, когда я увидела своего демона-любовника верхом на белом коне… Чушь, обычная, банальная до зубовного скрежета, сцена — рыцарь на белом коне, готовый прийти на помощь попавшей в беду девушке.

— Нет, — покачала я головой. — Если, конечно, не считать кошмаром то, что я уснула, проверяя тетради. Боюсь, я слегка запустила дела.

Я виновато улыбнулась, от души надеясь, что Элизабет сочтет, будто мое смущение вызвано тем, что меня застукали, когда я — в буквальном смысле этого слова — спала на работе. Догадайся она о той разнузданной сексуальной жизни — пусть же воображаемой, — которую я вела по ночам… От одной этой мысли я даже вспотела от стыда.

— Обещаю, что больше это не повторится…

Элизабет Бук, потянувшись, внезапно накрыла мою руку своей.

— Я беспокоюсь вовсе не из-за того, что вы запустили дела, дорогая Калли… я беспокоюсь о вас. Не всем легко привыкнуть Фейрвику. Иногда возникают… сложности. И, признаться, меня слегка тревожит, что вы поселились в этом доме, да еще овеем одна…

— Я не одна, — перебила я. — Я живу с Феникс.

— Ах да, конечно. Феникс внесла некоторое… оживление в жизнь нашего общества. Боюсь только, что из нее получилась несколько беспокойная соседка. К тому же, даже если бы что-то было не так, я не думаю, что она это заметила бы…

— Все в порядке, декан Бук. Я просто… — Поддалась чарам мужчины, который является мне во сне? Постепенно схожу с ума? — Пытаюсь понемногу втянуться. Обещаю, что не доставлю вам беспокойства. А сейчас, если вы не против, я хотела бы закончить проверку тетрадей. Похоже, библиотека оказалась не самым подходящим для этого местом.

 

Глава 12

В тот же вечер, дав слово, что больше не дам декану оснований жаловаться на отсутствие у меня должно рвения, я заставила себя засесть за проверку тетрадей. Какой бы понимающей ни казалась Элизабет, я нисколько не сомневалась — стоит ей решить, что я обманула ее ожидания, как двери Фейрвика будут закрыты для меня навсегда.

В итоге я превратилась в образцового преподавателя, а предстоящий приезд Пола на День благодарения послужил мне дополнительным стимулом. На кой черт мне какой-то воображаемый любовник, твердила я себе, решив прибегнуть к аутотренингу, когда у меня имеется самый что ни на есть настоящий, да еще требующий моего внимания? Когда я не готовилась к лекциям и не корпела над проверкой тетрадей, то лихорадочно наводила в доме порядок, готовясь к приезду Пола.

Поскольку моя тетушка переехала в Аризону, я решила съездить в Бруклин — повидаться с Энни, а заодно закупить продукты к праздничному обеду на День благодарения.

Мне еще ни разу не доводилось самой жарить индейку, да и крохотная микроволновка в моей прежней тесной квартирке явно не годилась для этого. Зато теперь в моем распоряжении был огромный дом, словно сошедший с рекламной картинки, — не хватало лишь собак на заднем дворе. Я не только была в состоянии устроить для Пола настоящий праздничный обед, но еще и могла пригласить кое-кого из своих новых коллег. Может, даже декана Бук (я уже знала, что она не замужем и живет одна). Пусть убедится, что я уже привыкла к Фейрвику.

Я рассказала о своих планах Феникс, втайне рассчитывая на ее помощь, — к тому же это помогло бы ей отвлечься от тревог из-за Мары с ее пресловутой притчей. Феникс пришла в восторг и тут же принялась составлять меню и список необходимых покупок. Мы с ней договорились в ближайшие же выходные заехать на фермерский рынок, чтобы закупить свежие продукты.

Частично переложив хлопоты на плечи Феникс, я решила, что возьму на себя устройство нашего «гнездышка». К этому времени я уже прожила в «Доме с жимолостью» больше трех месяцев, но он все равно выглядел нежилым. Пустые, почти без мебели, комнаты в теплую погоду казались полными воздуха, сейчас, когда зима была уже на носу (по утрам стекла иной раз были затянуты инеем, а на голых ветвях лишь кое-где зябко дрожали красно-бурые и оранжевые листья), мне хотелось, чтобы комнаты выглядели уютнее. Поэтому, заехав в торговый комплекс, я приобрела пару диванов в деревенском стиле, обтянутых зеленым велюром, и украсила ими гостиную. Ужаснувшись собственному мотовству, я махнула на все рукой и окончательно пошла вразнос — купила бокалы и сервировочные тарелки, банные полотенца и коврик для гостевой ванной внизу, после чего, повинуясь внезапному импульсу, приобрела еще одинаковые купальные халаты для нас с Полом и такие же шлепанцы. На обратном пути я случайно заметила садовый центр, и мне тут же пришло в голову, что это, очевидно, и есть тот самый, что принадлежал Броку и его брату Айку. Я свернула к нему, и очень быстро багажник моей машины оказался забит горшками с хризантемами и астрами, венками ручной работы из кленовых листьев и виноградных лоз, а на самом верху красовалась корзинка с сухими травами и лепестками цветов, которой я собиралась украсить стол. Я заметила в торговом зале довольно много всяких украшений из кованого железа — подвесы для горшков, крючки для шляп, небольшие полки и неимоверное количество фигурок самых разных животных наподобие мышат, которые придерживали двери в моем доме. Тут я вспомнила, как Брок сворил, что его двоюродный дед прежде был кузнецом и только потом они с братом занялись разведением цветов. Что ж, неудивительно, что из его рук вышло такое чудо, как мышата, в которых я влюбилась с первого взгляда. Выходит, дело тут вовсе не в попытке отвадить от дома демона-любовника — просто Броку хотелось чем-то порадовать новую хозяйку. Не устояв, я купила кованую вешалку в виде рогов оленя и всю обратную дорогу ругательски ругала себя за мотовство.

Феникс, придя в восторг от моих покупок, объявила, что убранство дома она тоже возьмет на себя. Не прошло и двух недель, как комнаты нижнего этажа волшебным образом преобразились: вышитые подушки, мягкие пледы из альпака, ароматические свечи, декоративные тарелки на стенах, а на столах — хрустальные чаши, полные карамелек и шоколада. Вдобавок дом наполняли восхитительные запахи — снова принявшись за стряпню, Феникс взялась экспериментировать с рецептами… вкуснейшие начинки для пирогов, засахаренный ямс, пудинги, приправы, клюквенный соус и самые разные вина, из которых она собиралась выбрать те, что лучше всего подойдут для праздничного обеда.

— Попробуй-ка вот это просекко, — предлагала она всякий раз, как я спускалась к ужину. — Думаю, лучше начать с него, а к супу идеально подойдет шираз.

К тому времени как я заканчивала дегустировать вина, я уже нетвердо держалась на ногах, зато Феникс, приступившая к этому делу гораздо раньше меня, просто бурлила энергией. Каждую ночь она едва ли не до утра читала сочинения Мары, но рядом со знакомой мне пурпурной папкой я теперь по утрам обнаруживала пустые бутылки, а красные пометки на полях выглядели так, словно Феникс заправляла ручку не чернилами, а бордо. Я припомнила, как она в свое время обмолвилась о своих «небольших проблемах» со спиртным, и гадала, не пора ли мне вмешаться. За неделю до Дня благодарения я решилась, наконец, затронуть эту тему, как бы между прочим поинтересовавшись, не слишком ли мучительно для нее читать сочинения Мары. Но едва я заикнулась о том, что она стала намного больше пить, Феникс, не дав мне договорить, спросила, не буду ли я возражать, если она пригласит на День благодарения и Мару.

— Семьи у нее нет, а Ники Баллард не додумалась пригласить ее к себе. Не можем же мы позволить, чтобы она в праздники осталась совсем одна?!

Я догадывалась, почему Ники Баллард не пригласила Мару к себе. За неделю до этого разговора я столкнулась с Ники, когда та выбежала из дома на Элм-стрит. Строение было настолько ветхим, что казалось — дунь, и оно рассыплется. Двор перед ним был завален разным мусором. Ники, не заметив меня, поспешно свернула за угол, а вслед ей неслось:

— И не забудь купить мне «Пэлл-Мэлл», слышишь?

Визгливый женский голос заставил меня поморщиться. Если это был дом Ники, неудивительно, что она постеснялась пригласить к себе Мару. У меня язык не повернулся бы винить, узнай я, что Ники сама спит и видит, как бы сбежать оттуда куда-нибудь на праздники.

— Ладно, — кивнула я, — но только тогда и Ники тоже.

— Чем больше народу, тем веселее, — хмыкнула Феникс.

Хотя я по-прежнему была не в восторге от того, что Феникс его пьет, мне пришлось признать, что вечеринка обещает быть веселой. Сама я пригласила Суэлу, Каспера фон-дер-Аарта, его приятеля Оливера, владельца антикварного магазина, и Энка Дельмарко — исключительно для того, чтобы продемонстрировать ему, что живу в этом огромном доме не одна. Все и с радостью согласились прийти. Декан Бук, приняв приглашение, попросила меня позвать и Диану Харт — по словам Элизабет, бедняга так старается угодить своим постояльцам, что всем сбилась с ног. Я сказала, что буду рада хоть чем-то отплатить Диане за те бесчисленные корзиночки с выпечкой, которые то и дело доставлялись к дверям «Дома с жимолостью».

— Только не говорите, что вы у нее в долгу. Диана страшно щепетильна. И не удивляйтесь, если она станет настаивать, что принесет с собой пироги, — и Боже вас упаси отказаться! Она страшно обидится… к тому же лишние пироги никогда ведь не помешают, верно? У вас усталый вид, Калли, — похоже, в последнее время вы совсем заработались. Надеюсь, вы хорошо спите?

— Да, — соврала я. — Просто не сразу смогла привыкнуть к такому странному дому.

На самом деле, заставив себя работать до изнеможения, я в последнее время совсем перестала спать по ночам. С того самого дня в библиотеке мне снова стали сниться сны… хорошо хоть эротические, как до этого. Теперь мне снилось, что я бреду поросшей вереском пустоши, которой не видно ни конца ни края, поглядывая на сереющее над головой предрассветное небо, дин за другим преодолевая бесконечные холмы, мы тупо идем вперед — я и окружающая меня безликая толпа. Лица людей нут в туманной дымке: сколько ни напрягаю зрение, я вижу только длинную цепочку каких-то неясных фигур, а за ними — росшие дроком холмы и светлеющее на горизонте небо. Почему поднимающийся над землей туман окутывает только людей? — всякий раз спрашивала я себя. Проход между деревьями, куда мы, по-видимому, направлялись, был виден на редкость отчетливо. Даже на таком расстоянии я видела, как те, кто шел впереди, пройдя между ними, исчезают в чаще леса. Почему-то при виде этого я холодела от страха. Куда они все идут? — спрашивала я себя. Куда мы идем? Темнеющая перед нами чаща леса выглядела так, словно вела в никуда. Охвативший меня страх, похоже, передавался и остальным — я слышала его отголоски в шепоте тех, кто шел рядом со мной: «Этот проход уже, чем обычно». Похоже, никто не знал, по-прежнему ли он ведет в страну фей. Нет ничего легче, чем заблудиться в этой чаще, шептались они, и тогда ты обречен до скончания века блуждать в Приграничье. Судя по тому леденящему ужасу, с которым все произносили это слово, ничего страшнее и придумать было нельзя.

И все же люди упрямо шли, направляясь к темневшему среди ветвей проходу. Зачем мы туда идем? — крутилось у меня в голове. Неужели у нас нет другого выхода? Я обернулась, решив спросить об этом у того, кто был ближе всех ко мне, изо всех сил стараясь различить его лицо сквозь густую дымку поднимавшегося над землей тумана. И тут, как будто решив прийти мне на помощь, луч солнца точно золотая стрела рассек надвое окружавшую меня безликую толпу… и прошел сквозь лицо человека, стоявшего рядом со мной. Одно короткое мгновение я видела его совершенно отчетливо, вплоть до мельчайших деталей — морщинистое, корявое, точно кусок коры лицо старика, — а потом оно вдруг начало стремительно таять. Туманная фигура прямо у меня на глазах разваливалась на куски, ветер и поднявшееся над горизонтом солнце, точно сговорившись, рвали ее в клочья… последнее, что я успела увидеть, была грустная старческая улыбка. Только теперь я увидела, что все, кто окружал меня, тоже состояли из тумана… и таяли один за другим. Мне разом стало понятно, куда и, главное, зачем мы шли. Еще немного — и все мы превратимся в ничто.

Словно очнувшись, я принялась лихорадочно озираться по сторонам в поисках кого-то… кого, как я знала, мне непременно нужно отыскать. И вдруг я увидела его — он появился верхом на белоснежном коне, уже почти неразличимом в ярких лучах утреннего солнца. Но я все еще могла разглядеть его лицо, широкие брови вразлет, темные миндалевидные глаза, полные яркие губы. Свесившись с седла, он потянулся ко мне… Я бросилась к нему… наши руки встретились… и прошли одна сквозь другую.

Именно на этом месте я обычно просыпалась; Мои руки в отчаянии хватали воздух… мои губы дрожали, пытались произнести имя, которое неизменно ускользало из моей памяти в тот миг, когда я открывала глаза.

Накануне Дня благодарения я решила заглянуть к Суэле. Насколько я могла судить, она неплохо разбиралась в истории явления демона-любовника… особенно в той ее части, что на изображена на триптихе, только она называла его Ганконером. Может, она сможет рассказать мне нечто такое, что прольет свет на мой сон. Офис Суэлы был на первом этаже Фейервик-Холла, в задней части здания, довольно далеко от лестницы, так что раньше мне никогда не случалось проходить мимо его. Закончив лекцию — студентов было так мало, что я решила отпустить их пораньше и отправилась искать кабинет Суэлы. Но спустя какое-то время обнаружила, что заблудилась в лабиринте узких коридоров. Эта часть здания представляла собой оригинальную постройку времен Ангуса Фрейзера, преподававшего в колледже в самом начале века, и, по-видимому, сохранилась в своем первозданном виде. Окончательно упав духом, я наконец обнаружила дверь с табличкой, на которой значилось имя Суэлы Лилли, а под ней — постер из Британского музея с терракотовой статуэткой крылатой женщины, стоявшей на спинах ощетинившихся львов. По обе стороны от них, насторожившись, застыли огромные совы. Я уже подняла было руку, собираясь постучать, но, передумав, нагнулась, чтобы прочитать надпись на постере: «Королева ночи, древний Вавилон, 1800–1750 гг. до н. э.». Приглядевшись к женщине, я вдруг обратила внимание, что ее стройные ноги заканчиваются птичьими лапами с кривыми, точно ятаганы, когтями, как две капли воды схожими на лапы сидевших по бокам сов. Почему-то это заставило меня содрогнуться. Тряхнув головой, чтобы прогнать хватившую меня зябкую дрожь, я постучала в дверь.

Мелодичный голос предложил мне войти. Открыв дверь, я первую минуту подумала, что каким-то неведомым образом перенеслась на восточный базар. Пол кабинета устилали персидские ковры, на стенах и потолке висели разноцветные драпировки. Вместо казенных флуоресцентных ламп, тускло освещавших мой собственный кабинет, тут горели три лампы с абажурами из цветного стекла — сапфирово-синего, изумрудно-зеленого и янтарно-желтого, — делая комнату похожей на драгоценную бонбоньерку. Письменный стол из полированного дерева казался пустым — я заметила только какой-то старинный том в переплете из телячьей кожи да стеклянную чашку с чаем. Суэла, с головы до ног — от кашемировой шали на плечах до мягких замшевых сапог — одетая в желто-коричневое (даже помада у нее на губах была цвета жженого сахара), сидела за столом. Откинувшись на спинку стула, она мечтательно смотрела в окно, на последние листья, срывавшиеся с почти голых к этому времени веток. Больше за окном не было ничего. Кампус почти опустел. Все разъехались на праздники.

— Ах, Калли, это вы? Я так и подумала, что буду иметь удовольствие сегодня увидеть вас, — проговорила она, с трудом оторвавшись от окна и повернувшись ко мне.

Суэла улыбалась, но взгляд ее казался отрешенным, а в темных глазах мне почудилась печаль.

— Чашечку чаю?

Суэла кивнула на исходивший паром серебряный самовар, красовавшийся на одной из полок дубового шкафа (шкафы в моем кабинете были сплошь металлические).

— Конечно, — пробормотала я, осторожно опустившись в резное кресло напротив нее. Спинка его выглядела слишком хрупкой, чтобы выдержать вес моего рюкзака, поэтому я положила его на колени. — Если не трудно. Я хотела узнать у вас кое-что… это касается той легенды, которую вы рассказывали во время факультетского фуршета, помните? О демоне-любовнике, которого украла королева фей.

Суэла вздохнула. До половины наполнив стакан в серебряном подстаканнике крепкой, почти черной, заваркой, она слегка поболтала его, добавив кипятку из самовара. Потом поставила его на серебряный поднос вместе с хрустальной сахарницей и протянула мне. Проделав все то же самое еще раз, она уселась за стол с чашкой чаю в руках. Я вежливо отпила глоток — чай имел привкус кардамона, гвоздики и еще каких-то неизвестных мне специй.

— Восхитительно, — отставив в сторону горячий стакан, пробормотала я. — И так цивилизованно…

— Я заметила, что процедура чаепития помогает моим студентам расслабиться… — Склонив голову набок, Суэла прищурилась, Ее сузившиеся янтарные глаза стали похожи на кошачьи. — Но с вами моя уловка не сработала, верно? Вы взволнованы, да? Вам не терпится задать мне кое-какие вопросы… именно поэтому вы и пришли ко мне.

Я рассмеялась… немного нервно, признаюсь.

— А я и не знала, что вы специалист не только по Востоку, — хмыкнула я.

Это прозвучало немного резче, чем мне хотелось бы. Когда я нервничаю, то становлюсь немного… раздражительной. Думаю, я подцепила эту привычку от тетки, которая в таких случаях бывала просто невыносимой. Но Суэла была слишком хорошо воспитана — во всяком случае, она сделала вид, что ничего не заметила.

— В общем, так оно и есть. В свое время я училась у Юнга…

Она осеклась, заметив вспыхнувшее в моих глазах удивление. Если она училась вместе с Карлом Юнгом, выходит, ей не меньше восьмидесяти! По глазам ей вполне можно было дать годы, но во всем остальном… Да нет, не может быть!..

— Я хотела сказать, что училась в институте Юнга, в Цюрихе, — поправилась она.

— Потрясающе! Держу пари, Юнг знал много интересного демонах-любовниках!

— Согласна — но вы ведь пришли ко мне не для того, чтобы поговорить о Юнге?

— Нет, конечно. Видите ли, я пыталась отыскать какую-то ссылку на ту легенду о демоне-любовнике, похищенном коровой фей… кажется, вы называли его Ганконером. Это для книги, которую я пишу. В Интернете мне ничего не удалось найти — а там ведь есть практически все, что хоть как-то связано с фольклором, — поэтому я хотела узнать у вас, в каком источнике я ту найти ту историю, которую вы нам рассказывали.

— Источник исключительно устный, — пробормотала она. — не думаю, что об этом кто-то вообще когда-нибудь писал.

— Ооо… — протянула я, стараясь не выдать охватившего меня разочарования.

В конце концов, среди преподавателей как-то не принято рыдать… даже по поводу отсутствующего источника.

— Жаль… а может, и нет, — просияла я. — Из всего этого выйдет неплохая статья. Мы могли бы стать соавторами. А ваш источник… вы поддерживаете с ним связь?

— Нет. Этот человек умер давным-давно.

Взгляд ее слегка затуманился, и Суэла опять отвернулась к окну. Но у меня появилось чувство, что она не видит ни зеленой травы, ни сплошного ковра багряно-желтых листьев.

— Простите, — смутилась я. — Не хотела воскрешать грустные воспоминания. Вообще-то это не так уж важно…

Я попыталась встать, но она обернулась, взглядом пригвоздив меня стулу.

— Нет, это крайне важно — для вас, не так ли? Что именно вы хотите знать об этом демоне-любовнике?

Я послушно опустилась на стул, прикидывая, как ответить на этот вопрос, не упоминая о своих снах.

— Ну, я перерыла гору справочников, обнаружила много легенд о демонах-любовниках, однако не встретила ни одного упоминания о той, которую услышала от вас. А ведь она — своего рода история инкуба. Хоть какое-то объяснение, зачем ему понадобилось соблазнять всех этих несчастных женщин. И это делает его… в какой-то степени человечнее, что ли… Ну как в «Джейн Эйр», когда становится понятно, каким образом обманули Рочестера, заставив его жениться на Берте… или когда выясняется, что на Чудовище в свое время было наложено заклятие. Это объясняет их поступки и делает их…

Я прикусила язык, едва не ляпнув «достойными любви». Слава Богу, в последний момент мне удалось поправиться и вместо этого сказать «достойными получить свободу».

— Похоже, у вас для каждой сказки имеется какое-то разумное объяснение, — бросила Суэла, и я вдруг с удивлением подметила в ее голосе несвойственный ей раньше холодок.

Неприятно удивленная подобной реакцией, я чопорно выпрямилась.

— И — по-прежнему ни одного фольклорного источника, хоть как-то объясняющего данное явление! Ваша история о Ганконере могла бы стать звеном между фольклорным инкубом и байроническими героями готических романов. Жаль, что вы не помните ничего касающегося этого вашего источника…

— Я помню абсолютно все, — перебила она, поднявшись и нетерпеливым движением сбрасывая с плеч шаль.

Подойдя к небольшой дверке рядом со шкафом, она распахнула ее, и я увидела еще один, на этот раз встроенный, шкаф со множеством полок внутри.

— Пожалуйста, пейте чай, — пробормотала она, обернувшись ко мне с какой-то странной улыбкой на губах. — Это займет всего минуту.

Я услышала стук ее каблуков по деревянному полу — Суэла с трудом протиснулась в шкаф, который вряд ли был намного больше того чуланчика, что я обнаружила у себя в офисе. Я поднесла к губам чашку, мимоходом отметив, что чай уже почти остыл, и стала разглядывать ближайшую ко мне полку. Часть стоявших на ней книг явно была на фарси, однако не все — встречались книги и на немецком, и на французском и даже несколько книг на русском. Было немало и таких, которые были написаны на неизвестных мне языках. Одна, сразу привлекшая мой интерес, оказалась английской. На корешке из красной кожи золотыми буквами было написано «Демонология».

Я сняла ее с полки и отыскала содержание. Мой взгляд остановился на третьей главе. «Как вызвать и изгнать инкуба».

Я обернулась, но Суэла все еще продолжала рыться в шкафу. Я слышала звук выдвигаемых и задвигаемых полок. Мой взгляд снова обратился к лежащей на коленях книге. Одно легкое движение — и она исчезла в моем рюкзаке.

— Вот оно, — пробормотала Суэла, держа в руках небольшой голубой конверт. — Это единственный экземпляр, так что, прошу вас, не потеряйте его.

— Боже упаси! — поклялась я, сунув конверт в рюкзак. По странному совпадению, он оказался между страницами украденной мною книги. Я поспешно встала, решив уйти прежде, чем Суэла обнаружит пропажу. — И большое вам спасибо.

— Не за что. Надеюсь, это вам поможет, — сказала она и неожиданно добавила: — Мой источник дорого заплатил за эту информацию. Надеюсь, вы сможете мудро ею распорядиться.

 

Глава 13

Я пулей понеслась домой, каждую минуту ожидая, что меня остановит кто-то из охранников кампуса, обвинив в попытке обокрасть профессора Лилли. Вылетев за ворота кампуса, я едва не запрыгала от облегчения… однако радость моя оказалась недолгой — я заметила Диану Харт, караулившую меня на подъездной дорожке. Она стояла, прислонившись плечом к ярко-желтой «тойоте», должно быть, принадлежащей кому-то из ее постояльцев.

— Калли, есть минутка? Я как раз рассказывала о тебе этой молодой женщине — она из города.

Когда владелица «тойоты» обернулась, я с удивлением отметила, что каждый дюйм ее тела затянут в тугую лайкру, облегавшую ее точно вторая кожа. Даже темная коса, которую она небрежно перебросила через плечо, производила неизгладимое впечатление. Глядя на нее, я вдруг почувствовала, как безумно соскучилась… по урокам йоги в шесть утра, по соевому чаю — иначе говоря, мне безумно не хватало городской жизни! Господи, вдруг пришло мне в голову, я тут всего три месяца, а уже превратилась в полубезумную деревенскую клушу, которая верит в сглаз и заклинания и которая не вылезает из старого растянутого свитера! Ладно, ладно, насчет свитера я погорячилась, но после того, как похудела, мои джинсы действительно висели на мне как на вешалке.

— Привет! — с непередаваемым австралийским акцентом бросила мисс Йога. Говорила она так, словно рот у нее был набит гравием. — Диана сказала, что это вы написали книгу о сексуальных вампирах, от которой я в восторге! Я работаю на «Таймс» по договору — пишу разные статейки, — вот и подумала, не согласитесь ли вы дать мне интервью. Ах да — Джен Дэвис, — спохватилась она, протянув мне руку.

Я пожала ее, почти не удивившись силе ее пальцев, — на мгновение мне показалось, что моя ладонь угодила в волчий капкан. Губы мои сами собой расползлись в ослепительной улыбке — приятно, черт возьми, когда совершенно незнакомый человек вдруг говорит, что читал твою книгу.

— Конечно, — кивнула я. — Решили провести праздники с семьей?

— He-а, моя семья на другом конце света. Просто пришло в голову поснимать местную флору и фауну.

Я обратила внимание на висевшую у нее на плече громоздкую и, вероятно, очень дорогую камеру.

— Джен собиралась полазить по лесу за твоим домом, — каким-то странным придушенным голосом объяснила Диана.

Приглядевшись к ней, я вдруг сообразила, что что-то в этой ее постоялице крепко ей не по душе. Интересно что? Должно быть, боится, что эта фифа напросится ко мне в гости, решила я. Придется ее выручать. Пока Диана немного нервно рассказывала, как я в свое время заблудилась в этом лесу, я прикинула про себя количество гостей. Если немного потесниться…

— … и вы легко можете там заблудиться. Так ведь, Калли? — закончила Диана.

Я машинально отметила, что сегодня ее голос звучит еще более пронзительно, чем всегда.

— Лес действительно очень разросся, — уклончиво подтвердила я.

Краем глаза я заметила на ногах у Джен высокие шнурованные ботинки. К поясу был пристегнут небольшой компас — судя по ее виду, девица вполне способна сама позаботиться о себе. — Кстати, не можете же вы весь день бродить по лесу, верно? Не хотите прийти к нам на День благодарения? Семейного обеда не обещаю — просто соберутся коллеги и новые друзья.

Джен, молитвенно сложив руки, склонила голову, словно собираясь сотворить намаз.

— Очень мило с вашей стороны, — ослепительно улыбнулась она. — С удовольствием приду.

Я галопом понеслась к дому, втайне надеясь, что весть о новом госте повергнет Феникс в такую панику, что я смогу незаметно прошмыгнуть наверх. Впрочем, как вскоре выяснилось, рано волновалась. Феникс, свернувшись на кушетке в библиотеке, спала как убитая и храпела на весь дом. Заглянув на кухню, я обнаружила три чаши для пунша, до краев наполнные тремя разными видами пунша. Схватив кружку, я зачерпнула немного из одной и сделала осторожный глоток. Горло обожгло как огнем, я закашлялась, но через минуту обнаружила, что по всему моему телу разлилось приятное тепло. Прихватив с собой кружку, я устроилась за кухонным столом и благоговейно открыла украденную у Суэлы книгу. Если выяснится, что для заклятия нужно что-то эзотерическое — глаз тритона, к примеру, — значит, мне не повезло. Я почти надеялась, что так и будет. Я схватила книгу, повинуясь какому-то безотчетному импульсу… мне было так страшно, что меня застукают на месте преступления, что я даже не успела подумать, что буду с ней делать. Неужели я действительно собираюсь вызвать демона? Ведь если судить по названию — я должна была сначала вызвать его, а уж потом изгнать. Честно говоря, сама не знаю, что пугало меня сильнее — то, что я на полном серьезе собиралась вызвать демона, или что верила, что это сработает.

Отыскав нужную главу, я обнаружила, что все необходимые для заклятия ингредиенты имеются в моем доме. Собрав их все в одной из декоративных корзинок, которые накупила Феникс, я отыскала спички, принесла электрический чайник (мы купили его на тот случай, если нам вдруг когда-нибудь захочется перед сном выпить чаю) и сахарницу (пустую), после чего, прихватив все это, поднялась в свою спальню.

В книге говорилось, что вызывать демона нужно именно в «том месте, где вы желаете, чтобы он явился». Ну, раз так, значит, я желаю, чтобы он явился в моей спальне! Точнее, в моей постели… но проделывать все это в постели мне как-то не улыбалось. Во-первых, я не хотела поджечь простыни, а во-вторых… во-вторых, не хватало еще, чтобы меня неправильно поняли. В конце концов, я собиралась вызвать демона не для того, чтобы заняться с ним любовью, — собственно говоря, в мои планы вообще не входило упрашивать его остаться. Расставив на полу свечи так, что образовался замкнутый круг, я громко объявила, что собираюсь сделать. «Определитесь», — всегда говорила наш тренер по йоге перед каждой тренировкой. Итак, самое время решить, чего я хочу.

— Я вызываю его, чтобы раз и навсегда понять, действительно ли он существует или только является мне во сне, — сказала я, воткнув чайник в розетку. — Я вызываю его, чтобы спросить, кто он, — добавила я, насыпая соль так, чтобы получился еще один круг, внешний. — А потом я скажу ему «пока!» и произнесу заклятие, чтобы изгнать его навсегда.

Я высыпала гвоздику, кардамон и корицу (к счастью, все это было заранее куплено для пирога с тыквой) в пустую сахарницу и поставила ее рядом с чайником. Чтобы встать в круг, мне нужна была еще одна вещь. В книге по демонологии говорилось, что нужно иметь при себе «подарок» для демона — предмет, представляющий определенную ценность в глазах того, кто произносит заклятие. Подойдя к столу, я принялась выдвигать ящики… Мне казалось, я положила его сюда… Отыскав наконец то, что искала, я сунула его в карман вместе с коробком спичек из «Сапфира», любимого ресторана Пола.

Пол. Я не забыла о его приезде. Собственно говоря, именно потому я и решила заняться этим сейчас. Что-то подсказывало мне, что в доме, где прячется демон-любовник, Полу будет небезопасно. Только избавившись от существа, завладевшего моими снами, я буду готова целиком принадлежать Полу. Во всяком случае, я надеялась, что смогу.

Я бросила взгляд на часы — 16:20, солнце сядет через десять минут. Значит, в Калифорнии 13:20. Пол наверняка еще дома. После окончания лекций он поедет в аэропорт Кеннеди, сядет в самолет и утром уже будет здесь.

Отыскав сотовый, я набрала его номер.

— Привет! — услышала я его голос в трубке. — А я как раз собираю вещи. Послушал погоду — в Бингхемптоне около десяти градусов тепла. У вас там, наверное, то же самое, да?

— Эээ… вообще-то у нас тут на добрый десяток градусов холоднее, — виновато пробормотала я.

На самом деле в Фейрвике было градусов на двадцать холоднее, чем в соседних городах, но у меня просто не повернулся язык сказать об этом Полу.

— Холера… не хочешь сама прилететь ко мне? У нас тут двадцать девять градусов и солнце шпарит вовсю.

Конечно, я знала, что Пол шутит… но в какой-то момент поймала себя на том, что едва не крикнула «да!». Где гарантии, что, вызвав демона-любовника, я смогу изгнать его? А если не смогу, что тогда? Вдруг он не испугается Пола? Представить, что существо из моего сна — мужчина, занимавшийся со мной любовью, тот самый, которого я видела верхом на белом коне, — может испугаться, и кого? Пола! — внезапно показалось мне еще более нелепым и смехотворным, чем мое предположение, что оно существует.

— Если будет холодно, можно будет вообще не вылезать из постели, — голосом влюбленной кошечки промурлыкала я.

— Отличная мысль, — ледяным тоном отрезал Пол. — Валяться в постели, пока твой декан будет внизу поедать праздничный обед! Хорошо хоть, снегопада не обещают. И ветра нет. Так что не думаю, что во время полета будут какие-то проблемы.

— Вряд ли, — выглянув в окно спальни, пробормотала я. — У нас на небе ни облачка.

На фоне голубого неба выступали силуэты гор. Горизонт на востоке был девственно чист. Ветра действительно не было и в помине. Деревья словно застыли. Мне вдруг безумно захотелось, чтобы погода испортилась, — проклиная ясное небо, я, словно ведьма, призывала к себе грозовые тучи и порывистый ветер, дождь, град и снег… все, что угодно, лишь бы Пол не смог прилететь! Меня мучили сомнения. Вдруг с призывающим демона заклинанием окажется все в порядке, а в изгоняющем обнаружится какая-то ошибка? — с замиранием сердца думала я. Возможно, Полу тут небезопасно. Я уже открыла было рот, собираясь попросить его не приезжать, но Пол, словно подслушав мои мысли, сказал, что ему пора бежать на лекцию.

— Значит, увидимся утром. Я те…

Связь прервалась еще до того, как мы успели традиционно признаться друг другу в любви. Возможно, в последнее время эта фраза стала звучать достаточно буднично, но, каюсь, я по ней скучала. Оставалось только надеяться, что после того, как мне удастся изгнать демона-любовника навсегда, я смогу с чистой совестью снова и снова признаваться Полу в любви.

Вода в чайнике закипела. Залив кипятком сахарницу со смесью специй, я плотно закрыла ее крышкой. Потом, сунув книгу по демонологии под мышку и взяв теплую сахарницу обеими руками, с замиранием сердца вступила в круг и по-турецки уселась на пол. Поставив перед собой сахарницу, я открыла книгу на той странице, где была глава с описанием методики вызова и изгнания инкуба (чтобы не искать ее, я предусмотрительно заложила это место голубым конвертом, который дала мне Суэла).

Сказать по правде, я была в нерешительности. Мне хотелось поскорее приступить к делу, но если таинственный источник Суэлы мог мне чем-то помочь, было самое время выяснить, что же в этом конверте. Внутри оказались сложенные вдвое страницы. Открыв конверт, я увидела тонкие голубоватые листы.

Я начала читать, и содержание письма тут же заставило меня забыть обо всем.

«Моя дорогая Суэла, пишу, чтобы поскорее рассказать тебе одну интересную легенду: как-никак лучшего слушателя, чем ты, у меня никогда не было, — историю Ганконера. Я ведь отправился в эту страну специально для того, чтобы отыскать его — обнаружить, так сказать, его корни. Но, боюсь, вместо того чтобы выследить его, я сам оказался в роли добычи — теперь Ганконер преследует меня, как преследовал с самого детства.

Когда мне было всего двенадцать, Кэти, моя сестра, заболела какой-то изнурительной болезнью, а наш деревенский доктор даже не мог понять, что это такое, не говоря уже о том, чтобы вылечить ее. Кэти, еще недавно такая живая, очаровательная, бледнела и таяла на глазах. Вскоре она уже не вставала с постели. В конце концов, наш горе-эскулап сказал, что у нее чахотка — хотя она не кашляла, да и лихорадки у нее не было, — и заставил родителей отвезти сестру в горы, чтобы свежий горный воздух исцелил ее. К несчастью, когда они рассказали обо всем Кэти, сестра впала в истерику — кричала, что непременно умрет, если ее заставят встать с постели. Моя мать приказала вынести ее из дома, не обращая внимания на все ее крики и протесты. Но отец, всегда питавший к Кэти слабость, воспротивился. В итоге мы остались, а Кэти продолжала худеть и бледнеть и таяла с каждым днем.

Как-то ночью, услышав, как она плачет, я решил, что ей что-то нужно, и побежал в ее комнату. Открыв дверь, я поначалу решил, что сестре приснился дурной сон. Спальня Кэти была залита лунным светом, однако я с ужасом увидел, что этот свет принял очертания лошади. Верхом на белом коне сидел мужчина, с головы до ног закутанный в черный плащ. Крик замер у меня в горле — онемев, я словно прирос к полу, по-прежнему оставаясь в тени. Я увидел, как Кэти встала с постели и двинулась к мужчине. Он протянул ей руку — только тогда я заметил, что его фигура точно соткана из тени. В действительности он был не более материален, чем шевелившиеся на полу тени веток… но я собственными глазами видел, как моя сестра уцепилась за его руку и как он рывком усадил ее в седло. Клянусь, я видел, как Кэти, обняв его, уронила голову ему на плечо! Лицо мужчины мерцало в лунном свете… я видел улыбку на его губах — а потом вдруг увидел, как фигура Кэти начинает постепенно таять у меня на глазах. Эта тень словно пожирала ее живьем! Я попытался закричать… и не смог. Словно чья-то рука — или тень руки — схватила меня за горло. Все мое тело сковало холодом — и смертельным ужасом. Я оцепенел от страха… и при этом знал, что если я не закричу, то потеряю сестру навсегда. До сих пор не понимаю, как мне удалось это сделать, но каким-то образом я заставил себя заговорить.

— Оставь ее! — закричал я.

Тень обернулась ко мне… только теперь это уже была не тень, потому что он постепенно обретал плоть, бледную, точно сотканную из призрачного лунного света, заполнившего его словно сосуд. Но его глаза… эти жуткие глаза! Словно черные бездонные колодцы. Я заглянул в них и содрогнулся — бесконечная, беспредельная печаль вдруг захлестнула меня с такой силой, что колени у меня подогнулись. Холодея от ужаса, я почувствовал, как меня засасывает во мрак.

Утром меня разбудили крики матери. Я проснулся и обнаружил, что лежу на холодном полу, а мать, обезумев от горя, сжимает в объятиях безжизненное тело сестры, которая лежала на полу возле меня.

— Что произошло?! — закричала она, увидев, что я очнулся.

Я рассказал ей все, что видел, — конечно, у меня и в мыслях не было, что она мне поверит. Но когда я закончил, то по ее глазам понял, что она верит каждому моему слову.

— Кто это был? — спросил я.

— Ганконер. Демон, высасывающий из женщин жизнь. Говорят, некогда он был человеком, как ты или я, но однажды заблудился в лесу, уснул, а королева фей со своими всадниками наткнулась на него, спящего, и забрала с собой. Он был так красив, что она решила, что он должен принадлежать ей, и тогда она взяла его в страну фей. Там он и блуждает по сей день, не тень и не человек, существо, сотканное из тени и лунного света. То немногое, что еще осталось в нем от человека, которым он некогда был, заставляет его мечтать о том, чтобы вернуть себе человеческий облик. Но человеком он может стать, только если его полюбит земная девушка. В надежде отыскать ту, что полюбит его, Ганконер соблазняет несчастных девушек, и вскоре они умирают.

— Но наша Кэти любила его, — перебил я. — Я собственными глазами видел, как он обрел человеческий облик. Он уже почти стал человеком… только его глаза… Он вдруг увидел меня и…

— Он бы, без сомнения, убил тебя, если бы Кэти не удалось его остановить. Наверное, именно тогда вся любовь, которую она питала к нему, исчезла. Стряхнув с себя его чары, она освободилась от его власти и бросилась к тебе на помощь…

— Тогда, выходит, в ее смерти виноват я?

Моя мать — да благословит ее Бог — была потрясена моими словами не меньше, чем смертью дочери. Она попыталась утешить меня, говорила, что тут нет моей вины… тогда я сделал вид, что ее слова меня убедили. Но сам решил посвятить свою жизнь мести. Я намеревался выследить его и отправить прямиком в ад — или в страну фей, — иначе говоря, вернуть во мрак, откуда он явился. Все мои научные исследования были лишь средством достижения поставленной мною цели. И вот теперь, наконец, я узнал заклятие, с помощью которого смогу покончить с ним навсегда.

Я не сомневаюсь, что, узнай ты о моих планах, ты попыталась бы остановить меня, но выбора у меня нет: я должен сразиться с ним. С того момента как я заглянул в его глаза и почувствовал, что меня засасывает во мрак, я понимал: какая-то часть меня навсегда осталась в нем. Все эти недели меня не покидает ощущение, что я постепенно слабею… Мне кажется, он капля за каплей высасывает из меня жизнь, как когда-то высосал жизнь из моей Кэти. Я должен сразиться с ним — иначе никогда не стану самим собой. Поэтому, отправляясь в свое последнее путешествие, я посылаю тебе рукопись своей книги — воспользуйся ею, как сочтешь нужным. На свете нет никого, кому бы я доверял больше, чем тебе, azizam. [5]Любимая (фарси).
Всегда помни, что я спустился во мрак, видя, как твое лицо сияет передо мной, словно путеводная звезда. А если мне не суждено вернуться, то не потому, что я не любил тебя.

Doosetdaram,

Ангус Фрейзер

29 августа 1911 г.».

Подпись и дата ошеломили меня. Я решила, что письмо адресовано Суэле — в разговоре со мной она сама обмолвилась, что автор письма ее близкий друг, — но, Господи, ведь Ангус Фрейзер преподавал в Фейрвике чуть ли не сто лет назад! Ангус Фрейзер, основатель Королевского общества фольклористов, автор десятка книг, посвященных легендам и мифам кельтов! Только тут до меня дошло, что украденный мною справочник по демонологии, вероятно, написал тоже он. Открыв первую страницу, я увит дела под названием его имя. Ангус Фрейзер, доктор литературы (Оксфорд), доктор философии, фольклор (Эдинбургский университет), доктор философии, археология (Кембридж, 1912).

Вероятно, это и была та самая книга, которую он попросил опубликовать… но не Суэлу, а ее бабушку. Удалось ли ему вернуться? Вспомнив разговор с Суэлой, я решила, что вряд ли. Что, если Фрейзер погиб, когда, воспользовавшись заклинанием, попытался уничтожить демона, убившего его сестру? Да уж… идея вызвать демона с помощью того же заклинания вдруг показалась мне не слишком удачной.

Даже если это тот самый демон.

Даже если этот демон вообще существует.

Я сидела, скрестив по-турецки ноги и тупо уставившись в открытую книгу. Сахарница с кипятком, в котором плавали специи, стояла рядом. Она же скоро совсем остынет, вдруг спохватилась я. В книге говорилось, что, вступив в круг, чтобы произнести заклинание, выйти за него уже нельзя. Или невозможно. Так что если я решила пройти через это…

Наверное, решиться меня заставили две строчки из письма Ангуса. «С того момента как я заглянул в его глаза и почувствовал, что меня засасывает во мрак, я понимал: какая-то часть меня навсегда осталась в нем… Я должен сразиться с ним — иначе никогда не стану самим собой».

Я уже знала, что это относится и ко мне.

 

Глава 14

Я одну за другой зажигала свечи, нараспев повторяя имена, перечисленные в книге Фрейзера. Это были те же самые имена, которые я тогда, на фуршете, услышала от Суэлы.

Лилу, Лидерк, Ганконер, услышь меня!

Лилу, Лидерк, Ганконер, услышь меня!

Лилу, Лидерк, Ганконер, явись ко мне!

Когда загорелась последняя свеча, я открыла сахарницу. Тонкая струйка пропитанного ароматами специй пара потянулась в воздух. Пахло тыквенным пирогом. Нелепо — и вместе с тем по-домашнему уютно.

Я достала то, что мне удалось отыскать в ящике письменного стола. Подарок. Камень, который получила от отца, когда была еще совсем маленькой. Отец рассказал, что отыскал его в лавке на берегу какого-то озера в Шотландии. Простой беловатый камушек с отверстием внутри. Отец сказал, что такие камушки с дыркой посредине люди называют «камень фей» или «ведьмин камень» — мол, если посмотреть в отверстие в час рассвета, то можно увидеть фей.

Опустив камень в горячую воду, я снова повторила нараспев те же три имени.

— Лилу, Лидерк, Ганконер, прими мой дар!

Поднимавшийся над водой пар заколебался, слегка задрожал… а потом вдруг вытянулся и превратился в тонкую струйку — казалось, он тянется из отверстия в камне. Белый пар поднимался в воздух, свиваясь в спираль — точь-в-точь тянущийся за паровозом дым.

Раньше в комнате не чувствовалось ни малейшего дуновения воздуха — во всяком случае, разговаривая с Полом, я ничего не ощущала, — а теперь в открытое окно на меня вдруг пахнуло ветром. Пламя свечей запрыгало, капли расплавленного воска, срываясь с них, гулко забарабанили по подножию подсвечников. Выглянув в окно, я увидела как невесть откуда взявшийся ветер гнет к земле верхушки деревьев. Пар над сахарницей закружился, свиваясь в миниатюрный смерч. Какое-то время я как завороженная смотрела на него, не в силах оторваться… и тут вдруг в голове у меня что-то щелкнуло. Я вдруг поняла, что пар исходит уже не из сахарницы. Отделившись от нее, он теперь как будто жил своей собственной жизнью.

Резкий порыв ветра, ворвавшись в окно, потушил все свечи. Это же просто ветер, успокаивала я себя. Ветер и молекулы воды.

Только теперь эти самые молекулы сверкали и переливались, словно фосфоресцирующий планктон… и они тоже как будто жили своей собственной жизнью.

Я со свистом втянула в себя воздух. Струйка пара тут же потянулась ко мне. Я выдохнула — и она моментально изогнулась в другую сторону. Оцепенев, я смотрела, как пар принимает очертания человеческого лица. Его лица.

Я уже открыла было рот… Я была ошеломлена и при этом совершенно не представляла, что делать. Мне как-то даже в голову не пришло подумать заранее, что ему сказать, если мой эксперимент удастся и демон все-таки появится. Единственное, что в этот момент пришло мне в голову, был все тот же вопрос: «Кто ты?» — но на этот раз все пошло наперекосяк. Я еще ломала себе голову, что бы еще сказать, как он вдруг задал мне тот же самый вопрос. То есть воспользовался моим же оружием!

— А ты кто? — бросил он, отвечая вопросом на вопрос.

Я расхохоталась. Колебанием воздуха его лицо отнесло в сторону.

— Мое имя Каллех Макфэй, — отрезала я.

— Каллех… — выдохнул он. Ветер, подхватив мое имя, закружился по дому, шепотом повторяя его на разные лады. — Я уже слышал его…

— Не сомневаюсь. Небось соблазнил одну из моих шотландских прабабок! А тебя как зовут?

Его губы раздвинулись в улыбке — слегка неуверенной, как будто он не привык пользоваться мышцами лица… Стоп, какие еще мышцы?! — прикрикнула я на себя. Лицо, которое я сейчас видела перед собой, заметно отличалось от того, которое я помнила. У меня возникло ощущение, что передо мной не более чем проекция.

— У меня много имен, — проговорил он.

Его голос исходит не изо рта, спохватилась я. Он как будто скользил по воздуху, то взмывал вверх, то опускался, ускользал в открытое окно. Мне казалось, он исходит из чащи леса.

— Те, что ты называла, и еще многие другие. Ты можешь называть меня Ганконер.

— Ты тот же… — Я невольно запнулась, не зная, как его назвать. — Тот же самый человек, о котором писал Ангус Фрейзер?

Я заметила, что при упоминании имени Фрейзера он нахмурился. Ветер, которым тянуло из открытого окна, тут же стал ледяным, и в комнате резко похолодало.

— Не верь тому, что говорил обо мне этот человек.

— Но разве ты не соблазнил его сестру? И не ты ли убил ее?

— Кэти… — Это имя прозвучало словно вздох ветра. — Да… я ее потерял. Это он виноват во всем!

— Сомневаюсь, — отрезала я. Этот призрак начал мне понемногу надоедать. Во сне он явно выглядел симпатичнее. — Послушай, я вызвала тебя, чтобы сказать… Я хочу, чтобы ты ушел…

Туман подернулся рябью, ветер за окном оглушительно взвыл, словно голодный пес. Я не сразу сообразила, что мой призрак смеется.

— Так ты поэтому позвала меня? Нет, Каллех Макфэй, не думаю, что это так. Ты вызвала меня потому, что хочешь большего!

Я и ахнуть не успела — туман, сгустившись, обернулся вокруг моей шеи, точно длинный шелковый шарф. В комнате стоял лютый холод, но прикосновение тумана к лицу оказалось неожиданно приятным. Теплая волна, обволакивая мое тело, заструилась по жилам словно хороший ликер, спустилась вниз до самых кончиков пальцев и — Господи, прости мою душу грешную! — оказавшись между ног, свернулась там клубочком, решив, видимо, что лучшего места для нее не сыскать.

— Нет, — я покачала головой, — ты всего лишь фантом, инкуб. Ты высосешь меня, а потом бросишь умирать…

— Нет, если ты полюбишь меня, — прошептал он.

Голос его коснулся моего уха точно поцелуй, наполнив меня желанием.

— Очень сомневаюсь, — отрезала я. — Мой опыт подсказывает, что любовь приходит и уходит. Я бы не стала рисковать ради нее жизнью.

Струйка тумана, обвившаяся вокруг моей шеи, внезапно застыла. Я вдруг ощутила его… нерешительность, что ли. Когда он снова заговорил, я могла бы поклясться, что его голос звучит иначе — уже не так елейно, как до этого, зато более реально. Сразу стало понятно, что до этого момента он играл.

— Так вот, значит, чему научила тебя жизнь?.. — протянул он. — Бедная девочка… — И тут его голос снова зазвучал вкрадчиво… голос, словно сотканный из расплавленного солнца пополам с медом… — Со мной все будет по-другому, обещаю. Может, с твоим смертным приятелем все действительно так, как ты говоришь, но со мной… со мной все будет иначе…

Может, причиной тому была моя привязанность к Полу (я ведь по-прежнему была привязана к нему, верно?), может, легкий оттенок презрения в слове «смертный», неприятно резанувший мне ухо, а может, игривый тон, которым он намекал на то, что мне действительно нужно… не знаю, но я вдруг почувствовала, как наваждение развеялось.

— Плохо ты разбираешься в современных женщинах, дружок. Тебе еще многому следует научиться. Для нас любовь — это не только постель, — сжав кулаки, отрезала я. — Так что твои взгляды слегка устарели, знаешь ли. Небось забыл уже, каково это — быть человеком?

Вскинув руки, я быстрым движением стащила его с себя, не дав ему опомниться, чтобы он не стал нашептывать свои сладкие обещания. Я рвала его в клочья, как обычную тряпку… а потом затолкала то, что от него осталось, в сахарницу и поспешно пробормотала строчки, которые отыскала в книге Ангуса Фрейзера.

— Изыди, инкуб!

Изгоняю тебя, демон!

Исчезни во мраке, Ганконер!

Я была уверена, что он попытается сопротивляться, но в комнате повисла странная тишина… Оцепенев, я смотрела, как обрывки тумана, судорожно дергаясь и извиваясь, пытаются вновь соединиться в лицо. Ветер за окном внезапно стих — казалось, он ожидает приказаний хозяина. Теперь я знала, что мне делать. Что я должна сделать. Этого не было в книге Фрейзера, зато это здорово сработало в том баре в Боуэри, когда я отшила прицепившегося ко мне как клещ, на редкость назойливого парня. Ухватив обеими руками сахарницу, я подняла ее над головой, дождалась момента, когда передо мной вновь появилось его лицо, и плеснула в него кипятком.

Сильным порывом сквозняка обрывки тумана словно сдуло в открытое окно. Не удержавшись на ногах, я опрокинулась на спину. Рукой я нечаянно сшибла одну из горевших свечей и зашипела, когда оплывающий воск обжег мне костяшки пальцев. Кое-как встав на колени, я переступила через двойной круг из соли и капель еще горячего воска и доковыляла до окна. Я собиралась закрыть его, но то, что увидела, когда ухватилась за подоконник, заставило меня оцепенеть.

Деревья, которые еще совсем недавно дрожали, склоняясь в унизительных поклонах, раболепно пригибавшиеся к земле, теперь неподвижно застыли… Только стояли они не прямо, как обычно, а словно повинуясь какому-то невидимому приказу, клонились к востоку… Каждая веточка, каждый листик, напряженно вытянувшись, будто стрелка компаса, указывали в одну сторону. Можно было подумать, какая-то сверхъестественная сила старается оторвать их от земли и унести подальше от дома. Вокруг стояла неестественная тишина, нарушаемая только шорохом лап. Я опустила глаза вниз: во дворе мелькали какие-то тени… опоссумы, белки, а вслед за ними даже олень, — и все они, обезумев, мчались из леса, словно спасались от пожара. Я стояла не шевелясь, задержав в легких воздух и слушая собственный обезумевший пульс. Волосы на затылке встали дыбом, поднявшись в воздух, они вдруг вытянулись в том же самом направлении, что и деревья за окном. А вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина. Казалось, весь мир вокруг затаил дыхание…

В голове у меня всколыхнулось смутное воспоминание… Точно, спохватилась я, припомнив прочитанный не так давно рассказ одного из тех, кому удалось пережить цунами, случившееся в Индонезии пару лет назад. По его словам, точно такая же мертвая тишина повисла в воздухе за мгновение до того, как огромная волна хлынула на берег, сметая все на своем пути.

Я тоже вначале услышала: звук, похожий на грохот приближающегося поезда, от которого задрожали стены, — а потом увидела это — исполинский вихрь поднялся над лесом и двинулся ко мне, на своем пути вырывая из земли вековые дубы точно зубочистки. Какая-то доля секунды, и он обрушился на дом. Оконное стекло словно взорвалось, дождь осколков окатил меня с головы до ног. Рухнув на пол, я закрыла голову руками. Что-то с размаху ударило меня по голове — судя по запаху горячего воска, одна из свечей. Почему-то это взбесило меня больше всего. Приподнявшись на локтях, я обернулась лицом к ветру.

— Если ты так реагируешь, стоит только девушке сказать тебе «нет», — рассвирепев, заорала я, стараясь перекричать его, — значит, я правильно сделала, послав тебя ко всем чертям! Катись ты со своей любовью знаешь куда?

Ураган свирепствовал над городом, словно намереваясь стереть его с лица земли. Ветер ревел и дергал окна, пытаясь распахнуть рамы, выломать их и унести прочь. Он гнул деревья будто луки. Луна словно провалилась куда-то, а по небу то и дело разбегались молнии, и казалось, что оно вот-вот не выдержит, сколется на кусочки и обвалится вниз.

Оглушительный раскат грома сотряс весь дом, за ним последовала еще одна вспышка молнии, на мгновение точно заревом осветившая всю комнату. Мне вдруг пришло в голову, что было бы неплохо на всякий случай отойти подальше от окна, а еще лучше вообще убраться из комнаты. Я осторожно поднялась на ноги (это было непросто, учитывая кучу осколков на полу) и двинулась к дверям. Битое стекло и соль противно скрипели под ногами — слава Богу, у меня хватило ума остаться в туфлях. Сказать по правде, я боялась, что мне не удастся открыть дверь, но едва коснулась дверной ручки, как она распахнулась. «Да благословит тебя Бог, Брок», — беззвучно выдохнула я, с облегчением вывалившись в коридор. Стоило мне переступить порог, как дверь, словно только и дожидаясь этого, с грохотом хлопнулась у меня за спиной. Вслед за этим послышался еще кой-то грохот — мне показалось, что звук донесся снизу. Проклятие, промелькнуло у меня в голове… со всеми этими событиями я напрочь забыла о Феникс!

Кубарем скатившись по лестнице на первый этаж, я обнаружила ее сидящей на кушетке — в вытаращенных глазах застыл ужас, вставшие дыбом волосы заставили бы позеленеть от зависти даже Энди Уорхола, но во всем остальном, насколько можно было судить, Феникс была в полном порядке. Все окна первого этажа были закрыты — и каким-то чудом остались целы. Я прислушалась. Кто-то оглушительно колотил в парадную дверь.

— Наверное, нужно открыть? — дрожащим голосом спросила Феникс.

Интересно, способно ли бестелесное существо стучать в дверь? Вряд ли, подумав немного, решила я. Что-то мне не верилось, что мой инкуб настолько хорошо воспитан.

Проклиная себя за лень — я ведь так и не удосужилась поставить «глазок», — я поплелась к двери. Конечно, можно было просить, кто там, но как-то сомнительно, что бушевавший снаружи ветер соблаговолит ответить, решила я. Так что я просто распахнула дверь.

Три фигуры, маячившие у меня на крыльце, были так закутаны, что я даже не сразу сообразила, кто это. Сказать по правде, больше всего они смахивали на трех ведьм из «Макбета». Только когда одна из них, слегка опустив закрывавший почти все лицо меховой воротник, заговорила, я с удивлением сообразила, что передо мной Элизабет Бук.

— Привет, дорогая Каллех. Может, пригласите нас войти?

Ничего не ответив, я повернулась к Диане Харт. В ее широко открытых глазах мелькнуло какое-то странное выражение. Рядом, зябко кутаясь в теплое шерстяное пальто, молча стояла Суэла Лилли.

— Для праздничного обеда в честь Дня благодарения немного рано… — пробормотала я.

— Мы пришли не ради Дня благодарения, — со вздохом ответила декан Бук. — Просто мы решили, что настало время вмешаться.

 

Глава 15

— Это из-за Феникс? — шепотом спросила я. — Она действительно стала много пить.

— Нет, дорогая, — Декан Бук снова вздохнула. — Из-за вас. Вы не возражаете, если мы войдем? Довольно сильно похолодало…

— А под утро станет еще холоднее. — Стряхнув капли дождя со своего красного пальто, Диана Харт решительно протиснулась мимо меня в прихожую. — Хоть бы только не ударил мороз! В прошлом году во время ледяного дождя погибло столько деревьев!

Оттеснив меня в сторону, все трое вошли в дом. Стряхнув с себя оцепенение, я кинулась закрывать за ними дверь. Это оказалось непросто.

— Как вы узнали?

— Я заметила, как вы стащили у меня книгу по демонологии, — будничным тоном объяснила Суэла, сунув мне в руки мокрое пальто. — Я как раз была у Лиз — пришла рассказать ей об этом, — когда вдруг налетел ветер.

— А я увидела, как животные сломя голову бегут из лесу, а потом услышала рев ветра, — протянув мне насквозь промокшее пальто, сообщила Диана. — Естественно, я тут бросилась звонить Лиз — и подтвердила, что ветер дует со стороны «Дома с жимолостью».

— И тогда мы догадались, что вы, воспользовавшись заклинанием Ангуса, задумали изгнать инкуба, — добавила Лиз.

Я машинально протянула руки, чтобы забрать у нее тяжелое меховое пальто, и чуть слышно ойкнула, когда меня внезапно ударило током.

— Жаль, что вы не сказали мне… я бы предупредила, что заклятие Ангуса имеет кое-какие последствия, — вмешалась Суэла. — Вы ни в коем случае не должны использовать его, если сами одержимы демоном.

— Я не одержима! — обиделась я, почувствовав, что постепенно наливаюсь праведным гневом.

К несчастью, в данный момент, навьюченная тремя тяжелыми пальто — одни меха Элизабет Бук, по-моему весили не меньше тонны, — я больше походила на недовольную служанку. Или уж скорее — поправилась я, заметив, как все три женщины обменялись жалостливыми взглядами, — на тайную наркоманку, уверяющую, что может «соскочить» в любой момент.

— Ну-ну, дорогая, никто никогда не признается открыто, что он одержим, — невозмутимо сказала Диана, похлопав меня по руке. — А теперь унесите куда-нибудь эти пальто, хорошо? Почему бы нам, например, не выпить горячего чая, как вы думаете? Кстати, я захватила с собой пончики — они еще теплые.

Из объемистой сумки появился бумажный пакет.

Ну конечно, мрачно ворчала я про себя, пристраивая тяжеленные пальто на вешалку в чулане — при этом шуба Элизабет так и норовила соскользнуть на пол, — пончики, кофе и двенадцать телевизионных каналов, чем не чудодейственное средство? Кстати, а почему я одна должна пройти курс реабилитации? — вдруг взбунтовалась я. А как же Феникс? Куда, черт возьми, она пропала? Когда я пошла открывать дверь, она оставалась в библиотеке. Может, уснула?

Однако, войдя на кухню, я увидела Феникс — она шарила по кухонным шкафам, а под конец вообще забралась в чулан.

— У нас же был электрический чайник! — сварливо брюзжала она. — Куда он запропастился? И сахарница как сквозь землю провалилась…

— Эээ… я одолжила их на время. Они у меня в комнате, — проблеяла я.

— Да? Ладно, пойду принесу.

— Почему бы не воспользоваться тем чайником, что стоит на плите? — вмешалась Диана. — Думаю, вам лучше пока не подниматься наверх, не так ли, Калли? Что-то мне подсказывает, что у вас в спальне сейчас… ммм… беспорядок.

Молча кивнув, я уселась за стол. Диана и Элизабет за спиной Феникс обменялись встревоженными взглядами.

— Может, попробовать сонное заклятие? — шепотом предложила Элизабет.

— Поскольку у нее биполярное расстройство, лучше не рисковать, — буркнула Суэла, окинув Феникс испытующим взглядом. — Особенно учитывая, что она сидит на депакоте.

— У кого это биполярное расстройство?

Феникс выглянула из кухонного чулана. Забавно, что при намеке на биполярное расстройство она тут же насторожилась, зато «сонное заклятие» безмятежно пропустила мимо ушей.

— У тебя, милая, — обняв Феникс за плечи, мягко сказала Диана. — А это значит, что твоя реакция на магию может оказаться непредсказуемой. Боюсь, тебе не стоит тут оставаться. Я тебе потом принесу успокаивающий отвар из трав, хорошо?

— Господи, да кто вы такие?! — выпалила я, внезапно разозлившись, что эта троица распоряжается у меня на кухне как у себя дома. — Ведьмы?!

Диана расхохоталась:

— Ну, насчет Лиз вы угадали: она самая могущественная ведьма из всех, которых мне доводилось встречать на своем веку.

Она с любовной улыбкой оглянулась на декана, и я мысленно хлопнула себя по лбу: и как это я раньше не догадалась о чувствах, которые питает друг к другу эта парочка? Судя по всему, в геях я разбиралась ничуть не лучше, чем в ведьмах.

— А я всего лишь обычная садовая фея. Вообще-то их много разновидностей.

— О Господи, опять ты прибедняешься! Нечего скромничать, — проворчала декан Бук, положив руку на худенькие плечи Дианы. — На самом деле она из очень старинного рода Сидх, тех самых, что с незапамятных времен ухаживали за волшебным оленем самой королевы фей.

— Ясно, — пробормотала я, слегка обалдевшая от того, что меня это нисколько не удивляет. А вы, Суэла? Кто вы — тоже или ведьма, как Лиз?

— Ни то ни другое, — с улыбкой покачала головой Суэла. — Я демон. — Заметив, как у меня вытянулось лицо, она рассмеялась. — Или, точнее, дэмон — это будет более политкорректно, поскольку именно так в настоящее время называет себя мой род.

— Суэла, сколько раз можно тебе говорить — тебе нечего стыдиться своего происхождения! Видите ли, Каллех, род Суэлы ведет свое начало от великого духа ветра из Месопотамии…

— Послушай, Лиз, мне кажется, сейчас не обязательно вдаваться в такие детали. Единственное, что нужно знать Калли, — то, что большинство из нас не более опасны, чем феи, хотя, наверное, ни о чем ей не говорит. Все подробности, связанные с нашим происхождением, мы можем обсудить и потом, когда у нас будет побольше времени. Извини, Калли, но ты своим заклинанием лишь привела инкуба в ярость. Так что нам теперь предстоит работа.

В эту ночь меня ожидало немало сюрпризов. И первым из них оказалась та легкость, с которой Феникс смирилась с мыслью, что нас обеих занесло в колледж, населенный демонами, феями и ведьмами.

— Я всегда подозревала, что во мне течет кровь фей! — произнесла она, как только мы все вместе уселись за стол пить чай с домашними пончиками.

За окном свирепо завывал ветер.

— Вынуждена огорчить тебя, дорогая, ни капли, — извинись Диана, похлопав Феникс по руке. — Что же касается Калли… Я сразу что-то такое почувствовала! — похвасталась она.

— Ну и ладно! — покладисто кивнула Феникс. — А как начет ведьмы? Кстати, я уже давно исповедую культ Викки. Вот бы меня еще немного подучить…

— Нет, милая. Это не очень хорошая мысль — учитывая состояние твоей психики, — немного резко, на мой взгляд, сказала Суэла.

Мне вообще показалось, что из всех троих ей больше всего не терпится поскорее покончить с разъяренным инкубом. Moжет оттого, что она сама была демоном, подумала я. Кому, как не демону, знать, на что способен один из его сородичей, тем более когда не в духе, но у меня к этому времени накопилось столько вопросов, что мне было не до инкуба.

— Неужели весь преподавательский состав нашего факультета состоит исключительно из фей, ведьм и… — у меня по-прежнему не поворачивался язык назвать Суэлу демоном, — и других сверхъестественных существ? — тактично закончила я.

— О нет, что вы! Конечно, нет! — всполошилась Элизабет, — Только подумайте, сколько проблем у нас бы тогда возникло! Но, подбирая преподавателей, мы, конечно, стараемся отдавать предпочтение тем, кто ведет свой род от фей или обладает теми или иными колдовскими способностями. К тому же наш город издавна служил убежищем изгнанникам — это было еще до появления тут колледжа. К примеру, мои предки бежали в эти места еще до того, как начались гонения на Салемских ведьм…

— Погодите-ка, — перебила я. Естественно, мне было очень интересно послушать о феях и прочем, однако как ученый, заметив в ее рассказе историческую неточность, я тут же сделала стойку. — Суды над Салемскими ведьмами начались в 1692 году. В те времена в этой части штата еще не было ни одного европейского поселения — только прерии, где обитали племена индейцев…

— И феи. Видите ли, — Диана нагнулась ко мне, — тут был проход в страну фей… — Она скосила глаза, указывая куда-то в глубину дома. — Там, в лесу. После того как мир был разделен на две части, кое-кто из фей обнаружил проход, через который можно было снова попасть в мир людей.

— И кое-кто из моих соплеменников тоже, — добавила Суэла.

— Люди, которых мы тут нашли, — продолжала Диана, — я имею в виду представителей коренного населения, были готовы жить с нами в мире и согласии. А первыми колонистами, кто появился в этих местах, были как раз изгнанные из Салема ведьмы. А также те, кому была не по вкусу прежняя религия.

— Видите ли, — непринужденно подхватила Элизабет, — в древности ведьмы почитали Старых богов, рогатого бога…

— Цернунна, — шепотом подсказала Диана.

— Митру, — выдохнула Суэла.

— И трехликую богиню, — продолжала Элизабет.

— Морриган, — подсказала Диана.

— Анахиту, — эхом откликнулась Суэла.

— Именно эти две группы и составили население города, — продолжала декан Бук. — Они назвали его Фейрвик, дабы таким образом отметить союз ведьм и фейри.

— Ведьмы всегда старались помочь фейри, когда те проникли через этот проход в их мир, — вставила Диана. — Ведь те, впервые оказывался здесь, обычно были без сил — растеряны, сбиты с толку, не знали, что делать…

— А в благодарность феи обучили ведьм кое-каким секретам своего ремесла, — добавила Элизабет. — В конце концов, было решено основать в городе колледж, чтобы сохранить накопленные ими знания. Но потом сюда стали съезжаться люди и нам пришлось подумать, как обезопасить этот проход…

— Потому что не всякое существо, которое может через него проникнуть в наш мир, безопасно для людей, — подхватила Суэла. — Возьмите, к примеру, вызванного вами инкуба! Первый раз он пробрался сюда чуть ли не сто лет назад и словно клещ вцепился в Дэлию Ла Мотт. Чего я только не делала, чтобы загнать его обратно…

Она сокрушенно покачала головой.

— Сто лет назад… — ошеломленно протянула я. — Стало быть, вы…

— Да, я намного старше, чем выгляжу, — закончила за меня Суэла. — Но совсем чуть-чуть. Но даже мне не под силу изгнать это существо обратно в страну фей. Оно обладает огромной силой. Только Ангусу Фрейзеру удалось, в конце концов, отправить его в чащу… в Приграничье, но даже он был не в силах заявить инкуба вернуться назад в страну фей. Бедный Ангус умер прежде, чем смог это сделать…

Заморгав, она отвернулась. Элизабет Бук сжала ее руку. Диана украдкой смахнула слезу.

Помолчав немного, Суэла со вздохом продолжила:

— После того как инкуба удалось изгнать в Приграничье, попросили Брока… — Она заметила, что я собираюсь что-то сказать, и поспешно добавила: — Да, Брок — один из норвежских дэвов, в древние времена они служили у богов кузнецами. Они с братом живут в наших местах уже добрую сотню лет… Мы опросили Брока снабдить все окна и двери в доме железными задвижками, способными помешать инкубу проникнуть внутрь. Мы все-таки мы подозревали, что Дэлия разрешала ему входить в дом, хотя и не всегда.

— Но ведь Дэлия Ла Мотт прожила долгую жизнь, — запротестовала я. — А я всегда считала, что демоны высасывают своих жертв досуха и не оставляют их в покое, пока те не умрут.

Элизабет Бук с Суэлой тревожно переглянулись. Потом декан молча кивнула, словно позволив подруге продолжать.

— Этому инкубу, похоже, известно, как поддерживать в своих жертвах жизнь, чтобы те не умерли раньше времени. Если то, что о нем рассказывают, правда, то когда-то давно он и сам был человеком — он до сих пор верит, что сможет обрести человеческий облик, если его полюбит смертная девушка. Мы думаем, Дэлия нашла способ как-то уживаться с ним… или, может, предложила ему сделку. Она черпала в нем вдохновение — а когда чувствовала, что слабеет, что силы ее на исходе, на какое-то время отсылала его назад, в Приграничье.

— Как-то невежливо, — пробормотала я.

Кому понравится, если с тобой обращаются как с комнатной собачкой? Неудивительно, что инкуб озверел.

Суэла покачала головой.

— Думаете, он стал таким, потому что она дурно обращалась с ним, да? Но вы ведь читали письмо Ангуса. Этот демон в свое время убил его сестру. Не стоит его недооценивать. И оправдывать тоже не стоит. Конечно, Дэлия прожила долгую жизнь, но сил у нее хватало только на то, чтобы писать свои книги. Она мечтала о нормальной жизни, но ей так и не удалось выйти замуж, завести семью, хотя я знаю, что Брок в свое время был в нее влюблен.

Меня так и подмывало спросить, о какой нормальной семейной жизни с норвежским дэвом может идти речь, однако меня опередила Феникс. Вытаращив от удивления глаза, она жадно ловила каждое слово, с удовольствием потягивая чай (судя по доносившемуся до меня запаху, сдобренный щедрой порцией виски).

— Знаете, я тут вспомнила, что все последнее время постоянно чувствую себя усталой, — не выдержала она. — Может, это ваш инкуб высасывает из меня силы?

— Не думаю, — подливая ей чаю, сказала Диана. — К тому же ты ведь спишь на той железной кровати, которую мы подарили Калли, чтобы защитить ее, — напомнила она.

— Ооо… — По-моему, Феникс даже расстроилась слегка, но быстро нашлась: — Но ведь я частенько сплю и на кушетке! — просияла она.

— Как ты не понимаешь? Ему нужна не ты, а Каллех! — Элизабет Бук стукнула кулаком по столу. Бесновавшийся окном ветер, словно в подтверждение ее слов, затряс ставни на них. — Но мы не позволим ему забрать ее! — Она повернулась ко мне: — Ты слишком важна для нас! Знаю, что тебе еще о многом хочется нас спросить, но с этим придется подождать. Потом мы тебе объясним, а сейчас нужно поскорее изгнать демона из твоего дома.

— Вы можете это сделать? — спросила я.

— Да, но только втроем… и только если ты сама этого хочешь. Скажи, только честно — ты уверена, что не питаешь тайную… привязанность к этому существу?

Я немного подумала. Да, в свое время я была очень близка к нему, чтобы потерять из-за него голову. Я даже пожалела его, когда узнала, что когда-то он был человеком. Но то, что он сегодня вытворял в моем доме, слегка охладило мои чувства. Мне никогда не нравились высокомерные и властные мужчины. Терпеть не могу, когда кто-то дает волю рукам. Не думаю, что могла бы влюбиться в такого парня.

— Ни в малейшей степени, — отрезала я. — Думаю, пора показать ему на дверь.

Все пришлось начинать заново. Мы приготовили соль, специи, сосуд с крышкой (на этот раз вместо сахарницы решено было использовать синюю эмалированную кастрюльку, благо у ее была тяжелая крышка), свечи, прихватили веник с совком и направились к лестнице. Возглавляла процессию декан Бук, за ей шла я, за мной — Суэла, потом Диана, а замыкала шествие Феникс.

— По-моему, мы зря взяли ее с собой, — прошептала я, указывая глазами на Феникс.

Не знаю, для чего мне понадобилось шептать — ветер завывал так, что она вряд ли услышала бы, даже если бы я кричала ей в самое ухо.

— У нас просто не было выбора, — покачала головой Элизабет. — Для нее оказаться за пределами круга куда опаснее, чем внутри его.

От ее слов по спине у меня пополз неприятный холодок, но я напомнила себе, что эти женщины как-никак знают, что делают, да и мне самой теперь, когда я была не одна, было куда спокойнее, чем раньше. Да и безопаснее тоже. Однако когда я уже взялась за ручку двери, а Диана вдруг зашипела на меня «Подожди!», мне даже на мгновение пришло в голову, что она, струсив, решила в последнюю минуту отменить операцию. Как оказалось, я ошибалась. Обернувшись, я увидела, что Диана стоит перед дверью спальни для гостей, в которой были свалены рукописи Дэлии Ла Мотт.

— Нам понадобится что-то железное, чтобы мы могли заземлить наш круг, — прошептала она. — Я чувствую, в этой комнате что-то такое есть… но не могу войти туда. И Суэла тоже не может — Она повернулась к Феникс. — Придется тебе.

Феникс с готовностью распахнула дверь и восторженно взвизгнула.

— Ой, посмотрите! Они как будто ждали нас!

Не удержавшись, я тоже заглянула в комнату. Пять железных мышат, которых я до этого использовала как пресс-папье, теперь стояли на полу, выстроившись в ряд, с умоляюще поднятыми вверх лапками — точь-в-точь малыши, которые хотят, чтобы их взяли на ручки.

— Великолепно! — одобрительно кивнула Диана. — Феникс, не могла бы ты…

Та уже нагнулась к мышонку. Уверенная, что больше трех ей ни за что не унести, я решила забрать оставшихся двух — в том числе и того, с белым пятнышком краски на груди и отломанным кончиком хвоста.

— Бедный раненый солдатик, — прошептала я, — тебе снова придется встать в строй…

Диана, с любопытством покосившись на меня, что-то шепнула на ухо Элизабет.

— Возможно, — ответила декан, окинув меня удивленным взглядом.

— Вы о чем? — дрожащим голосом поинтересовалась я.

Ветер за окном пронзительно взвыл, и мне вдруг стало страшно.

— Поскольку в твоих жилах течет кровь фейри, тебе должно быть противно брать в руки железо, — объяснила Диана, — но, похоже, ты не испытываешь никаких неприятных ощущений.

— Твое тело каким-то образом нашло способ нейтрализовать власть железа, — предположила декан. — Может, в этом и кроется разгадка, почему железо в доме не способно удержать инкуба снаружи.

— Потрясающе! — пробормотала Суэла. — Каспер наверняка захочет написать об этом статью.

— Ничего, утром ему расскажем, — с мрачной улыбкой проговорила Элизабет. — Если, конечно, доживем до утра…

Сказать по правде, я решила, что Элизабет слегка преувеличивает опасность, но, открыв дверь, поняла, что поторопилась, тусклом свете, падавшем из коридора, комната выглядела так, словно тут бесновался вырвавшийся на свободу дикий зверь, соль, расплавленный воск и битое стекло устилали пол. Изодранные в клочья простыни были сорваны с кровати. Матрас глядел так, словно какой-то маньяк полосовал его ножом, цепенев от ужаса, я разглядывала деревянное изголовье, изуродованное пятью глубокими рваными царапинами, — оно выглядело так, словно испытало на себе удар когтистой лапы.

— Похоже, ты здорово его разозлила, — прошептала Суэла, разглядывая следы от когтей. Мне показалось, что в ее голосе звучит восхищение. — Что ты ему сказала?

Я попыталась припомнить нашу небольшую стычку, но, как большинство ссор между любовниками, она отличалась полным отсутствием логики. Все произошло как-то слишком быстро… сначала он спросил, как меня зовут, а потом я вдруг вышла из себя и набросилась на него. О да, теперь я вспомнила!

— Кажется, я сказала, что любовь — это не только постель.

Глаза у Суэлы полезли на лоб. Диана поспешно закрыла ладонью рот, словно с трудом удерживаясь от смеха, и бросила быстрый взгляд на Элизабет Бук. Но та ничего не заметила — декан, нагнувшись, внимательно разглядывала пол.

— По-моему, это и есть его ответ, — пробормотала она.

Обойдя кровать, я тоже уставилась на пол. Там солью были введены слова: «Чего же тебе еще?»

— Потрясающе! — прошептала Суэла.

Я почти не слышала ее. Ворвавшийся в разбитое окно ветер со свирепым воем закружил по полу осколки стекла и соль, стирая написанное, как будто на миг устыдившись, что позволил себе дать волю чувствам. У меня вдруг сжалось сердце. Я почувствовала острый укор… стыда? Но за что? Ощущение было такое, будто я предала его, выставила дураком перед всеми этими женщинами.

Рассердившись, я постаралась загнать это чувство поглубже. Хватит, приказала я себе. А он… он не выставил меня на посмешище?! Между прочим, это по его милости мой босс, моя соседка по дому, моя коллега и моя новая приятельница вынуждены наводить порядок у меня в спальне, в полном смысле слова собирая по кусочкам то, что осталось от моих любовных шашней с распсиховавшимся существом из другого мира! Растоптав в душе всякую жалость к нему, я, засучив рукава, взялась за дело. Отдав Суэле совок, я принялась выметать из-под кровати мусор — когда набралась приличная горка, я отправила его в мусорную корзину, мысленно проклиная про себя инкуба, который даже не постеснялся вытащить из стола ящики, где лежали наброски к моей новой книге. На полу громоздилась гора бумаг. Да, должно быть, он здорово разозлился, подумала я. Как это он спросил? «Чего же тебе еще?»

Собирая разбросанные по полу листы бумаги (часть из них оказались смяты и залиты водой), я обнаружила под столом камушек с дырочкой. Сунув его в карман (не хватало еще потерять его!), я уселась между Дианой и Элизабет. Суэла сделала из соли новый круг, при этом напевая что-то на фарси, — наверное, это было какое-то заклинание, потому что соль, несмотря на ветер, как будто намертво прилипала к полу. Покончив с этим, она присоединилась к нам, усевшись в круг между Дианой и Феникс. Перед каждой из нас на полу стояла свеча и железная фигурка мышонка. Я обрадовалась, когда мне достался тот, с обломанным хвостиком и белым пятнышком на груди.

— Мне кажется, было бы безопаснее, если бы эти мыши стояли снаружи круга, — с каким-то непонятным раздражением в голосе проговорила Суэла. — Это железо… из-за него я чувствую себя связанной по рукам и ногам!

— Но тогда Диана не смогла бы войти в круг! — рявкнула на нее Лиз. — Если тебе удалось приучить себя не бояться железа, это вовсе не значит, что Диана тоже на это способна. Честно говоря, я даже не уверена, что это ей не повредит…

— Со мной все в порядке, — сдавленным голосом перебила Диана.

От ее прежней веселости не осталось и следа. В комнате было довольно темно, но я могла бы поклясться, что она заметно побледнела. Вдобавок мне бросилось в глаза, что она кусает губы, словно от сильной боли.

Воспользовавшись зажигалкой, Элизабет Бук зажгла стоявшую перед ней свечу и отдала мне. После того как все свечи были зажжены, Элизабет и Диана взяли меня за руки, потом Диана взяла за правую руку Суэлу, а Суэла — Феникс. Едва только Элизабет Бук взяла Феникс за левую руку, завершив таким образом круг, я почувствовала, как по мне словно пробежал электрический разряд.

— Круг завершен, — резким тоном сказала Элизабет — точно таким же голосом она обычно объявляла студентам о том, лекция началась. — Держите друг друга за руки. Суэла будет читать заклятие, необходимое для изгнания демона. А вы все повторяйте про себя: «Изыди, инкуб! Изгоняю тебя, демон! Исчезни во мраке навсегда!» Продолжайте повторять эти слова и постарайтесь не думать ни о чем другом, поняли?

— Словно мантры, когда занимаешься йогой! — весело заявила Феникс.

Покосившись на нее, я с удивлением заметила, что она была единственной, на чьем лице не было ни тени страха. Наверное, потому, что из всех нас она единственная не представляла себе, чем нам придется столкнуться.

— Да, как мантры, — с каким-то горьким юмором подтвердила Элизабет. — Мантры, чтобы спасти тебе жизнь.

Суэла что-то забормотала на фарси. Во всяком случае, я решила, что это фарси. Слетавшие с ее губ слова вплетались в шум ветра за окном, сливаясь с ним, — так две реки сливается в одну, почему-то подумала я. Закрыв глаза, я принялась повторять про себя: «Изыди, инкуб! Изгоняю тебя, демон! Исчезни во мраке навсегда!»

Ветер, врывавшийся в разбитое окно, становился все холоднее с каждой минутой. Крохотные льдинки, которые он нес с собой, словно булавки, впивались мне в кожу. Открыв глаза, я увидела кружившиеся в воздухе снежинки. Пол вокруг нас тоже был усыпан снегом.

Все мужчины одинаковы, недовольно подумала я. Вечно таскают в дом всякую грязь!

«Изыди, инкуб! Изгоняю тебя, демон! Исчезни во мраке навсегда!»

«Чего же тебе еще?» — спросил он. Тоже, между прочим, чисто по-мужски, фыркнула я. Мое дело, мол, спросить, а ты тут мучайся, ломай себе голову! А как же любовь, верность, забота и все такое? Желание быть рядом с…

«Изыди, инкуб! Изгоняю тебя, демон! Исчезни во мраке навсегда!»

…с той, которую он так старался соблазнить? Если бы он по-настоящему любил меня, разве бы превратил мою комнату в такой свинарник?! А мои наброски?!

«… во мраке навсегда! Изыди, инкуб! Изгоняю тебя…»

Да любой нормальный мужчина знает, что умение слушать ценится женщинами куда больше, чем изобретательность, которую представители сильного пола проявляют в постели! Кстати, мог бы тоже что-нибудь о себе рассказать!

«… демон! Исчезни во мраке навсегда! Изыди, инкуб! Изгоняю тебя…»

Хотя… может, именно это он и пытался сделать, показывая мне все эти сны с процессией фей, спохватилась я. Помнится, я спросила его, кто он такой, и все эротические сны прекратились как по мановению волшебной палочки, сменившись другими, в которых я вместе с феями брела в сторону леса. «Ты этого и добивался, да? Хотел намекнуть мне, кто я такая?»

Какой-то особенно резкий порыв ветра хлестнул меня по лицу… но я почему-то не почувствовала знакомого холода. Хотя к этому времени плечи и головы всех остальных женщин были покрыты снегом, а уцелевшее стекло затянуло тонкой пленкой льда, ветер, коснувшийся моего лица, казалось, явился сюда прямиком с Карибского моря. «Да, — шепнул он мне на ухо, и я почувствовала, как жаркая волна медленно разлилась по всему телу, ударила в спину, в ноги и в сердце. — Я хочу узнать тебя… и хочу, чтобы ты тоже узнала меня. Ведь ты и я… мы прежде знали друг друга…»

Я расхохоталась. Старая как мир песня: «Мы с вами раньше, случайно, не встречались?»

Но, даже смеясь, я вдруг поймала себя на том, что перед глазами у меня стоит все та же картина — колышущийся под ногами вереск, бесконечная цепочка фигур, их силуэты, постепенно тающие в тумане у меня на глазах, мой страх, что мы не успеем добраться до прохода… потому что первыми должны пройти всадники… и один из них, решивший вернуться. За мной. Он вернулся за мной! Я протягиваю к нему руки. Я вижу, как они проходят сквозь его тело. Это было последнее, что я успела увидеть во сне… но не наяву. Может, все дело было в круге — или в том, что теперь он был так близко (теплый ветерок щекотал мне щеку, украдкой забирался под воротник). Я вдруг почувствовала, как наши руки соединились, ощутила его плоть. Не отрывая от меня глаз, он рывком дернул меня к себе… и тут вдруг его руки как будто заледенели.

Темные глаза расширились, превратившись в бездонные колодцы. Кто-то окликнул его.

— Нет! — пронзительно закричала я — и во сне и наяву. — Нет! Не оставляй меня!

Но он уже отвернулся… он смотрел на нее. На ту женщину в зеленом… Сидя верхом на вороном коне, она манила его к себе… и он обязан был повиноваться ей.

Я вдруг резко открыла глаза.

«Ты бросил меня ради нее!»

«Я не мог иначе, Калли!»

Струйка теплого воздуха словно стекла с моей шеи, забралась под рубашку и погладила меня по груди. Медленно, словно сомнамбула, я высвободила правую руку из ладони Дианы и оттолкнула ее.

— Убирайся! — прошипела я. — Не хочу тебя больше видеть!

В мгновение ока теплая струя воздуха превратилась в руку и сжала мою ладонь, но я заставила себя выпустить ее — как он когда-то давным-давно выпустил мою, — а в следующий миг она, точно превратившись в ледяной кулак, со злостью ударилась в окно, выбив то немногое, что еще оставалось от оконного стекла. Я услышала, как с оглушительном треском ломаются деревья, а потом где-то совсем рядом вдруг как будто что-то взорвалось.

Опустив глаза, я увидела, что одна из железных мышек разлетелась на куски. Оставшиеся четыре фигурки багровели прямо у меня на глазах. Следом за первой взорвалась еще одна — ее осколки просвистели в воздухе будто шрапнель. Один из осколков чиркнул Феникс по лицу, едва не выбив ей левый глаз.

— Ложись! — завопила я. — Все на пол!

Суэла резким толчком опрокинула Диану, навалившись на нее сверху. Я почувствовала на спине руку Элизабет. Она толканула меня — и в этот момент взорвалась еще одна фигурка; обжигающе горячие осколки железа брызнули в стороны точно град. Я услышала, как Диана вскрикнула от боли, — вероятно, один из осколков обжег ее. Рухнув на пол, я успела заметить, как бесхвостый мышонок зашатался на маленьких лапках. Даже не успев ни о чем подумать, я схватила его — раскаленное железо обожгло мне пальцы — и резким движением вышвырнула из круга. Я могла бы поклясться, что услышала удаляющийся топот крохотных лапок по полу… откуда-то из лесу донесся прощальный стон. А потом наступила тишина.

 

Глава 16

Пока мы с Элизабет суетились вокруг Дианы, Суэла отвела Феникс вниз. Перемазанная кровью Феникс истерически рыдала, но я, если честно, гораздо сильнее беспокоилась за Диану. Она была почти без сознания. Мы с Элизабет с трудом дотащили ее до гостиной и осторожно уложили на диван.

— Напрасно я позволила ей сидеть так близко от всех этих железяк, — сокрушалась Элизабет.

Нагнувшись к подруге, она убрала прядь, прилипшую к мокрому от пота лбу Дианы. Она была такой бледной, что россыпь веснушек у нее на лице казалась брызгами крови.

— Может, дать ей что-нибудь… какое-нибудь противоядие? — беспомощно спросила я.

— У вас на кухне, случайно, не найдется веточки розмарина?

— Наверняка у Феникс где-нибудь есть — она просто, без ума от специй.

— Тогда вскипятите воды, положите туда розмарин, щепотку заварки и несколько листиков мяты и принесите сюда. Ах, да, и прихватите полотенце. Сделаем ей компрессы, а потом, когда она сможет пить, напоим ее горячим чаем.

На кухне Суэла промывала ранку Феникс, изливая на нее потоки сочувствия.

— Все в порядке, дорогая, — ворковала она. — Тебе больше нечего бояться. Нет-нет, уверяю тебя, ты не сошла с ума.

— Ты тоже все это видела, Калли? — закричала Феникс, едва увидев меня на пороге. Глаза у нее были круглые. — Ты слышала, как выл ветер, видела, как вдруг разом потухли свечи и как потом вдруг одна за другой стали взрываться мыши? Все так и было, да?

— Да, — ответила я, поставив чайник на плиту. — Теперь все позади… ведь так?

Обернувшись, я заискивающе глянула на Суэлу. М-да, похоже, Феникс не единственная, кого требовалось успокоить.

— Да, все уже закончилось, — пробормотала Суэла, продолжая бинтовать Феникс голову.

Она была так поглощена этим делом, что даже не обернулась. Во всяком случае, мне хотелось думать, что это была единственная причина, по которой она избегала смотреть мне в глаза.

Дождавшись, когда вода вскипит, я заварила чай с мятой и розмарином, поставила чайник на поднос, прихватила небольшую миску и чистое полотенце и отнесла все это в гостиную. Диана по-прежнему была без сознания. Стараясь не мешать, я забилась в уголок дивана, пока Элизабет, намочив в заварке полотенце, обтирала лоб Дианы, при этом бормоча какие-то ласковые слова. Мне на мгновение стало неловко… вдруг возникло такое ощущение, словно я подглядываю в замочную скважину. Но я не могла заставить себя уйти, не убедившись, что с Дианой все в порядке. В конце концов, это я виновата в том, что случилось, с раскаянием думала я. Будь я с инкубом построже, возможно, он предпочел бы поскорее унести ноги. Или если бы я сразу попросила о помощи… Я сидела, терзаясь угрызениями совести, но мягкий голос Элизабет и ароматы розмарина и мяты, в конце концов, сделали свое дело. Я даже сама не заметила, как задремала.

Должно быть, я проспала несколько часов — потому что когда открыла глаза, первые утренние лучи, пробравшиеся в комнату сквозь заледеневшие окна, уже вовсю шарили по полу. Возле меня стояла Элизабет Бук. Ее всегда безупречная прическа смахивала на воронье гнездо, а лицо в безжалостном ярком ревете казалось серым и постаревшим. В руке у нее был телефон.

— Это ваш приятель, — прошептала она, протянув мне трубку.

Прикрыв трубку ладонью, я шепотом спросила, как там Диана.

— Думаю, самое страшное позади.

Элизабет покосилась на диван, где, укрытая ее тяжелым меховым пальто, лежала Диана. Издалека казалось, что рядом с ней мирно похрапывает средних размеров медведь. Тут я заметила, что кто-то заботливо укрыл меня пледом. Наверное, Элизабет.

— Однако остались еще кое-какие проблемы. Когда вы поговорите, мы их обсудим.

— Пол, все в порядке? — прижав к уху телефон, крикнула я. — Ты где?

— В Буффало! — завопил он. — Представляешь, мой самолет едва не рухнул! Жуткий ураган налетел… и откуда он только взялся, черт его знает! Нашему пилоту пришлось срочно сажать самолет, так что мы приземлились на кукурузное поле. Просто чудо, что мы вообще остались живы!

— Прости… Жуткий шторм?! Господи, неужели?

— Да не переживай ты так! — Пол вдруг заговорил, торопясь и глотая слова. — Это самое потрясающее приключение в моей жизни, ей-богу! Жаль, что ты не видела эти молнии! Говорят, порывы ветра достигали 150 миль в час, представляешь? Я уж совсем было приготовился умирать, а вот поди ж ты, остался в живых. Знаешь, когда такое происходит, на многое начинаешь смотреть по-другому…

— Ух, ты! — присвистнула я, невольно спросив себя, на что именно он теперь стал смотреть по-другому. — Это здорово. Не могу дождаться, когда ты приедешь и все расскажешь. А из Буффало самолеты сюда летают? Или, может, лучше возьмешь машину? Думаю, до меня тебе не больше пяти часов езды…

— Господи ты, Боже мой! Ты что, новости не смотришь?! Так выгляни в окно!

Я таращилась в окно, но стекла затянуло льдом, так что я ничего не могла рассмотреть. Выбравшись из кресла, я на цыпочках прокралась к задней двери, стараясь не разбудить Диану.

— В «Новостях» передавали, что твой Фейрвик оказался в самом эпицентре урагана, — услышала я в трубке, пока шла к двери. — Говорят, дороги засыпало снегом во всех направлениях в радиусе двадцати миль от города. Такой снежной бури тут никто не помнит. А у вас там как?

— Ощущение такое…

Я замолчала, тщетно пытаясь подобрать подходящее слово, чтобы описать то, что было у меня перед глазами. Весь задний двор за моим домом превратился в сплошной ледяной ковер — ослепительно сверкая в лучах утреннего солнца, словно россыпь мелких бриллиантов, он тянулся до самой кромки леса. По мере того как солнце поднималось все выше, деревья тоже начинали сверкать — каждая ветка, половина которых была поломана, каждый сучок, каждая сосновая иголка и сухой, каким-то чудом не слетевший на землю лист был покрыт тончайшим панцирем льда. Стоило только солнцу коснуться их, как они ослепительно вспыхивали один за другим, рассыпаясь мириадами радужных искр. Я невольно зажмурилась.

— Ощущение такое, что я попала в страну фей…

Пол сообщил, что собирается поехать в отель, где авиакомпания забронировала номера для него и остальных «уцелевших», как он выразился, чтобы хоть пару часов поспать, и пообещал позвонить, как только что-то узнает. Попрощавшись с ним, я вернулась на кухню. Элизабет и Суэла, сидя за столом, мирно пили кофе и смотрели телевизор. Шли новости по Си-эн-эн. Взяв из шкафчика кружку, я налила себе кофе и присоединилась к ним.

— Ледяная буря, разразившаяся в День благодарения, оказалась для всех полной неожиданностью, — взволнованно тарахтела репортерша, до самых ушей закутанная в толстую куртку с пушистым меховым воротником.

За ее спиной тянулась цепочка занесенных снегом автомобилей, а чуть дальше виднелся указатель на Фейрвик.

— Все дороги занесены снегом, повсюду — застрявшие в сугробах машины. Удивительно, но это не первый случай, когда Фейрвик становится жертвой погодных катаклизмов. Так, летом 1893 года на город обрушился град, а вместе с ним — сотни и тысячи живых лягушек…

— Один из экспериментов Каспера опять вышел боком. — Суэла, выразительно закатив глаза, покачала головой. — Сколько раз я ему говорила — не шути с погодой!

На экране телевизора возникла карта северной части штата Нью-Йорк. Фейрвик оказался в самом центре голубой кляксы с рваными краями — вероятно, таким образом, один из художников-графиков попытался изобразить лед, догадалась я, хотя, если честно, она больше смахивала на какого-то зловредного микроба.

— Ничего себе! — ахнула Элизабет. — Ну что ж, хорошо хоть, что пострадала только одна наша маленькая долина. Если ничего не изменится, думаю, мы справимся. Позвоню Дори — нужно организовать группу волонтеров. Пусть пройдутся по домам, проверят стариков и инвалидов — узнают, хватит ли им дров и продуктов, работают ли генераторы, ну и все такое. Мы тут в Фейрвике привыкли помогать друг другу. А сейчас мне понадобится ваша помощь. Вы не против немного прогуляться?

— Конечно, нет.

— Вот и славно. И не забудьте надеть крепкие ботинки на рифленой подошве. Держу пари, там, куда мы идем, нас могут поджидать всякие предательские сюрпризы.

Поскольку весь город оказался погребен под толстым слоем льда, я решила, что со своим советом Элизабет явно хватила через край. Однако заметив, что она направилась к лесу, я забеспокоилась, гадая, что она имела в виду. До того как ударил мороз, ураганный ветер успел сломать немало веток и даже повалил несколько деревьев. А заросли, покрытые толстой коркой льда, превратились в одну сплошную стену, смахивающую на крепостной вал. Сколько я ни щурилась, мне так и не удалось разглядеть тропинку. Пока Элизабет неуверенно топталась на опушке, я, обернувшись, бросила взгляд на дом. Ставни на окнах второго этажа, где была моя спальня, были вырваны, те, что находились рядом, криво свисали с петель, но каким-то чудом еще держались, а в остальных кое-где зияли прорехи. В самой крыше не хватало стольких кусков черепицы, что она смахивала на шахматную доску.

— Вот ведь скотина! — в сердцах рявкнула я. — Демон, называется! Чуть что — закатывает истерику! Представляю, в какую сумму мне обойдется ремонт!

Элизабет, обернувшись, окинула взглядом дом.

— Да, воспаленное самомнение — проблема всех инкубов. И то, что он демон, конечно, его не оправдывает. Суэла тоже демон, однако ничего подобного себе не позволяет. Но вообще, если честно, я ожидала худшего, — призналась она.

Бук грациозно вспрыгнула на поваленную сосну и, балансируя словно канатоходец, двинулась вперед. Я неуклюже полезла за ней, цепляясь за сломанные ветки и мысленно уже смирившись с тем, что добром это не кончится. Элизабет уверенно прокладывала дорогу. Ее красное стеганое пальто (своей шубой Элизабет укрыла спящую Диану) ярким пятном выделялось на фоне ледяной пустыни, в которую ураган превратил лес.

Ощущение было такое, словно мы очутились в заколдованном мире. На мгновение представив себе дикую ярость стихии, бушевавшей тут накануне, я зябко поежилась. Лес выглядел довольно пугающе… и вместе с тем завораживал своей красотой. Исполинские деревья были расколоты надвое точно щепки, зато кроны сосен, шишки, желуди и даже хрупкие желтые цветочки лещины, которую иногда называют «ведьминым деревом», покрытые тонкой коркой льда, смахивали на засахаренные фигурки, которыми принято украшать торт. А когда мы добрались до хорошо знакомых мне зарослей винограда и жимолости, я пришла в неописуемый восторг: покрытая льдом чаща напоминала гору колотого сахара. Отблески света загадочно мерцали, скрываясь в узорах ветвей, бесчисленные сосульки радужно сияли, словно свечки на рождественской елке. Подойдя поближе, я с содроганием разглядела темнеющие внутри силуэты крохотных птичек, мышей и даже бурундуков — несчастные зверушки, застигнутые врасплох ураганом, так и замерзли, не сумев выбраться из своей ледяной ловушки.

Элизабет, печально покачав головой, подняла синичку — покрытая ледяным панцирем пичужка засверкала на ее ладони, точно какая-то экзотическая драгоценная безделушка.

— Почему их столько гибнет в этом месте? — не выдержала я.

— Это ведь Приграничье, — вздохнула она. — Они просто заблудились. Такие крохотные создания часто попадают в беду. Даже крупные — и очень сильные — животные могут заблудиться, пересекая грань между двумя мирами. Боюсь, вчерашний ураган застиг в пути многих из них. Ну вот, мы почти пришли… осталось совсем немного.

Приподняв тяжелую виноградную лозу, увешанную пурпурными ягодами, которые смахивали на подвески из аметиста, Элизабет с трудом протиснулась в чащу. Я последовала за ней, удивляясь про себя, как ей удается отыскать дорогу в этих зарослях. Мы постепенно пробирались все дальше. С каждым шагом мне все больше становилось не по себе. Что, если она специально притащила меня сюда, чтобы бросить тут, в этом самом Приграничье? Может, это какой-то местный вид наказания — специально для тех, кто навлекает несчастья на их драгоценный город. Фантазия у меня разбушевалась. Я уже открыла было рот, собираясь потребовать, чтобы она отвела меня домой, когда Элизабет вдруг резко остановилась, крепко сжав мою руку.

— Ох, бедные! — с жалостью воскликнула она.

Повернув голову, я увидела среди зарослей жимолости что-то вроде полянки. Поначалу я не заметила ничего особенного, однако когда солнце, поднявшись повыше, смогло пробраться сквозь чащу ветвей, сообразила, что имеет в виду Элизабет. Луч солнца, протиснувшись в узкую щелку, выхватил из полумрака смутные очертания каких-то фигур — слегка мерцая, они как будто повисли в воздухе. Ощущение было такое, словно исполинский паук оставил тут свою паутину, а потом ее прихватило морозом, и она так и осталась висеть вместе с теми, кто имел несчастье запутаться в ней. Приглядевшись повнимательнее, я похолодела — отовсюду на меня смотрели остекленевшие глаза. Мужчины, женщины, звери, еще какие-то непонятные создания — наполовину люди, наполовину животные. У некоторых человеческие лица были увенчаны рогами, у других по обе стороны лица торчали остроконечные уши, тела еще нескольких были покрыты чешуйчатой, как у ящерицы, кожей, но больше всего меня поразили звериные морды, с которых на меня смотрели светившиеся умом человеческие глаза… И все эти лица были искажены гримасой боли.

— Что с ними произошло? — сдавленным голосом спросила я.

— Ваш инкуб устроил ураган в двух мирах сразу. Обычно грань между ними одновременно могут пересекать одно-два существа, не больше, но ураган принес в Приграничье всех, кого ему удалось застать врасплох, а потом, когда ударил мороз, они так и застыли тут, в проходе.

— Они… мертвы?

Элизабет, не ответив, подошла вплотную к одному из этих существ — приглядевшись, я рассмотрела женское лицо с огромными, как у кошки, глазами и пучками шерсти на остроконечных ушах. Я заметила, что Элизабет старается не дотрагиваться до нее, однако когда ее теплое дыхание коснулось ледяной корки, та вдруг треснула и на землю, звеня, посыпались льдинки. В паутине как будто образовалась дыра — она расползалась прямо у нас на глазах. Не прошло и нескольких минут, как застывшие лица одно за другим стали покрываться трещинами.

— Неужели мы не можем ничего сделать, чтобы их спасти? — закричала я.

Элизабет обернулась — ее напряжённое, побледневшее лицо напоминало маску. Я даже испугалась немного; что оно тоже треснет и рассыплется прямо у меня на глазах.

— Может быть, и можем. Вам ведь в свое время удалось открыть проход для другого живого существа — вспомните птичку, которую вы спасли. Это было подтверждение, что в ваших жилах течет голубая кровь фей. Выберите одно из них — не важно какое — и положите обе руки ему на голову…

— Выбрать?! Черт возьми… как я могу выбирать?

Лица вокруг меня, покрывшись паутиной трещин, теперь казались просто глыбами льда. Еще немного, и они все рассыплются на куски… а уж тогда выбирать просто будет не из кого. Подгоняемая этой мыслью, я выбрала одно лицо, которое еще можно было смутно различить — крохотное создание с лисьим личиком, огромными ушами и белоснежными острыми зубами. Протянув руку, я осторожно дотронулась до него кончиком пальца. И вместо холодной ледяной корки нащупала пушистый мех. Сцепив зубы, я поспешно просунула руку в… не знаю даже, как это описать: больше всего это смахивало на зыбучие пески, — нащупала пушистую меховую шубку, схватила неизвестное существо за шкирку и рывком дернула на себя. Раздался громкий треск, и существо выскочило из своего ледяного кокона, словно пробка из бутылки. Я слегка попятилась, заметив оскаленные зубы, но вместо того, чтобы вонзить их в мою руку, существо благодарно лизнуло меня длинным шершавым языком, а потом повернулось и кенгуриными прыжками поскакало к лесу.

— Какого дьявола?! — ахнула я, протирая глаза.

— Фавн! — рассмеялась Элизабет. — Я давно уже ни одного тут не видела. Думала, они все переселились в страну фей. Не волнуйтесь, он отыщет дорогу к колледжу. А потом мы либо подыщем ему работу, либо отправим его в Западную Талию, там есть небольшая греческая община. — Она вытерла глаза, а потом вдруг, к неописуемому моему смущению, заключила меня в объятия. — Я знала, что вы не просто так появились у нас! А теперь пошли. Нам еще многое предстоит сделать.

 

Глава 17

Вернувшись в дом, мы обнаружили, что в нем кипит работа. Дори Брауни, в лыжных брюках, теплых ботинках и свитере, мыла посуду, а Каспер фон-дер-Аарт занимался индейкой.

— У нас тут неимоверное количество еды, к тому же есть и газ, и даже электричество. Не всем из местных так повезло. Думаю, мы просто обязаны пригласить побольше гостей — и в первую очередь тех, у кого в доме нет света, — предложила Феникс.

Дори с Дианой переглянулись.

— Неплохая идея, — кивнула Диана, которая уже заметно пришла в себя.

— Нужно обойти дом за домом — проверить, все ли у них в порядке, — предложила Дори. — И забрать с собой всех, кто не может приготовить праздничный ужин.

— Может, сначала спросите Калли? — вмешалась декан Бук. — В конце концов, это ведь ее дом! Может, ей не хочется приглашать совершенно незнакомых людей.

Я растерянно оглядела всю компанию и покладисто кивнула:

— Я не против. Чем больше народу, тем веселее.

Диана, Феникс и Каспер вызвались заняться стряпней. Пока они возились на кухне, Дори Брауни, прихватив меня с собой, принялась обходить один за другим соседние дома.

— Заодно познакомитесь с соседями, — жизнерадостно объявила она, после чего взялась звонить по сотовому кому-то, кого она называла Дульси, потом, поспешно распрощавшись, переключилась на Дэйви и снова принялась отдавать распоряжения.

Оба они, как вскоре выяснилось, были ее кузенами. Договорившись между собой, кто какие улицы возьмет на себя, Дори наконец вспомнила обо мне.

— Похоже, все ваши родственники готовы, не считаясь со временем… — начала я.

Дори протестующе замахала руками. Ее голубые глаза сияли.

— О, мы просто делаем свою работу, знаете ли. Еще два века назад, в благодарность за предоставленное нам убежище, мы, Брауни, взяли на себя заботу о жителях города.

— Брауни? — удивленно переспросила я. — Что это… какая-то организация типа девочек-скаутов?

— Поскольку у вас шотландские корни, вы, возможно, знаете нас как бодахов. Мой народ перебрался сюда из Уэльса, в тамошних краях нас обычно называли бука… О Господи! — осеклась она, вероятно, заметив мои вытаращенные глаза. — Диана сказала, что вы теперь все знаете о нашем городе, вот я и подумала — что страшного, если я вам расскажу?

— Да-да, конечно… только нужно время, чтобы к этому привыкнуть. Мама часто рассказывала мне сказки о домовых, когда я была маленькой, — о том, как они помогают хозяевам по дому. Но если вы скажете им «спасибо» или подарите что-то из своих вещей…

— Да уж, это верно… мы терпеть не можем, когда нас благодарят. Некоторые из нас приходят в такую ярость, что превращаются в боггартов и пускаются на всякие злокозненные проделки — например, мой троюродный брат Хэм годами изводил каверзами одного беднягу фермера в Бовайн-Корнере. Но большинство из нас ведут себя довольно благопристойно. Чтобы брауни не превращались в боггартов, в колледже используют групповую терапию, где нас учат обуздывать свои эмоции.

Как-то сложно было представить, что милой ясноглазой Дори Брауни приходится ходить к психологу и учиться держать свои эмоции в узде, но очень скоро мне представился случай убедиться, что темпераментом ее Бог не обидел. Первые из моих соседей, к которым мы заглянули — Эбби и Рассел Гуднау, молодожены, недавно купившие в городе ветеринарную практику, и Эванджелина Спрэг, восьмидесятилетняя пенсионерка, бывшая библиотекарша, — заранее подготовились к снежной буре. В обоих домах имелась топившаяся дровами плита и даже керосиновые лампы. Они не только не нуждались в приглашении на праздничный обед — собственно говоря, Гуднау уже успели пригласить к себе Эванджелину, — но еще и предложили забрать к себе лишних гостей.

— Славные люди, — одобрительно крякнула Дори, когда мы вышли из дома Гуднау. — Забавно… они открыли свою клинику в воскресенье — в тот самый день, когда моего кузена Клайда сбила машина. И надо ж было такому случиться, что ему как раз приспичило обернуться собакой! Ему тогда довольно сильно досталось, так что он никак не мог принять свой нормальный вид и…

— А они догадывались, что им приходится лечить… — Я замялась.

— Поуку? Боже, конечно, нет! Они не могли бы заботиться о Клайде лучше, будь он человеком, а не каким-то кокер-спаниелем! — Дори захихикала. — Зато теперь Эбби диву дается, почему ей никогда не приходится вытирать пыль! А видели бы вы полы у них в доме — блестят как зеркало! Конечно, они с Расселом оба очень аккуратные, но ведь у них в клинике вечно дел по горло.

Так, за разговором, мы добрались до третьего по счету дома — трехэтажного особнячка в викторианском стиле, штукатурка и краска на котором до такой степени облупились и облезли, что уже невозможно было догадаться, какого он цвета. Я моментально узнала его — это был тот самый дом, откуда пару дней назад вышла Ники Баллард. Остается надеяться, что ее нет дома, подумала я. Мне не хотелось лишний раз смущать бедную Ники. Одна свалка на крылечке могла кого угодно вогнать в краску…

Подойдя поближе, я заметила среди обломков дивана десяток пустых винных бутылок.

— Какое безобразие! — возмущалась Дори, осторожно прокладывая себе дорогу через весь этот хлам. Прогнившие ступеньки жалобно стонали у нас под ногами. — А ведь Балларды — одно из старейших семейств в нашем городе! Да что там, они практически правили Фейрвиком, пока… О, привет, Джейки! Я тебя не заметила!

Женщина, чей силуэт я с трудом разглядела за замызганным стеклом, была одета в застиранную серую майку, которая была ей так велика, что болталась на ее костлявых плечах как на вешалке.

— Не хотелось прерывать вашу маленькую лекцию по истории, Дори… не стесняйся, валяй дальше! Расскажи ей, как Балларды, такие всесильные, такие могущественные, как они докатились до того, что уехали из самого Па… ик!.. рижа, чтобы поселиться в этой крысиной норе! Можете себе такое представить? Небось гадаете, что же они такое ужасное натворили, что их выкурили из самого… ик!.. прекрасного города на земле и загнали сюда, так?

Джейки попыталась рассмеяться, но зашлась в хриплом кашле.

— Большинство тех, кто осел в этих местах, были рады-радешеньки добраться до безопасного берега, да еще в такой-то шторм, — стиснув кулаки, отрезала Дори. Мне показалось, она с трудом сдерживается, чтобы не вырвать из зубов Джейки сигарету. — Но мы здесь не для того, чтобы вспоминать прошлое. Просто хотели убедиться, что у вас с Арлетг все в порядке.

С удивлением окинув взглядом изумительной красоты резные перила, я вслед за Дори вошла в дом. Чувствуя себя на редкость неловко, я смущенно улыбнулась.

— Ваша Ники учится в моей группе, — залебезила я. — Очень милая девочка. И хорошая студентка.

Джейки Баллард презрительно фыркнула:

— Надеюсь, вы научите ее какому-нибудь ремеслу. Я не позволю ей сидеть сложа руки, как богатенькие девицы из Фейрвика! Искусство она, видите ли, изучать вздумала! Ха!

Я не очень понимала, какое ремесло имеет в виду Джейки, поэтому на всякий случай еще раз повторила, какая славная девочка ее Ники.

— Миссис Арлетт? — крикнула Дори, постучав в приоткрытую дверь комнаты. — Можно войти? Это Дори Брауни и профессор Макфэй из колледжа…

Дверь неожиданно распахнулась. На пороге стояла Ники Баллард. Не заметив Дори, она уставилась на меня широко раскрытыми испуганными глазами.

— Профессор Макфэй, что вы тут делаете?!

Я уже открыла было рот, чтобы объяснить, но не успела.

— Николетт Джозефин Баллард, как ты себя ведешь?! — раздался из глубины комнаты тягучий хриплый голос. — Пригласи этих добрых женщин войти, а сама отправляйся вниз да вели своей никчемной матери подать им чай!

— Нет-нет, не беспокойтесь, миссис Баллард. — Дори протиснулась в комнату. — Мы просто обходим соседей — проверяем, что и как. Но я вижу, Ники о вас позаботилась.

Войдя вслед за Дори в комнату, я поняла, что она имеет в виду. В воздухе плавали клубы пара, было влажно и жарко, как в бане. Хотя она была заставлена массивной, темного дерева, мебелью, тут царил образцовый порядок. На ночном столике шеренгой выстроились склянки с лекарствами. Поверх очаровательного старинного секретера, заставленного фарфоровыми статуэтками купидонов и как две капли воды похожего на тот, что некогда принадлежал Марии Антуанетте, стоял увлажнитель воздуха — пыхтя, он то и дело выпускал в воздух облачко пахнувшего ментолом пара. Всю середину комнаты занимала массивная кровать, а на ней, под балдахином, восседала старуха с резкими чертами лица. Редкие волосы ее были аккуратно причесаны, на белоснежных простынях — ни пятнышка. Из ее ноздри торчала тонкая пластиковая трубка, прикрепленная к стоявшему возле кровати кислородному баллону. Кивнув Дори, старуха с любопытством посмотрела на меня выцветшими голубыми глазами.

— Как ты сказала, кто это?

— Я Каллех Макфэй, миссис Баллард, — громко и отчетливо выговаривая каждое слово, объяснила я. — Ваша внучка Ники учится в моей группе. Прекрасная студентка…

— Ну, а то как же? — сварливо перебила меня Арлетт Баллард. — У всех Баллардов были светлые головы… конечно, если они потом не топили мозги в вине, как это сделала моя дочь. Вы, должно быть, нездешняя… — Старуха прищурилась. — Подойдите-ка поближе, голубушка, только не кричите во всю глотку. У меня, слава Богу, со слухом все в порядке. Вот только легкие никуда уже не годятся.

Я нерешительно шагнула к постели. Вдруг из-под одеяла с быстротой змеи метнулась костлявая рука. Вцепившись мне в руку точно клещ, старуха притянула меня к себе так близко, что я почувствовала ее дыхание, отдававшее чем-то сладким.

— Ты из каких будешь-то? — прошипела она. — Фея или ведьма? Или, может, демоница?

— Бабушка! — Накрыв старческую ладонь своей, Ники попыталась оторвать от меня прыткую старушонку. — Я же тебе рассказывала о докторе Макфэй! И о том, как она была добра ко мне!

— Та чокнутая писательница, что ли?

— Нет. Вы, наверное, имели в виду мою соседку, — пробормотала я.

Закудахтав, старуха еще сильнее сжала мою руку.

— Не дайте этим ведьмам заездить мою Николетг! Это место может высосать из вас все силы! Уж мне ли не знать!

Я кивнула, стараясь не морщиться от боли в руке.

— Я пригляжу за ней, миссис Баллард, обещаю.

— Только вы уж меня не обманите, юная леди, — напоследок еще раз стиснув мою руку, прокаркала Арлетт.

Отпустив меня наконец, она упала на подушки, закрыла глаза и, словно лишившись последних сил, слабо махнула рукой, чтобы мы ушли.

— Так что это за история с Баллардами? — полюбопытствовала я, как только мы вышли из дома.

— Обязательно расскажу… — пообещала Дори. — Только давайте вначале заглянем к Линдисфарнам. Они уехали на зиму во Флориду. Хочу убедиться, что в доме не полопались трубы.

Стараясь не отстать от Дори, я покорно затрусила по мощеной дорожке к аккуратному бунгало. Чья-то заботливая рука высадила вдоль нее оранжевые хризантемы — сейчас они смахивали на ледяные свечи. У фигурки гнома, почти незаметной из-за пышного куста гортензии, Дори остановилась, пошарила под фигуркой и извлекла спрятанный ключ. Войдя внутрь, я восхищенно присвистнула — обстановка отличалась безупречным вкусом и чувством стиля.

— Ладно, вернемся к Баллардам, — отправившись на кухню, начала Дори. — Их предок Бертран-Луи Баллард до Французской революции был поставщиком самой Марии Антуанетты. Поговаривали, что старик был колдуном, снабжал королеву всякими зельями и составлял для нее гороскоп. Врут, наверное, — иначе почему он не предупредил королеву, что ей суждено сложить голову на эшафоте?

Дори проворно встала на колени, сунула голову в шкафчик под мойку и начала что-то делать с трубами.

— Как бы там ни было, после начала террора старый Берт перебрался сюда, уверяя всех, что едва успел унести ноги, поскольку революционеры, мол, не простили ему верной службы королеве. В городе его приняли с распростертыми объятиями — впрочем, как и всех, кто был вынужден бежать из-за политики, — кстати, это он построил тот чудовищный дом, в котором мы с вами только что побывали.

Вынырнув из-под раковины, Дори окинула одобрительным взглядом безупречно чистую кухню Линдисфарнов.

— Кое-кто удивлялся, как это ему удалось удрать из Франции со всеми своими деньгами. Зато когда проклятие стало действовать, тут уж мы мигом сообразили — знать, бедняга перешел дорогу какой-то могущественной ведьме, не иначе!

— Проклятие?

Дори, приложив палец к губам, бросила на меня многозначительный взгляд и прислушалась. Единственный звук, который я слышала, было тиканье старинных часов в прихожей да звон барабанивших по кухонному подоконнику капель за окном.

Дори покачала головой.

— Простите, мне показалось, я что-то услышала. О чем это я говорила? — продолжила она и, выскочив из кухни, засеменила в ванную комнату. — Ах да, проклятие. Так вот, старый Берт взял в жены самую хорошенькую девушку в городе. Хотя она беременела много раз, все их дети — а это были мальчики — рождались мертвыми. Наконец она родила девочку, живую и здоровую, однако доктор предупредил, что больше детей у них не будет. Бертран-Луи так убивался, что род их обречен угаснуть, что отправился к адвокату и написал в завещании — мол, его дочь сможет унаследовать дом и все его деньги, только если оставит себе фамилию Баллард. И сделал пометку — дескать, все женщины их рода могут наследовать семейное состояние только при этом непременном условии.

Покончив с осмотром ванной, Дори поднялась по лестнице.

— Вот тогда-то мы и сообразили, что над Бертраном Луи висит проклятие — не просто же так он не смог оставить наследника мужского пола, верно? Только вот прошло немало времени, прежде чем мы догадались, о чем еще говорилось в проклятии…

Добравшись до верхней ступеньки, Дори остановилась и, склонив голову, вновь стала прислушиваться. Но, так и не услышав ничего подозрительного, покачала головой и продолжила рассказ:

— Дочка старого Берта — кажется, ее звали Эстель — с самого детства обещала стать настоящей леди. Красивая была девушка — талантливая и остроумная. Ее светский дебют состоялся в Нью-Йорке, а вскоре у нее от поклонников отбоя не было. Но едва ей стукнуло восемнадцать, как ее стало не узнать. О замужестве она и слушать не желала, стала пить, а потом вдруг неожиданно вернулась домой — беременная. Разгневанный отец посадил ее под замок. А когда у нее родилась девочка, окрестил ее, назвав внучку Николетт Джозефин Баллард. И все началось снова — дед пытался растить ее как великосветскую даму, а ее мать, оказавшись пленницей в этом жутком доме, с каждым днем пила все больше. Да так и спилась до смерти.

— А когда Николетт… — Я невольно вздрогнула, внезапно сообразив, что так же зовут и мою студентку. — Что произошло, когда ей тоже исполнилось восемнадцать?

— Что произошло? Да то же самое, что с ее матерью.

Остановившись у дверей в спальню, Дори подозрительно понюхала воздух. Потом толкнула дверь, прошла через комнату, явно направляясь в ванную, но остановилась — поправила смятое покрывало на кровати (я заметила, что лицо у нее при этом стало задумчивое).

— И что же, с тех пор все это повторялось? — не утерпела я. — В каждом поколении рождалась только одна девочка, которая жила нормально до восемнадцати лет, а потом шла вразнос?

Дори, вздрогнув, вскинула на меня глаза. На лице ее было какое-то странное выражение… казалось, она к чему-то прислушивается. Как и раньше, она опять покачала головой, потом рассеянным жестом провела рукой по лицу, словно стряхивая с него паутину. И это при том, что в комнате царил идеальный порядок — ну если не считать слегка смятого покрывала на постели и влажного полотенца на полу ванной. Все выглядело так, словно Линдисфарны уезжали в спешке.

— Нет, каждые несколько поколений в семье рождался мальчик. Однако все мальчики в их семье неизменно убегали из дому — да и кто бы стал их винить? — а девочки, унаследовав деньги, повторяли судьбу матерей. Взять хотя бы Арлетт — получила стипендию в колледже Смита! А уже после первого семестра вернулась домой беременной! Даже Джейки в свое время окончила школу, нашла себе хорошую работу — в одном отеле в Копперстауне, — а потом тоже вернулась беременной и принялась пить.

— А Ники? Она же не… Постойте, а сколько Ники лет?

По губам Дори скользнула грустная улыбка.

— Первого мая стукнет восемнадцать. Лиз подумала: если она будет учиться в колледже, мы сможем приглядывать за ней… чем черт не шутит, может, и спасем девочку. Все фейрвикские ведьмы, поколение за поколением, старались избавить Баллардов от проклятия, да только ничего у них не вышло. Сами понимаете: не зная, в чем тут дело… В общем, это было все равно что лечить кого-то, не зная, что за болезнь… — Дори зябко обхватила себя руками. — Может, пойдем отсюда? — предложила она. — Что-то я замерзла.

 

Глава 18

Мы с Дори обошли еще дюжину домов — часть из них пустовала, в остальных же хозяева успели заранее подготовиться ко всяким неожиданностям, так что не нуждались в нашей помощи, а многие сами горели желанием помочь. В другое время я бы только радовалась изобретательности и отзывчивости своих новых соседей, но сейчас мне было не до этого — меня очень беспокоила Ники Баллард, и вдобавок я ужасно скучала без Пола. Я попыталась пару раз позвонить ему, но всякий раз натыкалась на голосовую почту. Скорее всего, обзванивает аэропорты или пытается взять машину напрокат, успокаивала я себя.

Я продолжала пребывать в мрачном настроении до самого вечера — пока не вернулась домой и не обнаружила, как волшебно преобразился в наше отсутствие «Дом с жимолостью». Братья Олсен развешивали на деревьях гирлянды разноцветных лампочек. Заметив нас, Брок включил их, и я на миг онемела. Крохотные огоньки сверкали и переливались среди замерзших ветвей словно… да-да, как в сказке. Я порывисто обняла Брока и тут же пригласила их с братом на ужин. Страшно смутившись, Брок покраснел, но охотно согласился. Уже на пороге меня приветствовали изумительные ароматы жарившейся индейки и тыквенного пирога, слабое потрескивание горевших в камине поленьев и классическая музыка. Джен Дэвис, которую привела с собой Диана, сидела в гостиной — вороша поленья в камине, она о чем-то болтала с Ники и Марой Маринкой. Увидев меня, Ники робко улыбнулась — наверное, все никак не может забыть мое появление в их доме, догадалась я. Глядя на нее, такую хорошенькую, юную, я мысленно дала себе слово, что не позволю какому-то дурацкому проклятию сломать ей жизнь.

Похлопав Ники по плечу, я взяла бокал с пуншем, который она сунула мне в руки.

— Чертовски крепкая штука, — предупредила она. — А мы с Марой отыскали для себя старый добрый клюквенный сок.

Мара, вежливо улыбнувшись, отсалютовала мне своим бокалом:

— Ники и Джен объяснили, что в вашей стране запрещается употреблять алкоголь тем, кому еще нет двадцати одного года. Как-то странно — получается, голосовать, водить машину и воевать до двадцати одного года можно, а выпить кружку пива или бокал вина — нет.

— Да, это странная страна, — глотнув пунша, подтвердила Джен. — Кстати, я все хотела спросить: откуда вы родом?

Я оставила Джен на свободе терзать Мару — может, ей удастся выяснить, из какого уголка истерзанной гражданскими войнами Восточной Европы она прибыла к нам, — а сама отправилась на кухню. Феникс и Диана поливали соусом жарившуюся в духовке индейку, в то время как Лиз Бук, в неизменных жемчугах и туго накрахмаленном белоснежном переднике, раскладывала на противне сладкий картофель.

— Ой, как хорошо, что вы вернулись! — увидев меня, закудахтала Феникс. — Может, поставишь стол? По моим подсчетам у нас будет тринадцать человек… ах да, звонил твой приятель. Предупредил, что застрял в Буффало — билетов на самолет не достал, а машин вообще ни одной нет. Просил передать, что утром снова попробует арендовать машину.

— Господи, значит, ему придется на День благодарения торчать в отеле! — ужаснулась я.

— Ну, не похоже, чтобы он очень расстроился, — вмешалась Лиз. — Феникс включила громкую связь, так что мы все слышали, что он говорит. Похоже, у них там будет вечеринка. Он сказал, что пассажиры их самолета решили отпраздновать День благодарения вместе. Вероятно, ситуации вроде той, что пришлось пережить им, очень сближают, — заметила она.

— Ну, наверное… и все-таки жаль, что он не сможет приехать. Мне очень хотелось, чтобы он познакомился с вами, — вздохнула я.

Остаток вечера я едва не сбилась с ног, стараясь везде поспеть, так что у меня не было времени расстраиваться из-за отсутствия Пола. Первым делом, призвав на помощь Ники и Мару, я поставила стол для тринадцати гостей (интересно, кто этот тринадцатый гость, гадала я), потом побежала наспех, принять душ и переодеться. Какая-то добрая душа оказалась у меня в спальне и даже набросила шаль на изуродованное изголовье кровати. Единственным свидетельством ночного дебоша были наспех заколоченное окно да несколько капелек расплавленного железа на полу.

Заглянув в стенной шкаф, я никак не могла решить, что надеть (просто бриджи со свитером или бархатную мини-юбку с атласным топиком).

В конце концов, я остановила выбор на бархатной мини-юбке и травянисто-зеленом пуловере, выгодно оттенявшем цвет моих глаз, тем более что на его фоне мои волосы казались медными. Едва я спустилась, как в дверь постучал Фрэнк Дельмарко. Втащив в прихожую целую упаковку пива, он первым делом осведомился у Брока и Айка, есть ли в доме телевизор, — как выяснилось, вскоре начинался какой-то матч. Я отправила Фрэнка с братом в библиотеку, а сама пошла открывать: интересно, кто пришел на сей раз? Появления на моем пороге еще одного сказочного существа я просто не вынесу…

Как же, держи карман шире!

Сейчас, когда клонившееся к закату солнце окружало фигуру моей гостьи сверкающим ореолом (я нисколько не сомневалась, что она специально дожидалась этого момента, дабы её появление произвело надлежащий эффект), она стала той, кем, несомненно, и была на самом деле.

— Добрый вечер, профессор Элдрич, — пробормотала я. — Или мне следует обращаться к вам «ваше величество королева фей»?

— Ну, мы покончили со всеми этими церемониями после того, как покинули волшебную страну, — бросила она, с откровенной неприязнью покосившись на мой зеленый топик.

Сама она куталась в зеленый плащ. Может, есть какой-то закон, запрещающий всем, кроме фей, одеваться в зеленое, недоумевала я. Вот так незадача! А мне так чертовски идет зеленое!

— Надеюсь, вы не против, что я напросилась в гости? Я слышала о том, что произошло здесь минувшей ночью, и решила, что мне нужно поговорить с вами. Это насчет моего инкуба, — небрежно бросила она.

— Вашего инкуба?! Вы хотите сказать… — Черт возьми, где были мои глаза, чертыхнулась я про себя. Она ведь вылитая королева фей с триптиха — та самая, что ехала рядом с Ганконером, сидя верхом на белом коне. — Так это правда? Вы похитили его, а потом превратили… в демона?!

Она рассмеялась — до того пронзительно, что висевшие над крыльцом сосульки срезало будто ножом.

— Похитила?! Помилуйте, что за чушь! Во-первых, он не ребенок! Во-вторых, он и сам нисколько не возражал. Что же до того, кем он впоследствии стал… ну, такое частенько случается даже с людьми, когда они слишком долго общаются с феями. К несчастью, нам свойственно пробуждать в спутниках жизни как лучшие, так и худшие свойства человеческой натуры. Подумайте на досуге об этом, если рассчитываете тут задержаться. Общение с нами — особенно с такими, как мой Ганконер, — никогда не проходит даром. Об этом я и хотела вас предупредить.

По губам ее скользнула усмешка, и я опять услышала перезвон колокольчиков. Все мое раздражение вдруг разом исчезло — я забыла обо всем… забыла даже, кто я. Мне хотелось только одного — смотреть на нее, любоваться тем, как лучи заходящего солнца мерцают в бледном золоте ее волос, погрузиться в эти загадочные зеленые глаза, похожие на кусочки льда на дне ледниковой трещины, куда так хочется упасть, и блаженно закрыть глаза, и уснуть навечно…

— Калли, ты простудишься на сквозняке!

Голос Феникс вернул меня к действительности. Отодвинув меня в сторону, она выглянула, чтобы посмотреть, кто пришел.

— О, профессор Элдрич! А я уж боялась, что вы заблудились! Входите же! Позвольте, я возьму ваш плащ. О, да вы и шампанское принесли! Вот здорово!

Молча посторонившись, я безропотно позволила Феникс проводить Фиону Элдрич в гостиную, словно это был ее дом и ее гостиная. Голова у меня еще слабо кружилась, а перед глазами стояла улыбка Фионы. Ощущение было такое, словно я попробовала какой-то сильный наркотик… и при случае не прочь повторить этот опыт. Господи, если я, пробыв наедине с ней каких-то пару минут, до сих пор не могу прийти в себя, то что же будет через год, ужаснулась я. Какие лучшие (или худшие) стороны моей натуры пробудит во мне дружба с феями, в компании которых я оказалась?

Впрочем, вскоре я успокоилась, убедившись, что приход Фионы оказал самое благоприятное влияние на собравшуюся в моей гостиной разношерстную компанию — как людей, так и не людей. Судя по всему, она чувствовала себя как рыба в воде — польстила Джен Дэвис, сказав, что читала в «Вог» ее статьи, похвалила надетые Феникс сережки, после чего попросила Каспера исчерпывающе, как может только он один, объяснить, что такое «лондоновские дисперсионные силы», а под конец принялась расхваливать празднично украшенные витрины в антикварном магазине, который принадлежал Олричу. Даже нахохлившийся Фрэнк Дельмарко расплылся в улыбке, когда она протянула ему бутылку шампанского, чтобы он ее открыл, а потом, когда все принялись рассаживаться, они с Бродом и Айком едва не опрокинули стол — так спешили сесть рядом с ней.

Словом, профессор Элдрич почти сразу же стала душой компании — было бы только логично, если бы во главе стола уселась она. Однако она великодушно запротестовала — и настояла-таки на том, что это почетное место принадлежит хозяйке дома. Убедившись, что изящные хрустальные бокалы наполнены шампанским, Фиона поднялась и повернулась ко мне. За столом воцарилось молчание.

— За нашу гостеприимную хозяйку Каллех Макфэй! — начала она. — Фейрвик издавна служил убежищем для всех слабых и преследуемых…

Взгляд изумрудно-зеленых глаз обежал стол, поочередно останавливаясь на лицах сидевших за столом. И всякий раз, когда это случалось, глаза того, кому выпала эта честь, радостно вспыхивали: ощущение было такое, словно с этим взглядом она по капле выливает искрящееся шампанское прямо им в душу. Я вдруг услышала слабое жужжание — тот же самый звук, что тогда, в библиотеке, когда стояла возле окна с изображением процессий фей, — казалось, сотни крошечных ног ступают по усыпанному ракушками берегу… или чьи-то крылья хлопают в воздухе… или сухие кости трещат под копытами скачущих коней.

— Открыв для нас двери своего дома, Каллех Макфэй доказала, что достойна жить среди нас, достойна жить в Фейрвике. Пусть он станет ей родным домом.

Поднявшийся за столом одобрительный шепот на миг заглушил жужжание у меня в ушах… глаза у меня внезапно наполнились слезами. Испугавшись, что не выдержу и расплачусь, я опустила голову. Когда я в последний раз чувствовала, что я дома? Квартиру, где мы жили с родителями, пока они не погибли, я почти не помнила. Археологи, они постоянно переезжали с места на место: из колледжа в колледж, с одних раскопок на другие. Мне повезло — после гибели родителей меня забрала к себе тетушка Аделаида. Для нее, немолодой работающей женщины, семилетняя девочка наверняка стала нелегкой обузой. Она заботилась обо мне как могла, но ее дом так и не стал для меня родным. Учась в школе, я постепенно свыклась с общежитиями… а «дом», в котором мы рассчитывали поселиться с Полом, по-прежнему оставался зыбкой мечтой.

Да и при чем тут Пол? В конце концов, дом строится не только из кирпича — я знала семьи, в которых каждый стал для другого «домом». Мои родители, например. Познакомившись с Полом и выяснив, что мы оба мечтаем об академической карьере, я надеялась, что так же будет и с нами, однако моим родителям как-то удавалось всегда быть вместе, а мы с Полом даже на День благодарения оказались вдали друг от друга.

Проглотив подступившие к глазам слезы, я подняла голову — и встретилась глазами с Лиз Бук… вспомнила, как они с Суэлой и Дианой поставили на карту собственную безопасность, чтобы защитить меня от инкуба. А Диана… она-то уж точно рисковала жизнью. А Брок, который все эти месяцы старался защитить меня, расставляя по дому железные фигурки мышат и ставя на окна железные запоры, спохватилась я. Я невольно покосилась на Ники Баллард, державшую в руках бокал с клюквенным соком, куда с общего согласия добавили капельку шампанского… интересно, что подумала она, услышав слово «дом»? Я поклялась ее бабушке, что позабочусь о ней, и пообещала себе, что избавлю девушку от висевшего над ее головой проклятия. Что может связывать людей крепче, чем подобные клятвы? Господи, я прожила в Фейрвике всего-то пару месяцев — и чувствую себя так, словно наконец обрела дом.

Подняв бокал с шампанским, я молча чокнулась с Фионой: раздался чистый, пронзительно ясный звук, — остальные гости тоже стали чокаться, и над столом поплыл мелодичный звон, словно в огромном зале разом зазвенели сотни хрустальных колокольчиков. На мгновение мне даже показалось, что я своими глазами вижу этот зал — увенчанный исполинским сводчатым куполом, словно в кафедральном соборе, с балками, увитыми зеленью, и сверкающими витражами. Этот серебряный перезвон будто омыл мою душу, унося с собой всю печаль, все одиночество и тоску по родному дому, которые годами терзали меня, наполнив ее совсем другим чувством.

— За новых друзей, — сказала я, отсалютовав собравшейся за столом компании. — И за отсутствующих, — добавила я, вдруг снова вспомнив о Поле.

Мой ответный тост был встречен одобрительными возгласами. На какое-то время за столом снова воцарилась тишина. Я дала глоток и почувствовала, как тысячи ледяных пузырьков взорвались у меня во рту. Шампанское оказалось таким сухим, что на миг мне показалось, будто я пью воздух — кристально-чистый и свежий горный воздух. Только его послевкусие — данный, едва уловимый аромат дуба, яблок и дикого меда — говорило о том, что это было вино.

— Ммм, — театрально схватившись за сердце, застонала Дори. — Вкус в точности такой же, как в самый первый раз, когда я попробовала спиртное, — только тогда это был коктейль из шампанского! Это было в «Плазе», жарким летним вечером.

— Я тоже вдруг вспомнил, как в первый раз попробовал спиртное, — хмыкнул Оливер, передав мне блюдо со сладким картофелем. — Только это была текила. Черт, я тогда решил, умер и попал на небеса!

— А я — водку с мартини в клубе «Лотос», — отважилась признаться декан Бук.

И смущенно покраснела, подложив себе картофеля.

Каждый принялся вспоминать свой первый опыт. Мара и Ники, само собой, скромно воздержались. Комната наполнилась ароматами жареной индейки и тыквенного пирога, тихо и мелодично позвякивали бокалы и столовое серебро. Обед поучился на редкость изысканный — фаршированная жареными каштанами индейка в окружении крохотных луковок и свежего горошка прожарилась просто великолепно, а сладкий картофель в карамельной глазури просто таял во рту. С первых напитков, которые каждому из нас довелось попробовать, разговор плавно перешел к первому поцелую, а после — к первому и самому помнившемуся фильму. Я заметила, что вначале те из нас, кто постарше — естественно, это были те, кто не принадлежал к человеческой расе, — еще как-то пытались сдерживаться и в своих воспоминаниях не углублялись дальше, чем в прошлый век, но потом, когда все мы порядком выпили, языки понемногу развязались (я могла бы поклясться, что Фиона принесла с собой его одну бутылку шампанского, однако оно лилось рекой), сидевшие за столом феи и демоны расслабились и принялись наперебой вспоминать вечеринки, которые в свое время закатывала Клеопатра, и веселые попойки за Круглым столом короля Артура. Я с некоторым удивлением заметила, что тех немногих, кто не был посвящен в тайны Фейрвика, подобные пустяки, похоже, нисколько не беспокоили. Мне показалось, что Джен Дэвис куда больше интересуют подробности детства Феникс, чем красочный рассказ Каспера фон-дер-Аарта о его плавании в Вест-Индию. Ники Баллард скорее всего решила, что Дори Брауни пересказывает сюжет исторического романа, который собирается написать, а Фрэнк Дельмарко, Брок и Айк увлеченно обсуждали спорт. Только Мара изумленно таращила на нас глаза, но предпочитала помалкивать. Наверное, списала все на плохое знание английского, предположила я.

Интересно, что бы обо всем этом подумал Пол, гадала я. Трудно было представить себе человека, более далекого от всего сверхъестественного, чем он. Расскажи я ему, что творилось у меня в доме прошлой ночью, Пол, вероятно, решил бы, что я окончательно спятила. Может, оно и к лучшему, что он не приехал, подумала я. На мгновение мне стало стыдно, но тут Фиона подлила мне шампанского, и я тут же забыла о Поле.

Покончив с обедом, мы перебрались в гостиную — охая, постанывая и поглаживая туго набитые животы, — хотя, как ни странно, несмотря на гору выпитого и съеденного, я лично не чувствовала себя ни пьяной, ни объевшейся — просто довольной жизнью. Брок развел в камине огонь, а Каспер выудил откуда-то бутылку старого коньяка. Удобно устроившись в креслах, мы потягивали его, закусывая тыквенным пирогом, и играли в «Тривиал персьют». Фрэнк Дельмарко выиграл дважды подряд, что для меня стало полной неожиданностью — ведь его соперниками были гном и два древних скандинавских божества.

После третьего тура Ники и Мара распрощались и ушли, нагруженные пакетами со всякой снедью, которую сунула им Дори. Феникс увела Джен в библиотеку — решила похвастаться собранными ею газетными вырезками, догадалась я. Осоловев от вкусной еды и шампанского, я не сразу заметила, что Лиз, Суэла, Диана и Фиона незаметно выскользнули на кухню — наверное, решили перемыть посуду. Сгорая от стыда, я поспешно собрала тарелки из-под пирога и ринулась туда же. Уже возле самой двери, уронив вилку, я наклонилась, чтобы ее поднять, и мое ухо внезапно оказалось возле старинной замочной скважины.

— Вы уверены, что он убрался? — услышала я голос Фионы.

— Мы с Дианой прочитали изгоняющее заклятие, а Суэла произнесла…

Звяканье тарелок помешало мне услышать конец фразы. Потом Фиона, понизив голос, что-то еще с беспокойством спросила, а Суэла, насколько я понимала, ответила.

— Он был буквально на волосок от того, чтобы вновь обрести плоть. Никогда ничего подобного не видела… во всяком случае, с инкубом. Должно быть, он успел привязаться к ней…

— Она тут ни при чем! — со злостью выплюнула Фиона.

Куда девались ее изысканные манеры? Даже сквозь толстую дубовую дверь я почувствовала, как на меня повеяло ледяным холодом. Сдается мне, что и Лиз слегка струхнула — Лиз, которая не струхнула даже во время схватки с разъяренным демоном!

— Конечно, конечно, миледи. Мы просто опасаемся, что он может вернуться назад с помощью кого-то из тех, кто живет в доме! Калли, конечно, всего лишь посредник, однако в ней есть сила. Ей удалось открыть проход — и это, заметьте, в первый же день! А сегодня я своими глазами видела, как она вошла в него — и вытащила оттуда фавна.

— Стало быть, она привратница! — фыркнула Фиона. — Вот и хорошо. Значит, будет кого использовать… особенно после того, что случилось с ее предшественницей. Только следите, кого она впускает. Небось сами не хуже меня знаете: в этой чаще можно наткнуться на такое, рядом с чем ваш инкуб просто щенок!

Внезапно разозлившись из-за того, что приходится подслушивать, я выпрямилась, позвенела тарелками, чтобы предупредить их о моем появлении, толкнула плечом дверь и вошла. Когда я переступила порог, они уже оживленно обсуждали рецепт Дианиного знаменитого пирога с пеканом — ну просто сцена из телешоу «Готовим вместе!» хмыкнула я про себя.

Последние гости разошлись около восьми, осталась только Джен Дэвис — свернувшись клубочком, она маленькими глотками потягивала принесенный Каспером коньяк и внимательно слушала Феникс, пока та вдохновенно рассказывала ей о своем горьком детстве в южных штатах. Извинившись, я поднялась наверх, решив позвонить Полу. Он сообщил, что по-прежнему в отеле, сидит в баре со «Стейси, Маком и Ритой» — как я поняла, эта троица летела с ним в одном самолете.

— Стейси и Мак живут в Итаке, а Рита из Бингхемптона, так что утром мы все вчетвером отправимся искать машину. Думаю, буду у тебя не позже часа.

— Здорово! — обрадовалась я. — Знаешь, мне очень тебя сегодня не хватало. Я тут подумала… нужно все-таки придумать способ почаще бывать вместе. Ну, например, я могла бы прилететь в Калифорнию на Рождество…

— А я думал, тебе захочется провести Рождество в своем новом доме, — удивился Пол.

— Это не важно. — Я покрепче сжала телефонную трубку, словно набираясь мужества сказать то, что давно уже вертелось у меня в голове. — Самое главное — это чтобы мы были вместе. Пол, я хочу, чтобы моим домом стал ты… а я стала твоим. Потому что если это невозможно… тогда зачем все это?

Я помолчала, стараясь проглотить вставший в горле комок. Повисла пауза — достаточно долгая, чтобы Пол мог заполнить ее уверениями в любви… однако он предпочел промолчать.

— Не понимаю, что между нами происходит, но знаю, что долго не выдержу.

Закусив губу, чтобы не расплакаться, а заодно и дать возможность Полу что-то сказать, я молча ждала. Однако в трубке стояла тишина. Я поднесла телефон к глазам и обнаружила, что связь прервалась. А я даже толком не поняла, когда это случилось.

Минут через пятнадцать, когда я уже забралась в ванну, пришла эсэмэска от Пола.

«Потерял тебя. Утром увидимся. Твой П».

Я отправила ему смайлик с сердечком. И впервые поймала себя на мысли, что мы потихоньку отдаляемся друг от друга.

 

Глава 19

Полу так и не удалось приехать в Фейрвик. Он добрался только до Западной Талии, а оттуда позвонил — сказал, что дорога до Фейрвика (одна из двух) завалена упавшими деревьями и проехать по ней невозможно. Сильно подозреваю, что именно по этой причине я подхватилась ни свет ни заря (эту ночь я спала как бревно), оделась потеплее и отправилась пешком к дороге из Западной Талии. Оказавшись за пределами города, я заметила нечто похоже на завал, о котором говорил Пол. Автострада на протяжении нескольких миль была забита грудами сломанных и вырванных с корнем деревьев. Когда я, подойдя к группе дорожных рабочих, поинтересовалась у них, много ли времени займет расчистка шоссе, он сообщил, что завал тянется миль на десять, не меньше.

— А еще там, впереди, снесло мост. И на южной дороге тоже, держу пари, вряд ли кому удастся добраться до Фейрвика до середины следующей недели. Да и выбраться отсюда тоже, — загадочно добавил он.

Я проторчала тут не меньше часа, разговаривая по телефону Полом, — все никак не могла поверить, что способа преодолеть разделяющую нас преграду, попросту нет. Фейрвик, запертый в узком ущелье среди неприступных отрогов гор, стал похож на средневековую крепость, специально возведенную в таком месте, куда не смогут добраться ни чума, ни орды свирепых викингов. Что ж, логично, успокаивала я себя. В конце концов, его основатели — феи и демоны — скорее всего знали об этих напастях не понаслышке. И заранее позаботились о безопасности города. А сейчас еще один демон обрушил на город ярость стихий — сорвав мосты и завалив окрестности снегом, он сделал так, что Фейрвик оказался отрезанным от всего остального мира. «Интересно, он именно этого добивался?» Поначалу я шила, что, вырывая с корнем деревья и круша все на своем пути, инкуб всего лишь давал выход злобе, но теперь мне впервые пришло в голову, что в этом и состоял его план. Выходит, он затеял все это, чтобы разлучить меня с Полом…

И это он пытался сделать так, чтобы самолет Пола упал…

— Послушай, хочешь, я попробую пройти к вам пешком — если повезет, доберусь до города к утру, — вдруг галантно предложил Пол, когда я, уже совсем отчаявшись, позвонила ему в последний раз.

Я представила себе Пола — как он, один-одинешенек, ковыляет ночью по дороге, через лес, где за каждым кустом могут прятаться существа из другого мира… в том числе и мой ревнивый инкуб, — и похолодела от ужаса.

— Честное слово, я это ценю, Пол, но, говорят, ночью температура еще больше понизится. Никогда не прощу себе, если ты замерзнешь в снегу только ради того, чтобы увидеться со мной.

— Угу… похоже, ты права. Тем более что я забыл взять теплые ботинки, а у тех, которые сейчас на мне, чертовски тонкая подошва. Знаешь, а съезжу-ка я в Бингхемптон — заодно повидаюсь с Адамом.

Адам был школьный приятель Пола. Насколько мне было известно, он учился в аспирантуре местного университета.

— Привет от меня Адаму, — буркнула я. — И поосторожнее, ладно? — поспешно добавила я, опасливо покосившись на искореженное, расколотое едва ли не пополам гигантское дерево. — Погода тут… эээ… иногда бывает непредсказуемая.

К тому времени как я добралась домой, уже почти стемнело. Я промерзла до костей, чертовски устала и мечтала только об одном — отдохнуть. Как бы не так! Феникс металась по дому, словно пантера в клетке.

— Просто поверить не могу, что мы заперты тут как в мышеловке! — вознегодовала она, услышав, что обе дороги в город завалило. — А если кому-то понадобится вызвать «скорую помощь»?

— В городе есть больница. А если что-то срочное, можно вызвать медицинский вертолет из Копперстауна, — заметила я.

В понедельник занятия в колледже так и не начались. Дорогу, наконец, расчистили, мост тоже привели в порядок, однако выяснилось, что он вряд ли выдержит тяжесть междугородних автобусов из Нью-Йорка. В итоге декан Бук решила перенести начало занятий на среду.

Утром в среду, решив поднять Феникс пораньше, чтобы она хоть немного подготовилась к началу вечерних занятий, я сварила полный кофейник кофе и, поставив его на поднос, положила рядом свежий номер «Нью-Йорк таймс» и отнесла Феникс в библиотеку.

— Ну-ка смотри! — весело проговорила я, разворачивая газету. — Мы уже больше не отрезаны от всего цивилизованного мира! Так, что тут у нас… распродажа у «Тиффани»! Рецепт банановых булочек с шоколадом. А вот… ух ты, статья той самой Джен Дэвис…

— Это обо мне? — каким-то странным тоненьким голоском спросила Феникс.

Даже ее южный выговор вдруг куда-то исчез.

Сдвинув в сторону груду журналов, я присела на диван и бегло пробежала глазами статью.

— Угу… да, похоже… эээ… — Забыв обо всем, я прочитала статью до конца и только тогда осмелилась поднять голову и посмотреть на Феникс. Я похолодела: из-под спутанных, вставших дыбом волос на меня уставились выпученные, налитые кровью глаза. — Но… она тут пишет, что ты не из неблагополучной семьи… и даже не из Алабамы, — ошеломленно пробормотала я. — И что твоя мать не бросила тебя с незнакомыми людьми, когда тебе было тринадцать… и ты не провела года в муниципальной психиатрической клинике. Тут говоря, что твое настоящее имя — Бетси Росс Мидллфилд, ты росла во вполне благополучной семье. Твой отец работал в сотовой компании, а мать, Мэри Эллен, владела небольшой дизайнерской фирмой. Ничего не понимаю…

Феникс замотала головой.

— Мою маму звали Мэри Элис, — прошептала она, — а не Мэри Эллен. Господи, представляю, как она взбесится, когда увидит это.

Она со стоном сунула голову под подушку.

Я забрала поднос и газету, ушла на кухню, села за стол и спорно перечитала статью. Потрясенная, я долго сидела, тупо разглядывая пейзаж за окном. За последние дни моя жизнь стала на диво разнообразной, пронеслось у меня в голове. Что ни день, то события, одно другого кошмарнее. Сначала выяснилось, что мужчина, являвшийся мне в эротических снах, самый что ни на есть настоящий, да ёще проклятый много столетий назад. Моим боссом оказалась могущественная ведьма, а ближайшей соседкой — фея, добровольно взвалившая на себя обязанности домового. Моими новыми коллегами были демоны, кельмы и фейри. Я жила в городе, оказавшемся на границе двух миров, мой дом стоял на опушке леса, населенного сверхъестественными существами… и вдобавок ко всему у меня обнаружился скрытый талант открывать проход между этими двумя лирами. Неудивительно, что у меня иногда голова шла кругом. Казалось бы, после всего этого что мне еще одна спятившая мемуаристка — и тем не менее это меня доконало. Все-таки мы с ней три месяца прожили под одной крышей. И хотя Феникс всегда была с тараканами в голове, я незаметно успела к ней привязаться. Веселая, щедрая, она всегда так переживала за своих студентов… во всяком случае, за одну-то точно переживала. Да, конечно, при этом она была безалаберной, не очень умной и довольно тщеславной, но зла в ней не было и в помине. Мне даже нравилось слушать ее безумные истории… и вот теперь я понимаю, что все они были ложью. Что самое обидное, она лгала не для того, чтобы скрыть какие-то свои паранормальные способности, — это бы я еще смогла понять. Ладно, спрошу ее потом, решила я, если, конечно, она все-таки надумает расстаться с диваном.

Однако теперь уже я опаздывала на лекции. Вернувшись в библиотеку, я присела на диван в ногах Феникс — для этого мне пришлось отодвинуть целую гору журналов, на самом верху которой лежала хорошо знакомая мне пурпурная папка. В ней Феникс держала сочинение Мары Маринки.

— Послушай, — пробормотала я, обращаясь к рассыпавшейся по подушке копне спутанных волос, — хотела тебе сказать, что прочла твои мемуа… — Я запнулась. — Твою книгу, и мне кажется, она замечательная. Может, тебе на роду написано быть романисткой, а не мемуаристкой? Не стоит так расстраиваться — рано или поздно эта история все равно выплыла бы на свет.

— Мне придется вернуть им аванс, — пропищала из-под пледа Феникс. — И вдобавок меня уволят!

— Насчет аванса не знаю, но если хочешь, я могу поговорить с Элизабет Бук.

— Правда?

Плед слегка сполз вниз, и я увидела круглые, как у испуганной птицы, глаза и острый нос. Несмотря на трагизм ситуации, меня разбирал смех. Вылитый Серый Волк, забравшийся в бабушкину постель, чтобы обмануть Красную Шапочку!

— Конечно. Позвоню ей по дороге. Может, ты пока встанешь, примешь душ, позавтракаешь… — «А заодно и поревешь всласть», — едва не брякнула я, но вовремя прикусила язык. — Ну, не важно… главное, не подходи к телефону, поняла? И не отвечай ни на какие письма, особенно от журналистов!

Я едва не посоветовала ей остаться дома, но потом вдруг спохватилась, что в этом нет необходимости. Феникс уже несколько дней не выходила из дома. Похоже, в «Доме с жимолостью» появилась еще одна затворница.

Отойдя от дома и убедившись, что Феникс меня не слышит, я позвонила Элизабет Бук. Декан взяла трубку после первого же звонка.

— Я только что прочитала газету, — даже не поздоровавшись, сказала она. — Как Феникс?

— Совершенно раздавлена. Наверняка уже поняла, что эта пиявка, Джен Дэвис, охотилась за ней — не зря же она околачивалась тут все выходные.

Должна признаться, Элизабет удалось подыскать для австралийской репортерши эпитет, куда боле красочней, чем «пиявка».

— Вы собираетесь уволить Феникс? — без обиняков спросила я.

— Мне нужно обсудить это с советом. Но лично мое мнение — изложу его совету, — что нам не следует этого делать. Ей и уже досталось, а если она найдет в себе силы откровенно объяснить своим студентам, зачем ей все это понадобилось, думаю, мы сможем использовать сложившуюся ситуацию как часть судебного процесса. В любом случае мне нужно с ней поговорить. Она дома?

— Да, она дома. Не думаю, что она собирается выходить.

— Хорошо. Через полчаса загляну к ней — посмотрю, что и как. Если она не впустит меня, можно мне воспользоваться тем ключом, что лежит под половичком возле задней двери?

Я с жаром заверила декана, что ничего не имею против, — спросить, откуда ей известно о ключе, мне, естественно, и в голову не пришло. Я уже собиралась попрощаться, когда меня настиг еще один вопрос:

— Вы не заметили никаких признаков, что… эээ… он еще там?

— Нет, — ответила я, от души надеясь, что мой голос звучит достаточно оптимистично. — Ни малейших! Демон-любовник пропал из дома — окончательно и бесповоротно!

В трубке повисло молчание — такое долгое, что я решила, будто у меня опять проблемы со связью. Я даже надеялась, что так оно и есть, и декан не услышала мою натужную попытку шутить. Но тут я снова услышала ее голос:

— Хорошо. Одной заботой меньше. Удачи, Калли!

Удача сопутствовала мне — занятие прошло как по маслу. Я просила ребят на каникулах прочитать роман Виктории Холт, справедливо решив, что взять в дорогу карманного формата книжку в мягкой обложке куда удобнее, чем один из тех неподъемных фолиантов XVIII века, который мы как раз изучали.

— Просто супер! — восхищенно сказала Жанин Марфалла, хорошенькая первокурсница из-под Бостона. — Прочитала на одном дыхании, еще пока ехала в поезде. А потом наткнулась в книжном еще на два ее романа и прихватила их с собой!

Ники призналась, что ей больше всего понравился тот эпизод, когда главная героиня слышит, как герой шепчет под закрытой дверью ее комнаты: — Mein liebchen, mein liebchen.

— Прямо мороз по коже! — пробормотала она.

Каникулы явно пошли Ники на пользу — вид у нее был свежий и отдохнувший, мне даже показалось, что она немного поправилась. Мара почему-то отсутствовала. Когда я после звонка спросила у Ники, где Мара, девушка, покраснев до ушей, призналась, что не видела ее, поскольку за все каникулы ни разу не была в общежитии. По ее словам, она ночевала в городе. Я поймала себя на том, что невольно завидую.

Машинально вытащив телефон, я проверила сообщения и обнаружила эсэмэску от Лиз Бук — декан спрашивала, не могу ли я провести назначенный Феникс семинар. Я ответила, что ничего не имею против, и спросила, как там Феникс.

— Неважно, — через пару минут ответила Лиз. — Возвращайтесь как можно скорее, хорошо?

Войдя в аудиторию, я наткнулась на Мару. Увидев меня, она страшно смутилась.

— Простите, что прогуляла занятия, профессор Макфэй, — пролепетала она. — Привыкла в каникулы спать допоздна и… и проспала.

Выглядела она ужасно, просто кожа да кости. Странно, у меня дома Мара уплетала за обе щеки, так что только треск за ушами стоял. Может, у нее булимия?

— Ничего страшного. Можешь в качестве компенсации рассказать мне, что Феникс задала вам на каникулы, — улыбнулась я.

— Ой, она никогда ничего не задает! — пожала плечами Мара. — Сказала, мол, продолжайте писать мемуары. Попытайтесь докопаться до горьких корней — это ее собственные слова. Она всегда так говорит.

— До самых корней, где скрывается правда, — саркастически хмыкнул парнишка — весь в черной коже и в пирсинге.

Похоже, они задолбили ее изречения наизусть. К несчастью, в таком возрасте все просто помешаны на правде. Интересно, что они подумают, узнав, что мемуары Феникс не что иное, как нагромождение откровенной лжи?

Я направлялась после занятий к дому, когда неожиданно раздался пронзительный, душераздирающий крик. От этого крика мурашки побежали по телу… так кричат те, кого пытают каленым железом. И, что самое страшное, крик доносился из моего собственного дома. Я бросилась туда со всех ног — и едва не растянулась на покрытом льдом тротуаре. Пришлось перейти на шаг. Свернув к крыльцу, я оцепенела, словно примерзнув к земле: на пороге стояла Феникс — вернее, Бетси Росс Миддлфилд, как мне следует ее теперь именовать. На ней не было ничего, кроме красного купального халата, растрепанные волосы развевались на ветру. Увидев меня, она вцепилась в перила мертвой хваткой и, дико вращая глазами, истерически завопила:

— Я не могу уехать! Демон отыщет меня, если я выйду из дома. Мы изгнали его отсюда, но я только что своими гладами цела, как он заглянул в окно кухни! Эта тварь просто дожидается, когда я выйду из дома, чтобы на меня наброситься!

На крыльце появилась немолодая женщина со светлыми как солома волосами. Я машинально отметила безукоризненную стрижку и элегантное пальто из тончайшей верблюжьей шерсти. Сжав губы так плотно, что ими можно было резать бумагу, она положила руку на плечо Феникс.

— Ну-ну, Бетси, — услышала я. — Вот увидишь, в клинике Маклина нет никаких демонов. Ты ведь помнишь доктора Кейветта, не так ли?

Только тут я обратила внимание на стоявшую в тени портика Элизабет и рядом ней мужчину — лысоватого коротышку в аккуратном пиджаке и водолазке цвета ржавчины. У него было такое испуганное лицо, словно он до смерти боялся всех этих женщин, столпившихся на крыльце, и в первую очередь Элизабет Бук, закутанную в свое тяжелое меховое пальто. Заметив меня, она вышла вперед.

— Ох, Калли… как я рада, что вы здесь! Я как раз объясняла Виктору Кейветту, что все эти разговоры Феникс насчет инкубов и демонов могут быть связаны с вашими изысканиями…

— Ее зовут «Бетси» а не Феникс, — отрезала женщина в пальто из верблюжьей шерсти. — Мы назвали ее в честь ее бабушки, которая была одним из прямых потомков Бетси Росс, и я считаю, что это замечательное имя!

— Мама, я его ненавижу! — закричала Феникс (несмотря ни что, я даже про себя продолжала называть ее Феникс). — Я это сто раз это говорила! Какого черта ты назвала меня в честь моей чокнутой бабушки?! И клинику Маклина я тоже ненавижу! Декан Бук пообещала, что не уволит меня, и я не понимаю, почему я не могу тут остаться!

— Где за дверью поджидает демон, готовый наброситься на тебя? — с ледяной насмешкой в голосе напомнила мать.

Налитые кровью глаза Феникс с мольбой уставились на меня. Сейчас она попросит меня подтвердить ее слова, с ужасом подумала я. Господи… что делать? Сделать вид, что не поймаю, о чем речь, и взять на душу грех, позволив запеть Феникс в психушку? Ни за что! Еще меньше мне хотелось оказаться соседкой Феникс по палате. Впрочем, она ведь не просила меня подтвердить ее слова, спохватилась я.

— О, Калли, ты провела занятия вместо меня? Как там Мара? Она спрашивала обо мне? Не просила передать свои записи? — Феникс обернулась к матери. — Видишь, я просто не могу сейчас уехать! Она рассчитывает на меня и…

Декан Бук с тревогой покосилась на меня. Думаю, нам в голову пришла одна и та же мысль — похоже, ее одержимость Марой уже превратилась в навязчивую идею сродни страху перед демоном.

— Все твои студенты спрашивали о тебе, — промямлила я. — Кстати, Ники Баллард написала очень интересное стихотворение…

Но Ники, похоже, нисколько не интересовала Феникс.

— Бог с ней, с Ники. Главное — Мара, — отмахнулась она. — Мара должна научиться говорить правду. Она не должна думать, что я лгала ей. Я обязана все ей объяснить!

Элизабет тяжело вздохнула.

— Наверно, объяснения можно отложить на потом. А сейчас вам лучше хорошенько отдохнуть, — решительно сказала она. И, повернувшись к матери Феникс и доктору, вполголоса добавила: — Я надеялась, что она сможет остаться, но, кажется, ей действительно лучше на какое-то время уехать отсюда. Я не могу позволить, чтобы наши студенты видели ее, когда она в таком состоянии. — Она ласково взяла Феникс за руку. — Вот станете снова собой и вернетесь. Мы будем ждать вас.

Лучше бы она выбрала другие слова.

— Я и есть я!

Феникс с пронзительным воплем кинулась на Элизабет. Скорее всего, она просто искала у декана защиты, но просто не рассчитала силы и в результате едва не сбила Элизабет с ног. Отлетев на несколько шагов, та отчаянно взмахнула руками, стараясь удержаться на ногах. Я бросилась, чтобы поддержать ее, а миссис Миддлтон и доктор в это время пытались удержать Феникс. Они оба в этот момент оказались спиной к Лиз и не могли видеть того, что видела я. Они не видели тень Элизабет на стене моего дома, а я видела — исполинский зверь, похожий на разъяренного медведя-гризли, встав на дыбы, угрожающе оскалил клыки. Думаю, Феникс тоже это видела — потому что она издала такой крик, что у меня мурашки побежали по спине. Честное слово, у меня духу не хватило возразить, когда доктор Кейветт, выхватив из кармана шприц, воткнул в руку Феникс иглу. Мало-помалу вопли Феникс перешли в жалобное поскуливание. А я вдруг поймала себя на мысли, что охотно попросила бы доктора Кейветта проделать то же самое со мной.

 

Глава 20

Феникс увезли, и «Дом с жимолостью» как-то сразу опустел. Я выжила оттуда инкуба — а он, словно в отместку, выжил из дома мою соседку. Декан Бук объяснила, что тень в виде гигантского медведя, которую я видела на стене у нее за спиной, всего лишь ее фамильяр по имени Урсулина. Пообещав потом рассказать о ней подробнее, Лиз принялась успокаивать меня. По ее словам, Феникс с самого начала была слегка не в себе, а эта некрасивая история с ее мемуарами послужила лишь толчком, чтобы она окончательно съехала с катушек. Честно говоря, Лиз меня не убедила — я по-прежнему считала, что вся эта канитель с изгнанием демона оказалась слишком серьезным испытанием для Феникс и ее психика просто не выдержала. А иначе откуда ее страхи перед демонами?

— И потом, откуда нам знать: может, это инкуб подослал сюда Джен Дэвис, чтобы она вывела Феникс на чистую воду, — продолжала с ослиным упрямством стоять на своем. — В конце концов, он и не на такое способен! Сначала едва не устроил авиакатастрофу, потом обрушил на город ураган с ледяным дождем — и все для того, чтобы мой приятель не приехал ко мне на День благодарения!

Держу пари, это выглядело как бред параноика. С другой стороны, имею я право поволноваться после всего, что со мной случилось за последние дни? Нет, какая же все-таки скотина этот инкуб! Не смог завоевать мою любовь, так решил в наказание оставить меня и без подруги, и без возлюбленного!

Ну, я ему покажу! Пусть убедится, что мне и одной неплохо! Кстати, пусть не надеется, что я составлю компанию Феникс! Сцепив зубы, я поклялась, что доработаю до конца семестра. А потрудиться мне предстояло немало — я сама вызвалась вести занятия вместо Феникс, пока декан Бук не сможет подыскать ей замену, что наверняка произойдет только после зимних каникул. На следующий же день выяснилось, что Феникс до сих пор не вернула студентам сданные ими сочинения. Я пообещала, что немедленно этим займусь, и в результате все выходные проторчала дома, читая жизнеописания тридцати четырех молодых людей.

Единственной работой, которую мне не удалось отыскать, оказались воспоминания Мары Маринки. Пурпурная папка, в которой лежало ее сочинение, бесследно исчезла. Я вспомнила, что как-то видела ее в библиотеке — это было как раз в тот день, когда увезли Феникс. Может быть, она куда-то ее спрятала? Я перевернула вверх дном весь дом — и не нашла ничего, кроме дюжины бутылок из-под спиртного, обнаруженных мною в самых неожиданных местах. Папка как сквозь землю провалилась.

Как я скажу Маре, что все написанное ею куда-то пропало? Честно сказать, мне не хотелось даже думать об этом.

И вот этот день настал.

— Феникс была очень высокого мнения о твоей работе, — отводя глаза в сторону, залепетала я. — Если ты распечатаешь еще один экземпляр, я с удовольствием ее прочту.

— Распечатаю? — переспросила Мара, недоуменно уставившись на меня.

Я с трудом подавила раздражение. Господи, когда же она наконец выучит язык?!

— Ну да, с компьютера. Если у тебя нет принтера, можешь воспользоваться тем, что стоит в кампусе. Или пошли мне его по электронной почте.

— Но его нет в компьютере! Я писала его ручкой. На бумаге.

— О Боже… — У меня опустились руки. — И ксерокопию ты тоже, как я понимаю, не сделала?

Мара покачала головой.

— Я и не думала, что это нужно. Это… ну, то, что я писала…

Мара, сложив пальцы, сделала такой жест, будто писала. На мгновение мне даже показалось, что я вижу их — странные рунические письмена вспыхнули в воздухе, будто огни святого Эльма на мачтах корабля, — но я моргнула и все исчезло.

— Разве это так важно? Моя… Как это у вас говорится… писанина.

— Феникс никогда так не считала, — возразила я. — Она сама не раз говорила, что просто без ума от твоих работ.

По губам Мары скользнула печальная улыбка.

— До такой степени без ума, что лишилась его окончательно, и ее пришлось увезти. Не стоило мне писать обо всех этих ужасах. Сами видите, ничего хорошего из этого не вышло.

— Но держать все внутри тоже не лучшее решение. Может, стоит с кем-то поговорить об этом? Как насчет доктора Лилли?

— Я уже пыталась, — фыркнула Мара. — Она не понимает… Сказать по правде, мне казалось, что если кто и способен понять тоску по утраченной родине, так только Суэла.

Похоже, Мара, как и большинство ее сверстников, считала, что взрослым недоступны переживания молодых.

— А Флония Ругова? — спросила я. — Она ведь из Албании, это совсем рядом с… ну, откуда ты приехала.

Мара поспешно отвела глаза в сторону, как делала всегда, едва только разговор заходил о ее родной стране. Однако когда она подняла голову, мне показалось, что в ее потухших глазах вспыхнул интерес.

— Хм… может, вы и правы. У нас с ней много общего… вообще хорошо, когда есть с кем поговорить. Николетт ведь теперь с утра до ночи с Бенджамином. Она даже ночевать иногда не приходит… ой! — Мара зажала ладонью рот. — Зря я это сказала. Не хочу, чтобы у Николетт были неприятности.

— Все в порядке. Фейрвик не монастырь, Мара. Но тебе, наверное, тут одиноко. Может, стоит попробовать завести новых друзей?

Мара вдруг одарила меня широкой улыбкой — впервые за все время. Я поразилась, до чего огромный у нее рот… вдобавок полный испорченных зубов.

— Именно так я и сделаю… попробую подружиться с Флонией. А насчет сочинения… ничего, если я какое-то время не буду ничего писать? Хотя бы до тех пор, пока не пойму, что меня снова тянет к этому?

— Хорошо, отдохни немного… во всяком случае, до тех пор пока не подыщут замену Феникс, — неловко пробормотала я.

Вообще-то мне не нравится, когда студенты начинают бездельничать. С другой стороны, в последнее время она трудилась, не поднимая головы, подумала я. Да и у остальных тогда появится шанс показать, на что они способны. Я вдруг поймала себя на том, что у меня точно гора свалилась с плеч — по крайней мере, я теперь избавлена от необходимости читать о тех ужасах, которые пришлось пережить Маре.

Радость моя длилась недолго. Эту ночь я провела без сна — бродила по своему внезапно опустевшему дому, терзалась раскаянием, потому что с Марой явно что-то было не так, и пыталась отыскать эту чертову папку. То, что я предпочла бы малодушно отвертеться от необходимости это читать, только вынуждало меня искать еще усерднее — я старалась избавиться от угрызений совести. Я облазила все места, куда Феникс могла засунуть папку: вывернула наизнанку шкафы на кухне, буфет с китайским фарфором, посмотрела за книгами в кабинете, перерыла стопки рукописей Дэлии Ла Мотт, обыскала собственный письменный стол, все чуланы, что были в доме, и, наконец, чердак.

Чердак я намеренно оставила на потом — очень уж не хотелось забираться туда одной. Почему-то меня не отпускало чувство, что если инкуб по-прежнему в доме, то прячется именно там — под самой крышей, среди пустых коробок из-под чая и обломков старой мебели. Едва я щелкнула выключателем и под потолком загорелась лампочка, как меня охватило желание бежать со всех ног. Задушив страх, я принялась методично обшаривать чердак — ползала по полу и заглядывала в каждый угол и в каждую щелку. Я уже заканчивала, когда в дальнем углу метнулась чья-то тень, и я увидела, как какое-то существо юркнуло в открытую коробку из-под чая. Почти оглушенная грохотом собственного сердца, я на цыпочках подкралась к коробке, молниеносно захлопнула крышку и для верности навалилась на нее всей тяжестью. Кто бы там ни прятался внутри, но этот кто-то вдруг подпрыгнул, ударился изнутри о крышку, и я едва не заорала от ужаса.

«Черт… и что теперь делать?! Так и сидеть на коробке до скончания века? Может, от греха подальше, отнести ее Элизабет Бук?»

Но тут я вдруг вспомнила, что коробки, где некогда хранился драгоценный чай, не пропускают воздух. Это делалось, чтобы он оставался сухим во время длительного океанского плавания. Стало быть, к тому времени как я доберусь до дома Лиз, пойманное мною существо наверняка погибнет.

Впрочем, что за беда? Если там, внутри, инкуб, особого вреда ему не причинит, а если какая-то зверушка, которая успела поселиться на моем чердаке, то чем скорее я избавлюсь от непрошеного гостя, тем лучше, так ведь?

Еще один удар… коробка затряслась. Мой пленник, похоже, был в ярости. Или напуган до смерти.

Проклятие.

Ругая себя на чем свет стоит, я осторожно приподняла крышку.

На меня испуганно уставились два крошечных, похожих на бусинки, глаза — мохнатую мордочку я разглядела уже потом, наверное, если бы это существо сдвинулось хотя бы на миллиметр, я бы с воплями кинулась бежать со всех ног. Но мышонок, усевшись копилкой, так и застыл, молитвенно вскинув розовые передние лапки в позе, которая показалась мне странно знакомой… Он словно умолял пощадить его. Заметив белое пятнышко на груди, я похолодела. Потом протерла глаза, поискала взглядом хвост… и увидела короткий обрубок.

— Так это ты! — ахнула я. — Бесхвостый мышонок! Значит, ты не взорвался!

Мышонок, склонив головку набок, проворно зашевелил розовыми ушами. Надо признаться, малыш выглядел очень милым.

— Знаешь, я рада, что ты уцелел, — прошептала я, чувствуя себя совершенно по-идиотски. Надо же, разговариваю с мышью… но, с другой стороны, в последние дни мне случалось вытворять и не такое! — Мне очень жаль, что твои друзья погибли…

Мышонок чуть слышно пискнул и потер розовой лапкой мордочку, словно умываясь… или утирая слезы…

— Ой, ты плачешь, да? — Я сунула руку в коробку. — Иди сюда, малыш. Я тебя не обижу.

Какое-то время мышонок внимательно разглядывал мою ладонь, потом потянулся и стал боязливо обнюхивать мои пальцы, на которых до сих пор были волдыри, — я вдруг вспомнила, что обожгла руку, схватив его, когда мы изгоняли инкуба. Вдруг укусит, поежилась я. Интересно, ожившие мыши являются разносчиками бешенства? Но мышонок и не думал меня кусать. Вместо этого он лизнул мои обожженные пальцы крохотным розовым язычком, после чего вспрыгнул мне на ладонь, потоптался немного, словно устраиваясь поудобнее, и, наконец, свернулся пушистым клубочком, аккуратно подложив под себя обрубок хвоста, по-собачьи положил мордочку на передние лапки и с любопытством посмотрел на меня своими блестящими глазками-бусинками.

Я рассмеялась.

— Ладно, малыш… ты и в самом деле очень милый. Пойдем поищем тебе что-нибудь поесть.

Я решила назвать мышонка Ральфом — в честь главного героя моей любимой книги «Мышь и мотоцикл», которой я зачитывалась в детстве. Ральф, придворная мышь — неплохая игра слов. Скормив ему кусочек сыра, несколько листиков салата и морковку, я отнесла его наверх в корзинке, куда положила сложенное вчетверо полотенце.

В ту ночь уснула я быстро, но спустя какое-то время проснулась — разбудил меня чуть слышный царапающий звук. Первым делом я подумала, что это вернулся мой демон-любовник. В окно спальни струился лунный свет, растекаясь серебряными лужицами у кровати. Машинально бросив взгляд на одеяло, я вздрогнула. Тени от веток куда-то исчезли — вместо них со всех сторон, словно подбираясь ко мне, торчали чьи-то острые зубы. Только потом я сообразила, что это тень от сосулек на оконном карнизе, а царапающий звук, вероятно, издавал Ральф — вскарабкавшись на подоконник, мышонок смотрел в окно.

Я тихонько выбралась из кровати, чтобы не вспугнуть его. Увидев меня, Ральф чуть слышно пискнул, а потом снова уставился в окно. Там, где его теплое дыхание коснулось заиндевевшего стекла, остались отпечатки крохотных лапок. Сгорая от любопытства, я бросила взгляд в ту же сторону, что и он… и увидела задний двор. В призрачном лунном свете покрытая льдом лужайка блестела словно зеркало, а деревья в тонкой ледяной скорлупе вполне могли бы сойти за сказочный лес. И тут вдруг прямо у меня на глазах шлейф тумана на опушке леса свернулся спиралью и, качаясь, поднялся над землей. Я почувствовала, как волосы зашевелились у меня на голове, и покосилась на Ральфа.

— Эй, тебе тоже страшно? — спросила я. — Кто там? Инкуб?

Вместо ответа Ральф моментально забрался ко мне на ладонь и свернулся дрожащим комочком.

 

Глава 21

На следующее утро, открыв электронную почту, я с облечением обнаружила письмо от Лиз Бук, в котором она сообщала, что ей удалось подыскать замену Феникс. Нашим будущим коллегой оказался ирландский поэт Лайам Дойл — это имя показалось странно знакомым. Я прогнала его через «Гугл» и выяснила, что дипломную работу он написал в Тринити-колледже (где заодно получил и несколько престижных наград), а докторскую степень в области литературы получил в Оксфорде (его диссертация, посвященная теме поэтов-романтиков, удостоилась престижной награды и принесла ему членство в совете колледжа). Небольшое издательство опубликовало два сборника его стихов.

«Страшно рада, что вам удалось найти именно поэта, — написала я Лиз Бук. — Как раз то, что нужно Ники Баллард. Хотите, проведу сегодня занятия вместо Феникс?»

К тому времени как я вышла из душа, меня уже дожидалось новое письмо от Лиз. Она сообщила, что профессор Дойл рассчитывает приехать прямо к началу вечерней лекции («Он как раз был в Нью-Йорке, участвовал в конференции, ну не удача ли?»). Лиз спрашивала, не против ли я встретиться с ним после лекции — заодно отдам ему сочинения, писала она.

Я ответила, что не против, но не лучше ли встретиться с ним до лекции, чтобы он смог просмотреть сочинения, узнать немного больше о своих будущих студентах?

«Нет, — тут же ответила Лиз, — он не хочет, чтобы его мнение было предвзятым».

— Скажите, какой идеалист! — пробурчала я. И мысленно обругав себя за цинизм, добавила: — Но вообще неплохо.

И даже пририсовала смайлик.

В этот день я собиралась показать студентам «Грозовой перевал», поэтому оставшееся время потратила на то, чтобы собрать папки с сочинениями.

После лекции один из моих студентов — юноша с пирсингом — подошел, чтобы обсудить свою работу, я увлеклась и вспомнила о приезжей знаменитости, только когда началась следующая лекция. Подойдя к аудитории, я с удивлением обнаружила закрытую дверь, а прислушавшись, услышала негромкое бормотание голосов, за которым последовал взрыв смеха.

Вот и хорошо, порадовалась я, ребята заслуживают хорошего преподавателя. Оставалось только надеяться, что у него нет обыкновения уделять внимание кому-то одному, как это делала Феникс в случае с Марой. Может, стоит поговорить с ним после занятий, рассказать о ситуации, которая сложилась в группе? До звонка оставалось еще почти полтора часа, и я решила, что пока поработаю в библиотеке.

Я отыскала свободный компьютер и вошла в свою электронную почту. Оказывается, Лиз ответила на мое последнее письмо:

«О, кстати, — написала она, — мистер Дойл спрашивает, когда вам удобнее с ним встретиться. Я сказала, что, поскольку вы обычно подолгу засиживаетесь в библиотеке, это не имеет особого значения. Нам здорово повезло заполучить маститого поэта (особенно учитывая его репутацию прекрасного преподавателя) да еще без предварительной договоренности. Конечно, я стараюсь всячески угодить ему… Надеюсь, вы не обиделись?»

Я вздохнула. Декан Бук, по своему обыкновению, пыталась угодить сразу всем. Честно говоря, я ей не завидовала. Быть деканом — тяжкая участь. Но в одном она была права: заполучить пишущего поэта в качестве преподавателя — редкая удача. Тем более что представители этой братии обычно отличались мерзким характером и славились своей нетерпимостью к студентам. А тут парень из Оксфорда, да еще с опытом работы в старших классах — неудивительно, что Лиз носится с ним как с тухлым яйцом!

Я написала, что сижу в библиотеке и что мне есть чем заняться, пока не освободится профессор Дойл, так что пусть она не переживает. Собственно, так оно и было — у меня опять скопилась куча тетрадей, и вдобавок мне нужно было поработать над статьей для последнего номера «Фольклора». Но вместо этого я опять открыла «Гугл» и отыскала библиографию Дойла. В одном из сборников стихов, который назывался «С другой стороны», мое внимание почему-то привлекло одно — со странным названием «Ночь. Лжец».

Что было, того уж не будет,

Память ничто не разбудит.

То, что цвело под солнцем,

Зимний ветер погубит.

Любовь, что казалась вечной,

Дружба — крепче каната,

Все ушло безвозвратно!

Виной — лишь моя беспечность.

Свобода казалась дороже.

Мальчишка, что с него взять-то?

Откуда же мог знать я,

Что к прошлому нет возврата?

Смерть расставила точки,

Где сам я писал запятые.

Любовь ушла. Остальное

Только слова пустые.

Юность — не оправданье,

В сердце застыла стужа.

Ветер апрельский кружит,

Крик журавлей в небе…

Солнце согреет землю,

Зиму опять прогонит,

Только в моем сердце

Она поселилась отныне.

Слезы глаза сушат,

И на висках иней.

Как я не понял сразу —

Мне нет без тебя жизни…

Ух ты, присвистнула я, дочитав до конца, а этот парнишка из Оксфорда, бывший школьный учитель, к тому же и писать умеет! Впрочем, по одному стихотворению трудно судить. Вернувшись на его страницу, я отыскала еще одно, потом еще… и еще. Увлекшись, я прочитала не меньше дюжины. Все стихи Дойла были одинаково хороши… и все они были посвящены утраченной любви. Похоже, какая-то девушка в свое время разбила ему сердце, решила я.

Но тут я бросила взгляд на часы и ахнула, сообразив, что лекция уже минут десять как закончилась.

Схватив сумку, я пулей вылетела из библиотеки, промчалась через двор и через минуту с топотом ворвалась во Фрейзер-Холл. В коридоре я остановилась, пытаясь отдышаться, и услышала доносившиеся из бывшей аудитории Феникс голоса. Осторожно приоткрыв дверь, я заглянула туда — и уткнулась взглядом в широкую спину, обтянутую твидовым пиджаком. Высокий темноволосый мужчина, стоя спиной ко мне, что-то говорил, обращаясь к Флонии Руговой. Обычно жутко стеснительная — за все время я, по-моему, ни разу даже не слышала ее голоса, — Флония трещала как сорока, щеки у нее раскраснелись, а руки порхали, словно крылья только, что выпущенной на волю птички. Я попыталась услышать, о чем она говорит, и только тут поняла, что слышу не английскую речь. Профессор Дойл произнес несколько слов — на албанском, предположила я, — и Флония захихикала. Заметив меня, она испуганно закрыла рот. Профессор Дойл тоже наверняка сообразил, что кто-то заглядывает в дверь, однако вместо того, чтобы обернуться, нагнулся к Флонии, тронул ее за плечо и негромко произнес несколько слов. Сразу посерьезнев, Флония кивнула, потом сложила ладони и молча склонила голову — я не знаю албанского, но готова была поклясться, что она за что-то благодарила Дойла. Он бросил какую-то фразу, она в ответ рассмеялась, поспешно собрала свои вещи и выбежала в коридор, сделав вид, что не заметила меня.

Вот так номер, ошеломленно подумала я. Всего одна лекция, и робкая Флония уже влюблена по уши! Вот бы посмотреть на этого парня!

Словно услышав мои мысли, Дойл обернулся. Первой моей реакцией было: «Ну и что в нем такого особенного?!» Ну да, широкие плечи, приятно очерченный рот, отметила я, изо всех сил стараясь быть объективной… правда, волосы чересчур длинные, на мой вкус, и к тому же я терпеть не могла эти дурацкие круглые очки, которые носят парни, желающие прослыть интеллектуалами. Доконала меня свободная сорочка без галстука, в которой он смахивал на благородного пирата из какого-то старого фильма. Вероятно, в глазах юной неискушенной девушки профессор выглядел совершенно неотразимым, но лично я считала, что он слегка перестарался.

И тут он вдруг улыбнулся. На левой щеке запрыгала лукавая ямочка, а карие глаза за круглыми стеклами очков стали цвета расплавленного солнца пополам с медом.

— О, вы, должно быть, профессор Макфэй! — с легким ирландским акцентом воскликнул он. — Мои студенты рассказали, как вы великодушно согласились позаниматься с ними.

Его студенты?! Быстро же он прибрал их к рукам, подумала я. Ладно, ладно, конечно, он производит приятное впечатление, но я могла бы поклясться, что ему это хорошо известно.

— Ну, группа действительно подобралась неплохая, — кивнула я. — Ники Баллард…

— Вы хотите сказать, многообещающая поэтесса? Да, я заметил. Странно, что мисс Миддлфилд пыталась убедить ее писать мемуары…

В душе я была полностью с ним согласна, но меня покоробило, что он попытался лягнуть бедную Феникс, которой и так уже крепко досталось. Я представила ее в смирительной рубашке, и мне стало совсем худо.

— Феникс пришлось испытать немалый стресс. Уверена, что она хотела как лучше. Она всегда считала, что для любого писателя полезно взглянуть в лицо демонам в своей душе.

Губы Дойла дрогнули, как будто я сказала что-то смешное.

— Она так и говорила: «Взглянуть в глаза собственным демонам»? Мне, если честно, казалось, что своим демонам она строила глазки! Кое-кто из моих студентов упоминал, что от нее частенько попахивало спиртным. И что их сочинения она не проверяла чуть ли не с сентября.

— Да, согласна, это действительно плохо, но…

— Это не просто плохо, — перебил он. — Это преступление. Юноши и девушки согласились обнажить душу перед этой женщиной — и что они получили взамен? Пьющего преподавателя, наворотившего кучу лжи ради того, чтобы урвать свой кусочек славы. — Он печально покачал головой: — Будет чудом, если мне со временем все-таки удастся завоевать их доверие.

— Ну, по-моему, доверие Флонии Руговой вам уже удалось завоевать, — съехидничала я.

И тут же мысленно пожалела об этом. В конце концов, он прав: поведение Феникс возмутительно, — и, тем не менее, было противно слушать, как он судит ее.

Дойл с любопытством посмотрел на меня, по-птичьи склонив набок голову.

— Мисс Ругова рассказывала мне, как ее семье пришлось бежать из Албании. Там осталась ее сестра, о которой вот уже три года нет ни слуху, ни духу. Я посоветовал ей обратиться в «Международную амнистию» — может, им удастся отыскать ее.

— О… — смутилась я, — это… очень мило с вашей стороны. Флония пока написала не много, но то, что мне удалось прочесть, просто замечательно. Вот. — Я протянула ему кипу папок. — Разумеется, вы правы. Все они заслуживают лучшего преподавателя, чем Феникс. Она была не в состоянии сосредоточиться… Кстати, раз уж об этом зашел разговор, — спохватилась я, — видите ли, мне не удалось обнаружить сочинения одной студентки. Ее зовут Мара Маринка. Я обыскала весь дом, но так ничего и не нашла. Вероятно, Феникс его потеряла.

Я ожидала, что Дойл вновь разразится обличительной речью в адрес Феникс, но ошиблась.

— Это уже не важно, — вздохнул он. — Мара предупредила, что не будет ходить на занятия по литературному творчеству.

— Вот как? — удивилась я. — Странно.

Лайам Дойл пожал плечами:

— Мне кажется, девочка расстроилась — ведь теперь она уже не будет постоянно в центре внимания. Боюсь, переизбыток внимания иногда может принести больше вреда, чем пользы. Как бы там ни было, мисс Маринка сообщила, что не питает ни малейшей склонности к поэзии, а именно этому я и собирался посвятить оставшиеся две недели семестра.

— Очень жаль… особенно учитывая, как много ей пришлось работать. Знаете, я перевернула весь дом в поисках ее папки, однако…

— Уверен, что вы сделали все возможное… Кстати, о доме. Мне сказали, что вы сдавали свободную комнату мисс Миддлфилд. Я-то сам временно остановился в гостинице «Харт-Брейк», но… — При одном упоминании его передернуло точно от зубной боли. — На день или два это еще куда ни шло, но если мне придется там задержаться, то, боюсь, дело закончится диабетической комой… Одна обстановка чего стоит, не говоря о том, как там кормят!

— Диана известная сладкоежка, — сокрушенно кивнула я. — Может питаться одним шоколадом.

— Поймите, у меня и в мыслях не было обидеть ваших друзей. Мисс Харт — прекрасная хозяйка, но комнаты в гостинице… как бы это сказать? Слегка женственные — я бы так выразился. А в тех блюдах, которыми она меня потчует, многовато сахара. И вот я подумал… а не согласились бы вы сдать мне комнату?

— Вы хотите снять комнату Феникс?

Я вытаращила глаза.

— Да. Декан Бук говорила, что там есть отдельный выход. И, что из нее можно сразу попасть на кухню. Кстати, я обожаю готовить. Учился этому в Париже, стал первоклассным поваром.

— Я бы с радостью, мистер Дойл, — с притворным сожалением вздохнула я, — но Феникс оставила после себя кое-какие вещи — уверена, ей было бы приятно знать, что ее ждут. И потом, у меня с детства принцип — лежачего не бьют!

— Конечно, конечно, я понимаю, — кивнул он. — Простите, что спросил. Но если мисс Миддлфилд пришлет за своими вещами…

— Обещаю, что внесу вас в лист ожидания под номером один, — отрезала я, уверенная, что Феникс не в том состоянии, чтобы послать за своими вещами.

Перед уходом я позволила себе роскошь ослепительно улыбнуться профессору Дойлу, донельзя счастливая, что нашелся благовидный предлог отказать нежелательному квартиранту.

Уходила я из Фрейзер-Холла в полном смятении чувств, спрашивая себя, почему с первого взгляда невзлюбила Лайама Дойла. Банальная ревность? Не понравилось, что он моментально нашел со студентами общий язык? Позавидовала полученной в Оксфорде степени? Ладно, пусть я не права… и все-таки этот тип раздражал меня до зубовного скрежета. Что-то в нем было… претенциозное, что ли. А эта его рубашка! Проклятие… неужели, кроме меня, никто этого не замечает?!

Развернувшись, я двинулась обратно, но вошла через заднюю дверь, чтобы не столкнуться с Дойлом. Ладно, разозлилась: если в нем есть что-то необычное, Суэла Лилли наверняка бы это заметила, К счастью, перед дверью ее кабинета никого не было, но из-за двери слышались приглушенные голоса. Я уже собралась уходить, когда узнала один из них — глубокий низкий мужской голос:

— Нет, ты видела его рубашку?! — возмущался он. — Держу пари, она из каталога Петермана!

О Господи, выходит, я не одинока! Я едва не запрыгала о традости. Постучав в полуоткрытую дверь, я осторожно заглянула внутрь. Суэла сидела за столом в пуловере своего любимого карамельного оттенка, на шее у нее красовались янтарные бусы. Другого я точно не ожидала тут встретить, да еще за чаепитием, был Фрэнк Дельмарко… и однако это был он — сидел, развалившись в кресле, маленькими глотками потягивая ароматный чай со специями.

— Не помешала? — спросила я.

— Мы как раз обсуждали замену Феникс, — отозвалась Суэла, наливая еще чашку чаю из самовара. — Вы уже встречались?

— Да, — усаживаясь рядом с Фрэнком, кивнула я. — Очень… увлеченный человек.

— Ха! — Фыркнув, Фрэнк так резко повернулся, что кресло под ним жалобно скрипнуло. — Тоже попались на крючок! Все вы, женщины, одинаковы!

— Вовсе нет! — запротестовала я, не желая, чтобы меня ставили в один ряд с глупенькими студентками. — На редкость самонадеянный тип. Спросил, не сдам ли я ему комнату Феникс.

— Вот видите! — рявкнул Фрэнк. — Кровать бедняжки еще не остыла, а он уже норовит в нее забраться! Надеюсь, вы ему отказали?

— Конечно, — улыбнулась я.

У меня за спиной скрипнула половица.

Суэла, неловко кашлянув, подняла глаза. Я обернулась — на пороге, почти закрывая широкими плечами дверной проем, стоял Лайам Дойл.

 

Глава 22

Всю следующую неделю (последнюю неделю занятий перед началом экзаменов) я старательно избегала Лайама Дойла — до того мне было неловко. Не знаю, что на меня нашло. Нельзя же невзлюбить человека просто потому, что тебе не нравится его рубашка.

Зато остальные мои коллеги уже пали жертвой его обаяния. Суэла Лилли смущенно призналась, что он напоминает ей Ангуса Фрейзера. Дважды я видела, как он обедал с Лиз Бук в столовой Студенческого общества, и слышала, как декан смеется точно девочка. Даже Фрэнк Дельмарко скрепя сердце признался мне, что этот тип вовсе не так уж плох, а потом, воровато оглянувшись, показал мне два билета на футбол, которые достал ему Дойл. Что уж говорить о студентах — насколько я знала, на его занятиях всегда был аншлаг. А после они взахлеб рассказывали, как он водил их в поход и всю дорогу читал им стихи.

Ники Баллард он покорил с первого взгляда. Дойл всячески поощрял ее тягу к поэзии, и она загорелась идеей написать целый цикл стихов, посвященных теме ледяной девы. Как-то раз она дала мне их почитать — я догадывалась, что Ники ищет способ избавиться от страха перед тяготеющим над ней семейным проклятием. Я могла только приветствовать это, хотя и сильно сомневалась, что стихи, пусть даже талантливые, могут снять наложенное несколько веков назад заклятие. Незадолго до начала экзаменов я отправилась к Лиз Бук — призналась, что Дори Брауни рассказала мне о проклятии семьи Баллард, и спросила, нельзя ли что-то сделать, чтобы помочь Ники. Стоило мне упомянуть об этом, как по лицу Лиз скользнула тень, отчего она как-то разом постарела. Приглядевшись повнимательнее, я заметила и другие перемены, которых раньше не замечала. Всегда такая подтянутая, элегантная, Лиз как будто перестала следить за собой — идеальная прическа теперь выглядела неухоженной, на лоб свисали пряди седеющих волос, на пиджаке отсутствовала пуговица.

— Да, о проклятии Баллардов несколько веков подряд упоминали все, кто до меня занимал этот пост. Когда десять лет назад я стала деканом Фейрвика, то дала себе слово избавить их от проклятия. Снять его можно было, только отыскав того, кто когда-то его наложил. Я обратилась к Антону Волкову, специалисту по европейской истории, спросила, какие ведьмы и колдуны занимались практической магией во Франции в тот период времени, когда семья Ники Баллард покинула страну.

— Ну и?.. — нетерпеливо спросила я, заметив, что ее взгляд опять подернулся дымкой. — Что сказал профессор Волков? Удалось ему отыскать ведьму, жившую во Франции накануне революции?

— О, их в то время было множество! Версаль тогда буквально кишел ведьмами и колдунами. Если честно, я не раз думала — может, именно засилье ведьм при дворе и привело к революции? Даже посвятила этой теме свою диссертацию.

— Неужели? Эээ… не читала. А где вы защищали диссертацию? Наверное, в Йеле? — вежливо спросила я.

— О… естественно, я имела в виду не докторскую диссертацию, а магическую. Многие из нас стремятся получить вторую степень в АМН, Академии магических наук… К чему это я? Ах да, проклятие семьи Баллард. Антону удалось составить список тех, кто предположительно мог его наложить. Собственно, на основе этого списка ему потом удалось даже составить базу данных фей, ведьм и других сверхъестественных существ. Антон назвал ее Боггарт. Она теперь нарасхват… да и сам Антон без нее как без рук, ведь теперь он уже почти лишен возможности бывать на конференциях…

— А удалось ему отыскать среди них хотя бы одну ведьму, которая могла наложить проклятие на семью Баллард? — перебила я Лиз.

Конечно, это было невежливо, но не могла же я сидеть тут весь день, слушая ее рассказы обо всех этих академиях магии и волшебства, как ни занимательны они были! Вряд ли бы этим можно было помочь Ники Баллард.

— Нет, кажется, он так и не смог выяснить, чьих рук это дело… а мы не можем обвинить кого-то в столь серьезном преступлении, когда у нас нет никаких доказательств. Боюсь, одним иском о защите чести и достоинства тут не отделаешься — за такие дела АЛВ сожрет нас живьем… в прямом смысле этого слова.

— АЛВ?

— АЛВ — Антидиффамационная лига ведьм, — объяснила Лиз. — Кстати, как только вы узнали о нас, я подала прошение о приеме вас в АМН и отослала им вашу книгу. Где-то тут у меня ваша членская карточка…

Лиз нетерпеливо сдвинула стопку бумаг, загромождавшую ее некогда такой аккуратный стол. Та с грохотом обрушилась на пол, листочки разлетелись в разные стороны. Я кинулась собирать их, машинально отметив, что среди расписания лекций, анкет и прочего затесался счет за шампанское.

— Ах вот она где! — Лиз протянула мне ламинированную карточку с логотипом в виде двух полумесяцев, внутри которых красовалась аббревиатура из трех букв: АМН. — Благодаря ей вы получите доступ к некоторым особым собраниям в музеях и библиотеках… а также скидку в очень многих магазинах! У меня тут был список тех заведений, где ею можно пользоваться…

Она вновь принялась рыться в груде бумаг на столе.

— Да забудьте вы о них, — нетерпеливо отмахнулась я, сильно сомневаясь, что в магазинах, где принимают подобные карточки, меня может что-то заинтересовать. — Простите, но я кое-чего не понимаю. Если семья Ники Баллард была проклята во время Французской революции, тогда получается, что ведьма, наложившая проклятие, наверняка уже отправилась в мир иной. Разве не так?

Лиз, оторвавшись от своих бумаг, вытаращила на меня глаза.

— О Господи… совсем забыла, насколько вы мало о нас знаете. Думаю, вам стоит почитать «Введение в практическую магию» Реи Демисовски! Да, конечно, многие ведьмы… большинство ведьм со временем умирают, как и все. Но по-настоящему могущественные ведьмы — а та, что наложила проклятие на Балов, несомненно, должна была обладать огромной силой — могут жить вечно. Кстати, те трое подозреваемых, которых удалось найти Антону Волкову, живы до сих пор.

— Тогда почему нельзя пойти к ним и просто спросить, не они ли наложили на Баллардов проклятие?

— Это может быть небезопасно, дорогая. Эти старые ведьмы бывают… ммм… довольно раздражительны. Им обычно не нравится, когда другие профессионалы осмеливаются критиковать их действия. Конечно, вы пока еще не совсем профессионально…

— Тогда они, возможно, не станут возражать, если я сама прошу их о Баллардах? Как бы там ни было, попытка не пытка, я с радостью это сделаю. У вас есть их имена?

— Где-то были… где-то тут…

Лиз, повернувшись лицом к высокому шкафу, с трудом выдвинула битком набитый бумагами ящик, долго, но безуспешно рылась в нем, и ничего не нашла. Тяжело вздохнув, она повернулась ко мне, в глазах ее мелькнула усталость.

— Знаете что? Сходите к Антону и спросите его. Думаю, так будет проще всего.

— Конечно, — кивнула я, — но мы незнакомы. Ну да, я видела его на факультетском фуршете, только нас не представили друг другу. Кстати, разве он не… То есть я хочу сказать, Ники Баллард говорила, что он с коллегами живет где-то в городе и то о них ходят какие-то странные разговоры…

Лиз нетерпеливо отмахнулась:

— Не слушайте вы эти сплетни! Антон — очаровательный человек. И раз уж вы так беспокоитесь из-за Ники, непременно поговорите с ним. Он знает о ней больше всех нас. Его офис — в Бейтс-Холле. То здание, что на вершине холма, знаете?

— Ладно. Думаю, я так и сделаю.

— Вот и хорошо, — просияла Лиз, видимо, радуясь, что хоть то-то улажено… или тому, что наш разговор подошел к концу.

Судя по ее усталому виду, она совсем выдохлась. Конец семестра для декана оказался нелегким. Учитывая последние события — попытку изгнания инкуба, скандал с Феникс и ураган с ледяным дождем, — неудивительно, что Лиз выглядела усталой и постаревшей. Такие события подкосили бы любого, вздохнула я. Кстати, а сколько ей лет? Если магическая сила, которой она обладает, до сих пор помогала ей выглядеть моложе своих лет, не исключено, что теперь, после всех этих событий, она просто пошла на убыль. Вот почему Элизабет стала стареть на глазах! От этой догадки мне стало как-то грустно и неуютно.

Я поднялась:

— Пожалуй, схожу-ка я к профессору Волкову прямо сейчас.

— Есть еще одно, о чем я обязана вас предупредить, — остановила меня Лиз.

— Да?

— Хотя я могу только восхищаться вашим желанием помочь Ники, все же, прошу вас, не переусердствуйте, хорошо? То же самое я только накануне говорила профессору Дойлу. Нынешние молодые люди — особенно здесь, в Фейрвике, — требуют так много внимания. Они в буквальном смысле слова могут высосать из вас все силы.

Если честно, эта фраза поразила меня… точнее, испугала. Услышать такое из уст Лиз Бук, всегда сдержанной, хладнокровной и уверенной в себе! Однако присмотревшись к ней повнимательнее, я с тревогой отметила ее сухую, словно пергамент, кожу, темные тени под глазами, легкую дрожь исхудалых пальцев, и мне стало не по себе — Лиз и впрямь выглядела так, словно из нее выпили все силы.

Мне еще не доводилось бывать в Бейтс-Холле, но я, конечно, не раз любовалась на каменную громаду, венчавшую вершину холма. Я знала, что там размещается восточноевропейский и русский/индоевропейский факультет колледжа. Здание угрюмо нависло над кампусом словно средневековая крепость. Мне страшно не хотелось карабкаться туда, но тревога за Ники оказалась сильнее. Поднимаясь по петлявшей вдоль склона холма тропинке, я чувствовала примерно то же, что и Джонатан Харкер, приближаясь к замку Дракулы в Карпатских горах. Может, именно поэтому факультет и выбрал это здание — сказать по правде, оно до такой степени напоминало знаменитый замок в Трансильвании, что по спине у меня ползли мурашки.

Кроме меня, на дорожке не было ни души. Шли экзамены, так большинство студентов наверняка торчали в общежитии или в библиотеке и отчаянно зубрили. Солнце, готовое скрыться за горной грядой на западе, забрызгало камни Бейтс-Холла кроваво-красными отблесками. К концу дня заметно похолодало, скопившееся на севере угрюмые серые тучи набухли и тяжело нависли землей. Я совсем было решила вернуться, но потом вспомнила обещание, данное бабушке Ники. И потом, подумала я, будь на моем месте Лайам Дойл, уж его бы точно не испугала перспектива гуляться в полном одиночестве к готическому замку, от одного а которого мурашки бегут по коже.

Внутри Бейтс-Холла царил могильный холод и такая же мольная тишина, расползавшаяся вокруг, словно какая-то вязкая жидкость. Эхо моих шагов летело впереди меня, словно угодливо спеша предупредить о моем приходе. Я шла по длинному коридору — мимо карт с желтыми кляксами стран, которые уже давно перестали существовать, мимо стеклянных витрин с осколками глиняных горшков и разбитыми статуями — останками какой-то древней славянской цивилизации, догадалась я. На стене висел список предметов. Я бегло пробежала его глазами — русский язык, русская литература XIX века, византийская и оманская история, русская авторская песня. Впечатляет, подумала я. Только крупные университеты вроде Нью-Йоркского могли позволить себе роскошь выделить такое количество учебных часов для изучения подобных предметов. Вероятно, у факультета нашелся щедрый спонсор.

Мне удалось отыскать офис профессора Волкова, но дверь была заперта и на стук никто не ответил. На табличке из слоновой кости старомодным почерком были выведены его приемные часы: «Понедельник, среда, с 18:00 до 20:00, или по предварительной договоренности». Здорово, подумала я, декан Бук могла бы предупредить меня об эксцентричных привычках профессора Волкова. Расписание его лекций добило меня окончательно: 20:00–21:15 по понедельникам и средам.

Удивленно покачав головой, я уже повернулась, чтобы уйти, когда вдруг из-за запертой двери донесся какой-то звук. Может, все-таки у себя? Я приложила ухо к двери и услышала, что из-за двери доносится какое-то странное шуршание — словно кто-то лихорадочно листал страницы старой книги. Шур шание постепенно становилось все громче. Это продолжалось так долго, что я уже не знала, что и думать — кому придет в голову столько времени и с таким ожесточением листать старую книгу? Нет… чем дольше я слушала, тем больше мне казалось, что книга тут ни при чем. Это больше походило на хлопанье крыльев. Может, в окно кабинета случайно залетела крупная птица?

Я громко постучала в дверь — шорох мгновенно стих. Я немного подождала: в кабинете царила тишина, хотя я могла поклясться, что там кто-то есть. Стараясь не выдать себя, я осторожно, на цыпочках отошла от двери и опрометью бросилась по гулкому коридору к выходу.

Я выскочила из здания. Ледяной ветер, хлеставший по лицу, мгновенно привел меня в чувство. Только тут я заметила, как вокруг темно. Пока я была в Бейтс-Холле, солнце скрылось за горизонтом. Тяжелыми хлопьями падал снег, края тропинки, по которой мне предстояло идти, тонули в темноте, а в кустах вдоль нее угрожающе шевелились какие-то серые тени. Я шла быстро, стараясь не замечать, как с каждой минутой в груди нарастает страх. Что за ребячество, возмущалась я. Вероятно, профессор Волков просто забыл на столе старинную книгу, а ветер, ворвавшись в открытое окно, перелистывал ее страницы, отсюда и звук, который я слышала.

Да… но тогда почему он так внезапно стих, когда я постучала в дверь? И почему у профессора Волкова такие странные приемные часы? Почему он читает лекции исключительно после захода солнца?

Мне снова вспомнились ходившие по городу сплетни о профессоре Волкове и его коллегах. Все трое никогда не показывались до наступления темноты… Неужели они?!.

Громкое хлопанье крыльев над головой прервало мои рассуждения и едва не довело до разрыва сердца. Я задрала вверх голову — и на фоне ярко-алой полоски, прочертившей небо на западе, увидела какую-то смутную черную тень. Неторопливо взмахивая крыльями, эта тень устремилась ко мне.

Даже не успев ни о чем подумать, я повернулась и, спотыкаясь, ринулась по тропинке. Хлопанье крыльев за спиной с каждой минутой становилось все громче, и я помчалась во весь дух. В самом конце тропинки, у подножия холма, мелькнул огонек — где-то там была телефонная будка для экстренных вызовов, спохватилась я. Сказать по правде, я понятия не имела, как мне поможет телефонный звонок (и куда в таких случаях положено звонить), но больше бежать мне было куда. Завидев свет, я припустила так, словно рассчитывала, свет отпугнет эту тварь, которая неотступно преследовала я в темноте. Уже протянув руку к телефону, я вдруг поскользнулась на мокром снегу. Выругавшись, я почувствовала, что… и тут чья-то сильная рука схватила меня за шиворот и резким рывком поставила на ноги. Я обернулась… и увидела перед собой Лайама Дойла.

— С вами все в порядке? — внезапно охрипшим голосом спросил он. В глазах его мелькнуло беспокойство. — Я видел, как вы неслись по дорожке, словно за вами кто-то гнался.

Я завертела головой в надежде увидеть крылатое существо, нагнавшее на меня столько страху, но не увидела ничего, кроме снежинок, кружившихся в свете фонаря. Успокоившись, я посмотрела на Лайама:

— Мне показалось, что кто-то за мной гонится, — признаюсь я, благоразумно промолчав о том, что звук, напоминавший хлопанье крыльев огромной птицы, доносился откуда-то сверху, неба, если уж точно.

Обернувшись как по команде, мы посмотрели на тропинку, ведущую в Бейтс-Холл. На только что выпавшем снегу были хны лишь следы моих собственных ног.

— Наверное, воображение разыгралась, — буркнула я, чувствуя себя глупо.

— Может, кто-то прятался в кустах? — предположил Лайам. — Какой-нибудь студент, который решил покурить травки или выпить пива и не хотел, чтобы его застукал кто-то из подавателей.

— Наверное… а может, какое-то животное.

Мы направились к кампусу, и как-то так получилось, что Лайам взял меня под руку.

— Я раньше не замечала, насколько тут безлюдно. Кстати, а вы что здесь делаете? — спохватилась я.

— Шел в Бейтс-Холл — хотел поговорить с профессором Демисовски по поводу проекта Флонии Руговой. Флония пишет прелестные стихи на албанском, вот я и подумал, что не плохо бы ей почитать кого-нибудь из поэтов-соотечественников. А мне говорили, что Рея Демисовски — один из ведущих экспертов в области славистики.

— Вы ни на минуту не забываете о своих студентах.

Лайам покосился на меня. Мне показалось, он обиженно поджал губы.

— Издеваетесь, да?

Я тяжело вздохнула.

— Нисколько.

Лайам осторожно стряхнул снег с моих волос. Почувствовав прикосновение его руки, я невольно вздрогнула.

— Пойдемте. Будет лучше, если вы вернетесь домой до того, как превратитесь в одну из ледяных дев из поэмы Ники Баллард.

Мы повернулись и торопливо зашагали к юго-восточным воротам кампуса. Улучив удобный момент, я незаметно высвободила свою руку из его ладони.

— Мне удалось прочитать не так много стихотворений, — пробормотала я, изо всех сил стараясь преодолеть неловкость. — По-моему, она пишет неплохие стихи. А вы как считаете?

— По-моему, они просто гениальны! Девочка создала собственную мифологию… эти статуи изо льда, стерегущие ледяной дворец, которые когда-то были женщинами! А бесстрашная героиня, вынужденная выслушать историю каждой из ледяных стражниц, чтобы вырваться на свободу? Рассказывая о себе, они тают одна за другой, но история каждой из них, превратившись в кристалл льда, застревает в сердце героини. Вопрос в том, успеет ли она освободиться до того, как ее сердце превратится в кусок льда.

— Брр… — Я зябко обхватила себя руками. — Даже думать об этом холодно! Бедная Ники! Как несправедливо… она еще слишком молода для этого…

— Для чего? — спросил Лайам в тот момент, когда мы миновали юго-восточные ворота кампуса.

Слишком поздно я сообразила, что проговорилась. Я не имела права рассказать ему о проклятии Баллардов.

— Это долгая история. Может, зайдете выпить чего-нибудь? — спросила я самым светским тоном, когда мы остановились у моего дома.

Лайам улыбнулся.

— С удовольствием! — И вдруг, придвинувшись так близко, что его горячее дыхание обожгло мое замерзшее ухо, заговорщически прошептал: — Только поклянитесь, что не будет ни сладких булочек, ни пончиков с сахарной пудрой! А то я уже чувствую себя этаким Гензелем, которого ведьма откармливает сладкими пряниками, прежде чем сунуть в печку!

Я со смехом пообещала, что ничего такого у меня нет.

 

Глава 23

К счастью, дома отыскалась бутылка «Джек Дэниелс», каким-то чудом не попавшаяся на глаза Феникс. Пока Лайам разил огонь в камине, я наполнила два бокала и отнесла их в библиотеку.

— Потрясающая комната! — восхищался он, вороша кочергой поленья. — А я вот никогда еще не жил так, чтобы все мои ноги стояли в одном месте!

— Неужели? — невозмутимо бросила я, стараясь не показать, сколько мне удалось выяснить о нем, пока я бродила по интернету.

Грустно улыбнувшись, Лайам отсалютовал мне бокалом:

— Иной раз я ловлю себя на том, что, наверное, нарочно выбрал такую работу, чтобы слоняться по свету. Просто как-то проще — вместо того чтобы осесть, живу как перекати-поле. Наверное, поэтому-то меня так тронули стихи Ники Баллард. Можно подумать, над тем, кто их писал, тоже тяготеет проклятие.

Я подозрительно уставилась на него, гадая, откуда ему изустно о проклятии Баллардов, и только потом сообразила, что это всего лишь ловкий прием: не желая говорить о себе, Лайам перевел разговор на Ники. Ладно, подумала я, собственно горя, я и зазвала его к себе, чтобы поговорить о Ники. Или нет?

— Да, у меня тоже мелькала такая мысль, когда я читала ее стихи, — пробормотала я.

Не без задней мысли я обошла диван и устроилась в кресле возле камина. Лайам уселся напротив, а я рассказала ему, как случилось, что я познакомилась с семьей Баллард. При этом я старательно избегала любого упоминания о каких бы то ни было сверхъестественных событиях или существах, сосредоточившись исключительно на таких проблемах, как депрессия у женщин, подростковая беременность и алкоголизм.

— Бедная Ники, — вздохнул Лайам, когда я закончила. — Кстати, я проходил мимо их дома. Сразу видно, что семья неблагополучная. Неудивительно, что девочка вбила себе в голову, что должна неизбежно повторить судьбу всех женщин в их роду. Мы обязаны что-то сделать… нельзя допустить, чтобы она вершила те же ошибки.

— Мы?

— Господи, Калли… неужели ты не заметила, что она просто боготворит тебя?

Это был первый раз, когда он решился назвать меня по имени. Я слегка опешила. Мало кто из людей способен так быстро и непринужденно перейти на «ты».

— Да нет… я считала, она восхищается тобой… эээ… Лайам. Только не говори, что не знаешь, что все девушки в твоей группе по уши в тебя влюблены!

— Вот ты опять издеваешься, а ведь я серьезно. Ники только о тебе и говорит. Ты для нее — кумир. Больше всего она восхищается твоей независимостью, уверенностью в себе. Тем, что ты сама себе хозяйка.

— О… ну вообще-то это не совсем так. У меня есть парень.

Поджав губы, Лайам отвернулся. На стеклах его очков плясали блики, поэтому выражения его глаз я не видела.

— Вообще-то я этого не знал. Здорово. Как его зовут? И, кстати, где он?

Лайам с таким видом оглядел комнату, будто подозревал, что я прячу Пола под диваном.

— Пол? Он вот-вот защитит докторскую в Университете Лос-Анджелеса. На следующей неделе слетаю в Калифорнию повидать его. Мы рассчитываем, что в будущем году ему удастся подыскать работу где-нибудь на Восточном побережье.

— А если не удастся?

Я пожала плечами:

— Что-нибудь придумаем. А вот ты… должно быть, эти твои переезды с места на место здорово осложняют отношения, верно?

Я поднесла бокал к губам и обнаружила, что он пуст.

Лайам потянулся за бутылкой.

— Да, наверное, это тоже одна из причин, почему я… одинок. У меня никого нет. После одного случая в колледже я как огня боюсь «серьезных отношений» — так вы, американцы, кажется, это называете.

— Не смогли расстаться друзьями? — хмыкнула я.

Лайам скривился.

— Не совсем так, — пробормотал он. — Просто…

— … это сложный вопрос? — подсказала я, сообразив, что ответа мне, видимо, так и не дождаться.

Я просто пыталась обратить все в шутку, но когда Лайам обернулся ко мне, и я увидела у него в глазах слезы, у меня в горле встал комок.

— Я так и думал, что ты это скажешь. Нет, дело не в этом. Видишь ли, Дженни, моя детская любовь… она умерла.

— Я тогда только-только поступил в Тринити, — начал Лайам, когда мы снова наполнили бокалы. — Сам-то я родом из одного крошечного городка на Западе, мои родители держали станицу, а у родителей Дженни была небольшая ферма. Мы с дружили с детства. Сколько себя помню, мы всегда были вместе. Я не мыслил своей жизни без нее. Но я любил читать, и начал писать стихи… и у меня неплохо получалось. Я стал получать престижные награды лет с десяти. Дженни ужасно гордилась мной. Именно она и уговорила меня попытаться добиться стипендии в Тринити и она же уговорила поехать учиться, когда мне ее неожиданно дали. Она сказала, что мы сможем виться в каникулы, а когда скопим достаточно денег, она прилетит ко мне в Дублин.

— Очень разумно, — кивнула я. — Тебе повезло — нашел девушку, которая верила в тебя и не хотела, чтобы ты упустил шанс, который выпадает только раз в жизни.

— Да, — вздохнул он, одним глотком допив остатки бурбона.

— Мне и впрямь повезло. Только тогда я, дурак, этого не оценил. И не понимал, насколько сильно уже изменился. Я был так счастлив, что живу в большом городе, общаюсь с интересными людьми… профессорами колледжа, ну и со студентами же. Все эти парни росли среди книг, вели умные разговоры, была там одна компания — все они учились в одной элитной юле, так вот меня словно магнитом тянуло к ним. До сих пор помню, как их звали — Робин Олсворси, Дуган Скотт, его закатный приятель, и Мойра, кузина Робина. Завидовал я им по страшному. И восхищался ими. Да что там я — все мои однокурсники смотрели им в рот… у нас только и разговоров было, что о них. Когда они снизошли до меня, я поверить не мог своему счастью. Я был просто без ума от всех троих, но, боюсь, Дженни смотрела на это по-другому.

— Откуда она узнала о Мойре?

— Она приехала за неделю до рождественских каникул, представляешь? Хотела сделать мне сюрприз. Сняла номер в модном отеле. — Лайам вдруг покраснел: — Мы с ней еще никогда… эээ… не были близки. Мне кажется, она боялась этого, и поэтому я понемногу стал отдаляться от нее. В тот день, когда она приехала, я был в пабе с Робином, Дуганом и Мойрой — мы отмечали конец сессии. Бедная Дженни бродила из паба паб, разыскивая меня. И когда нашла, увидела нас с Мойрой. Проклятие, я был пьян… я даже не помню, как все случилось! Но я никогда не забуду выражения ее лица.

Лайам умолк, уставившись в огонь, как будто надеялся увидеть в пляшущих языках пламени свою первую любовь.

— Ты попытался поговорить с ней?

Он покачал головой:

— Дженни убежала. На улицах было полно народу, перед каждым пабом стояла толпа, и я ее потерял. Я обшарил весь город, но потом Робин, Дуган и Мойра уговорили меня вернуться домой и ждать ее там… а когда она так и не пришла, они убедили меня, что она вернулась домой… что все в порядке и я помирюсь с ней, когда поеду домой на каникулы.

Он снова погрузился в молчание, уставившись в свой пустой стакан. Я молча ждала… я уже догадывалась, каким будет конец, и не горела желанием его услышать.

— Спустя три дня после того, как она исчезла, ее тело обнаружили в Лиффи, — прошептал Лайам.

— Ты думаешь, она?..

Он вскинул на меня глаза, и слова застряли у меня в горле.

— Не знаю, — с мучительной горечью в голосе пробормотал он. — Что произошло в тот день: покончила ли она с собой… или просто упала. Или кто-то ее столкнул. Наверное, я так никогда этого и не узнаю. Но разве это важно? С таким же успехом я мог сам столкнуть ее в реку. Это из-за меня она погибла.

Я покачала головой.

— Ты не можешь винить в этом себя. При чем тут ты?

Лайам скривился:

— Именно это и сказала мне Мойра. А потом добавила, что Дженни была слабой.

Я поморщилась, и Лайам, заметив выражение моего лица, со вздохом кивнул:

— Знаю, что ты хочешь сказать: что я скотина и трус, потому что вообще слушал ее. Да, слушал… потому что отчаянно хотел забыть Дженни. Последние три с половиной года в колледже мы с Мойрой были неразлучны — я стал пить, баловался травкой, не брезговал нюхать кокаин, даже едва не подсел на иглу, а заодно приобрел весьма экзотические и дорогостоящие привычки. В те дни, когда мне было совсем плохо, я часто думал, как же мне повезло, что Дженни умерла… а потом, придя в ужас, уходил в запой или нюхал всякую дрянь, лишь бы выкинуть из головы эти мысли. Чудо, что я вообще окончил колледж. И не бросил писать. Мне повезло — был один преподаватель, который несмотря ни на что, верил, что я не совсем пропащий, это он, в конце концов, добился для меня стипендии в Оксфорде. Я-то, дурак, думал, что Мойра будет счастлива. Она только и хотела уехать из Ирландии… а потом вдруг выяснилось, что у нее совсем другие планы. Оказывается, они с Дуганом собирать вместе с Париж, учиться живописи. Она уговаривала меня переживать по этому поводу, твердила, что мы будем ветречаться в каникулы, а потом, мол, что-нибудь придумаем, но…

Мне вдруг пришло в голову, что то же самое говорила я сама, когда рассказывала о нас с Полом.

— Но я уже понял, что я для нее — пройденный этап. Даже расстроился… так, удивился. Тогда я как-то разом протрезвел — в полном смысле этого слова. И начал писать — в основном о Дженни. Думаю, я всегда надеялся вновь обрести ее… хотя бы в поэзии.

— И с тех пор у тебя никого не было?

Отставив пустой стакан, Лайам подпер голову рукой и посмотрел на меня. Несмотря на то что он уже прилично выпил, взгляд его по-прежнему оставался ясным.

— Ну таких, как Мойра, у меня всегда хватало. Но если мне случалось встретить девушку наподобие Дженни… это напоминало мне, как я поступил с ней. Я снова видел ее лицо… и говорил себе «нет». Так что мой ответ — нет.

— А тебе никогда не приходило в голову, что бывают и другие женщины? Что не все они так же невинны, как твоя Дженни, но и не обязательно такие суки, как Мойра.

Он рассмеялся:

— Хорошая мысль!

Отставив пустой бокал, Лайам потянулся ко мне, и я напряглась, почему-то решив, что он собирается меня поцеловать. И, как оказалось, ошиблась. Вместо этого он просто поднялся на ноги.

— Может, мне действительно стоит подумать об этом… на трезвую голову. Спасибо, что рассказала о Ники Баллард, — кивнул он и направился к двери.

Я встала проводить его.

— Теперь, когда я все знаю, нам с тобой будет легче — может, вместе мы сможем сделать так, чтобы Ники повторила судьбу матери и бабушки.

— Так вот почему ты так переживаешь за своих студентов? — охватилась я. — Из-за того, что случилось с Дженни, да?

— Мне бы хотелось думать, что я болел бы за них душой, даже если бы Дженни была жива. Вот как ты, например. Ты же переживаешь за них — а ведь ничего такого ужасного в твоей жизни не произошло. Твой Пол по-прежнему с тобой.

— Ну да, — кивнула я, распахнув входную дверь.

Лайам качнулся ко мне, но на этот раз я сообразила, что это не потому, что он собирается поцеловать меня. Он просто прилично выпил. Я слегка подтолкнула его к двери:

— Доберешься самостоятельно?

— Вне всякого сомнения, — уверенным тоном заявил он. — Хорошо бы только не запутаться во всех этих гирляндах, пока буду взбираться к себе наверх…

Я пожелала ему удачи. Лайам повернулся, чтобы уйти — он слегка замешкался на крыльце, но потом я догадалась, что он просто разглядывает ледяные фигурки, которые сделал для меня Брок, в том числе и ту, внутри которой был мой камушек с дыркой. Вдоволь налюбовавшись ими, Лайам нетвердой поступью зашагал к калитке, оставляя за собой извилистую цепочку следов. Я проводила его озабоченным взглядом. Перейдя улицу, он взобрался на крыльцо, а потом обернулся и помахал рукой, как будто догадываясь, что я смотрю ему вслед.

Войдя в дом, я спохватилась, что не позвонила Полу. Слегка пристыженная, я вытащила из кармана телефон и вдруг поймала себя на том, что мне почему-то расхотелось звонить. Собираясь кормить Ральфа — до ухода Лайама он носа не высовывал из своей корзинки, — я ломала голову, стоит ли говорить Полу, что я весь вечер провела в обществе местной знаменитости. Тем более что я уже успела рассказать ему, что все наши студентки сходят по нему с ума. Нет, наверное, лучше соврать, что я весь вечер проверяла тетради.

— А ты как думаешь, Ральф? — поинтересовалась я, поднимаясь по лестнице наверх. Мышонок, сидя копилкой у меня на ладони, смотрел на меня осоловелыми от сытости глазами. — Может, соврать? Или все-таки рассказать все как есть? Наверное, немножко ревности Полу не повредит, а то он в последнее время принимает меня как нечто само собой разумеющееся.

Ральф, набив рот сыром, предпочел промолчать. Правда, я не особенно рассчитывала, что он мне ответит, — волшебный он или нет, мышонок пока не проявлял никаких сверхъестественных способностей или просто не стремился к общению.

К счастью, Пол избавил меня от нелегкого выбора — соврать или заставить его ревновать. Поднявшись наверх и проверив телефон, я обнаружила от него эсэмэску.

«Так и не дождался твоего звонка, извини — нужно пораньше лечь спать. Планы переменились: буду в Н-Й на собеседовании, снял номер в «Ритц-Карлтон», аннулировал твой билет в Л-А. Все объясню при встрече. Целую. Пол».

Я послала ему эсэмэску, спрашивая, с кем собеседование. Это было чертовски странно. В университетах как-то не принято устраивать собеседование накануне зимних каникул, а чтобы прижимистый Пол раскошелился на номер в «Ритц-Карлтоне»… Но поскольку он не ответил, оставалось только ждать до завтра — может, утром удастся выяснить, что происходит.

Уснула я быстро — вероятно, благодаря выпитому, — однако среди ночи вдруг неожиданно проснулась. Что, если Пол снял номер в роскошном отеле, чтобы порадовать меня сообщением, что ему предложили работу в Нью-Йорке? Что, если он собирается отметить это событие, предложив мне руку и сердце? Собственно говоря, это было уже делом решенным (не помню сейчас, кто первый затронул эту тему) — мы договорились пожениться, как только он найдет работу в Нью-Йорке, и мы сможем жить вместе. Иначе с чего бы ему вздумалось снять номер в дорогущем отеле? Тогда почему у меня так колотится сердце? — Зашивала я себя, прижав руку к груди.

Я села в постели и посмотрела в окно. За стеклом было темно — лунный свет уже не вливался в комнату, и тени веток не зал и по полу. Выбравшись из-под одеяла, я подошла к окну, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу. Шел снег — мягкие, пушистые хлопья, словно вобравшие в себя лунный свет, укрыли все призрачным, мерцающим покровом. Усевшись на пол, я подняла голову вверх и стала смотреть, как на фоне черного неба кружатся снежинки. Это выглядело так, словно они беззвучно спускаются с неба по винтовой лестнице. Ральф, моментально проснувшись, выбрался из своей корзинки и вскарабкался ко мне на колени. Я еще долго сидела, глядя на падающий снег, и спрашивала себя, почему у меня так тяжело на сердце.

Следующие несколько дней голова у меня была занята лекциями, экзаменами и студенческими конференциями. Я пыталась дозвониться до Пола, но неизменно натыкалась на голосовую почту. Потом, отчаявшись, послала ему эсэмэску — он коротко ответил, что все объяснит при встрече и что ждет меня 22-го. Пол никогда не умел хранить секреты — наверняка боялся, что если возьмет трубку, то я обязательно вытяну из него, кто пригласил его на собеседование, и с чего ему вдруг вздумалось снять номер в «Ритце». В конце концов, я поймала себя на том, что втайне надеюсь, что он провалит собеседование. Затолкав эту мысль поглубже, я заставила себя сосредоточиться на последнем в этом семестре занятии — тем более что прийти должна была как раз Ники Баллард.

Хотя с того вечера мы с Лайамом не виделись ни разу, просматривая электронную почту, я обнаружила от него письмо.

«Мне тут пришла одна мысль насчет Ники Баллард», — писал он.

За этим следовал подробный план, как помочь Ники не оступиться. На меня была возложена задача воплотить в жизнь первую часть плана — и сделать это необходимо было в последний день семестра, приходившийся на день зимнего солнцестояния. Большинство студентов уже разъехались по домам, но Ники, жившая в городе, попросилась прийти, узнав, что у меня образовалось «окно». Поскольку вечеринка, которую устраивал факультет, должна была начаться на закате, я явилась уже соответственно одетой.

— Ух ты! — восторженно ахнула Ники, когда я сбросила пальто. — Выглядите просто потрясающе!

— Спасибо, Ники. — На мне было серебристое платье, которое я купила у «Барни» к прошлому Рождеству, и бриллиантовые сережки-гвоздики, подаренные тетушкой к моему совершеннолетию. — Нужно еще переобуться. — Я сбросила сапоги и надела серебряные лодочки на высоченных шпильках.

— Правильно сделали, что надели сапоги, — одобрительно кивнула Ники. — Говорят, ночью будет градусов пятнадцать, не меньше.

Я зябко передернула плечами:

— Брр… у вас тут всегда такой холод? Наверное, ты уже привыкла?

— Честно? — Ники рассмеялась. — Нет, конечно. Мечтаю добраться туда, где солнышко.

— Что тебе мешает попробовать? Переведись на третьем курсе в Испанию, или отправляйся во время семестра на раскопки Мексику, или попытайся поступить в аспирантуру в Университете Остина. Я слышала, у них замечательная программа обучения для тех, кто осваивает писательское мастерство.

Глаза Ники радостно вспыхнули, но она тут же сникла.

— Не могу, — вздохнула она. — Я нужна бабушке, и потом… моя стипендия в Фейрвике едва покрывает стоимость учения.

— Хм… хочешь, поговорю об этом с деканом Бук? А пока… знаешь, я хотела обсудить с тобой одну идею насчет индивидуальных занятий. Собственно говоря, это пришло в голову пробору Дойлу.

— Правда? — всплеснула руками Ники. — Вы замолвили за меня словечко перед профессором Дойлом?!

— Да. Ему очень понравились твои стихи.

— Ох… он был так добр ко мне. Он вообще очень славный, да?

— Эээ… да, согласна, но это тут ни при чем. Ты действительно пишешь замечательные стихи…

— И такой симпатичный! Как вам кажется, он симпатичный?

На лице Ники появилось мечтательное выражение.

— Думаю, да, — стараясь сдержать улыбку, сухо бросила я. — Но я хотела обсудить с тобой не внешность профессора Дойла. Ему, то есть нам с ним, — поправилась я, — пришла в голову мысль позаниматься с тобой индивидуально, чтобы иметь возможность не только поработать над твоими стихами, а заодно понять, что легло в их основу. Например, в них мотивом проходит тема томящейся в заключении девушки — и та же самая тема прослеживается в таких сказках, как «Рапунцель» и «Спящая красавица», а также в готических романах…

— Ой, в точности как Эмили в «Тайнах Удольфского замка»! — запрыгала Ники. — Или Берта Рочестер — в Торнфильдлле.

— Именно так, — кивнула я.

Честно говоря, сравнение с той Рочестер мне не слишком понравилось — как-никак частная умалишенная так и погибла там во время пожара. Нам же хотелось, чтобы Ники вспомнила пленниц, которым удалось вырваться на свободу. Лайам считал, что если второе «я» Ники обретет надежду на спасение, то это придаст ей самой уверенности в себе и в конечном итоге поможет избежать тяготеющего над женщинами рода Баллард проклятия. Конечно, о проклятии Лайам знать не мог, но когда я обсудила этот план с Суэлой, она согласилась, что вреда от него не будет. В любом случае нужно же что-то делать, возмущалась я. А поскольку я не испытывала ни малейшего желания снова тащиться в Бейтс-Холл, чтобы пытаться вытянуть из Антона Волкова имена тех ведьм, у которых был на Баллардов зуб, оставалось принять план Лайама.

— Значит, ты не против?

— Да, конечно… А как вы собираетесь заниматься со мной — сразу вдвоем? Или по очереди?

— О… об этом мы еще не думали. Можно индивидуально, а можем и вместе. А ты как предпочитаешь?

— По мне, так лучше вместе, — не раздумывая выпалила Ники. — Знаете, мне очень нравится профессор Дойл, но когда мы с ним вдвоем, я так нервничаю, что не могу выдавить из себя ни слова. Так что я бы хотела, чтобы вы тоже присутствовали.

Я снисходительно улыбнулась — как будто это не у меня еще несколько лет назад дрожали коленки при одной только мысли о беседе с преподавателем.

— Ладно, значит, договорились. Обещаю, что поговорю с профессором Дойлом сегодня вечером — решим, в какое время будет удобнее нам обоим. — Я бросила взгляд на часы. — Кстати, мне пора бежать.

— Конечно… нельзя же опаздывать на вечеринку в честь зимнего солнцестояния! — засуетилась Ники. — В Фейрвике это такая традиция. Конечно, студентов не приглашают. Предполагается, что до заката в кампусе уже никого не останется. Таков обычай: ворота запирают через час после захода солнца.

— Неужели? — удивилась я. Сказать по правде, я еще никогда не видела юго-восточные ворота закрытыми — а тем более, запертыми. — Ну, раз так, тогда беги домой. А то просидишь в кампусе под замком все каникулы!

Мы с Ники рассмеялись, но потом я представила себе это, и мне вдруг стало неуютно. Нечто подобное могло случиться в одном из готических романов, которые мы читали на занятиях.

 

Глава 24

Добежав до Бриггс-Холла, я первым делом кинулась в гардероб — хотелось поскорее избавиться от теплого пальто и сменить сапоги на изящные лодочки. Безуспешно дергая «молнию» на сапоге, я вдруг услышала доносившийся из дальнего угла шепот. Оцепенев, я так и осталась стоять на одной ноге, словно цапля.

— Ты бы предупредила меня, если бы все стало совсем плохо верно? — услышала я умоляющий женский голос.

Я всегда терпеть не могла подслушивать, особенно когда речь шла о ссоре влюбленных — а в данном случае, похоже, так было, — но я опасалась, что, шевельнувшись, выдам свое присутствие, а этого мне хотелось еще меньше. В итоге я замерла, навострив уши и ожидая ответа… но его так и не последовало.

— В конце концов, ты ведь знаешь ее дольше, чем я, и мне известно, как сильно ты ее любишь…

Хм, странно… что-то не похоже на ссору влюбленных. Может, любовный треугольник? Сказать по правде, я уже сгорала любопытства. Я осторожно раздвинула тяжелые пальто… и с к носу столкнулась с Дианой, топтавшейся возле шубы Лиз, вокруг не было ни души.

— Диана! — ахнула я, слишком потрясенная, чтобы скрыть, что я подслушивала. — С тобой все в порядке?

Диана с виноватым видом вскинула на меня глаза. Я, конечно, заметила, что они покраснели и опухли.

— Со мной все отли-и-ично… — проскулила она. Ее подбородок задрожал. — Просто я ужасно беспокоюсь… за Лиззи… Она слабеет с каждым днем — а я не могу понять почему. Вот я подумала — спрошу Урсулину… а она мне ничего не говорит!

Я растерянно воззрилась на шубу Лиз Брук. Сейчас она спокойно висела на вешалке… только мне вдруг показалось, что мех слегка потускнел.

— И вот еще, посмотри! — Перехватив мой взгляд, Диана вела по ней ладонью, после чего сунула ее мне под нос.

Я увидела прилипшие к ладони длинные коричневые волоски…

— Она линяет — в середине зимы! Наверное, заболела!

— А может, и Лиз тоже заболела потому, что заболел ее фамильяр… может, она просто заразилась от него?

Диана, растерянно почесав бровь, зарылась лицом в тусклый мех.

— Чего не знаю, того не знаю. Между ведьмой и ее фамильяром существует тесная связь. Обычно он слабеет, когда ведьма болеет… чем черт не шутит, возможно, бывает и наоборот. Но почему тогда заболела Урсулина?

Я осторожно, одним пальцем потрогала шубу. В тот день, когда бушевала буря, наэлектризованный мех стоял дыбом — помню, как меня тогда даже дернуло током, а сейчас он казался каким-то безжизненным и никак не реагировал на прикосновение моей руки. Да, с Урсулиной явно что-то было не так.

— Господи, даже не знаю, что сказать… — растерянно пробормотала я. — Может, показать ее ветеринару? Хотя… какой ветеринар?! Она ведь не медведь. Вряд ли вы повезете ее к Гуднау, верно?

— О Боже, конечно, нет! У Эбби с Расселом в машине висит стикер Общества защиты животных — представляешь, что они скажут, увидев шубу из натурального меха?! Мне бы пришлось убедить Урсулину принять облик медведя.

Мы с некоторым сомнением оглядели висевшую на вешалке шубу. Диана скорее всего мысленно прикидывала, как это сделать, а вот я, припомнив, каким чудовищно огромным и грозным выглядело существо, возникшее в тот день на моем крыльце, машинально попятилась, подыскивая пути к отступлению.

— Ладно, потом расскажешь, как это делается, — пробормотала я, бочком продвигаясь к двери. — А я пока пойду, хорошо?

— Конечно, дорогая, — явно не слушая меня, пробормотала Диана. — Я тебя догоню — просто хочу пару минут побыть с Урсулиной.

Я отправилась в парадную гостиную, по дороге очищая платье от прилипших к нему бурых волосков. Естественно, при этом я шла опустив голову, так что даже не сразу заметила, как преобразился зал. Он и в первый раз произвел на меня неизгладимое впечатление, но тогда, сколько мне помнится, тяжелые портьеры на окнах были задернуты. А сегодня их раздвинули, и у меня перед глазами возникла сплошная стеклянная стена, сквозь которую открывался потрясающий вид на западную часть горной гряды. Клонившееся к горизонту солнце уже цеплялось краем за их вершины, окрашивая небо в багрово-красный цвет, на фоне которого горы казались фиолетовыми. Красновато-бурые лучи, проникая через многочисленные окна, заливали зал, делая краски персидских ковров сочнее и гуще и придавая дубовым потолочным балкам и резным панелям оттенок старого золота. Однако сильнее всего в таком освещении изменился триптих — казалось, заходящее солнце вдохнуло жизнь в раскрашенные фигурки на холсте. Золотая краска на уздечках и седлах лошадей сверкала точно настоящее золото, трава и листья поблескивали, словно после дождя, а лица мужчин и женщин ожили и засветились, как если бы кровь заструилась в их жилах… Только лицо королевы фей оставалось в тени и по-прежнему казалось холодным и бледным. Я так увлеклась, разглядывая триптих и изображенные на нем сказочные существа, что почти не обратила внимания на толпившихся в зале гостей и очнулась, только когда возле меня с бокалом шампанского в руке появилась Суэла Лилли.

— Он великолепно смотрится в таком освещении, верно? Портьеры открывают только раз в году — иначе свет может подпортить краски.

— Как обидно! — вздохнула я. — Ощущение такое, словно его писали специально для такого освещения. Хотелось бы еще увидеть его целиком. Кажется, мне говорили, что триптих открывают именно в день зимнего солнцестояния, да?

— Да, сразу после захода солнца. — Суэла покосилась на окно. — Обычно мы ждем еще пару минут после того, как солнце сядет, чтобы те, кто выходит из дому после заката, успели присоединиться к нам… а вот и они! Должно быть, остались сегодня в Бриггс-Холле, чтобы не опоздать.

Суэла кивнула на дверь. Я повернула голову и увидела на пороге уже знакомую мне троицу. Все слависты были в сборе — высокий тощий блондин, миниатюрная брюнетка и лысый коротышка.

— А они действительно…

Я прикусила язык.

— Шшш… они не одобряют современную терминологию, знаешь ли. Предпочитают, чтобы их называли «ночным народом» или ноктюрналами.

— А они действительно… — я понизила голос до едва слышного шепота, — пьют кровь?

Вздрогнув как от пощечины, высокий блондин резко повернул голову в мою сторону, и взгляд холодных голубых глаз пронзил меня насквозь. Вся троица стояла в противоположном углу зала, но я могла бы поклясться, что они слышали мои слова.

Сжав кулаки, он шагнул ко мне, но тут миниатюрная брюнетка, схватив его за рукав, глазами указала ему на пол возле их ног, где тонкий луч заходящего солнца, точно кроваво-красная полоса, протянулся от окна до нижней части триптиха.

Не сводя с меня глаз, он сделал шаг назад.

— Проклятие, — буркнула я и повернулась к Суэле, намереваясь спросить, неужели он действительно слышал меня, как вдруг обнаружила, что Суэла исчезла.

Покрутив головой, я увидела, что она стоит возле Лиз Бук и о чем-то перешептывается с ней. Декан выглядела расстроенной — я заметила тень беспокойства на ее лице. Когда она обернулась ко мне, я едва не ахнула — так сильно она изменилась с того дня, когда я видела ее в последний раз. Глаза налились кровью, одно веко слегка опустилось, и это почему-то поразило меня сильнее всего.

Однако взгляд декана, когда она подошла ко мне, чтобы поздороваться, оставался по-прежнему острым… Я даже струхнула слегка, когда она открыла рот:

— Калли, дорогая… — услышала я голос декана.

Да, это был ее голос, но только теперь он звучал так слабо, что я машинально окинула ее взглядом, словно для того, чтобы убедиться, что это действительно Лиз. Странно… я могла бы поклясться, что, когда мы познакомились, она была одного со мной роста, а теперь я возвышалась над ней на добрых два дюйма! Конечно, сейчас на мне были туфли на каблуках, и все равно… никакой остеопороз не смог бы отгрызть у нее несколько дюймов всего за пару месяцев!

— Калли, дорогая, — дребезжащим голосом повторила она. — Сделайте мне одолжение…

— Прошу прощения, если я невольно задела профессора факультета славистики. Но если уж начистоту… как вы могли послать меня к нему, если знали, кто он такой?!

Декан Бук явно растерялась:

— Вы имеете в виду профессора Волкова? Он прекрасный человек и настоящий джентльмен.

— Он обернулся летучей мышью и погнался за мной! — прошипела я.

Декан Бук с улыбкой покачала головой:

— Вы, должно быть, ошиблись, дорогая. Антон бы никогда…

— У нас мало времени, Лиз, — перебила Суэла. — Дверь должна быть открыта с последними лучами солнца.

— Конечно, именно об этом я и хотела поговорить, — обиженно пробормотала декан Бук. Расправив плечи и став почти такого же роста, как раньше, она повернулась ко мне. — В нынешнем году мы хотели бы предоставить эту честь вам, Калли. Более подходящей кандидатуры нам не найти — вы ведь в полной мере проявили свои способности, когда смогли открыть настоящую дверь. Та, о которой я сейчас говорю, конечно, не более чем символ, но символы тоже иногда важны.

— Вы хотите, чтобы я открыла триптих? — догадалась я.

— Да, его правую створку, если не возражаете. Фиона, как обычно, откроет левую. До сих пор правую открывала я, но сегодня… я не слишком хорошо себя чувствую.

Было как-то непривычно слышать, как декан Бук признается в собственной слабости. У меня больно сжалось сердце.

— Разумеется, — кивнула я. — Это большая часть для меня.

Поставив бокал с шампанским на стол, я подошла к правой створке триптиха. Фиона Элдрич, в сногсшибательном платье изумрудно-зеленого шелка, уже стояла возле левой его створки, держась за ручку. Случайно или намеренно она встала как раз под фигурой королевы фей… впрочем, вряд ли это было случайно, решила я. Я нацепила на лицо улыбку, с трудом подавив желание сделать ей реверанс, и тоже взялась за ручку.

— Вам очень идет этот цвет, — прошептала Фиона. — Гораздо больше, чем зеленый.

— Да, согласна, скучновато все время ходить в платьях одного и того же цвета, — кивнула я.

Фиона с кислым видом поджала губы. Здорово, мысленно поздравила себя я, оскорбить вампира и королеву фей, да еще в один день, — это просто рекорд! Интересно, сколько еще сверхъестественных существ мне удастся восстановить против себя, прежде чем закончится вечеринка? Вздохнув, я окинула взглядом зал. Гости столпились полукругом вокруг триптиха — все, кроме «ночных людей», те по-прежнему топтались в дверях. Вместо бокалов с шампанским в руках у всех были незажженные свечи — вроде тех, что используются во время ночных бдений, с картонными конусами, чтобы растопленный воск не капал на руку. Я оглядела лица, полные нетерпеливого ожидания, и вдруг вспомнила, что пока не видела в зале Лайама, а он говорил, что непременно придет. Я уже мысленно смирилась с тем, что его не будет, как он появился в дверях и прошел в зал, едва не задев плечом профессоров-славистов. Тощий высокий блондин поднял бровь, а миниатюрная брюнетка плотоядно облизнула губы.

Черт! Нужно предупредить Лайама, чтобы держался подальше от этой троицы!

Фиона смотрела на Лайама во все глаза.

— Кто это?! — прошептала она.

— Лайам Дойл, известный поэт, преподает в колледже литературу. Забавно, что вы еще не знакомы. Впрочем, он тут всего две недели.

Фиона открыла рот, но тут Лиз Бук, подняв руку, попросила тишины.

— Друзья и коллеги, — проговорила декан. Голос Лиз, тонкий и слабый, словно последний луч заходящего солнца, казалось, вот-вот прервется. — Сегодня, оплакивая умирающее солнце, мы вспоминаем тех, кто ушел за пределы света. — Замолчав, она обвела взглядом зал. — Кто из нас не потерял близких во тьме? Но так же, как рано или поздно солнце вернется вновь, а дни станут длиннее, так и память о тех, кого мы любили, будет с нами всегда! Мы докажем свою веру в любовь тем, что полюбим вновь! — Лиз обвела взглядом гостей… когда ее глаза встретились с глазами Дианы, они улыбнулись друг другу. — Поэтому сегодня мы празднуем не уход солнца, а его возвращение! Мы открываем свои сердца новой любви — так же как сейчас откроем эту дверь.

Лиз обернулась к нам, и я увидела, что Фиона потянула створку на себя.

Могла бы и предупредить, мысленно возмутилась я, повиснув на ручке, — деревянная створка триптиха оказалась намного тяжелее, чем я ожидала. Раздался слабый треск — я испуганно зажмурилась, каждую минуту ожидая, что отвалившаяся ручка окажется у меня в руках, а деревянная створка с грохотом рухнет на головы гостей. Это стало бы гвоздем программы, скривилась я. Еще бы — одним махом прихлопнуть всех словно мух!

Слава Богу, проклятая створка оказалась крепче, чем я думала. Я тянула ее на себя, пока она не уперлась в стену. Вовремя подскочивший Брок незаметно помог мне зацепить ручку за вбитый в стену крюк. Потом, держа в руках две свечи, для Брока и для меня, подошла Дори Брауни. Оставив их вдвоем, я отошла на несколько шагов, чтобы хорошенько разглядеть триптих.

На мгновение у меня закружилась голова: ощущение было такое, будто передо мной не картина, а открытое настежь окно, — до такой степени живой казалась изображенная на ней сцена. Покрытый густой зеленью луг, усыпанный крохотными белоснежными звездочками цветов, спускался к кристально чистому озеру, со всех сторон окруженному горами, а те, вспыхивая в лучах восходящего солнца, переливались всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками, от густо-синего до нежно-розового и фиолетового. Я подошла поближе, однако ощущение реальности, вместо того чтобы исчезнуть, неожиданно только усилилось. Мне казалось, я стою на опушке, под зеленым куполом леса, и смотрю вдаль, на зеленую долину и голубое озеро позади нее. Внезапно картинка стала расплываться… и тут я вдруг поняла, что глаза мои наполнились слезами. Слабое жужжание раздалось у меня в ушах… словно чуть слышный шепот миллионов чьих-то голосов или хлопанье множества крыльев крошечных бабочек. Я огляделась по сторонам и заметила плывущие в темноте белые огоньки. Один из них беззвучно приблизился ко мне… и из мрака выплыло чье-то лицо — оно смахивало на череп, вынырнувший на поверхность из-под толщи мутной воды.

— Такое ощущение, будто в нее можно войти, правда?

Мужской голос вмиг рассеял иллюзию. Плавающие во мраке огни снова стали огоньками зажженных свечей, которые держали мои коллеги, а картина — просто буколическим пейзажем, обычным старинным триптихом, боковые створки которого были покрашены так, что сходили за деревья. Бледный, смахивающий на скелет мужчина оказался Антоном Волковым, в свете свечей его худощавое, угловатое лицо казалось неестественно бледным.

— Да, — согласилась я, придвинувшись поближе к полотну — не столько для того, чтобы получше ее разглядеть, сколько из-за неприятного холодка, охватившего меня в его присутствии. — Обман зрения, наверное. А какие краски… просто дух захватывает!

Я нагнулась к голубому цветку, чтобы рассмотреть его получше, и только тут сообразила, что это не цветок, а крошечная фея… или эльф с крылышками, похожими на лепестки василька с золотыми прожилками.

— Художник использовал настоящее золото и ляпис-лазурь, — объяснил Антон, — но ощущение реальности возникает совсем не поэтому, вы же сами понимаете.

Понизив голос до шепота, он придвинулся ко мне, как будто не хотел, чтобы его услышали. На меня повеяло холодом. Ощущение было такое, словно стоишь рядом с ледяной глыбой.

— Просто какая-то часть вас еще помнит, как вы сами были там… Между зимним солнцестоянием и последним днем уходящего года дверь слегка приоткрывается. С каждым годом, правда, все меньше, но теперь, когда вы здесь, возможно, проход станет шире. Я слышал, вы привратница, не так ли?

— Понятия не имею, — отрезала я, окинув взглядом комнату.

Мне было интересно, слышит ли кто-нибудь наш разговор. Большинство гостей потянулись в буфет за закусками и шампанским. Фрэнк Дельмарко беседовал с Суэлой и Лиз, Брок и Дори, поглощая пирожные с заварным кремом, разглядывали картину, а Лайам возле окна болтал о чем-то с незнакомой мне высокой женщиной.

— Мне бы хотелось поговорить с вами, — продолжал профессор Волков. — Я слышал, вы заходили в мой офис, но записки не оставили.

— Вас там не было, — буркнула я, ломая голову, от кого он мог узнать, что я там была. Я бы могла поклясться, что в здании не было ни души. — К тому же я знаю, что в экзаменационную неделю у всех дел невпроворот. Впрочем… да, я хотела поговорить с вами о Ники Баллард. Декан Бук сказала, что вам удалось установить трех ведьм, которые предположительно могли наложить проклятие на их семью. Вам удалось выяснить, кто из них это сделал?

— После проведенного мною расследования мне удалось сузить их число до двух… но пока я не выясню, кто именно это сделал, их имена должны оставаться в тайне. Если одна из этих ведьм узнает о наших подозрениях, последствия могут быть ужасны.

— Но Ники вот-вот исполнится восемнадцать! Не можем же мы сидеть сложа руки!

Он потянулся, желая взять меня за руку.

— Ах… сколько страсти… сколько энергии! Вы просто светитесь!

Фыркнув, я попыталась отстраниться от него, но тут почувствовала, как кончики его пальцев скользнули по моей руке. Прикосновение было мимолетным… однако в тот же миг меня с головы до ног сковал леденящий холод. Я словно примерзла к полу — не в силах сдвинуться с места, я могла только смотреть в его холодные голубые глаза. Изумительно-красивые глаза… прозрачные, словно осколки арктического льда.

— Не бойтесь. Мне бы и в голову не пришло обидеть привратницу. И я действительно хочу вам помочь… и мисс Баллард тоже. Я согласен сообщить вам имена этих ведьм… и надеюсь, что когда-нибудь вы тоже окажете мне услугу.

Я попыталась шевельнуть губами… и с некоторым удивлением поняла, что могу говорить, хотя звук, который сорвался с моих онемевших губ, смахивал на позвякивание льда в бокале.

— Услугу? Какую?

— Там будет видно.

Он глубоко вдохнул — изящно очерченные ноздри патрицианского носа слегка затрепетали, словно я была дорогим вином, букетом которого он мечтал насладиться.

— Но, уверяю вас, я никогда не позволю себе попросить вас о чем-то, чтобы было бы противно вашим собственным… желаниям.

Я сглотнула. Горло точно сдавила тугая удавка. А вдруг ему вздумается отведать моей крови?

— А если это будет нечто такое… чего мне не захочется? — просипела я.

— Ну, если на самом деле не захочется, я не стану настаивать. Я полностью вам доверяю.

— Доверяете? Почему? Вы ведь меня совсем не знаете?

— Вы привратница. А они всегда отличаются честностью и благородством.

Я задумалась. В общем-то, он прав: я действительно никогда не жульничала — даже на экзаменах. И я никогда бы не решилась на измену — если, конечно, не считать изменой то, что я во сне занималась любовью с инкубом.

— Вы обещаете, что не станете принуждать меня, если мне не захочется делать то, о чем вы попросите?

— Помилуйте, я бы никогда не позволил себе принуждать даму, — галантно ответил мой собеседник.

— И вы не попытаетесь очаровать меня? — на всякий случай поинтересовалась я, очень кстати вспомнив фразу из книги о вампирах, которую когда-то прочитала.

Волков рассмеялся:

— Как мне нравится это выражение? Нет-нет, никаких чар — слово джентльмена!

Ах да, он ведь джентльмен, вспомнила я слова Лиз. Хотя, если честно, это больше смахивало на сделку… так сказать, ты — мне, я — тебе. Он мне — имена ведьм, а я… а мне не придется делать того, чего я не пожелаю. Вроде никаких подвохов.

— Ладно, договорились.

Мы крепко пожали друг другу руки, и Антон, нагнувшись к моему уху, прошептал одно за другим два имени. Мне в лицо пахнуло ледяным ветром, после чего Волков в мгновение ока исчез. Прямо у меня на глазах растворился в воздухе… так сказать, ушел по-английски.

Изумленная столь экстравагантным поступком, я покрутила головой, но, похоже, никто, кроме меня, не заметил ничего странного… никто даже не смотрел в мою сторону.

Настроение у меня упало. Я принялась протискиваться к дверям сквозь плотную толпу веселившихся коллег, наперебой поздравлявших меня с днем зимнего солнцестояния. В холле я столкнулась с Дианой Харт — обхватив себя за худенькие плечи, она так и топталась перед дверью в гардероб. Диана открыла было рот, собираясь что-то сказать, но я ее перебила:

— Да-да, и тебя с днем солнцестояния, и с Новым годом, и веселого тебе Рождества, Диана!

Я взялась за ручку двери гардеробной, но вдруг заметила, как Диана вся сжалась.

— Тебе туда нельзя! Там… там заперто!

Как вскоре выяснилось, дверь действительно была заперта.

— А ну открывайся, холера! — сказала я и налегла на дверь плечом.

Дверь распахнулась, и я вперед влетела в полутемную гардеробную, угодив в груду мехов…

Мех вздыбился, метнулся в мою сторону… и беспомощно повалился на бок. Я захлопала глазами, увидев под ним Лайама и Фиону… они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и одежда их была в полном беспорядке.

Открыв рот, я молчала, не в силах выдавить ни звука. Лайам поднял на меня виноватые глаза — но прежде чем он успел что-то сказать, я фыркнула, схватила свое пальто и вылетела за дверь.

Только уже добежав до середины двора, я спохватилась, что забыла переобуться в сапоги. Изящные серебристые вечерние туфли моментально промокли насквозь, но я скорее согласилась бы собственноручно утопить все свои туфли, чем снова встретиться с Лайамом Дойлом.

Впрочем, какое я имела право злиться на него? У меня же нет на него никаких прав! Слава Богу, у меня и без него есть парень — который, кстати, летит сейчас через всю страну… очень может быть для того, чтобы надеть мне на палец обручальное кольцо с бриллиантом! Нет, я злюсь не Лайама, твердила я себе, свернув на дорожку, ведущую к юго-восточным воротам кампуса, я злюсь на себя!

Снегу тут оказалось по колено — в отличие от расчищенного двора. И намного темнее — вероятно, из-за деревьев, смыкавшихся у меня над головой. В самом низу дорожки, у ворот, должен был гореть фонарь, но либо было еще слишком рано, либо он не работал. Как бы там ни было, ворота были открыты настежь. Прищурившись, я увидела вдали свою улицу и даже различила свет у себя на крыльце. Я прибавила шагу, желая только поскорее добраться до дома и зализать раны, нанесенные моей гордости. «Идиотка! — бормотала я себе под нос. — Сначала, как школьница, свихнулась на Лайаме Дойле, пополнив список его поклонниц, а потом еще заключила какую-то непонятную сделку с вампиром!»

Неясный шум за спиной прервал мои мысли. Это был тот же самый шум, который я услышала, когда вышла из Бейтс-Холла, — хлопанье крыльев. Вдруг это Антон Волков, обратившись летучей мышью, решил напомнить мне об условиях нашей сделки?!

Я опрометью кинулась к воротам. Но сможет ли железо задержать вампира? Или нет… кажется, это феи боятся железа, на бегу думала я. Хлопанье крыльев за спиной становилось все ближе, и я помчалась во весь дух. До ворот оставалось уже не больше ярда, когда я вдруг поскользнулась и, вскрикнув, рухнула на землю, больно ударившись локтем и коленками об обледеневшие камни дорожки.

Но чья-то сильная рука, рывком оторвав от земли, поставила меня на ноги.

— Калли, ты в порядке?

Лайам лихорадочно ощупал меня. Я была цела — лишь на руке обнаружился небольшой порез.

— Все нормально, — пробормотала я и тут же заметила, как чудовищно огромная ворона, подлетев к Лайаму, нацелилась клюнуть его в лицо.

— Ты в порядке?

— Она чуть не выцарапала тебе глаз! — охнула я.

— Я предпочел бы лишиться обоих глаз, чем допустить, чтобы с тобой случилась беда! — с яростью в голосе выпалил он, а потом вдруг нагнулся и припал губами к моим губам.

Его губы были такими теплыми в той холодной темноте, что окружала нас; они были словно огонек свечи в густой и враждебной чаще леса. Изнывая от желания насладиться этим теплом, я крепко прижалась к нему. Мои губы приоткрылись, поддавшись нежному натиску его губ, и я вдруг почувствовала, как его тепло вливается в мое тело, согревая меня… приоткрывая что-то во мне — как будто губы Лайама были ключом, отомкнувшим потайную дверь, о существовании которой я даже не подозревала.

И тут у меня в голове вдруг как будто щелкнуло… я вспомнила, что всего несколько минут назад видела его в объятиях Фионы Элдрич.

Рванувшись, я высвободилась из рук Лайама.

— Калли…

— Нет.

Я покачнулась.

Лайам дернулся, чтобы поддержать меня, но я схватилась за ворота и он так и замер с протянутой рукой.

— Прошу тебя, не нужно ничего объяснять! Тем более что я почти помолвлена и… И вообще мне пора.

Я поспешно попятилась.

Лайам молча смотрел на меня — глаза у него сверкали, но он так и не решился остановить меня.

 

Глава 25

Вообще-то я собиралась уехать рано утром. Не люблю ездить ночью — прожив всю жизнь в городе, я так толком и не научилась водить машину. Но после всего случившегося я решила уехать немедленно.

— Прости, малыш, — сказала я Ральфу, лихорадочно швыряя в сумку вещи. — С удовольствием взяла бы тебя с собой в Нью-Йорк, но там тебя наверняка сожрет какая-нибудь крыса. А от вампира ты меня точно не спасешь, — пробормотала я, вытаскивая из чулана теплые ботинки и швыряя их в сумку.

Когда я обернулась, Ральфа и след простыл. Ни в корзинке, ни в моих овчинных шлепанцах — словом, ни в одном из его любимых мест его не оказалось.

— Извини, не хотела тебя обидеть, — с сожалением сказала я. — Но ты сам подумай: мышонок — против вампира!

Застегнув сумку, я поволокла ее вниз.

Ах да, спохватилась я, Антон ведь пообещал, что попросит только о том, что я сама буду рада сделать. И все же заключить сделку с вампиром — просто верх идиотизма! Глупее этого было только целоваться с Лайамом Дойлом.

Выключив везде свет, я написала коротенькую записку Броку, попросив его скормить Ральфу оставшийся в холодильнике пармезан. После чего захлопнула за собой дверь и оставила «Дом с жимолостью» на произвол судьбы…

Плутая по темным проселочным дорогам и стараясь выбраться на скоростное шоссе, я на время забыла обо всем. К счастью, страх заблудиться на время избавил меня от угрызений совести. Однако стоило мне только выбраться на автомагистраль, как перед глазами сразу замелькали картинки того, что случилось на фуршете. Я по-прежнему терялась в догадках, пытаясь понять, что толкнуло меня на сделку с Волковым. На кой черт мне понадобились имена этих ведьм? Я была уверена, что никогда о них не слышала. Даже узнай я, которая из них наложила на Баллардов проклятие, какова вероятность того, что мне удастся уговорить ее — или его (одно из имен было явно мужским) — снять проклятие с Ники? И почему я так расстроилась, застукав Лайама с Фионой? В конце концов, даже если им приспичило перепихнуться, это не мое дело, тем более они два сапога пара — оба неравнодушны к противоположному полу!

Но тогда почему Лайаму вздумалось целовать меня у ворот?

Достаточно было вспомнить тот поцелуй, как кости у меня стали плавиться… в результате я едва не выскочила в крайний левый ряд прямо перед огромным трейлером. Едва не описавшись от ужаса, я мертвой хваткой вцепилась в руль и какое-то время ехала, не отрывая глаз от разметки. Этот поцелуй ничего не значит, твердила я себе. Для него уж точно. Лайам поведал мне длинную грустную историю о том, почему не способен полюбить вновь, но при этом ни словом не упомянул о недавней интрижке. На мой взгляд, Фиона была как две капли воды похожа на Мойру. А я? Мне казалось, я сама не похожа ни на Мойру, ни на Дженни. Я посоветовала ему переключиться на девушек другого типа… вдруг он подумал, что я имею в виду себя? Может, он поэтому меня и поцеловал? Стоп… а что, если я все придумываю? В конце концов, мне ведь уже пару раз казалось, что он хочет меня поцеловать? Может, это не он, а я сама поцеловала его?

При одной мысли об этом я едва не выпустила руль из рук. Проклятие… да что на меня нашло?! Сначала я закрутила любовь с инкубом — впрочем, особого выбора у меня в данном случае не было… или все-таки был? Должна же быть какая-то причина, почему инкуб положил глаз именно на меня, верно? В конце концов, Матильда, племянница Дэлии, прожила в доме много лет, а инкуб ее даже пальцем не тронул. Может, было во мне нечто такое, что притягивало его? Какая-то неудовлетворенность?..

Еще бы! Учитывая, что мой приятель живет в трехстах милях и видимся мы пару раз в год, фыркнула я. Ничего удивительного, что я чувствовала себя неудовлетворенной! Ничего удивительного, что я взялась соблазнять сначала инкуба, а постом перекинулась на весьма сексапильного ирландского поэта и даже не побрезговала вампиром! Да, похоже, я и впрямь превратилась в «женщину, лишенную моральных принципов», как говорила тетушка Аделаида, никогда не употреблявшая таких слов, как «шлюха», даже когда было ясно, что именно это она хочет сказать. Ответ напрашивался сам собой — мне просто необходимо остепениться. Если Пол действительно нашел работу в Нью-Йорке, если действительно намерен сделать мне предложение, значит, я просто обязана согласиться. Я должна переехать в город — даже если это означает, что мне вновь придется какое-то время мыкаться в поисках постоянной работы. Ну и черт с ним — выставлю «Дом с жимолостью» на продажу, а на вырученные деньги куплю квартиру в Бруклине — или в Куинсе, или в Вестчестере… да хоть в Нью-Джерси — лишь быть вместе с Полом.

К тому времени как я въехала на мост Джорджа Вашингтона, я уже приняла решение и нисколько не сомневалась, что сделала правильный выбор. И не могла дождаться, когда увижусь с Полом.

Чтобы добраться до Бэттери-парка, и отыскать наконец этот чертов «Ритц-Карлтон», мне пришлось задействовать все отпущенные мне природой мозги. К тому времени как я сдала машину с рук на руки швейцару (в своем черном пальто и пушистой меховой шапке парень здорово смахивал на гвардейца у стен Букингемского дворца), я уже с ног валилась от усталости. И едва не заплакала от счастья, когда коридорный проводил меня в роскошный номер на одиннадцатом этаже, из окон которого открывался впечатляющий вид на Нью-Йорк. Оставшись наконец одна, я забралась в исполинскую ванну, пустила горячую воду, щедро плеснула в нее геля с ароматом лимона, который отыскался в ванной, и со стоном наслаждения погрузилась в душистую пену. Потом, спохватившись, оторвала пластырь, которым накануне залепила разбитую коленку. Саднящая боль вновь напомнила о поцелуе Лайама, о его горячих губах…

Нет, нет, нет! — твердила я себе, высунув нос из горячей воды. Задержав дыхание, я дождалась, когда видение исчезнет, помыла голову, а потом принялась с остервенением скрести себя губкой, пока не убедилась, что смогла изгнать из памяти образ Лайама. Только после этого я вылезла из ванны, замоталась в роскошный, висевший тут же банный халат и позвонила в аэропорт узнать, сел ли самолет Пола. Как выяснилось, он приземлился десять минут назад, так что максимум через час он будет здесь, прикинула я.

Предполагалось, что Пол приедет в отель, ляжет спать, а утром прибуду я. Решив сделать ему сюрприз, я забралась в постель, потом позвонила в службу обслуживания номеров и заказала бутылку шампанского (правда, едва не поперхнулась, когда увидела, сколько оно стоит). В номере уже стояла корзинка с фруктами и блюдо с сырами — подарок администрации, — так что еду я заказывать не стала. К этому времени я уже высушила волосы феном и облачилась в ночную сорочку из розового шелка, которую Пол в прошлом году преподнес мне ко Дню святого Валентина. Обычно я розовое не ношу, но знаю, что Полу нравится этот цвет — особенно на мне.

Бросив взгляд на часы, я убедилась, что до приезда Пола есть еще полчаса. Я воспользовалась этим, чтобы как можно соблазнительнее раскинуться на кровати, но только почувствовала себя на редкость глупо и вдобавок замерзла. Из-за всех этих огромных окон, выходивших на залив, в номере было зябко. Вздохнув, я выбралась из постели, чтобы задернуть шторы, но вид за окном был настолько красивым, что я залюбовалась сновавшими по воде катерами. Подтащив к окну кресло, я укуталась в теплый халат и, устроившись поудобнее, стала смотреть на мелькавшие в заливе огоньки. В них чудилось что-то очень знакомое… мне вспомнились блуждающие огни, призрачно мерцающие в чаще леса, пламя свечей в пустом зале, сыпавшиеся с черного неба; кружившиеся в воздухе снежинки… Комната качнулась у меня перед глазами, и я вдруг почувствовала, что меня уносит приливом…

Я стояла в темном лесу, со всех сторон окруженная горевшими свечами, — в точности как в Бриггс-Холле… только на этот раз это был не Бриггс-Холл. Теперь я была в лесу… и меня окружали не свечи, а какие-то крошечные существа, мерцавшие как светлячки. Я поднесла руку к лицу — и увидела, что она светится. Кожа моя сияла изнутри… я видела огонь, струившийся у меня по жилам. Мое тело просвечивало насквозь… Присмотревшись, я увидела позлащенный солнцем, словно залитый жидким золотом, мир, раскинувшийся позади чаши леса, — те же цветущие луга, кристально чистое озеро и густо-синие горы, которыми любовалась на триптихе… только в жизни Они показались мне еще красивее.

Я попыталась броситься туда… и вдруг обнаружила, что не в силах шевельнуться. Я сама стала блуждающим огоньком, бесплотной душой, покорной рабыней, вынужденной подчиняться прихоти ветра. А между тем сцена, представшая моим глазам, стала постепенно тускнеть. Я отчаянно пыталась не дать ей ускользнуть… потом зацепилась взглядом за какую-то точку, которая росла прямо у меня на глазах, пока наконец не превратилась во всадника на белом коне, скакавшего галопом через луг. За спиной у него развевался черный плащ. Я прищурилась, пытаясь разглядеть лицо всадника. Неужели это он? Однако капюшон скрывал его лицо до самых бровей. На опушке леса всадник натянул поводья и замер, словно наткнувшись на невидимое препятствие… Внезапно сообразив, что он не может въехать в лес без меня, я задергалась — и каким-то чудом сдвинулась с места. Так я дотолкала себя до кромки леса, где пролегала граница между светом и тенью. Мужчина нагнулся, протянув ко мне руки, капюшон упал, открывая лицо… и я вдруг заметила, что обе мои руки, светившихся в темноте леса, попав на свет, словно растворились в нем.

Я вскрикнула, дернулась, чтобы уцепиться за всадника… и тут услышала голос:

— Калли, ты что? Это я, Пол!

Я открыла глаза и увидела перед собой лицо Пола.

— Нет, то был не он…

Я потрясла головой, прогоняя остатки наваждения, и сконфуженно пробормотала:

— Я, наверное, уснула… Ждала тебя и…

— Да, я догадался. — Пол сел напротив меня. — А я ждал тебя только утром…

Я смущенно провела рукой по лицу, стряхивая с себя паутину сна и пытаясь вернуться к реальности. Что-то было не так….

— Я решила приехать вечером.

— А я думал, ты боишься ездить вечером.

— Так и есть, но мне захотелось поскорее увидеть тебя…

Я присмотрелась к Полу. На нем был костюм. Это действительно было странно. Пол, сколько мне помнится, предпочитал джинсы. С чего ему вдруг вздумалось влезть в костюм? Вдобавок он подстригся — намного короче обычного. Он заметно похудел — куда-то исчезли пухлые щеки и мягкий живот. Впрочем, выглядел он неплохо — повзрослевшим, чуть-чуть усталым, но это ему шло. Однако мне показалось, он избегал смотреть на меня.

— Что-то не так? — потуже затянув пояс халата, спросила я. — Полет прошел нормально? Наверное, страшновато снова лететь после того…

— Все в порядке. Просто… Я рассчитывал, что мы утром обо всем поговорим…

На его лицо набежала тень. Взгляд Пола, испуганно отскочив от меня, метнулся к бутылке шампанского в ведерке со льдом, потом к корзинке с фруктами и вернулся ко мне. Не к моему лицу, а к халату, из-под которого выглядывал краешек розовой шелковой сорочки.

— О чем поговорим? — осипшим голосом спросила я.

Внутренности вдруг будто стянуло тугим узлом.

К моему ужасу, Пол вдруг закрыл лицо руками.

— Калли… я… Я должен кое-что тебе рассказать, но это неле